Вокруг процесса Тухачевского

Процесс над маршалом Тухачевским и его семью товарищами в июне 1937 года – важнейшее звено в общей цепи разгрома кадров Красной Армии. Поэтому вполне понятно, что Сталин и Ворошилов при активном участии Ежова и Ульриха очень тщательно подбирали состав суда над руководителями «военного заговора», хотя делать это приходилось в самые сжатые сроки. Кстати, о сроках: главный организатор «заговора» М.Н. Тухачевский был арестован в Куйбышеве 22 мая, Якир и Уборевич соответственно 28 и 29 мая, а уже 11 июня открылось и закончилось заседание специально созданного судебного органа, своего рода подобие расширенного состава Военной коллегии Верховного Суда СССР. Председательствовал там все тот же коротышка Василий Ульрих, получивший накануне судебного заседания на самом «верху» необходимый инструктаж.

Судьба подсудимых была предрешена еще до суда. Член Военной коллегии бригвоенюрист И.М. Зарянов, назначенный секретарем данного суда, впоследствии сообщил: «О ходе судебного процесса Ульрих информировал И.В. Сталина. Об этом мне говорил Ульрих. Он говорил, что имеются указания Сталина о применении ко всем подсудимым высшей меры наказания – расстрела»[38]. Факт встречи Сталина и Ульриха накануне суда подтверждается соответствующей записью в журнале регистрации секретариата Генсека партии. Из нее видно, что при приеме Сталиным Ульриха 11 июня 1937 года в кабинете вместе с ними находились также Молотов, Каганович и Ежов.

Можно догадаться, по какому принципу подходили в Кремле к подбору состава судей. Конечно, первым и непременным условием подобного выбора являлась положительная рекомендация наркома Ворошилова, которому Сталин в тот год еще доверял. Второе требование диктовалось необходимостью создания у общественности страны и за рубежом впечатления активного участия в суде представителей самых различных служебных категорий и воинских званий высшего командно-начальствующего состава Красной Армии от заместителя наркома до командира корпуса (дивизии), от Маршала Советского Союза до комдива (комбрига). Высшую из указанных категорий представляли маршалы С.М. Буденный и В.К. Блюхер, а низшую – командир 6-го кавалерийского корпуса комдив Е.И. Горячев. Одним словом, по этим параметрам состав суда не должен был сильно отличаться от состава подсудимых.

Инициатива создания специального одноразового судебного органа для рассмотрения дела Тухачевского и его товарищей по несчастью принадлежала Сталину. Его слово было решающим и при определении персонального состава суда, который далеко не случаен, как может показаться на первый взгляд. И подбор этот Сталин сделал, когда слушал выступающих в ходе заседаний Военного совета 1–4 июня 1937 года. Например, выступления С.М. Буденного, В.К. Блюхера, Я.И. Алксниса, И.П. Белова, П.Е. Дыбенко отличались особой резкостью оценок при осуждении Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдемана, как «подлых заговорщиков и изменников». Упомянутый выше И.М. Зарянов, впоследствии генерал-майор юстиции, давая в 50 х годах показания по данному делу, в своем объяснении отмечал: «Из разговоров с Ульрихом я понял, что Особое присутствие, членами которого являлись только маршалы и командармы, создано по инициативе Сталина. Целью создания этого специального военного суда Сталин ставил поднять этим авторитет суда и убеждения в правильности приговора»[39].

Сейчас доподлинно известно, что весь май и первую половину июня 1937 года Сталин вплотную занимался делом «о военном заговоре в РККА». Применительно к июню хронологически это выглядит так. Первые четыре дня его внимание было приковано к работе Военного совета при наркоме обороны. 5 июня, сразу после окончания его работы, Сталин обсуждает вопрос о заговоре с Молотовым, Кагановичем и Ежовым. Тогда же было решено из большой группы высшего комначсостава, арестованной, в мае 1937 года, отобрать несколько лиц для судебного процесса, объединив их в одно групповое дело. Выбор пал на наиболее именитых – Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдемана, Фельдмана. Но здесь оказалось мало «троцкистского душка» и тогда к ним решили с этой целью добавить комкоров Путну и Примакова, арестованных еще в 1936 году. Оба они действительно до 1927 года разделяли взгляды Троцкого, но затем публично отмежевались от них, заявив об этом в партийных органах и в печати.

