Загрузка...



  • Прибалтика под дулом пистолета
  • Русский стиль демократии
  • Укрепление северо-западных границ

    Независимые прибалтийские государства возникли в результате развала Российской империи, поражения Германии и бурных событий Гражданской войны.

    Первые ростки как советской, так и национальной власти были задушены кайзеровской армией, полностью оккупировавшей Прибалтику к началу весны 1918 года. Согласно сепаратному Брест-Литовскому договору, подписанному большевиками 3 марта, Россия выходила из Первой мировой войны, отдавая взамен свои территории, в частности, Литва, Латвия, Эстония отпадали от России.

    В.И. Ленин угрозой своей отставки заставил партию (и народы бывшей империи) оплатить приход к власти. Главным для него в тот период были не патриотические лозунги, а шанс эту власть, при поддержке тех же немцев, удержать и выиграть время: «Если ты не сумеешь приспособиться, не расположен идти ползком на брюхе, в грязи, Тогда ты не революционер, а болтун». Пока Ильич занимался советизацией отведенной ему резервации и налаживал «красный террор», в Берлине обдумывали планы создания Балтийского герцогства. Однако, несмотря на ликвидацию Восточного фронта, большевистскую помощь солдатами и хлебом, Германская империя рухнула.

    13 ноября 1918 года ВЦИК Республики Советов торжественно заявил, что условия Брестского мира «лишились силы и значения», и призвал народы «самим решить свою судьбу». Центральное бюро большевистских организаций оккупированных областей тут же выпустило воззвание: «Мы не можем допустить организацию контрреволюционных элементов и захват власти… Восстаньте все как один! Немедленно приступайте к организации Советов рабочих депутатов!» Вслед за уходящими немецкими войсками части Рабоче-Крестьянской Красной Армии двинулись на запад. Однако, как оказалось, там уже успели образоваться собственные национальные правительства.

    Еще 11 декабря 1917 года в Каунасе литовская тариба провозгласила восстановление Литовского государства, а 11 ноября 1918 года Вольдемарас сформировал первое литовское правительство.

    24 февраля 1918 года эстонский парламент манифестом объявил Эстонию независимой демократической республикой. 11 ноября того же года к власти пришло Временное правительство во главе с лидером Союза аграриев Пятсом.

    17 ноября 1918 года в Латвии было провозглашено независимое Латышское государство и создано Временное правительство под началом председателя Крестьянского союза Ульманиса.

    Большевиков это не смутило. Правительства были буржуазные, значит, неправильные. В середине ноября Ревельский ревком призвал народ выступить против «самозваного правительства Пятса» и попросил трудящихся РСФСР оказать эстонцам помощь войсками Красной Армии. В ответ на эту просьбу, точнее, даже раньше, советское правительство сосредоточило у эстонской границы 7-ю армию и доставленные со всех фронтов «красные» эстонские и латышские части и без промедления двинуло их в наступление. 25 ноября 1918 года латышские стрелки взяли Псков, к утру 29 ноября — Нарву. Уже в полдень того же дня в здании Нарвской ратуши местные и пришлые большевики провозгласили Советскую Социалистическую Республику — Эстляндскую трудовую коммуну во главе с товарищем Анвельтом, которую Ленин признал 7 декабря. К началу января 1919 года красные войска заняли большую часть Эстонии, не дойдя всего 30 километров до Ревеля (Таллина), и своими штыками обеспечивали развернувшиеся «социалистические преобразования». Однако 9 января «белоэсты» при поддержке немецких войск, финских и русских добровольческих формирований перешли в контрнаступление и уже через десять дней вошли в Нарву. Правительство Коммуны перебралось в Псков, затем в Лугу. Надежды на реванш оно не теряло и 18 февраля с одобрения ЦК РКП(б) приступило к формированию Эстляндской Красной Армии. В марте-апреле последовала еще одна попытка вторгнуться в Эстонию, но и она закончилась неудачей. Москва, отвлеченная борьбой с Колчаком, помочь дополнительными силами не имела возможности. Более того, в мае перешла в наступление сформированная на территории Эстонии армия генерала H.H. Юденича. 25 мая она отбила Псков, к середине июня белые были под стенами Петрограда. Эстляндскую Красную Армию пришлось расформировать. Осенью добили Юденича. 31 октября 1919 года красные войска вернули Лугу, 7 ноября — Гдов. 2 февраля 1920 года Москва заключила с Таллином мирный договор, согласно которому Советская Республика «добровольно и на вечные времена» отказывалась от «всяких суверенных прав, кои принадлежали России в отношении к эстонскому народу и земле».

    В Латвии процесс протекал аналогичным образом. 17 декабря 1918 года латвийские социал-демократы образовали Временное правительство в составе девяти человек, немедленно «низложившее» правительство Пятса и провозгласившее в Латвии Советскую власть. Москва выдала свое «признание» через пять дней. Красные латышские стрелки вторглись на родную землю. 3 января 1919 года пала Рига, к концу января была захвачена большая часть страны. Дальнейшее — понятно. В течение пяти месяцев длился красный террор и революционные преобразования. В начале лета «контрреволюционные силы» при содействии Антанты и немецких добровольцев отбили Ригу и вышибли «борцов за правое дело». Мир с «буржуазной» Латвией был подписан 11 августа 1920 года.

    В Литве некоторое время царило двоевластие: в Ковно находилось национальное буржуазное правительство, в Вильнюсе — заседало Временное рабоче-крестьянское правительство Мичкявичуса-Капсукаса, провозглашенное 16 декабря 1918 года. В феврале 1919 года Советская Литва по совету Москвы была объединена с Советской Белоруссией в единое государство Литбел. Гражданской войны не получилось, поскольку у двух литовских государств имелся общий противник — возрождающаяся Польша с ее стремлением раскинуть крылья белого орла «от можа до можа». В течение весны и лета 1919 года легионы Пилсудского захватили Вильно, Минск, Слуцк, Борисов. Гибрид Литвы и Белоруссии был ликвидирован. 12 июля 1920 года в Москве был подписан мирный договор между Советской Россией и Литвой. В ходе наступления войск Тухаческого Красная Армия отбила Вильно и 8 августа передала его Литве. Через неделю последовал польский контрудар под Варшавой, советский Западный фронт развалился. Понеся огромные потери, Красная Армия оставила территорию Польши и Западную Беларусь. Несмотря на вердикт, вынесенный западными державами об оставлении Вильно в составе Литвы, в ноябре поляки захватили город и включили его в состав Речи Посполитой. 18 марта 1921 года РСФСР и Польша подписали Рижский мирный договор, отсекший Литву от России.

    В течение межвоенного двадцатилетия Эстония, Латвия и Литва, играя роль буферных государств между «цивилизованной» Европой и «Совдепией», являлись объектами борьбы великих держав за влияние в регионе. Влияние почивавших на лаврах победителей Англии и Франции со временем утрачивалось, германское росло. В силу стратегической важности региона советское руководство также стремилось усилить свое влияние в Прибалтике, используя дипломатические средства, коммунистическую пропаганду и подрывные методы. Так, в ноябре 1924 года была предпринята попытка организовать «пролетарскую революцию» в соседней Эстонии. Тогда боевые группы, сформированные из местных коммунистов и прибывших нелегалвно агентов Коминтерна и советской разведки, захватили в Таллине несколько правительственных и военных объектов. Целью восстания провозглашалось свержение «кровавого фашистского режима» и прихода к власти «правительства рабочих и крестьян». Однако выступление было подавлено через шесть часов после начала, рабочий класс коммунистов не поддержал. События, конечно, не улучшили отношения Запада к СССР. На антисоветской волне к 1934 году в Эстонии, Латвии и Литве были установлены авторитарные режимы.

    К концу 30-х годов основными соперниками в борьбе за влияние в Прибалтике стали Германия и Советский Союз, с которыми «лимитрофы» оказались связаны системой экономических соглашений и договоров о ненападении.

    Советский Союз рассматривал Эстонию и Латвию как сферу своих национальных интересов, о чем было недвусмысленно заявлено в нотах от 28 марта 1939 года: «О нетерпимости СССР к любым попыткам поставить политику Латвии (Эстонии) под контроль третьей державы». Эту же позицию советские представители отстаивали на московских переговорах с Англией и Францией весной-летом 1939 года. В ходе обсуждения вопросов о гарантиях прибалтийским странам советское руководство убедилось, западные демократии не пойдут на удовлетворение советских требований в отношении Прибалтики. В том числе и поэтому Москва вступила в переговоры с Берлином, признавшим советские интересы в Латвии, Эстонии и Финляндии.

    Пакт Молотова — Риббентропа предопределил судьбу стран Прибалтики и положил конец их недолгой независимости.

    Прибалтика под дулом пистолета

    Несмотря на то, что советская и германская стороны обязались хранить «в строгом секрете» статьи дополнительного протокола к пакту о ненападении, слухи о состоявшемся в Москве разделе Восточной Европы возникли почти сразу, вызвав понятное беспокойство у руководства прибалтийских стран. Все они обратились за разъяснениями в представительства Германии и СССР. Сталинские и гитлеровские дипломаты дружно отрицали наличие каких-либо тайных договоренностей «на счет Прибалтийских республик».

    В частности, германский посланник в Эстонии X. Фровейн в беседе с министром иностранных дел Карлом Сельтером, состоявшейся 28 августа, сообщил: «Слухи о том, что будто бы при заключении пакта о ненападении между правительствами Германии и Советской России велись в какой-либо форме переговоры или заключались сделки в ущерб или за счет Эстонии и других государств Балтийского моря, не имеют никакой основы. Договор Германии и Советской России никоим образом не затрагивает и не наносит ущерба интересам Эстонии». Более тога, именно пакт Молотова — Риббентропа «способствует устранению возможностей конфликта между Прибалтийскими странами и их соседями», превращая Балтийское море в «регион мира». Красные полпреды, в свою очередь, ссылались «на выступления руководства и печати Советского Союза, на мирные традиции нашей внешней политики, на постоянное стремление Советского Союза помочь малым странам сохранить свое самостоятельное и независимое существование». Через два дня после немца Сельтера, с целью его правильной «ориентации», посетил советский полпред КН. Никитин, с возмущением заявивший, что: «Утверждения эстонских газет о красном империализме СССР и о том, что СССР желает оккупировать Эстонию, оказались вздорной, ничем не оправдываемой клеветой на СССР», и посоветовал министру приструнить ретивых газетчиков, «в ложном духе ориентирующих народные массы» и порочащих «мирное значение пакта и мирные намерения» Советского Союза.

    Оценивая сложившуюся ситуацию, политические деятели сходились во мнении, что в силу непримиримости противоречий между большевистским и национал-социалистским режимами «заклятые друзья» скорее всего не заинтересованы в создании общей границы, а значит, странам Прибалтики предстоит играть роль некоего буфера между Германией и СССР. Как сообщал 5 сентября госсекретарю временный поверенный в делах США У. Леонард: «Министерстволностранных дел и начальник Генерального штаба Эстонии считают необоснованными слухи о секретном германо-советском соглашении, предусматривающем оккупацию Эстонии; они не верят, что нынешние перемещения советских войск на западной границе указывают на это». В обществе наблюдались самые противоречивые настроения: часть правящих и состоятельных кругов ориентировалась на сближение с Германией и даже на союз с ней, часть — симпатизировала Англии и Франции. Существовали группы, настроенные в пользу тесного сотрудничества с СССР. Но также несомненно, что основная масса населения, не возражая против того, чтобы заручиться поддержкой сильного союзника, желала бы сохранить и нейтралитет, и независимость собственной страны.

    Начало войны в Европе усилило опасения прибалтов быть втянутыми в события и побудило ввести в действие законы о нейтралитете. Одновременно эти страны стали рассматривать возможность экономического сближения с СССР, предложив переговоры о расширении товарооборота и возможности транзита грузов через Беломоро-Балтийский канал и северные советские порты, ввиду вероятности превращения Балтийского моря в театр военных действий. 13 сентября в Москву для консультаций по этим вопросам выехал директор эстонского Департамента внешней торговли Мери.

    17 сентября 1939 года Красная Армия перешла польско-советскую границу. В тот же день государствам, состоявшим в дипломатических отношениях с Советским Союзом, в том числе и прибалтийским, была вручена нота, в которой подчеркивалось, что «в отношениях с ними СССР будет проводить политику нейтралитета». Разгром и раздел Польши, продвижение советских границ на запад, явно продемонстрировавшие советско-германское взаимопонимание, поколебали уверенность эстонцев в прочности своего положения. Встревоженный Сельтер снова встретился с германским посланником, чтобы поделиться своими сомнениями. «Учитывая непредсказуемость поведения русских, — доносил Фровейн в Берлин, — невозможно предвидеть, не будет ли экспансия этого государства в Европе направлена также против Прибалтийских государств. Возникает важный вопрос, захочет ли и сможет ли Германия в этих условиях оказать им помощь. Затем министр прочитал выдержку из турецкой газеты, в которой приводилось сообщение из Москвы, что будто бы Германия признала необходимость присоединения Прибалтийских государств и их портов к Советской России. Я немедленно заявил, что это сообщение исходит от английских агентов и имеет ярко выраженный провокационный характер».