7 июня нарком внутренних дел Ежов и Прокурор СССР А.Я. Вышинский представили Сталину вариант обвинительного заключения по делу. Разговор этот происходил в присутствии Молотова, Кагановича и Ворошилова. После просмотра и внесения в него Сталиным, изменений и поправок текст обвинительного заключения приобрел окончательный вид. В тот же день (7 июня) в порядке подготовки судебного процесса постановлением Президиума ЦИК СССР были утверждены в качестве запасных членов Верховного Суда СССР С.М. Буденный, Б.М. Шапошников, И.П. Белов, Н.Д. Каширин, П.Е. Дыбенко.

10 июня 1937 года состоялся чрезвычайный пленум Верховного Суда СССР, заслушавший сообщение Прокурора страны А.Я. Вышинского о деле по обвинению Тухачевского и других участников «военного заговора». Пленум постановил для рассмотрения дела образовать Специальное Судебное Присутствие Верховного Суда СССР в составе В.В. Ульриха, Я.И. Алксниса, В.К. Блюхера, С.М. Буденного, Б.М. Шапошникова, И.П. Белова, П.Е. Дыбенко, Н.Д. Каширина и Е.И. Горячева.

Сталину из информации Ворошилова был известен характер взаимоотношений внутри высшего армейского руководства. Например, знал он о неприязни Егорова, Буденного, Белова, Дыбенко к Тухачевскому, не говоря уже о самом наркоме. Истоки такой нелюбви восходят своими корнями еще ко временам гражданской войны, когда по вине командования Юго-Западного фронта (Сталин, Егоров) и 1 й Конной армии (Ворошилов, Буденный) закончился поражением советских войск так успешно начатый в 1920 году поход на Варшаву Западного фронта под началом Тухачевского. Речь идет об отказе Сталина и Егорова выполнить приказ Главкома С.С. Каменева о передаче в начале августа 1920 года 12 й и 1 й Конной армий в состав Западного фронта, где наметился большой успех при наступлении на столицу Польши.

В ходе развернувшейся после гражданской войны дискуссии о советско-польской кампании Сталин, Егоров, Ворошилов, Буденный всячески старались всю вину за поражение переложить на Главкома Каменева и командование Западного фронта в лице М.Н. Тухачевского. Об этом, в частности, говорилось и в книге А.И. Егорова «Львов – Варшава», изданной в 1929 году. Книга, получив одобрение Сталина, в то же время вызвала недовольство со стороны многих военный деятелей и историков. Дискредитация Тухачевского со стороны Сталина и Ворошилова фактически не прекращалась вплоть до его ареста. Более того, к ней подключались все новые и новые лица. Например, 16 апреля 1928 года Буденный, Егоров и Дыбенко (начальник Управления снабжений РККА) направили письмо Ворошилову, в котором допускали нападки на Тухачевского, принижая его заслуги и боевой опыт, умаляя его роль в руководстве деятельностью Штаба РККА и ставили вопрос о его замене на этом посту. Данное письмо, по всей видимости, написано было по подсказке «сверху» и рассматривалось, очевидно, в качестве своеобразного детонатора. Содержание письма оказалось созвучным с мыслями и намерениями как политического, так и военного руководства страны. Детонатор сработал и, оценив сложившуюся обстановку, Тухачевский вынужден был поставить вопрос о своем освобождении с поста начальника Штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Сказанное выше еще раз подчеркивает, что основная часть состава Специального Судебного Присутствия была подобрана совсем не случайно. Хотя Сталин и был абсолютно уверен в том, что армвоенюрист Ульрих, как председательствующий на суде, беспрекословно исполнит его волю при любом составе суда, однако, тем не менее, перед лицом советской и мировой общественности необходимо было сохранить лицо социалистического правосудия, обеспечив хотя бы минимум процессуальных норм.

В обвинительном заключении фигурирует и еще одно лицо, помимо названных. На данном судебном заседании должен был присутствовать и начальник Политического Управления РККА армейский комиссар 1-го ранга Ян Борисович Гамарник, как входивший в «центр» руководства заговором. Правда, Дмитрий Волкогонов в «Триумфе и трагедии» утверждает, что в отношении Гамарника возможен был вариант «или-или»: либо в качестве члена Специального Судебного Присутствия, либо в качестве обвиняемого совместно с Тухачевским. Внимательное изучение стенограммы судилища над маршалом Тухачевским «со товарищи» позволяет заявить, что вариант «или-или», означающий неуверенность автора политической биографии Сталина в его посылке, отпадает из-за отсутствия каких-либо доказательств в пользу первого «или». Остается одно – Гамарник потому и застрелился, что не увидел для себя другого достойного выхода из положения, в котором он оказался в конце мая 1937 года.

А что еще ему оставалось делать? Вот здесь-то и уместно применить формулу «или-или»: подвергнуться аресту органами НКВД (можно быть уверенным, что он знал, что это такое!), либо, разрядив в себя пистолет, разом снять все проблемы. Ян Борисович выбрал для себя последнее.

В приказе наркома обороны № 00134 от 31 мая 1937 года говорилось: «Отстранить от занимаемой должности, исключить из состава Военного совета при наркоме обороны СССР начальника Политического Управления РККА армейского комиссара 1 ранга Гамарника Яна Борисовича, как работника, находившегося в тесной групповой связи с Якиром, исключенным ныне из партии за участие в военно-фашистском заговоре». Какое уж тут участие в составе специально созданного судебного органа после такой политической оценки! Так что Д. Волкогонов, несомненно, ошибается в отношении предназначения Гамарника в планах руководства партии и наркома обороны.

Нет сомнения и в том, что у начальника Политуправления РККА, к тому же члена ЦК ВКП(б), имелась достаточно подробная информация о ходе следствия по делу Тухачевского. Известно, что членов Политбюро, некоторых членов ЦК знакомили с материалами протоколов допросов обвиняемых, в первую очередь с теми из них, в которых содержались так называемые «признательные показания». Механика здесь была очень проста: следователи Главного Управления госбезопасности НКВД СССР, получив указания от соответствующих начальников во что бы то ни стало добиться от своих подследственных показаний об участии их в «военно-фашистском заговоре», добросовестно выколачивали из тех эти самые важные для следствия слова. Причем, пределом надругательства над личностью, своего рода победой следователя над обвиняемым являлось согласие последнего собственноручно написать на имя наркома НКВД СССР Н.И. Ежова заявление с «чистосердечным» признанием своего участия в заговоре. О подобного рода документами мы еще не раз столкнемся. В абсолютном большинстве следственных дел они, как правило, открывают раздел «признательных показаний».

Гамарник, безусловно, знал, что к этому времени (31 мая) были арестованы многие видные деятели Красной Армии: еще в марте 1937 года командующий войсками Уральского военного округа комкор Илья Гарькавый, с которым Ян Борисович был хорошо знаком с гражданской войны, с Южной группы войск 12 й армии, когда они вместе пробивались с боями в 1919 году из-под Одессы до Житомира. Знал он и то, что одновременно с Гарькавым арестовали и его заместителя комкора Матвея Василенко. Гамарник мог не знать о тайном аресте комкора В.К. Путны, военного атташе СССР в Англии, вызванного на родину якобы для очередного доклада и участия в крупных учениях в августе 1936 года и тогда же взятого под стражу. Но не знать об изъятии из армии комкора Виталия Примакова, заместителя командующего войсками Ленинградского военного округа, он по своему служебному положению просто не мог. В частности, из информации начальника политуправления округа Петра Смирнова, большого любителя подобных сенсаций.

8 мая 1937 года последовал арест командарма 2-го ранга Августа Корка, начальника Военной академии имени М.В. Фрунзе, о котором так нелестно отзывался на заседаний Военного совета комкор Кулик. 15 мая, то есть через неделю, был взят комкор Борис Фельдман, по свидетельству современников личный друг М.Н. Тухачевского, совсем немного поработавший после Управления по комначсоставу РККА в должности заместителя у командарма 1-го ранга И.П. Белова в Московском военном округе. А 22 мая исчез в подвалах Лубянки комкор Роберт Эйдеман, председатель Центрального Совета Осовиахима СССР. И в тот же день в Куйбышеве был подвергнут аресту маршал Тухачевский. Такова хронология событий мая месяца 1937 года.