    Между тем в Кремле Сталин и Молотов уже тщательно прорабатывали сценарий «территориально-политического переустройства» Эстонии и Латвии: им планировалось сделать предложения, от которых они просто не смогли бы отказаться. «Железо было горячо», и Вождь «ковал», куда там Гитлеру. Первой на очереди была «маленькая миролюбивая Эстония».

    Формальной причиной для оказания на нее политического давления стал инцидент с польской подводной лодкой «Орел».

    С началом боевых действий все пять субмарин ВМС Польши вышли на боевое патрулирование в выделенные им сектора Данцигской бухты с задачей воспрепятствовать высадке германских морских десантов в районе Хеля. Подводникам, поставленным собственным командованием в самые неблагоприятные условия, пришлось действовать на ограничивающем возможности маневрирования мелководье при полном господстве сил против-1 йика на море и в воздухе. При этом полученные командирами инструкции запрещали им торпедировать не имеющие вооружения немецкие транспорты без предварительного» уведомления. В итоге, подвергнувшиеся неоднократным / атакам и получившие повреждения, никаких боевых успехов польские лодки не добились, а 14 сентября им было; Приказано по исчерпании ресурсов прорываться в Англию или идти к берегам Швеции.

    Ночью 15 сентября в Таллинскую гавань под предлогом неисправности механизмов вошла подводная лодка, «Орел». На самом деле причиной тому послужили признаки тифа, выявленные у командира лодки капитана 3-го ранга X. Клочковского. Однако, согласно Международным правилам, только авария либо бедствие могли служить достаточным основанием для захода боевого корабля одной из воюющих сторон в порт нейтрального государства, позволяя при этом избежать интернирования, Клочковского немедленно поместили в госпиталь. На следующий день, несмотря на протест польской дипломатической миссии, эстонские власти, стремясь к неукоснительному соблюдению своего нейтралитета, объявили, что лодка будет интернирована. На борт поднялись жандармы и военные моряки, приступившие к разоружению судна. Были изъяты замки орудий, артиллерийские снаряды, часть торпедного боезапаса, навигационные приборы, карты и книги; выставлены эстонские часовые. Экипаж с этим решением не смирился и под руководством старшего помощника Яна Грудзинского и минера Анджея Пясецкого разработал план побега. В ночь с 17 на

    18 сентября «Орел» вырвался из плена и скрылся в неизвестном направлении, имея на борту шесть торпед, которые эстонцы не успели выгрузить.

    Скандал разразился грандиозный. В Таллине началось громкое расследование с поисками виновных. Берлинские газеты писали о замученных и утопленных коварными поляками эстонских часовых. Но больше всех за свое судоходство «перепугался» Советский Союз. Москва обвинила власти Эстонии в попустительстве бегству «Орла», а также объявила, что, по данным достоверных источников, в гаванях Балтийских стран, пользуясь тайной поддержкой правительственных кругов, скрываются не только польские, но и подводные лодки «других известных государств».

    19 сентября Молотов заявил эстонскому посланнику Аугусту Рею, что СССР возлагает ответственность за происшествие на Эстонию и Красный Балтийский флот будет искать эту лодку по всему Финскому заливу. Тем самым была установлена морская блокада Эстонской республики, в ходе которой в ее территориальные воды неоднократно вторгались советские эсминцы, увлеченные охотой за подводными лодками и, видимо, с той же целью обстреливавшие побережье. Советская авиация в поисках укрывшихся субмарин совершала обширные полеты над территорией Эстонии. Эстонские военные получили приказ огонь по нарушителям ни в коем случае не открывать, а политики всячески демонстрировали лояльность и выражали удовлетворение действиями ни с кем вроде бы не воюющего Советского Союза «во ограждение безопасности своего судоходства».

    «Здесь опасаются, — телеграфировал 21 сентября из Таллина итальянский посланник, — что под предлогом этого факта советские корабли больше не (именно не) покинут эстонские воды и установят строгую блокаду берега, что может стать подготовкой последующей оккупации страны. Демонстрация флота и осуществляемая концентрация пограничных войск служат цели окончательно убедить эстонское правительство в бессмысленности любого противодействия. Эстонский министр иностранных дел сказал мне, что оценивает положение как серьезное, но не думает, что существует опасность советской оккупации».

    На этом фоне разворачивались советско-эстонские торговые переговоры. 24 сентября в Москву выехал министр иностранных дел Карл Сельтер, пожелавший лично подписать выгодное торговое соглашение. Поздним вечером того же дня он был принят в Кремле Молотовым. Присутствовали также эстонский посланник Рей и народный комиссар торговли Анастас Микоян.

    После недолгой беседы об экономических проблемах Вячеслав Михайлович перешел к главному: политические отношения между Советским Союзом и Эстонией «не только не в порядке, но они — неудовлетворительны». Побег польской подводной лодки из Таллина свидетельствует о том, что эстонское правительство «или не хочет, или не может поддерживать порядок в своей стране и тем самым ставит под угрозу безопасность Советского Союза». Более того, по нашим данным, эстонцы сами отремонтировали подлодку, заправили ее топливом и организовали побег. В результате в море оказалась подлодка, представляющая угрозу для советского флота (?!). Ситуация, при которой выход из Финского залива находится в «руках других государств», нетерпима. Поэтому Молотов потребовал «заключить военный союз или договор о взаимной помощи, который вместе с тем обеспечивал бы Советскому Союзу права иметь на территории Эстонии опорные пункты или базы для флота и авиации».

    Сельтер заметил, что в истории с польской подводной лодкой Эстония в точности придерживалась норм международного права, а упреки и претензии советского правительства тем более непонятны, что СССР и Польша официально не находились в состоянии войны. Министр пытался уклониться от обсуждения пакта о взаимопомощи, ссылаясь на то, что подобный договор идет вразрез с политикой нейтралитета и равных отношений со всеми государствами, а также противоречит германо-эстонскому договору о ненападении. «Договор о союзе с великой державой, — заметил Рей, — легко сможет поставить малое государство в зависимость от великой державы и парализовать ее независимость».

    Молотов вновь запечалился о том, какой «большой ущерб судоходству Советского Союза» может нанести «эта лодка», об «отсутствии гарантий» и наконец, с наслаждением ощущая себя представителем великой державы, жестко отчеканил:

    «…20 лет тому назад нас посадили в эту финскую «лужу». Не думаете ли Вы, что это может оставаться навечно? Тогда Советский Союз был бессильным, к настоящему же времени значительно вырос в экономическом, военном и культурном отношениях. Советский Союз теперь великая держава, с интересами которой необходимо считаться. Скажу Вам — Советскому Союзу требуется расширение системы своей безопасности, для чего ему необходим выход в Балтийское море. Если Вы не пожелаете заключить с нами пакт о взаимопомощи, то нам придется искать для гарантирования своей безопасности другие пути, может быть, более крутые, может быть, более сложные. Прошу Вас не принуждать нас применять силу в отношении Эстонии».

    Естественно, не в подводных лодках было дело. Ни одной польской субмарины на Балтике к этому времени не осталось: три лодки были интернированы в Швецию, «Волк» пришел в английскую базу Розайт, героический экипаж «Орла», пользуясь нарисованной по памяти «картой» и «Реестром маяков», через минные поля и немецкие дозоры прорывался через проливы в Северное море. Похищенные эстонские стражники живыми и невредимыми нашлись на острове Готланд, куда они любезно были высажены поляками, и теперь раздавали интервью о самом большом в своей жизни приключении. Но любой агрессор оправдывает свои действия угрозой собственной безопасности и своими шкурными, простите, геополитическими интересами. «С Германией у нас дружественные отношения, — заявил Молотов, — но на Балтийском море могут вдруг появиться и угрожать Советскому Союзу силы других великих держав, например, Англии. События показали, что безопасность флота Советского Союза недостаточна, и поэтому естественно, что Советский Союз возьмет в свои руки обеспечение этой безопасности». Германия возражать не станет.

    Занимательно, что Председатель Совнаркома, поднаторевший в переговорах с нацистами и уже привыкший к тому, что в социалистических государствах все вопросы чудесным образом могут разрешить четыре человека — Сталин, Гитлер, Молотов, Риббентроп, предложил просто позвонить президенту Эстонии, разъяснить ему ситуацию и, не мешкая, подписать договор. Но оказалось, что в «фашистской» Эстонии существует парламент. «Как парламентский министр, — изумился Сельтер, — я обязан проинформировать, кроме президента и правительства, также и парламент, а этого нельзя сделать по телефону». Молотов нехотя согласился, но предупредил, что «это дело срочное. Советую вам пойти навстречу пожеланиям Советского Союза, чтобы избежать худшего. Не принуждайте Советский Союз применять силу для того, чтобы достичь своих целей. Рассматривая наши предложения, не возлагайте надежд на Англию и Германию. Англия не в состоянии что-либо предпринять на Балтийском море, а Германия связана войной на Западе. Сейчас все надежды на внешнюю помощь были бы иллюзиями. Так что Вы можете быть уверенными, что Советский Союз, так или иначе, обеспечит свою безопасность. Если бы Вы не согласились с нашим предложением, то Советский Союз осуществил бы меры по своей безопасности другим способом, по своему желанию и без согласия Эстонии».

    После перерыва эстонской делегации был вручен проект договора о взаимопомощи, а подписание договора о торговле было отложено до следующего визита Сельтера в Москву с ответом на советское предложение. Утром эстонский министр самолетом вылетел домой. На принятие решения отводилось три дня.

    Вернувшись в Таллин, Сельтер 25 сентября уведомил о советских предложениях германского посланника и попытался получить поддержку Финляндии и Латвии. Немцы, подтвердив заявления Молотова, сказали, что «германская помощь исключена», и посоветовали удовлетворить советские требования, латыши и финны также предпочли не вмешиваться.

    В тот же вечер Сталин и Молотов пригласили в Кремль графа Шуленбурга, сообщили ему о намерении «немедленно взяться за решение проблемы прибалтийских государств» и предложили «разменять» Литву. Вопрос был поставлен весьма своевременно, поскольку именно в этот день вышла директива ОКВ № 4, согласно которой Вермахту следовало: «Держать в Восточной Пруссии наготове силы, достаточные для того, чтобы быстро захватить Литву, даже в случае ее вооруженного сопротивления».

    Тем временем на границе создавалась советская военная группировка — как и обещал Молотов, СССР готовился, в случае необходимости, «обеспечить свою безопасность» и без согласия прибалтийских стран. Еще 13 августа 1939 года в Ленинградском военном округе началось формирование Новгородской армейской группы, преобразованной затем в 8-ю армию под командованием комдива Хабарова; управление армии разместилось в Пскове. В Калининском военном округе по мобилизации развертывалась 7-я армия под командованием командарма 2-го ранга В.Ф. Яковлева, которая 15 сентября также была передана в подчинение Военного совета ЛBO. Директива Ворошилова от 14 сентября определила состав войск прикрытия территории Ленинградского округа на Кингисеппском (11-я стрелковая дивизия, 447-й корпусной артполк) и Псковском (управление 1-го стрелкового корпуса, 49-я, 56-я и 75-я стрелковые дивизии) направлениях. С 25 сентября войска 7-й армии приступили к сосредоточению на латвийской границе, а управление армии передислоцировалось в Идрицу. Тогда же начались разведывательные полеты советских самолетов над Эстонией.

    26 сентября в штабе ЛВО была получена директива наркома обороны, согласно которой требовалось «немедленно приступить к сосредоточению сил на эстоно-латвийской границе и закончить таковое 29 сентября 1939 г.». Между Финским заливом и Чудским озером развертывался Отдельный Кингисеппский стрелковый корпус (11-я, 16-я стрелковые дивизии, 35-я танковая бригада), южнее Псковского озера — войска 8-й армии (1-й стрелковый и 10-й танковый корпуса, а также 123-я, 136-я стрелковые, 25-я кавалерийская дивизии, 1-я и 40-я танковые бригады), в районе Себеж, Юхневичи, Клястичи — соединения 7-й армии (2-й, 47-й, 4-й стрелковые корпуса — восемь стрелковых, одна кавалерийская дивизии, 34-я и 39-я танковые бригады), в состав которой была включена часть войск 3-й армии Белорусского фронта (3-й, 10-й стрелковые, 3-й кавалерийский, 15-й танковый корпуса), сосредоточенных на левом берегу Западной Двины. Войскам была поставлена задача «нанести мощный и решительный удар по эстонским войскам, для чего: а) Кингисеппской группой быстро наступать на Везенбург, Тапе, Таллин; б) 8-й армии разбить войска противника и наступать на Юрьев (Тарту) и в дальнейшем — совместно с Кингисеппской группой на Таллин, Пернов (Пярну), выделив для обеспечения своего фланга одну танковую бригаду и 25-ю кавалерийскую дивизию в направлении Валк. В случае выступления латвийских воинских частей на помощь эстонской армии наступать в направлении от Валка на Ригу; в) 7-й армии — прикрыть операции ЛBO со стороны латвийской границы. В случае выступлёния или помощи латвийской армии эстонским частям, 7-й армии быстрым и решительным ударом наступать по обоим берега реки Двины в общем направлении на Ригу».. Балтийский флот должен был «уничтожить эстонский флот», нанести удар «по морским базам» Эстонии и «содействовать наступлению сухопутных войск ЛBO». Ворошилов требовал подготовить план операции к 27 сентября и предупреждал, что «о времени перехода в наступление будет дана особая директива».