Гамарник, как опытный боец партии, переживший не одну кампанию по ее чистке от всяческих «врагов», по всей обстановке чувствовал неумолимое сжимание кольца вокруг него. Он отчетливо понимал, что ведомство Ежова – Фриновского его в такое время без внимания не оставит. Последний сигнал прозвучал, когда он узнал об аресте командующих войсками ведущих военных округов: 28 мая Ионы Якира (КВО) и 29 мая – Иеронима Уборевича (БВО). Даже неискушенному в чекистских интригах человеку становилось ясно, что идет формирование группы или группировки. Но по какому принципу? К тому же накануне (30 мая) был арестован заместитель Яна Борисовича – армейский комиссар 2-го ранга Г.А. Осепян.

Вполне возможно, что Гамарник даже успел ознакомиться о некоторыми показаниями названных арестованных, которые, попав в «ежовые рукавицы», вскоре заговорили на нужном следствию языке. К их чести, они, несмотря на всестороннее воздействие со стороны следователей, всячески старались отвести тень подозрения от Гамарника, что не ускользнуло от внимания членов Специального Судебного Присутствия. Так, в своей докладной записке Сталину 26 июня 1937 года Буденный делает такой вывод: «Участие Гамарника в заговоре все подсудимые безусловно пытались скрыть…» Заметим, что Буденный не ошибся – действительно все они, даже Корк и Фельдман, которых, следователи в ходе предварительного следствия склонили к сотрудничеству, отрицали причастность к заговору начальника Политического Управления РККА.

Немного сравнительной арифметики: М.Н. Тухачевский, будучи арестован 22 мая, признал свое участие в антисоветском заговоре через четверо суток. В его следственном деле находится исключительно важный документ:

«Народному Комиссару Внутренних Дел

Н.И. Ежову

Будучи арестован 22-го мая, прибыв в Москву 24 го, впервые допрошен 25-го и сегодня, 26-го мая заявляю, что признаю наличие антисоветского военно-троцкистского заговора и что я был во главе его. Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого из его участников, ни одного факта и документа.

Основание заговора относится к 1932 му году. Участие в нем принимали: Фельдман, Алафузо, Примаков, Путна и др., о чем я подробно покажу дополнительно.

(Подпись Тухачевского)»

26.5.37.

Это заявление взято у арестованного маршала во внутренней тюрьме НКВД помощником начальника 5-го (Особого) отдела Главного Управления госбезопасности (ГУГБ) капитаном госбезопасности Зиновием Ушаковым (Ушамирским), большим «мастером» в подобных делах.

Почему следствию понадобилось настаивать на том, чтобы Тухачевский обозначил начало заговора именно 1932 годом? На первый взгляд это выглядит как весьма произвольная дата. А почему не в 1933 м или же двумя годами раньше? Мы еще вернемся к этому вопросу в другом месте, а пока отметим только, что в ГУГБ и особенно в его 5 м отделе ничего проста так не делалось и не планировалось.

А почему Тухачевский в своем заявлении Ежову называет именно этих людей (Фельдман, Алафузо, Примаков, Путна), а не каких-либо других? Почему только эти лица фигурируют в его первых показаниях как участники военно-троцкистского (потом его будут называть в органах и документах следствия военно-фашистским)? Ответ на последний вопрос весьма простой: да потому, что Тухачевский даже в этой обстановке, будучи поставлен следователями в жесткие условия допроса и непременного указания на участников заговора, стремится найти решение с наименьшими потерями для Красной Армии. Как мы убедились, он называет в первую очередь тех военачальников, о ком ему точно известно, что они уже арестованы и находятся в лапах НКВД. И такой поступок является еще одним доказательством благородства М.Н. Тухачевского. Знакомясь с его следственным делом, видишь, как он всячески, до последней возможности, стремится уменьшить степень вины Уборевича.

Одновременно шли аресты руководителей ведущих управлений наркомата обороны и Генерального штаба. Такой участи к концу мая – началу июня 1937 года подверглись начальник Административно-Мобилизационного управления комдив А.М. Вольпе, Артиллерийского – комкор Н.А. Ефимов, Технического – дивинженер С.В. Бордовский, связи – комкор Р.В. Лонгва, артиллерии – комдив Н.М. Роговский, а также заместители начальника Генерального штаба комкоры В.Н. Левичев и С.А. Меженинов, заместители начальников управлений: боевой подготовки – комкоры К.А. Чайковский и Л.Я. Угрюмов, военно-учебных заведений – комдив Н.Ф. Артеменко, Автобронетанкового – комдив М.М. Ольшанский, начальник 3-го отдела Генштаба (военных сообщений) комкор Э.Ф. Аппога.

Итак, в первых показаниях маршала Тухачевского названы в качестве заговорщиков Фельдман, Алафузо, Примаков, Путна… Мы уже упоминали о них, кроме Алафузо. Михаил Иванович Алафузо, комкор, начальник кафедры организации и мобилизации Академии Генштаба РККА, старый сослуживец маршала по гражданской войне, был арестован в середине апреля 1937 года, о чем М.Н. Тухачевскому, как заместителю наркома обороны, было известно. Как было известно и то, что у Алафузо были в НКВД взяты показания на него, Тухачевского.

В нашу задачу не входит подробный анализ того, что происходило в зале, где осуществлялось судилище над опальным маршалом и семью другими военачальниками. Однако на некоторых его моментах придется останавливаться, чтобы показать ту глубину трагедии, в которой оказались как подсудимые, так и их судьи. Сейчас трудно определить, от кого и когда военачальники, включенные «высочайшим решением» в состав Специального судебного присутствия, получили указания вести подробные записи о поведении подсудимых, но в том, что они такой наказ имели, нет сомнений. Об этом свидетельствуют подробные докладные записки Буденного, Белова и некоторых других членов суда, адресованные Сталину и Ворошилову. Вполне вероятно, что именно от этих лиц и исходило требование вести дни дневник о впечатлениях и наблюдениях.

Одним из первых отчитался С.М. Буденный. На это ему понадобилось две недели – 26 июня он писал Сталину, уделив основное внимание поведению Тухачевского, как главного из состава обвиняемых:

«Тухачевский с самого начала процесса суда при чтении обвинительного заключения и при показании всех других подсудимых качал головой, подчеркивая тем самым, что, дескать, и суд, и следствие, и все, что записано в обвинительном заключении, – все это не совсем правда, не соответствует действительности. Иными словами, становился в позу непонятого и незаслуженно обиженного человека, хотя внешне производил впечатление человека очень растерянного и испуганного. Видимо, он не ожидал столь быстрого разоблачения организации, изъятия ее и такого быстрого следствия и суда…

Тухачевский в своем выступлении вначале пытался опровергнуть свои показания, которые он давал на предварительном следствии… Тухачевский пытался популяризировать перед присутствующей аудиторией на суде как бы свои деловые соображения в том отношении, что он все предвидел, пытался доказывать правительству, что создавшееся положение влечет страну к поражению и что его якобы никто не слушал. Но тов. Ульрих, по совету некоторых членов Специального присутствия, оборвал Тухачевского и задал вопрос: Как же Тухачевский увязывает эту мотивировку с тем, что он показал на предварительном следствии, а именно, что он был связан с германским генеральным штабом и работал в качестве агента германской разведки с 1925 г. Тогда Тухачевский заявил, что его, конечно, могут считать и шпионом, но что он фактически никаких сведений германской разведке не давал…»[40]

Далее Буденный сообщает, что Уборевич и Якир подтвердили свои показания, данные ими на предварительном следствии, а Эйдеман на суде практически ничего не сказал. Далее Семен Михайлович отмечает мужественное, по сравнению с другими подсудимыми, поведение Примакова. В частности, очень упорное отрицание обвинения его в руководстве террористической группой в составе комдива Д.А. Шмидта, майора Б.И. Кузьмичева и других, которая якобы готовила покушение на Ворошилова. Как помнится, именно об этой группе и этом теракте пространно и с пафосом говорил нарком на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года.

Другому члену Специального судебного присутствия – командарму 1-го ранга И.П. Белову потребовался целый месяц для подготовки доклада Ворошилову. В нем содержится ряд таких деталей, которые напрочь дезавуируют подпись Прокурора СССР Вышинского, и помощника Главного военного прокурора диввоенюриста Л.М. Субоцкого о достоверности показаний, данных арестованными на предварительном следствии. Если Буденный в своей докладной записке больше внимания уделяет политическому аспекту показаний подсудимых, то у Белова в его наблюдениях преобладает аспект психологический В целом верные, эти психологические наблюдения Белова почему-то имеют совершенно противоположные выводы. Такое возможно лишь в случае, когда глубоко ненавидишь человека и не веришь ни одному его слову. Неужели такое случилось в июне 1937 года с Беловым и другими членами судебного присутствия? Читая строки, написанные командармом Беловым, убеждаешься, что так оно, видимо, в действительности и было. Или же это лицемерие высшей пробы с его стороны.