    28 сентября нарком обороны утвердил представленный план операции против Эстонии, указав, что войскам следует избегать разрушения железнодорожных мостов. В тот же день командующий ЛBO командарм 2-го ранга К.А. Мерецков приказал к утру 29 сентября привести КБФ в полную боевую готовность, для того чтобы, получив приказ, нанести удар по военно-морским базам Эстонии, захватить ее флот, не допустив его ухода в нейтральные воды Финляндии и Швеции, поддержать артиллерийским огнем сухопутные войска на побережье и иметь в виду высадку десанта по особому приказу. В случае выступления Латвии следовало захватить и ее флот.

    Таким образом, для вторжения в Эстонию к началу октября было сосредоточено 15 стрелковых, 2 кавалерийские дивизии, 7 танковых и 1 стрелково-пулеметная бригада, в которых насчитывалось более 300 тысяч бойцов и командиров, 2760 орудий, 2077 танков, 243 бронеавтомобиля. Красная Армия собиралась войти в Эстонию, независимо отрешения, принятого ее правительством.

    Со своей стороны, эстонская армия под видом осенних маневров также провела ряд мероприятий на случай войны, а на Кингисеппском и Псковском направлениях, как докладывал Ворошилову начальник пограничных войск НКВД И.И. Масленников, «установила орудия в направлении СССР». Сухопутные силы Эстонии имели под ружьем 14 тысяч человек. Телеграмма главнокомандующего вооруженными силами в случае советского нападения требовала действовать в соответствии с планом прикрытия, «инициативно и смело, выполняя всем нам известную задачу — каждому на своем фронте защищать свою землю, государство и народ… Мы войны не начнем, но если противник вторгнется на нашу территорию, тогда — смело навстречу ему».

    26 сентября в Таллине, с целью обсуждения советских предложений, состоялось совместное заседание комиссий по иностранным и военным делам Государственной думы и Государственного совета. Всем присутствовавшим было ясно, что предложение Москвы является ультиматумом, непринятие которого приведет к военному конфликту, а навязываемый Эстонии договор — не что иное, как форма протектората. Было очевидным и то, что после разгрома Польши и начала войны в Европе реальной помощи ждать неоткуда. Главнокомандующий вооруженными силами генерал Йохан Лайдонер прямо заявил, что в столкновении с Советским Союзом поражение и гибель государства неизбежны: «Кроме всего прочего, трудно начинать войну, когда тебе предлагают договор о помощи. Это было бы пропагандистским поводом для России, воздействие которого нетрудно представить. Мы в таком положении, что нам очень трудно оказать сопротивление. Нас ставят в такое положение, что мы должны сделать первый выстрел». Оказавшись перед небогатым выбором: договор или война, эстонское руководство единогласно решило подписать соглашение, дабы сохранить «физическое существование нации». Общее мнение выразил член Госсовета И. Пухк: «Мы попытаемся сохранить свой народ, так как если Россия явится сюда, то всех нас вывезут на ее территорию. Договор России с нами сейчас — лишь начало, он может быть распространен на Финляндию и другие страны. По крайней мере, можно ожидать этого. Постараемся заключить только хороший договор, насколько это возможно».

    27 сентября эстонская делегация во главе с Сельтером вновь вылетела в Москву, где приземлилась одновременно с самолетом Риббентропа. Почти сразу по прибытии эстонцев, чтобы не терять зря время, пригласили в Кремль для продолжения переговоров.

    Все предшествующие дни советская пресса продолжала раздувать психоз по поводу «иностранных подводных лодок, скрывающихся в Балтийском море», засекреченной диверсионной базы «где-то недалеко от берегов Эстонии» и многочисленных перископов, которые наблюдаются советскими кораблями. Наконец, 27 сентября в 20.00 ТАСС бабахнуло сообщение о торпедировании в 18.00 неизвестной субмариной парохода «Металлист» в Нарвском заливе, 15 членов экипажа удалось спасти, пятеро пропали без вести. Несомненная провокация была разыграна как по нотам (Согласно показаниям эстонских пограничников, они наблюдали с берега сопровождаемое советскими эсминцами гражданское судно спустя 40 минут после его «утонутия». По некоторым данным, героиней этой «оперы» была подводная лодка Щ-303 «Ёрш»). Уже в 20.30 Молотов огорошил едва усевшуюся за стол переговоров эстонскую делегацию «плохими вестями»: в Лужской бухте торчат черт знает чьи перископы, потоплен советский пароход, погибли члены команды, «общая картина» изменилась, а безопасность Советского Союза требует уже не только размещения на территории Эстонии морских и воздушных баз, но и права «в течение нынешней войны в Европе держать в разных ее местах 35 000 человек пехоты, кавалерии и авиации», то есть армию, по численности почти вдвое превосходящую эстонские вооруженные силы. Таким способом Красная Армия предотвратит втягивание Эстонии и Советского Союза в войну и обеспечит «внутренний порядок» в Эстонии.

    Ошарашенный Сельтер заявил, что новое советское предложение означает не договор о военном сотрудничестве, а фактическую оккупацию и потому совершенно неприемлемо. Тогда по предложению Молотова в переговорах принял участие Сталин. Генсек разъяснил тугодумным эстонцам привычным языком, что крупный советский контингент нужен для их же блага: гнездящиеся в стране реакционные международные силы и «плохие деятели», недовольные заключенным с СССР договором, могут устроить «распри и диверсии», а при наличии сильного соединения Красной Армии «никто не осмелится предпринять подобное». К тому же это временная мера, после того «как минует война», мы свои войска выведем. Однако делегация, готовая обсуждать вопрос о численности советского персонала, категорически отвергла тезис о том, что чужие солдаты будут обеспечивать в Эстонии внутренний порядок. Спор зашел в тупик, и совещание было прервано.

    Параллельно с выкручиванием рук эстонцам в Москве вечером 27 сентября проходили переговоры с Германией, на которых были затронуты и прибалтийские проблемы. Риббентроп, уже будучи в курсе советских предложений Эстонии и полагая, что это «следует понимать как первый шаг для реализации прибалтийского вопроса», просил советское правительство сообщить, «как и когда оно собирается решить весь комплекс этих вопросов». Выслушав заявление Сталина о намерении создать военные базы в Эстонии «под прикрытием договора о взаимной помощи», Риббентроп поинтересовался, «предполагает ли тем самым Советское правительство осуществить медленное проникновение в Эстонию, а возможно, и в Латвию». Сталин ответил положительно. Латвии Советское правительство намерено сделать аналогичные предложения о заключении пакта. Если же Латвия не проникнется в полной мере необходимостью обеспечить безопасность СССР, то Красная Армия с ней расправится в самые короткие сроки.

    Что касается Литвы, то в случае подписания соглашения с Германией об обмене территориями Советский Союз незамедлительно предпримет «особые меры для охраны своих интересов» (Вопрос был поставлен весьма своевременно, поскольку в Берлине еще 20 сентября был подготовлен проект секретного договора о защите Литвы германскими войсками. В документе говорилось, что Литва при сохранении своей государственной независимости становится «под охрану» Третьего Рейха. А 25 сентября Гитлер подписал директиву № 4, согласно которой следовало «держать в Восточной Пруссии наготове силы, достаточные для того, чтобы захватить Литву, даже в случае ее вооруженного сопротивления»).

    Иосиф Виссарионович полагал, что после показательного разгрома Польши от прибалтов «в настоящее время не предвидятся никакие эскапады, потому что все они изрядно напуганы». В итоге переговоров Литва была передана в сферу интересов СССР, при этом, в целях устранения затруднений при проведении пограничной линии, часть литовской территории на юго-западе страны предназначалась для передачи Рейху. Имперский министр просил «оставить эту полосу литовской территорий неоккупированной». Таким образом, используя в документах дицломатические формулировки и дефиниции, высокие договаривающиеся стороны прекрасно понимали, что речь идет именно об оккупации и растянутой по времени аннексии.

    28 сентября, пока Риббентроп лорнировал балерин на «Лебедином озере», продолжались выработка текста договора и споры с делегацией Эстонии о местах базирования советского флота. Основные дебаты развернулись по поводу желания Москвы устроить свою военно-морскую базу в Таллине, против чего эстонцы энергично возражали, резонно полагая, что столица не/может быть превращена в военную базу чужой страны, и вопроса о численности вводимого в страну контингента. Эстонское правительство полагало, что для обслуживания и обороны советских аэродромов и баз вполне достаточно пяти тысяч военнослужащих. Иосиф Виссарионович назвал цифру в 25 000 человек минимально необходимой, пояснив по-дружески: «Не должно быть слишком мало войск — окружите и уничтожите». Новоприобретенные сталинские союзники были шокированы: «Это оскорбительно. Мы заключаем союзный договор, а Вы говорите так, будто мы злейшие враги, которые должны все время опасаться нападения друг друга».

    «Делегация пришла к выводу, — писал в отчете Сельтер, — что пожелания Советского Союза в части спорных вопросов очень тяжелые. Все же делегация, исходя из чувства ответственности перед государством и народом Эстонии, которую на нее возложила история, не могла действовать иначе, как продолжить переговоры, делать все что возможно для смягчения условий и в итоге заключить договор. Тем самым делегация выполнила бы наказ правительства и свой долг перед народом. В противном случае ему угрожали бы не война и завоевание, но и частичное уничтожение».

    Наконец в полночь Пакт о взаимопомощи между Эстонской республикой и СССР сроком на 10 лет, предусматривавший взаимную «всяческую помощь» в случае нападения или угрозы нападения «со стороны любой великой европейской державы» и ввод 25-тысячного контингента Красной Армии, был согласован и подписан. Советский Союз добился права разместить свои базы на островах Сааремаа, Хийумаа и городе Палдиски. В течение двух лет советские военные корабли могли заходить в Таллинский порт для стоянки и пополнения запасов. Эстония получила заверения в неприкосновенности своего суверенитета и Соглашение о торговом обороте на период с 1 октября 1939-го до 31 декабря 1940 года. Пакт вступал в силу 4 октября, после обмена ратификационными грамотами. Сталин, довольный исходом дела, поздравил Сельтера: «Могу Вам сказать, что правительство Эстонии действовало мудро и на пользу эстонскому народу, заключив соглашение с Советским Союзом. С Вами могло бы получиться, как с Польшей. Польша была великой державой. Где теперь Польша?» И подарил каждому члену эстонской делегации по двадцать бутылок кавказского вина — запить пилюлю.

    «Обсуждая результаты переговоров, — записал в дневнике член Государственной думы профессор А. Пийп, — мы решили, что другого выхода не было. Хотя мы оказались втянутыми в сферу влияния Советской России, народ наш был спасен от бойни. Будущее покажет…»

    Мудрая и последовательная политика мира, проводимая советским правительством, снова одержала победу.

    Дабы не вызвать раскола в обществе, эстонские власти пропагандировали выгоды заключенного договора. Так, 29 сентября президент Константин Пяте, выступая по радио, заявил: «Пакт о взаимопомощи не задевает наших суверенных прав. Наше государство остается суверенным, таким, каким оно было и до сих пор. Заключение пакта означает, что Советский Союз проявляет по отношению к нам свою поддержку как в экономическом, так и в военном деле. Я думаю что подобное разрешение при нынешнем военном положении в Европе дает лучшие доказательства того, чтобы договаривающиеся государства сумели решить напряженные вопросы так, чтобы не пролить ни капли человеческой крови. В требовании СССР не было ничего необычного. Учитывая историю нашего государства и наше географическое и политическое положение, становится ясным, что мы должны были вступить в соглашение с СССР… Переговоры эти закончились подписанием пакта о взаимопомощи и были подлинно равными переговорами, в которых выслушивались и учитывались мнения и предложения обеих сторон».

    Но это была «правда для электората». Сами про себя эстонские политики все понимали. На объединенном закрытом заседании комиссий Государственной думы и Государственного совета, посвященном предстоящей ратификации, звучали совсем другие речи. Почти каждый выступающий отмечал, что договор навязан силой, что в системе навязанных взаимоотношений Эстония является «проигравшей стороной», а суверенитет страны находится под угрозой. Председатель Государственного совета М. Пунг заявил пророчески: «Уверен, что у наших граждан нет иллюзий в отношении договора. Всем ясно, что он принесет с собой… Суверенитет малой страны никогда нельзя сравнить с суверенитетом великой державы… Когда закончится большая война, с нами сделают то, что пожелают, и никто не станет нас спрашивать». Тем не менее все присутствовавшие высказались за ратификацию, ибо «каким бы договор ни был, мы должны теперь выполнять его — другого пути нет».