«Буржуазная мораль трактует на все лады – «глаза человека – зеркало его души». На этом процессе за один день, больше чем за всю свою жизнь, я убедился в лживости этой трактовки. Глаза всей этой банды ничего не выражали такого, чтобы по ним можно было судить о бездонной подлости сидящих на скамьях подсудимых. Облик в целом у каждого их них… был неестественный. Печать смерти уже лежала на всех лицах. В основном цвет был так называемый землистый… Тухачевский старался хранить свой «аристократизм» и свое превосходство над другими… Пытался он демонстрировать и свой широкий оперативно-тактический кругозор. Он пытался бить на чувства судей некоторыми напоминаниями о прошлой совместной работе и хороших отношениях с большинством из состава суда. Он пытался и процесс завести на путь его роли, как положительной, и свою предательскую роль свести к пустячкам…

Уборевич растерялся больше первых двух (то есть Тухачевского и Якира. – Н.Ч.). Он выглядел в своем штатском костюмчике, без воротничка и галстука, босяком… Корк, хотя и был в штатском костюме, но выглядел как всегда по-солдатски»… Фельдман старался бить на полную откровенность… Эйдеман. Этот тип выглядел более жалко, чем все. Фигура смякла до отказа, он с трудом держался на ногах, он не говорил, а лепетал прерывистым глухим спазматическим голосом. Примаков – выглядел сильно похудевшим, показывал глухоту, которой раньше у него не было. Держался на ногах вполне уверенно… Путна только немного похудел, да не было обычной самоуверенности в голосе…

Последние слова говорили коротко. Дольше тянули Корк и Фельдман. Пощады просили Фельдман и Корк (видимо, следователи обещали, что суд будет к ним более снисходительным, чем к другим и сохранит им жизнь. – Н.Ч.)… Остальные все говорили, что смерти мало за такие тяжкие преступления… Клялись в любви к Родине, к партии, к вождю народов т. Сталину…

Общие замечания в отношении всех осужденных: 1. Говорили они все не всю правду, многое унесли в могилу. 2. У всех них теплилась надежда на помилование; отсюда и любовь словесная к Родине, к партии и к т. Сталину»[41].

Бесспорно, что фактическая сторона наблюдений Буденного и Белова соответствует истине, так как обманывать Ворошилова, а тем более Сталина после такого громкого процесса, над их бывшими сослуживцами, их общими знакомыми на протяжении 20 лет, им никакого резона не было. Исказив что-либо из увиденного и услышанного, можно было навлечь на себя высочайший гнев, а что это означало на практике, каждый член суда убедился сам. Недаром же командарм Белов только один день процесса приравнял ко многим годам своей жизни. Отсюда, видимо, и резкость при оценке подсудимых, стремление еще более унизить их, показать жалкими пигмеями, посягнувшими на Геркулеса, а себя суровыми обличителями банды шпионов и вредителей. Поэтому словам Буденного и Белова вполне можно доверять с поправкой на личные взаимоотношения с тем или иным подсудимым.

Об унижении достоинства подследственных в НКВД показал в своих объяснениях в ЦК КПСС от 29 ноября 1962 года бывший сотрудник «органов» А.Ф. Соловьев: «Я лично был очевидцем, когда привели в кабинет Леплевского (комиссар госбезопасности 2-го ранга И.М. Леплевский возглавлял в то время Особый отдел ГУГБ НКВД СССР. – Н.Ч.) ком. войск УВО Якира. Якир вошел в кабинет в форме, а был выведен без петлиц, без ремня, в расстегнутой гимнастерке, а вид его был плачевный, очевидно, что он был избит Леплевским и его окружением. Якир пробыл на этом допросе в кабинете Леплевского 2–3 часа»[42].