    После чего правительство премьера Энпалу ушло в отставку, уступив министерские кресла оппозиции.

    Предельно точно оценивали ситуацию иностранные наблюдатели. Так, итальянские дипломаты в Таллине и Москве доносили в Рим:

    «Договоренности, которые эстонское правительство вынуждено было заключить с Советским Союзом, представляют серьезное посягательство на суверенные права Эстонии и одновременно являются предпосылкой и основанием для возможного дальнейшего нарушения этих прав… договор превращает это государство практически в вассала Советского Союза и несомненно служит прелюдией к окончательной оккупации».

    К концу сентября всем и без секретных договоров стало ясно, что «германо-русское военное братство на полях сражений в Польше» возникло не случайно, а явилось лишь первым шагом во взаимно согласованном процессе раздела восточноевропейского «пирога». Уже в день подписания договора с Эстонией американский посланник Дж. Уайли телеграфировал в Белый дом: «Утверждается, что в аналогичных планах Советского Союза следующим пунктом стоит Финляндия, затем Латвия». Сотрудник Министерства иностранных дел Великобритании Д. Лансцеллес писал в своем меморандуме: «В Эстонии русские получили все, чего они хотели, «мирными» средствами. Относительно мало шокировав общественное мнение, они фактически подчинили Эстонию своему протекторату и, очевидно, в недалеком будущем окончательно поглотят ее. Если бы Эстония оказала сопротивление, результат был бы тем же, но впечатление, произведенное на мировую общественность, оказалось бы более значительным».

    «Навязанные Эстонии условия, — писала «Нью-Йорк Тайме», — обязывающие этого беспомощного маленького соседа согласиться на советский контроль его внешней политики и советскую оккупацию стратегически важных островов у побережья, являются предзнаменованием того, что ожидает другие Балтийские государства».

    Следующими пунктами сталинского плана были Литва и Латвия.

    29 сентября, едва проводив Риббентропа, Молотов вызвал литовского посланника Л. Наткевичуса и заявил ему, что следовало бы начать прямые переговоры о внешнеполитической ориентации Литвы. Уже 1 октября литовское правительство согласилось делегировать в Москву министра иностранных дел Юозаса Урбшиса.

    Одновременно Москва предложила Берлину согласовать по времени территориальные изменения на литовских землях с тем, чтобы акты о передаче литовцам Вильно, а немцам «хорошо известной части» Литвы были подписаны одновременно. В Рейхсканцелярии эту идею отвергли, полностью согласившись с доводами Шуленбурга: «Предложение Молотова кажется мне пагубным, так как в глазах всего мира мы предстанем «грабителями» литовской территории, в то время как советское правительство будет считаться «жертвователем».

    На начавшихся поздним вечером 3 октября советско-литовских переговорах Сталин первым делом сообщил, что он уже договорился с немцами о разделе Литвы. Как отметил Молотов: «Члены литовской делегации были крайне смятены и опечалены; они заявили, что потерю именно этого района будет особенно тяжело перенести, поскольку многие выдающиеся деятели литовского народа вышли из этой части Литвы», Иосиф Виссарионович, утер им слезы и, в качестве компенсации моральных издержек и оплаты за неудобства, связанные с приемом на своей территории советских войск, предложил Урбшису город Вильнюс. «Любое империалистическое государство заняло бы Литву, и все, — сказал Молотов. — Мы этого не делаем. Мы не были бы большевиками, если бы не искали новые пути». Мы предлагаем вам договор! Ознакомившись с текстом, Урбшис снова «опечалился» и заявил, что это означает оккупацию Литвы: «Сталин с Молотовым усмехнулись. Первый сказал, что вначале похоже рассуждала Эстония. Советский Союз не намерен угрожать независимости Литвы. Наоборот. Вводимые советские войска будут подлинной гарантией для Литвы, что Советский Союз защитит ее в случае нападения, так что войска послужат безопасности самой Литвы. «Наши гарнизоны помогут вам подавить коммунистическое восстание, если оно произойдет в Литве», — добавил Сталин и усмехнулся».

    Делегация получила советские проекты документов и была отпущена домой с пожеланием возвращаться поскорее. Тем временем Компартия Литвы распространила Воззвание, в котором говорилось, что «нашему народу грозит гитлеровское иго и гибель нации», и предлагалось повсюду создавать комитеты защиты Литвы, устраивать демонстрации протеста против союза с Германией. Страна, по мнению коммунистов, должна «опираться лишь на Советский Союз — защитника и освободителя малых народов». Заодно партия призвала к восстанию против «фашистской власти Сметоны».

    По зрелом размышлении в Каунасе решили пойти на тесное военное сотрудничество с СССР, но при этом отказаться от присутствия Красной Армии. Однако на новых переговорах выяснилось, что Москва настаивает на размещении войск, намекая при этом, что красноармейские штыки под окнами вы увидите в любом случае, а вот Вильнюса уже нет. В качестве дополнительного аргумента на границах Литвы была развернута 3-я армия Белорусского фронта численностью 194 тысячи человек при 1378 орудиях и 1000 танках.

    Перед литовским правительством встала «стратегическая дилемма»: подписать договор о размещении советских войск и получить Вильнюс и Виленскую область или не подписывать договор и вместо Вильнюса получить войну. Убедившись в невмешательстве Германии, литовское руководство согласилось с убедительностью сталинских аргументов: 10 октября был подписан «Договор о передаче Литовской республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой» сроком на 15 лет. Договор, предусматривавший ввод 20-тысячного контингента советских войск. 15 октября было подписано советско-литовское торговое соглашение.

    Латвийское руководство, внимательно изучив опыт, через телеграфное агентство объявило 2 октября, что «Латвия готова приступить к пересмотру своих внешних отношений, в первую очередь с СССР». Министру иностранных дел Вильгельму Мунтерсу было поручено немедленно направиться в Москву, чтобы войти в прямой контакт с советским правительством. В тот же вечер в Кремле началась первая беседа Мунтерса с Молотовым и Сталиным, которые предложили упорядочить советско-латвийские отношения. Примерно так, как с Эстонией. Непорядок заключался в том, что у латышских военно-морских сил имелись незамерзающие военно-морские базы, а у могучего Красного флота не было ни одной. «Нам нужны базы у незамерзающего моря, — терпеливо втолковывал Молотов, — то, что было решено в 1920 году, не может оставаться на вечные времена. Еще Петр Великий заботился о выходе к морю. В настоящее время мы не имеем выхода и находимся в том нынешнем положении, в котором больше оставаться нельзя. Потому хотим гарантировать себе использование портов, путей к этим портам и их защиту… Уже исчезли такие государства, как Австрия, Чехословакия, Польша. Могут пропасть и другие. Мы полагаем, что в отношении вас у нас подлинных гарантий нет. Это и для вас небезопасно, но мы в первую очередь думаем о себе».

    Отметая возражения латышского министра, присутствовавший при разговоре Сталин позволил себе откровенность: «Я вам скажу прямо: раздел сфер влияния состоялся… если не мы, то немцы могут вас оккупировать. Но мы не желаемзлоупотреблять… Нам нужны Лиепая и Вентспилс…» Так что либо мы, либо немцы, и нечего трепыхаться, все уже решили без вас.

    Вячеслав Молотов в беседах с Феликсом Чуевым с удовольствием вспоминал, как он ломал Мунтерса: «Министр иностранных дел Латвии приехал к нам в 1939 году, я ему сказал: «Обратно вы уж не вернетесь, пока не подпишете присоединение к нам… Нашим чекистам я дал указание не выпускать его, пока не подпишет». Одновременно, в соответствии с приказом начальника Генштаба РККА, основная часть войск 8-й армии комдива Хабарова производила перегруппировку к югу от реки Кудеб на границу с Латвией, а советская авиация произвела воздушную разведку латвийской территории.

    И Мунтерс поставил автограф как миленький. 5 октября был заключен договор о взаимопомощи сроком на 10 лет, предусматривавший ввод в Латвию 25-тысячного контингента советских войск. Пакт вступал в силу 14 октября после обмена ратификационными грамотами. 18 октября было подписано советско-латвийское торговое соглашение. Вернувшись в Ригу, Мунтерс, делая радостную мину, разъяснил, что цель договора состоит в сохранении мира и статус-кво в бассейне Балтийского моря. Пакт не затрагивает суверенных прав сторон. Он заключен в обстановке войны, и вовлечение в нее Латвии означало бы угрозу СССР, хотя нынешняя обстановка, подчеркнул министр, «не дает никакого основания для опасений подобного рода».

    «Могучее советское государство, — вещал журнал «Большевик», — внимательно и бережно относится к независимости малых стран. СССР не вмешивается в их внутренние дела. Но он не может допустить, чтобы слабые в военном и экономическом отношении соседние государства стали слепым орудием и марионетками в руках матерых поджигателей войны и этим поставили бы под угрозу оборону советских границ».

    Таким образом, правительства прибалтийских государств, убедившись, что помощи им ждать неоткуда, а альтернативой советским базам является только советское вторжение, при жестком прессинге со стороны Москвы, или, как писали коммунистические историки, «под давлением своих народов и при доброжелательной, конструктивной позиции Советского Союза», были вынуждены заключить с СССР соглашения о военном сотрудничестве. В связи с этим вызывают недоумение публичные заявления нынешних российских депутатов и политиков о добровольности этого шага.

    За полгода до описываемых событий, 23 марта 1939 года, литовский посланник Балтрушайтис жаловался наркому Литвинову на брутальный характер нацистской дипломатии — это когда Гитлер потребовал вернуть взад Мемель (Клайпеду): «Собеседник принес мне копию германо-литовского соглашения о Клайпеде, сообщив при этом подробности «переговоров». Риббентроп обращался с Урбшисом весьма грубо, вручив ему проект соглашения и потребовав немедленного подписания. Когда Урбшис стал возражать, Риббентроп заявил, что Ковно будет сровнен с землей, если соглашение не будет немедленно подписано, и что у немцев все для этого готово. Риббентроп, наконец, согласился отпустить Урбшиса в Ковно с условием, что он немедленно вернется с подписанным соглашением». Похоже, не правда ли? Надо ли напоминать, что Литва «добровольно» отдала Клайпеду. 4 В советскую историю вписал свое имя московский налетчик Яков Кошельков. В январе 1918 года он остановил машину Председателя Совнаркома, приставил к его лбу наган и забрал у товарища Ленина шикарное авто, бумажник и любимый браунинг. Кошельков тоже не мог потом понять, отчего встали на уши Всероссийское ЧК и Московский уголовный розыск, ведь клиент все отдал сам, совершенно добровольно, потом даже статью об этом написал.

    Советские граждане тех лет прекрасно понимали «политику партии». Например, преподаватель Военно-медицинского училища батальонный комиссар Г.М.Иконников на лекциях разъяснял слушателям: «Ввод наших частей Красной Армии в Прибалтийские государства аналогичен такому примеру, как пустить приятеля в свою квартиру, который, сначала заняв одну комнату, затем захватит всю квартиру и выживет из нее самого хозяина».

    Теперь Москве следовало реализовать свое «право первой ночи». На основании директивы наркома обороны от 30 сентября была образована военная комиссия под председательством командарма 2-го ранга К.А. Мерецкова, в состав которой вошли дивизионный комиссар H.H. Вашугин, комкор Д.Г. Павлов, комдивы Алексеев и A.A. Тюрин, комбриг Калмыков. Целью комиссии было «совместно с представителями Правительства Эстонской Республики установить пункты размещения и обсудить вопросы устройства частей Красной Армии». Директива устанавливала примерные районы дислокации и состав войск, предписывала осмотреть предоставляемые эстонцами земельные участки, помещения и казармы, укомплектовать вводимый контингент наилучшим и тщательно проверенным рядовым составом, наиболее подготовленными командирами и комиссарами, а также непременно «войска хорошо обмундировать, обратив должное внимание на качество и пригонку». Переговоры военных делегаций сторон завершились 11 октября подписанием соглашений о размещении войск и базировании флота в районах Палдиски, Хаапсалу, на островах Сааремаа и Хийумаа. В Хаапсалу советские войска размещались на все время войны в Европе, но не более чем на два года, а КБФ на период сооружения баз имел право в течение двух лет базироваться в Рохукюла и Таллине. Протокол заседания военных комиссий устанавливал, что в районе Палдиски будет дислоцироваться стрелковый полк, артиллерийский дивизион, танковый батальон, истребительный и бомбардировочный авиационные полки, а в районе Хаапсалу — управление корпуса, управление дивизии, штаб авиационной бригады, стрелковый и артиллерийский полки, танковая бригада, отдельный механизированный отряд в составе механизированного полка и «моторизованного эскадрона», ряд других частей, в том числе бомбардировочный авиаполк. На островах Сааремаа и Хийумаа предполагалось разместить стрелковые, артиллерийские и авиационные части.

    Начало ввода войск в установленные районы было намечено на 18 октября 1939 года. Переброска могла производиться как автомобильным, так и железнодорожным транспортом по графикам, составленным по обоюдному соглашению. Охрану путей и дорог обеспечивало правительство Эстонии, охрана войск, перебрасываемых на острова, возлагалась на флот СССР. Было оговорено, что для строительства казарм и аэродромов эстонская сторона окажет содействие в наборе рабочей силы, а также в приобретении строительных механизмов. Запретные зоны для полетов военных самолетов СССР над территорией Эстонской Республики устанавливались штабом эстонской армии.

    Отдельный протокол оговаривал условия базирования советского флота на островах. Решили, что объекты ВМФ будут обслуживаться и охраняться соответствующим штатным составом, а для защиты районов базирования от нападения с моря и с воздуха предоставлялось право постройки береговых и зенитных батарей любых калибров, постов наблюдения и связи, прожекторов. Эстонские торговые корабли могут беспрепятственно заходить на все рейды и гавани, кроме Кыйгусте, а легкие силы Балтфлота до возведения необходимой инфраструктуры на островах базироваться в порту Рохукюла. Был оговорен порядок снабжения и посещения судами третьих стран районов базирования флота, причем полностью сохранялся суверенитет Эстонии, но учитывались и интересы советского флота. Отдельно подписали протокол соглашения «о сохранении военной тайны», устанавливавший цензуру на публикации в прессе сведений о дислокации и перемещении воинских частей.

    Любопытно, что в составе советской комиссии не оказалось ни одного юриста, ни представителей наркомата иностранных дел, ни приличного переводчика. Поэтому Мерецков, докладывая Ворошилову об итогах работы, просил «более тщательно проверить эстонский текст».

    В соответствии с этими договоренностями уже 12 октября в Таллин прибыл отряд советских военных кораблей под командованием капитана 1-го ранга Птохова в составе лидера «Минск», эскадренных миноносцев «Гордый» и «Сметливый».

    Оставшиеся до ввода войск дни обе стороны провели в лихорадочной подготовке к знаменательному событию. Главнокомандующий Лайдонер 15 октября обратился к народу Эстонии с оптимистической речью, в которой отметил, что работа по реализации Пакта о взаимопомощи проводилась в атмосфере взаимного доверия и понимания, и он надеется, что население встретит войска Красной Армии спокойно и все отношения будут строиться на взаимном доверии. В заключение министр сказал: «Мы связали судьбу своего государства и своего народа в некотором смысле с Пактом о взаимопомощи с Советским Союзом, который в связи с этим вновь подчеркнул неизменность своей мирной политики и желание продолжать ее… Мы хотим прямо и откровенно выполнять этот пакт и уверены, что его также выполнит и Советский Союз. Мы знаем, что косвенные трудности войны все же легче переносить, чем ужасы и убытки на непосредственном поле брани. Весь народ должен быть готов нести жертвы, и понятно, что большую часть придется понести зажиточным слоям. Пойдем единодушно навстречу будущему, продолжая работу на благо своего государства, народа и отечества».

    Еще через два дня генерал Лайдонер подписал постановление, запрещающее на период передвижения советских войск в места дислокации использовать радиостанции, поддерживать телефонную связь с иностранными государствами, носить «за пределами закрытых помещений» оборудование для фотографирования и киносъемки (естественно, и производство любой съемки), «рисовать карандашом или красками или иным путем делать заметки», публиковать сведения военного характера в прессе, а также находиться в Таллине и приграничных уездах иностранным гражданам и лицам без гражданства. К нарушителям предполагалось применять широкий диапазон мер наказания — от штрафа до предания суду военного трибунала.

    Министр внутренних дел А. Юрима распорядился на девять дней прекратить торговлю алкогольными напитками в приграничной полосе, а также на расстоянии 5 километров в обе стороны от шоссейных и железных дорог, по которым будут двигаться красные полки.

    Советский наркомвнудел товарищ Берия, озабоченный политико-моральным состоянием военнослужащих и прогнозируемыми поползновениями иностранных разведок внедриться в части РККА в шпионских целях, специальной директивой «об оперативном обслуживании» приказал особистам тщательно проверить сеть стукачей в воинских частях «с точки зрения полного и равномерного охвата всех звеньев воинских соединений — от штабов до отдельных подразделений»; для работы с ней создать «крепкий кадр резидентов».

    Как-то так совпало, совершенно случайно, что именно в начале октября Гитлер выступил в рейхстаге с речью, в которой объявил, что Германия приступает к ликвидации групп немецких национальных меньшинств в Восточной и Юго-Восточной Европе. Рейхсканцлер призвал «лиц немецкой национальности», проживавших в Прибалтике, возвращаться в Фатерлянд и включаться в строительство арийского рая. При этом германские, советские и прибалтийские официальные круги в трогательном согласии старались уверить весь мир, что между вывозом немцев на родину и договорами о взаимопомощи нет абсолютно никакой связи, а наличествует лишь стремление «к установлению четких национальных границ» и защите народов от расовых и национальных «трений».

    В 8 часов утра 18 октября 1939 года после взаимных приветствий, исполнения гимнов и орудийных салютов в назначенных пунктах перехода границы с двух направлений, со стороны Нарвы и Печоры, начался ввод частей Красной Армии в Эстонию. В страну в порядке взаимопомощи входили подразделения 65-го особого стрелкового корпуса под командованием комдива A.A. Тюрина и Особой группы ВВС общей численностью 21 347 человек, 78 орудий, 283 танка, 54 бронеавтомобиля и 255 самолетов. Операция протекала в целом гладко.

    Как докладывало командование пограничных войск: «Во время продвижения частей РККА в Эстонию трудящееся население сопредельной пограничной полосы прорывалось к дороге через полицейское и войсковое оцепление. Проходившие части РККА приветствовались возгласами: «Вот наша армия приехала». Кулацкие и прочие буржуазно-реакционные элементы пограничной полосы проявляли враждебное отношение к СССР и прибывшим в Эстонию частям». Но в целом операция протекала без эксцессов.

    Аналогичным образом занимали «комнату» в латышской «квартире». Председателем комиссии Красной Армии был назначен командующий войсками Калининского военного округа комкор В.И. Болдин. К 23 октября военные выработали ряд соглашений по размещению советских войск, пунктами базирования которых становились Лиепая, Вентспилс, Приекуле и Питрагс. В этой день в Лиепаю вошел крейсер «Киров» в сопровождении эсминцев «Сметливый» и «Стремительный». В 11 часов утра 29 сентября на станцию Зилупе прибыл первый эшелон советских войск. В Латвию вводились части 2-го особого стрелкового корпуса и 18-й авиабригады, в которых насчитывалось 21 559 человек.

    Военную комиссию на переговорах с Литвой возглавлял командующий войсками Белорусского фронта командарм 2-го ранга М.П. Ковалев, членами комиссии были комкоры Пуркаев и Павлов, комдивы Алексеев и Коробков, бригадный комиссар Николаев. Советская делегация намеревалась вести переговоры о размещении войск в Вильнюсе, Каунасе, Шауляе, Укмерге и Алитусе, но литовская сторона категорически отказалась обсуждать такую дислокацию советских войск, предлагая разместить гарнизоны ближе к германской границе. Переговоры с Литвой завершились 28 октября подписанием соглашения о размещении советских войск в районах Новая Вилейка, Алитус, Приенай, Гайжуны. ВВС должны были разместиться в Алитусе и Гайжунах и, кроме того, получить ряд оперативных аэродромов. Войска, расположенные в Новой Вилейке и Порубанке, считались уже введенными, а остальные должны были быть введены 3 ноября. Тем временем литовская армия вступила в Виленскую область, а советские пограничные отряды отошли на новую советско-литовскую границу.

    Официальная церемония ввода в Литву советских войск состоялась утром 15 ноября в Вильнюсе. Она носила символический характер, поскольку советские войска уже фактически находились здесь с 20 сентября. К 17 ноября большая часть войск была выведена из Вильнюса в места постоянной дислокации. В Литве разместились части 16-го особого стрелкового корпуса, в их числе 2-я танковая бригада БТ, 10-й истребительный и 31-й авиаполк СБ общей численностью 18 786 человек.

    Общее руководство всеми советскими войсками в Прибалтике согласно приказу наркома обороны от 27 ноября было возложено на его заместителя командарма 2-го ранга А.Д. Локтионова.

    Ввод частей Красной Армии в Прибалтику породил у некоторых слоев местного населения радикальные «советизаторские» настроения, которые в определенной степени нашли отклик у советских военных и дипломатов. Однако Москва, не желая обострять отношения с Англией и Францией и готовясь сделать столь же неотразимые предложения Финляндии, демонстрировала свое полное невмешательство во внутренние дела прибалтийских стран. Поэтому все инициативы романтиков революции, в общем-то, правильные, но преждевременные, а потому вредные, вызывали резко отрицательную реакцию советского руководства. Так, 14 октября Молотов указывал полпреду в Каунасе Н.Г. Позднякову: «Всякие заигрывания и общения с левыми кругами прекратите». 21 октября нарком иностранных дел еще раз напомнил, что «малейшая попытка кого-либо из вас вмешаться во внутренние дела Литвы повлечет строжайшую кару на виновного… Следует отбросить как провокационную и вредную болтовню о «советизации» Литвы». 20 октября недовольство Кремля вызвало недомыслие корреспондента ТАСС в Таллине, своими статьями игравшего «на руку всяким антисоветским провокаторам», и полпред Никитин получил указание давать твердый отпор «вредным настроениям», которые можно истолковать как намерение «советизировать» Эстонию. 23 октября Никитин вновь получил от Молотова по шапке: «Нашей политики в Эстонии в связи с советско-эстонским Пактом о взаимопомощи Вы не поняли. Из Ваших последних шифровок… видно, что Вас ветром понесло по линии настроений «советизации» Эстонии, что в корне противоречит нашей политике. Вы обязаны, наконец, понять, что всякое поощрение этих настроений насчет «советизации» Эстонии или даже простое непротивление этим настроениям на руку нашим врагам и антисоветским провокаторам… Главное, о чем Вы должны помнить, — это не допускать никакого вмешательства в дела Эстонии».

    Командования 65-го, 2-го и 16-го особых стрелковых корпусов 25 октября получили приказы наркома обороны «О поведении личного состава воинских частёй Красной Армии, расположенных в…».

    Согласно приказам «авангардный заслон» РККА на территориях дружественных республик должен был заниматься исключительно боевой подготовкой, демонстрировать аборигенам свои высокие морально-политические качества и являть собой образец организованности, культурности и дисциплинированности. Советским войскам, «от рядового красноармейца до высшего начсостава», категорически запрещалось вмешиваться «в политические дела и социальный строй» Эстонии, Латвии и Литвы, а «настроения и разговоры о «советизации», если бы они имели место среди военнослужащих», предписывалось «в корне ликвидировать и впредь пресекать самым беспощадным образом». Ведение коммунистической пропаганды за забором воинской части, «хотя бы среди отдельных лиц», расценивалось как антисоветская провокация, играющая на руку лишь злейшим врагам социализма. Всемерно ограничивались контакты военнослужащих с местным населением.

    «Категорически запрещаю, — выделял маршал Ворошилов, — какие-либо встречи наших частей, отдельных групп военнослужащих или отдельных лиц, будь то начальник или красноармеец, с рабочими и другими эстонскими организациями или устройство совместных собраний, концертов, приемов и т. д.». Это мы к тому, что через тридцать лет наши доценты с кандидатами, разоблачая злостные происки «фашистских правительств», напишут: «Враждебные Советскому Союзу элементы сразу же встали на путь саботажа заключенных договоров, создавали трудности в снабжении и бытовом обслуживании гарнизонов советских воинских частей. Местным жителям под угрозой наказания запрещалось общение с бойцами Советской Армий».

    Время «выкидывать хозяев из квартиры» еще, не наступило. 25 октября Сталин пояснил Димитрову: «Мы думаем, что в пактах о взаимопомощи нашли ту форму, которая позволит нам поставить в орбиту влияния Советского Союза ряд стран. Но для этого нам надо выдержать — строго соблюдать их внутренний режим и самостоятельность. Мы не будем добиваться их советизации. Придет время, когда они сами это сделают».

    Выступая 31 октября на сессии Верховного Совета СССР, Молотов заявил, что «особый характер указанных пактов взаимопомощи отнюдь не означает какого-либо вмешательства Советского Союза в дела Эстонии, Латвии и Литвы, как это пытаются изобразить некоторые органы заграничной печати. Напротив, все эти пакты взаимопомощи твердо оговаривают неприкосновенность суверенитета подписавших его государств и принцип невмешательства в дела другого государства. Эти пакты исходят из взаимного уважения государственной, социальной и экономической структуры другой стороны и должны укрепить основу мирного, добрососедского сотрудничества между нашими народами. Мы стоим за честное и пунктуальное проведение в жизнь заключенных пактов на условиях полной взаимности и заявляем, что болтовня о «советизации» Прибалтийских стран выгодна только нашим общим врагам и всяким антисоветским провокаторам» (В этой же речи Вячеслав Михайлович впервые публично озвучил претензии к Финляндии, отметив, что отношения с ней «находятся в особом положении». Оказывается, финская граница «нависла» над городом Ленина, и с этим нельзя мириться. Но, вместо того чтобы покорно подписать предложенный Москвой договор, финское правительство приступило к скрытой мобилизации и частичной эвакуации жителей приграничных районов. Кстати, почти одновременно было сделано предложение Турции «укрепить» советскими базами проливы Босфор и Дарданеллы, после чего Анкара немедля заключила договоры о взаимопомощи с Англией и Францией).

    Первоначальные опасения части общественности прибалтийских государств в отношении намерений СССР постепенно отступали на задний план, сменяясь у обывателей благодушными настроениями: «Слава богу, все идет как будто хорошо, все успокоились, а так вначале боялись… И Красная Армия нас действительно охраняет, и немцы уехали…» Эстонская элита даже начала интересоваться перспективами отдыха на советских курортах.

    Конечно, по мере реализации договоров о взаимопомощи возникали самые разнообразные проблемы, для решения которых неоднократно проводились переговоры разного уровня и были заключены соглашения, конкретизирующие отдельные пункты пактов. Ими регулировались вопросы аренды, железнодорожных перевозок, организации строительства, связи, коммунального обслуживания, санитарного обеспечения и юридического положения военнослужащих, о военторгах, о порядке движения советских грузов, въезда и выезда комсостава и их семей. Для контроля за реализацией условий пактов и разрешения спорных вопросов создавались смешанные комиссии. Постепенно советские войска обживались на новых квартирах. Флот осваивал гавани Балтийской и Либавской военно-морских баз: в Таллин перебазировались четыре дивизиона из состава 1-й и 2-й бригад подводных лодок, один лидер, три эскадренных миноносца, дивизион торпедных катеров, дивизион сторожевых катеров, две плавбазы, вспомогательные суда; в Палдиски — 24-й дивизион 3-й бригады подводных лодок с плавучей базой для них; в Либаву — дивизион подводных лодок, крейсер «Киров» и два эскадренных миноносца.

    Несмотря на неизбежные трения, стороны в целом соблюдали условия договоров и демонстрировали подчеркнутое дружелюбие. К примеру, генерал Лайдонер «отдал приказ по армии об изучении знаков различия и званий начальствующего состава РККА, о вежливом отношении к военнослужащим РККА и обязательном приветствии их военнослужащими эстонской армии».

    Но несмотря также на заверения прибалтийских и советских лидеров на невмешательство во внутренние дела Эстонии, Латвии и Литвы, сам факт присутствия на их территории советского военного контингента влиял как на внутриполитическую обстановку в этих странах, так и на само понятие «суверенитета», который съеживался и уменьшался, подобно шагреневой коже.

    15 ноября посол Италии в Эстонии В. Чикконарди сообщал в Рим: «Советский Союз вновь занимает сейчас те территории на восточном побережье Балтийского моря, которые принадлежали Российской Империи. Балтийские государства все же не инкорпорированы. Существует их номинальный суверенитет. В трех Балтийских государствах число находящихся там вооруженных сил, значительно превышающее количество войск каждого государства, наталкивает на мысль о своего рода протекторате, скрытой оккупации… Вступление советских войск в Эстонию обозначило начало ввода чрезвычайного положения в жизни государства. Под контролем находятся почта, телеграф, телефон. Строгие предписания регулируют пребывание иностранцев в республике, которое, кстати, запрещено в столице и в некоторых других местах. Запрещено в печати публиковать и обнародовать информацию военного характера. Запрещено пользоваться фотоаппаратами и кинокамерами… Эстония и Латвия оказываются экономически совершенно изолированными. Можно предсказать даже их полную экономическую зависимость от Советского Союза, таким образом, и с этой точки зрения существование малых Балтийских государств в качестве независимых является для них непосильным».

    А нейтралитет прибалтов и вовсе превращался в фиговый листок. Еще при обсуждении пунктов договора, до его подписания, министр Сельтер заметил: «Было бы сомнительно, хотя и возможно, что в случае войны между Советским Союзом и третьим государством нейтралитет Эстонии защитил бы ее от нападения, то есть был бы признан подобный «нейтралитет с базами».

    Чего стоит подобный нейтралитет, выяснилось уже через пару месяцев, когда «финская военщина развязала конфликт с СССР».

    В отличие от предыдущих «сфер» сталинских интересов, Финляндия не пожелала «переустраиваться» ни территориально, ни политически. Она нагло отвергла навязываемый ей договор о чужеземных военных базах и ответила отказом на «справедливые требования» Кремля, вроде «отвести свои войска подальше» или обменять Карельский перешеек и полуостров Рыбачий на карельскую тундру. Тогда товарищ Сталин, разорвав дипломатические отношения и пакт о ненападении, решил устроить финнам показательную порку. «Скоро, — предупреждала «Правда» в передовице с игривым заголовком «Шут гороховый на посту премьера», — Каяндер будет иметь воз: можность убедиться на деле, что дальновидными политиками являются не марионетки из финляндского правительства, а нынешние руководители Эстонии, Латвии, Литвы, заключившие пакты о взаимопомощи с СССР».

    Грозен гнев советского народа.

    Нашему терпению, приходит конец!

    «Не просунуть финским свиньям свое рыло в наш советский огород!»

    «Наш покой не тревожь — всадим нож!»

    30 ноября 1939 года советская авиация бомбила Хельсинки. Части Ленинградского военного округа в ответ на «возмутительные провокации и враждебную политику правящих кругов Финляндии» вынуждены были перейти границу и, согласно мемуарам К.А. Мерецкова, «приступили к отпору антисоветских действий». Войну финнам не объявляли, поскольку это была не война вовсе, а, как нетрудно догадаться, еще один Освободительный поход, в котором приняли участие 58 стрелковых и кавалерийских дивизий, несколько десятков отдельных полков и бригад: «Мы идем в Финляндию не как завоеватели, а как Друзья и освободители финского народа от гнета помещиков и капиталистов».

    Поскольку количество братьев-славян в Финляндии составляло ничтожно малую величину, то применили вариант, отработанный в 1920–1921 годах в ходе оккупации Закавказских республик. Едва 1 декабря Красная Армия «освободила» приграничный дачный поселок Териоки, как в тот же день «путем радиоперехвата» Москве стало известно, что в Териоки «по соглашению представителей ряда левых партий и восставших финских солдат образовалось новое правительство Финляндии — Народное Правительство Финляндской Демократической Республики» во главе с председателем, видным деятелем коммунистического движения Отто Куусиненом. Этим же «радио» удалось «перехватить» «Обращение ЦК Компартии Финляндии к трудовому народу». Сделать это было несложно, поскольку все «видные деятели» сидели на кремлевских харчах с 1920 года, успев изрядно подзабыть финский язык, а сам Куусинен являлся секретарем Исполкома Коминтерна.

    «Согласно воле народа, возмущенного преступной политикой бездарного правительства Каяндера — Эркко — Таннера, сегодня в Восточной Финляндии создано новое правительство. Временное народное правительство призывает весь финский народ на решительную борьбу, которая сметет правление террора палачей и военных провокаторов…

    Продав независимость нашей страны, плутократическое руководство Финляндии вместе с империалистическими врагами народов Финляндии и Советского Союза начало замышлять антисоветские провокационные военные планы, чтобы в результате втянуть нашу страну в грязную войну против Советского Союза, который является большим другом финского народа…

    Советский Союз, который никогда не угрожал и не представлял опасности для Финляндии, который в течение двадцати лет терпеливо переносил далеко идущие провокации со стороны авантюристических правителей белой Финляндии, теперь был вынужден с помощью Красной Армии покончить с угрозой своей безопасности…»

    И так далее, и все в том же духе. А вот самое главное;

    «Это решение полностью соответствует жизненным интересам нашего народа. Поэтому широкие массы трудящихся с радостью приветствуют храбрую и непобедимую Красную Армию, понимая, что она пришла в Финляндию не как завоеватель, а как друг и освободитель. Народное правительство Финляндии глубоко уверено, что Советский Союз не имеет намерений нарушить неприкосновенность нашего государства, и полностью одобряет и поддерживает действия Красной Армии на финской территории (!!!)… Для более скорейшего выполнения этой задачи народное правительство Финляндии обращается к правительству Советского Союза с просьбой о помощи Красной Армией… Народное правительство Финляндии считает своей основной задачей свержение финского правительства палачей, уничтожение его вооруженных сил, восстановление мира и гарантий неприкосновенности и безопасности Финляндии благодаря установлению дружеских связей с Советским Союзом».

    Без промедления Отто Вильгельмович, ставший обладателем сразу двух министерских портфелей, обратился в Президиум Верховного Совета СССР с предложением установить дипломатические отношения. Члены президиума собрались моментально и, не успело закончиться 1 декабря, постановили признать Народное правительство Финляндии и установить с ним дипломатические отношения. Это может показаться невозможным, если не принять во внимание, что и Куусинен со своими министрами, и Президиум, и служба радиоперехвата, и даже «город» Териоки — все поместились в сталинском кабинете.

    Дальше — проще пареной репы. 3 декабря весь мир узнал о том, что накануне «правительство ДФР» заключило с Советским Союзом «Договор о взаимной помощи и дружбе» и провозгласило недействительным правительство Финляндской Республики в Хельсинки.

    С этой минуты никакого другого финского правительства для Москвы не существовало, а Красная Армия не воевала 105 дней, а оказывала бескорыстную помощь трудящимся Финляндии.

    4 декабря хельсинкское правительство попыталось урегулировать конфликт через шведского посланника Винтера. Однако Молотов ему объяснил, что СССР войны с Финляндией не ведет и не признает «так называемого «финляндского правительства», уже покинувшего Хельсинки и направившегося в неизвестном направлении». На следующий день Вячеслав Михайлович объявил, что Красная Армия лишь оказывает помощь ФДР, и подтвердил факт мира с Финляндией. Однако на этот раз фокус не удался. К досаде кремлевских мечтателей, правительство Финляндии не убежало в Швецию, а трюк с созданием Марионеточного режима, призывавшего иностранное государство к оккупации собственной страны, привел к совершенно обратному результату. Он консолидировал все силы в Финляндии на борьбу «против большевистского фашизма», хотя ранее многие политики, в том числе маршал Маннергейм, выступали в пользу далеко идущих уступок. Теперь даже бывшие бойцы Красной гвардии записывались на фронт добровольцами.

    Блицкрига не получилось. Война приняла затяжной и кровопролитный характер. Она показала потрясающе высокую боевую подготовку и стойкость финской армии и продемонстрировала всему миру невероятно низкую боеспособность и необученность советских воинов-освободителей (последнее обстоятельство стало одним из аргументов, убедивших Гитлера подписать план «Барбаросса»).

    Характерно, что суверенные и якобы нейтральные прибалтийские государства безропотно следовали в русле советской политики, прикрываясь лживой и циничной молотовской версией. Так, из портов «нейтральных» Эстонии и Латвии уходили в боевые походы советские корабли и подводные лодки (кстати, в море их дозаправляли германские суда); ремонтировались они на прибалтийских судоремонтных заводах, «что во многом облегчало их боевое применение». Самолеты «больших друзей финского народа» поднимались в воздух с эстонских аэродромов для бомбардировок Финляндии. «Местом дислокации нашей части было назначено Ууэмыйза неподалеку от Хаапсалу… — вспоминал В. Коновалов. — Мы вновь и вновь наблюдали, как наши бомбардировщики с аэродромов направлялись через море в сторону Финляндии. Обратно же их возвращалось все меньше. Несколько раз с советских самолетов над Эстонией сбрасывались листовки на финском языке, предназначенные для финской армии».

    Финны регулярно направляли эстонскому правительству ноты протеста в связи с действиями, несовместимыми со статусом нейтрального государства: «Советские военные корабли более или менее регулярно останавливается в Таллине — городе, который не был предназначен для военной базы… Следовательно, практикуемые Эстонией действия являются нарушением нейтралитета. В свете сказанного, правительство Финляндии заявляет протест и оставляет за собой право предпринимать необходимые контрмеры в эстонских территориальных водах». К весне, из-за неготовности Палдиски (кстати, гарнизон ту зиму провел в палатках), Таллин с его береговыми мастерскими и плавучими доками постепенно превратился в постоянное место базирования кораблей Краснознаменного Балтийского флота.

    Эстонцы, а куда денешься, столь же регулярно финские ноты решительно отвергали: «Поскольку ни Финляндия, ни СССР не являются воюющими сторонами, у Эстонии нет основания для обращения к правилам нейтралитета в отношении обеих стран». Соответствующие инструкции профессора Пийпа, ставшего министром иностранных дел, получал в Хельсински посланник А. Варма: «Что касается нашего отношения к финско-русским событиям, то оно остается неизменным. Как и прежде, мы не считаем это формальной войной, но расцениваем как репрессалии… наш нейтралитет нельзя считать нарушаемым. Я сообщаю Вам это, чтобы Вы могли объяснить наше понимание происходящего в случае необходимости, тем более что в юридическом смысле войны у наших соседей не происходит… Относительно признания правительства Куусинена к нам никто не обращался. Если бы это случилось, то в настоящих условиях мы могли бы рассматривать это позитивно только в отношении территорий, находящихся под контролем правительства Куусинена на востоке Финляндии». Последнее было делом затруднительным, поскольку, по свидетельству Мерецкова, правительство товарища Куусинена в период финской кампании «контролировало» лишь территорию Петрозаводска.

    Между тем, допуская возможность ответных авиаударов, министр внутренних дел Эстонии еще 30 ноября подписал «Постановление о порядке поведения в случае воздушной тревоги» (финских акций возмездия не последовало, зато «сталинские соколы», регулярно промахиваясь (?), неоднократно сбрасывали бомбовый груз на эстонскую землю: было зафиксировано 11 случаев «потери бомб», сброшена 71 авиабомба).

    Посланник в Швеции вспоминал, как коллеги по цеху натурально подвергли его остракизму: «Эстония в то время придерживалась во внешней политике курса лояльного выполнения договора о базах, чтобы не провоцировать Советский Союз предъявить новые, более тяжелые требования. Поэтому за границей эстонские дипломаты старались производить впечатление, будто Эстония является хозяином в собственном доме. Защитить такую позицию посланникам было трудно, так как за границей положение в Эстонии расценивалось как оккупационный режим. Особенно очевидным это стало тогда, когда советские военно-воздушные силы начали бомбить Финляндию с самолетов, взлетавших с баз, расположенных в Эстонии. Поначалу мы пытались отрицать это, однакосообщениям из Финляндии, где бомбардировки с эстонских баз вызвали огромное негодование, доверяли больше, чем нашим опровержениям. Спрашивали, как Эстония, если она является хозяином в собственном доме, допускает бомбардировки братского народа бомбардировщиками, прилетающими из Эстонии. Бомбардировки Финляндии сразу восстановили общественное мнение Швеции против Эстонии… Меня посадили рядом с послом Советского Союза госпожой Коллонтай, а по обе стороны от нас оставили 3–4 пустых кресла. Тем самым нас словно бы поместили на позорную скамью перед полным залом народа и изолировали от общества, сделав из нас «союзников».

    Вынуждены были мимикрировать и дипломаты Литвы и Латвии. 14 декабря мировое сообщество признало СССР агрессором и вышибло его из Лиги Наций. В ответ из Москвы, даже не потрудившейся прислать на ассамблею своего представителя, прозвучало что-то очень похожее на «сами вы дураки!». Министры иностранных дел прибалтийских государств заранее договорились при голосовании воздержаться. «По этому инциденту отчетливо можно судить, насколько уже утрачена независимость Балтийских государств в области внешней политики», — сообщал госсекретарю США американский посланник Дж. Уайли.

    В конфликте с Финляндией публично поддержал Советский Союз лишь верный друг Адольф Гитлер, приславший 25 октября самые искренние поздравления к 60-летию Сталина. «Дружба, скрепленная кровью, не ржавеет», — ответил Вождь в благодарственной телеграмме. (Правда, немцы опасались, что из-за войны может прекратиться экспорт из Финляндии леса и цветных металлов, и советовали финнам побыстрее урегулировать отношения с русскими. Англичане и французы по той же причине были заинтересованы в затягивании конфликта на севере, рассчитывая, что и СССР ради собственных военных потребностей вынужден будет сократить свои поставки в Германию. «Поджигатели войны» просчитались. Согласно новому германо-советскому торговому соглашению, подписанному 11 февраля 1940 года, Советский Союз предоставлял Рейху все необходимые материалы для продолжения войны, в том числе миллион тонн зерна, 900 тысйч тонн нефти, 100 тысяч тонн хлопка, 500 тысяч тонн фосфатов, 500 тысяч тонн железной руды, 100 тысяч тонн хромовой руды и многое-многое другое — платину, никель, олово, вольфрам, молибден, кобальт… «Во время долгих переговоров, — докладывал Шнурре, — становилось все более и более очевидным желание советского правительства помогать Германии и твердо укреплять политическое взаимопонимание при решении экономических вопросов».)

    Позорная агрессия привела к внешнеполитической изоляции Советского Союза, западные страны занимали все более враждебную позицию, прямо называя Сталина подручным Гитлера. Так, 29 декабря, отправляясь на рождественские каникулы, британский посол на прощание заявил Потемкину, что «английское правительство не желало бы ничего большего, как сохранение Советским Союзом нейтралитета в происходящей войне. Сейчас оно вынуждено констатировать, что фактически с каждым днем все определеннее Советский Союз выступает в качестве срюзника Германии». Внутри страны нарастали экономические трудности, население запасалось продуктами впрок и деловито закупало соль, керосин и спички. Поэтому, свершив «дело чести» — прорвав «линию Маннергейма», советское руководство стало искать пути к заключению мира в этой необъявленной войне.

    С маленькой Финляндией воевал уже не ЛенВО, а почти половина всей РККА. Финская армия держалась на пределе сил, положение на фронте было критическим, все резервы иссякли. Под давлением военных сейм согласился на переговоры.

    12 марта 1940 года Москва подписала мирный договор с «презренным белофинским правительством помещиков и капиталистов». Никого не представлявшее «народное правительство» Куусинена самораспустилось и отправилось на свалку истории. Спорные вопросы, естественно, были урегулированы в пользу победителей. В состав СССР вошли весь Карельский перешеек, включая город Выборг, Выборгский залив с островами, западное и северное побережье Ладожского озера, финская часть полуостровов Рыбачий и Средний. Финляндия сдала Советскому Союзу в аренду сроком на 30 лет полуостров Ханко, а СССР снял свое предложение о заключении пакта о взаимопомощи и обязался вывести свои войска из области Петсамо. Формально Сталин получил даже больше, чем требовал до начала войны. Однако финны отстояли свою независимость и сохранили вооруженные силы. А Советский Союз вместо нейтрального государства получил на своей границе убежденного врага, жаждущего реванша.

    Весьма ощутимыми были потери. Тем не менее Красная Армия «с честью выполнила поставленные партией задачи», а Финская кампания была признана победоносной: «Финнов победить — не бог весть какая победа. Мы победили еще их европейских учителей — немецкую оборонительную технику победили, английскую оборонительную технику победили, французскую оборонительную технику победили. Не только финнов, но и технику передовых стран Европы. Не только технику, мы победили их тактику и стратегию».

    Молотов, развивая мысль Вождя, поведал депутатам Верховного Совета, что мы победили не только «тактику и технику», но чуть ли не все вооруженные силы половины Европы: «Не трудно видеть, что война в Финляндии была не просто столкновением с финскими войсками. Нет, здесь дело обстояло посложнее. Здесь произошло столкновение наших войск не просто с финскими войсками, а с соединенными силами империалистов ряда стран, включая английских, французских и других».

    В общем, мы по-прежнему впереди планеты всей, хотя кадры, конечно, следует почистить. На этот раз первым лишился давно насиженного места наркома обороны маршал Ворошилов.

    Русский стиль демократии

    Весной 1940 года война на Западе становилась все менее «странной», захватывая в свою орбиту новые страны и народы. В апреле немцы оккупировали Данию и высадились в Норвегии. 10 мая вторжением в Голландию и Бельгию началось генеральное наступление Вермахта на французском фронте. Фюрер повернулся к Красной Армии спиной. Советское правительство, в лице премьера, пожелало ему удачи. «Молотов по достоинству оценил сообщение и сказал, что он понимает, что Германия должна была защитить себя от англо-французского нападения. У него нет никаких сомнений в нашем успехе», — доносил Шуленбург. Для Москвы складывалась удачнейшая политическая и военная ситуация, чреватая любезными сталинскому сердцу «случайностями» и приятными «неожиданностями». Иосиф Виссарионович надеялся, что крупнейшая в Европе армия Франции его надежды оправдает и кровопролитие на укрепленных линиях Мажино и Зигфрида затянется на достаточно длительный срок, истощая обе стороны.

    Молотов среди своих откровенно делился перспективными планами: «Сегодня мы поддерживаем Германию, чтобы удержать ее от предложений о мире до тех пор, пока голодающие массы воюющих наций не расстанутся с иллюзиями и не поднимутся против своих руководителей… В этот момент мы придем им на помощь, мы придем со свежими силами, хорошо подготовленными, и на территории Западной Европы… произойдет решающая битва между пролетариатом и загнивающей буржуазией, которая и решит навсегда судьбу Европы».

    К переброске «свежих сил» к западной границе приступили, едва подписав мир с финнами. Срок демобилизации призванных из запаса бойцов и командиров был отодвинут почти на полгода. К концу июня СССР мог выставить против «загнивающей буржуазии» 84 стрелковые и 13 кавалерийских и механизированных дивизий, подкрепленных 17 танковыми бригадами. Вермахт у советских рубежей располагал на тот момент 12 пехотными дивизиями, по большей части ландверными.

    Готовясь к войне с Германией, советское руководство стремилось окончательно укрепиться в стратегически важном регионе на границе Восточной Пруссии, устранить малейшую возможность антисоветских действий прибалтийских стран, а заодно и расширить зону «социализма», освободив трудящихся Прибалтики от капиталистического гнета. Обстановка в Европе и заветная Цель диктовали необходимость присоединения Прибалтики к СССР. Рассуждения о том, будто Советский Союз стремился предотвратить превращение стран Прибалтики в германский плацдарм, — не соответствующая фактам болтовня — «вуаль… вуаль…». Сталину самому нужны были выдвинутые далеко на запад плацдармы.

    11 мая, буквально на следующий день после начала немецкого наступления, Москва потребовала от руководства прибалтийских стран форсировать переговоры о расширении советского военного присутствия. Вслед за этим в «Известиях» была опубликована передовица, воспевающая право сильного: «Последние события еще раз подтвердили, что «нейтралитет» малых стран, за которыми нет реальной силы, способной обеспечить этот нейтралитет, — является не чем иным, как фантазией. Таким образом, шансы малых стран, желающих оставаться нейтральными и независимыми, резко сокращаются и сводятся к минимуму. Всякие рассуждения о правомерности или неправомерности действий в отношении малых стран, когда великие империалистические державы ведут войну не на жизнь, а на смерть, могут выглядеть только наивными».

    К удивлению всего мира, в том числе и немецких генералов, и крайнему разочарованию советского лидера, судьба французской кампании была решена в течение двух недель. Утром 14 июня германские войска вступили в «открытый город» Париж. Товарищ Сталин, узнав об этом, матерно выругался и, не забыв отправить поздравительную телеграмму, решил подготовиться более основательно.

    Но нет худа без добра: Франция была повержена, отпали причины для заигрывания с Англией. Занятость Германии на Западе позволяла окончательно решить прибалтийскую проблему. Можно было беспрепятственно вышвыривать «хозяев из квартиры», причем, как показало время, не только в переносном, но в буквальном смысле. Вслед за оккупацией, пусть и «добровольной» (хотя П.А. Судоплатов утверждал, что все подписанты с той стороны были платными агентами НКВД и вся история с договорами — суть тайная операция внешней разведки), готовилась аннексия. Она была запланировала еще в момент подписания советско-германского пакта о ненападении, но, соглашаясь на раздел «сфер интересов», Гитлер и слышать не хотел о большевизации этих самых «сфер». И Москва сделала выбор в пользу многоходовой комбинации. Генерал П.А. Судоплатов, вспоминая состоявшееся в октябре 1939 года совещание с руководителями разведки, писал: «Открывая совещание, Молотов заявил: «Мы имеем соглашение с Германией о том, что Прибалтика рассматривается как регион наиболее важных интересов Советского Союза. Ясно, однако, что, хотя германские власти признают это в принципе, они никогда не согласятся ни на какие «кардинальные социальные преобразования», которые изменили бы статус этих государств, их вхождение в состав Советского Союза. Более того, советское руководство полагает, что наилучший способ защитить интересы СССР в Прибалтике и создать там надежную границу — это помочь рабочему движению свергнуть марионеточные режимы». Из этого заявления стало ясно, как именно мы толковали соглашения с Гитлером… Самоуверенная, дерзкая постановка вопроса отражала то новое мышление, которое демонстрировали Сталин, Молотов и Берия после подписания пакта, который явно прибавил им веры в собственные возможности».

    То, что Прибалтика фактически оккупирована, для всего мира было так же ясно, «как простая гамма», и вели себя послы оккупированных стран совершенно одинаково. 17 мая Молотов встретился с посланником Королевства Дания и «поставил ему вопрос»: как идут дела в Дании? На что господин Л. Больт-Йоргенсен безмятежно, совсем в духе Рея или Мунтерса, отвечал, что положение в Дании нормальное и спокойное: «Дания оккупирована Германией, и ее положение можно сравнить с положением Эстонии, Латвии и Литвы. Правительство руководит вполне независимо. Все существенные вопросы обсуждаются Министерством иностранных дел с Министерством иностранных дел Германии. Дания не имеет никаких оснований жаловаться. Все сведения, распространяемые английскими радиостанциями о том, что в Дании плохо, являются ложными».

    Операция поглощения Литвы, Латвии и Эстонии вступала в завершающую стадию. Как ни старались прибалты не провоцировать грозного соседа, Москва таки «спровоцировалась».

    Начать решили с Литвы, там творились кошмарные дела. «Рассчитывая на поддержку фашистской Германии, — сообщает нам «История Второй мировой войны», — правящие круги Литвы все чаще прибегали к провокационным действиям против гарнизонов советских войск. Дело дошло до того, что литовские фашисты стали похищать советских военнослужащих и, применяя насилие, пытались получить от них секретные сведения».

    А наше терпение не беспредельно.

    24 мая 1940 года советский полпред в Литве сообщил в Москву, что 24 апреля и 18 мая из советских частей, расположенных в Литве, сбежали два красноармейца: Носов и Шмавгонец, которые разыскивались по линии военного командования. Уже на следующий день Молотов предъявил посланнику Наткевичусу обвинение в том, что литовское правительство организовало похищение двух бойцов Н-ской танковой бригады: «Нам достоверно известно, что исчезновение этих военнослужащих организуется некоторыми лицами, пользующимися покровительством органов литовского правительства, которые спаивают красноармейцев, впутывают их в преступления и устраивают их побег либо уничтожают их». Обвинив литовцев в провокациях, Молотов потребовал прекратить их, разыскать пропавших солдат и вернуть в части, выразив надежду советского правительства, что Литва «пойдет навстречу его предложениям и не вынудит его к другим мероприятиям». Спустя двое суток красноармейцы объявились в расположении своих частей и поведали о том, как они были похищены неизвестными, посажены в подвал, где «насилием и угрозами расстрела» от них пытались получить сведения о танковой бригаде и о ее вооружении.

    30 мая 1940 года газета «Известия» опубликовала сообщение наркоминдела «О провокационных действиях литовских властей», где в подробностях живописались мытарства двух танкистов. Так, Шмавгонец семь дней просидел в подвале, «не получал ни пищи, ни воды», а затем «с завязанными глазами был вывезен за город и там отпущен». Красноармеец Носов, который к этому времени трансформировался в красноармейца Писарева, бежал из заточения «через люк водосточной трубы». Кроме того, «имел место следующий случай с младшим командиром Бутаевым, исчезнувшим из воинской части в феврале сего года. В ответ на требование советского командования о розыске Бутаева литовские власти в Вильно сделали такое сообщение, что 12 мая Бутаев, при попытке задержать его, покончил жизнь самоубийством. При этом литовские власти сообщили, что смерть последовала от выстрела в рот, тогда как при осмотре тела обнаружилось, что рана была в области сердца». А раз так, значит, сами литовцы его и убили. Советское правительство потребовало немедленного прекращения провокационных действий и розыска исчезнувших военнослужащих, выразив надежду, что литовцы не вынудят его «к другим мероприятиям».

    При обсуждении проблемы фамилии красноармейцев все время менялись, появлялись все новые «пропавшие». Впрочем, какая разница, кто их считал. Рядовые бойцы до войны не имели ни удостоверений личности, ни именных медальонов. При отсутствии какой-либо системы учета численность Красной Армии вообще и войск в округах и объединениях в частности представляла военную тайну не только для вероятного противника, но и для советского Генерального штаба. Так, в декабре 1940 года на совещании высшего комсостава член Военного совета КОВО корпусной комиссар Вашугин рассказал историю о том, как «один красноармеец в течение четырех месяцев скрывался в окрестных селах, за это время научился говорить по-польски, систематически ходил в церковь. Его арестовали, и только тогда выяснилось, что его нет в части. А с другой стороны, в этом же полку красноармейца Степанова объявили дезертиром, хотя он никогда из расположения части не уходил». Как говорил на апрельском совещании, посвященном итогам Зимней войны, начальник Управления снабжения A.B. Хрулев: «С товарищем Тимошенко у нас были расхождения буквально на двести тысяч едоков. Мы держались своей, меньшей цифры. Но у меня, товарищи, не было никакой уверенности, что я прав». Согласно сегодняшним официальным данным, численность действующей армии к весне достигла 780 тысяч бойцов и командиров, то есть погрешность в «едоках»—25 %.

    Бичом Красной Армии, согласно секретному приказу наркома, продолжало оставаться пьянство: «Особенно безобразные формы принимает пьянство среди начсостава. Командир не считает зазорным появляться в пьяном виде на улице, в парке, театре и кино, что непонятно населению, предъявляющему высокиелребования к Красной Армии, к ее начсоставу… Преобладающими видами нарушений воинской дисциплины являются: переделки с начальниками, нарушение строевого устава, уставов внутренней и караульной службы, небрежное отношение к сбережению оружия и боеприпасов, самовольные отлучки и дезертирство». Причем особенно обильно военнослужащие, в том числе красные командиры, дезертировали именно в гарнизонах, разместившихся во вновь присоединенных западных областях. Значительно выросло в армии и число самоубийств.

    Так что при желании шмавгонцев и Писаревых (они же носовы) можно было предъявлять десятками.

    Все попытки литовской стороны организовать совместную следственную комиссию и допросить чудесным, образом спасшихся Шмавгонца и Носова (он же Писарев) встречали категорический отказ под предлогом, что бойцы в застенках сильно «истощились». С тех пор о них никто никогда не вспоминал.

    В Латвии и Эстонии «похищений» не вскрылось, хотя и там красноармейцы бегали из казарм посмотреть на заграницу и обменять красную икру из военторга на товары буржуазного ширпотреба. К примеру, корреспондент «Правды» П.Н. Лукницкий, уже на войне, брал интервью у командира роты разведчиков Н.Е. Пресса. Последний с удовольствием вспоминал о том, как «служил в Эстонии и Латвии, в Тридцать четвертом полку связи. Было много неприятностей, потому что любил выпить: восемнадцать внеочередных нарядов, тридцать с лишним суток ареста за девять месяцев, один товарищеский суд, и два раза хотели отдать под трибунал. Был исключен из комсомола».

    Полпред в Латвии В.К. Деревянко телеграфировал в Москву: «Командование гарнизона и военно-морской базы после проведения специальной проверки сообщило, что случаев исчезновения советских военнослужащих не было. Факты стрельбы латвийских войск по мишеням, изображающим красноармейцев, неизвестны». Но и там творились безобразия. Например: «Наличие разнообразных товаров в магазинах Таллина и невысокие цены на предметы ширпотреба (ботинки, костюмы и пр.) разжигают аппетиты рядового состава Красной Армии и Флота… Имеются случаи общения с женщинами не только со стороны красноармейцев, но и командиров. Два командира, живя на квартире, посватались к хозяйской дочке и организовали дело так, что она по очереди обслуживала обоих. Эстонцы стремятся поймать именно на эту удочку…» А агенты «эстониш гестапо» уже «расшифровали начальника особого отдела Марченко, которого полиция уже знает в лицо и хорошо зйает его функции».

    Но ведь и это не все. Раз в полгода министры иностранных дел, а иногда и командующие вооруженными силами прибалтийских государств «в обстановке особой секретности» собирались на конференции (!) и что-то на них обсуждали (!!): «Для каких иных целей, кроме как не для целей антисоветской возни» — уж конечно, оформляли «военный союз, направленный против СССР».

    Кроме того, тамошние власти нас почему-то просто не любили и мечтали избавиться от тесных советских объятий. Они «запрещали трудящимся выражать симпатии Советскому Союзу и его Вооруженным Силам, читать советские газеты и слушать радиопередачи из СССР, даже ездить в поездах в одних вагонах с красноармейцами… Разнузданную антисоветскую пропаганду вела реакционная пресса». Правда, пропаганда «прогрессивной прессы» была не менее разнузданной: «Как настоящие авантюристы, как подлая банда мошенников, латвийские фашисты подталкивают латышский народ против Советского Союза, против Красной Армии».

    После поражения Франции у некоторых слоев населения возникли надежды на заступничество Германии, на что обращало внимание Москвы советское полпредство в Литве, сообщавшее о стремлении литовского руководства «предаться в руки Германии», деятельности пятой колонны и подготовке к мобилизации. Часть эстонской интеллигенции, согласно анализу газеты «Правда», имела «проанглийскую настроенность».

    Вывод ясен: «Правительства прибалтийских стран вместо добросовестного проведения в жизнь заключенных с СССР договоров взяли курс на усиление приготовлений к войне против Советского Союза. Командование эстонской, латвийской и литовской армий разрабатывали планы нападения на советские гарнизоны».

    Оное нападение, как доказали наши эксперты, должно было «состояться» 15 июня 1940 года. Правильно предупреждал товарищ Сталин: вот ведь «окружат и уничтожат».

    Оценим военную мощь мифической Балтийской Антанты.

    Вооруженные силы Эстонии при населении 1,13 миллиона человек насчитывали 20 тысяч солдат и офицеров (штатная численность советского контингента, согласно договору, составляла 25 тысяч, но была уже превышена) и состояли из трех родов войск: сухопутных сил, ВВС и военно-морского флота. Главнокомандующим был генерал-лейтенант Лайдонер. Он подчинялся военному министру генерал-лейтенанту Н. Рееку, который ведал вопросами снабжения, и премьер-министру КХ Улуотсу, осуществлявшему общее руководство. Армия комплектовалась на основе всеобщей воинской повинности. Сухопутные войска имели территориально-кадровую структуру: территория Эстонии была разделена на 8 военных округов, которые были подчинены 4 пехотным дивизиям —, по одной дивизии на каждую сторону света. 1-я пехотная дивизия дислоцировалась между Чудским озером и Финским заливом. 2-я пехотная размещалась в районе Тарту — Выру — Петсери на юго-востоке страны. 3-я пехотная дивизия — в районе Таллина и островов Моонзундского архипелага. 4-я — на латышской границе. Кроме того, в состав сухопутных войск входили полк бронепоездов, автотанковый и кавалерийский полки, караульный и саперный батальоны, батальон связи и химическая рота. Из боевой техники имелось 58 танков и бронемашин, 450 орудий.

    Военно-воздушные силы, которыми командовал генерал-майор Томберг, состояли из 3 отдельных авиационных дивизионов, авиабазы и прожекторной команды в составе трех рот. В каждый авиадивизион входили три отряда и аэродромная команда. На вооружении было 70 самолетов устаревших типов. В стране имелось 12 аэродромов (еще 5 строилось) и 8 посадочных площадок.

    Флот под командованием капитан-майора И. Сантпанка включал гидроавиаотряд, морской дивизион, Чудскую флотилию, учебную роту и морские крепости «Сууропи», «Аэгна» и «Найсаар». В состав морского дивизиона входили миноносец «Сулев», подводные лодки «Лембит» и «Калев», построенные в 1937 году на британской судоверфи, 2 канонерские лодки, 2 минных заградителя, 3 тральщика, 4 сторожевика, 7 вспомогательных судов и 5 ледоколов. Чудская флотилия состояла из 3 вооруженных буксиров и 5 моторных катеров.

    Кроме того, в Эстонии существовала военизированная организация «Кайтселиит» («Союз защиты»), состоявшая из 15 дружин, объединявшая в своих радах свыше 60 тысяч человек и контролировавшая все уезды и крупные города. Начальником союза был генерал Орасмаа. На вооружении имелось 44 тысячи японских винтовок, модифицированных под английский патрон, несколько сот пулеметов, несколько тысяч револьверов и даже артиллерийские батареи. Каждый член организации являлся обладателем личного оружия.

    В военное время численность армии планировалось довести до 129 тысяч человек.

    Почти двухмиллионная Латвия располагала 25-тысячными вооруженными силами. Главнокомандующим являлся президент Ульманис. Непосредственное руководство армией осуществлял военный министр генерал К. Беркис, которому подчинялись сухопутные войска и военно-морские силы.

    Армия состояла из 4 пехотных и технической дивизий. 1 — я Курземская пехотная дивизия дислоцировалась в районе Елгава — Салдус — Талей. 2-я Видземская пехотная дивизия находилась в районе Риги. 3-я Латгальская дивизия размещалась в районе Цесис — Резекне. 