А вот свидетельство другого сотрудника НКВД СССР – А.И. Вула, относящиеся к 1956 году: «Лично я видел в коридоре дома 2 Тухачевского, которого вели на допрос к Леплевскому, одет он был в прекрасный серый штатский костюм, а поверх него был одет арестантский армяк из шинельного сукна, а на ногах лапти. Как я понял, такой костюм на Тухачевского был надет, чтобы унизить его…»[43]

Бывший следователь А.А. Авсеевич, рьяно допрашивавший комкоров Примакова и Путну, сообщал впоследствии в ЦК КПСС: «Арестованные Примаков и Путна морально были сломлены… длительным содержанием в одиночных камерах, скудное тюремное питание… вместо своей одежды они были одеты в поношенное хлопчатобумажное красноармейское обмундирование, вместо сапог обуты были в лапти, длительное время их не стригли и не брили…»[44]

В то время, когда следователи ГУГБ истязали Примакова в тюрьме, буквально выдирая из него ложные признания, его боевые друзья и соратники на воле принимали за вождя червонного казачества никак не меньшие муки. Это можно проследить на примере бывшего командира Киевской танковой бригады Резерва Главного Командования полковника И.В. Дубинского, в июне 1937 года работавшего заместителем начальника технических курсов усовершенствования в Казани. Обратимся к одному из документов Российского государственного военного архива. Из него видно, что за день до суда над Примаковым начальник Управления по командному и начальствующему составу РККА армейский комиссар 2-го ранга А.С. Булин однозначно уже вынес ему приговор, назвав закоренелым врагом народа. А документ этот представляет собой так называемую «ориентировку» к проекту приказа наркома обороны по личному составу армии:

«Народному комиссару обороны СССР

Маршалу Советского Союза т. Ворошилову К.Е.

Представляю на Ваше решение проект приказа об увольнении из РККА помощника по учебно-строевой части курсов усовершенствования техсостава автобронетанковых войск РККА полковника Дубинского И.В., который до перевода на эту должность командовал 4 й танковой бригадой РГК в г. Киеве.

Дубинский сослуживец врага народа Примакова по корпусу червонного казачества. В написанных Дубинским книгах «Контрудар», «Золотая Липа» популяризируется Примаков, как маршал.

Дубинский в августе 1936 г. выступал на Киевской партактиве и в этом выступлении, названном бесхребетным и не большевистским, высказывал явно примиренческие взгляды в отношении троцкистско-зиновьевских бандитов.

В свете этого выступления, популяризация Дубинским в своих книгах врага народа Примакова не является случайной. Я считаю, что его нужно уволить из РККА.

Булин».

10 июня 1937 г.

Ворошилов не возражал и в день судебного процесса над первым клинком червонного казачества Виталием Примаковым его боевой товарищ по сражениям и собрат по перу Илья Дубинский приказом НКО СССР № 2449 увольняется в запас по статье 43 пункту «б» Положения о прохождении службы командным и начальствующим составом РККА, что на деле означало политическое недоверие. А вскоре его исключили из партии и арестовали. Впоследствии, отсидев многие годы в тюрьме и лагере, отбыв ссылку в Красноярском крае, Дубинский станет известным советским писателем, автором нескольких романов, повестей, очерков, в том числе о Якире и Примакове.

При чтении докладных записок Буденного и Белова возникает немало вопросов. Мы не знаем, возникали ли они у адресатов, то есть у Сталина и Ворошилова, но у нас они напрашиваются сами собой. Например, почему это у таких жизнерадостных людей, как Тухачевский, Якир, Примаков, Путна глаза ничего не выражали, кроме растерянности и страха? Почему облик у подсудимых был каким-то неестественным, а цвет лица – землистым? Почему печать смерти лежала на их лицах? Почему так нужно было унижать щеголеватого в жизни Уборевича, наряжая его в кургузый штатский костюмчик и представляя суду в виде босяка? Почему Роберт Эйдеман, известный в военных кругах как человек с гордо поднятой головой, выглядел таким сникшим и прибитым, еле державшимся на ногах и не способным связно говорить? Почему, наконец. Примаков, имевший всегда отличный слух, вдруг стал плохо слышать? И много других «почему».

К сожалению, мы не найдем ответа на эти многочисленные «почему?» в докладных Буденного и Белова. По вполне понятным причинам они не могли даже поставить их, если бы и хотели, ибо такая постановка означала недоверие всесильным органам НКВД, которые, как известно, «никогда не ошибаются». Очутиться же в роли Тухачевского или Эйдемана никому из членов Специального судебного присутствия, разумеется, не хотелось.

По ходу повествования мы постараемся ответить на, некоторые из этих «почему?», опираясь на материалы по реабилитации незаконно осужденных военачальников Красной Армии, проведенной Главной военной прокуратурой в середине 50 х годов.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх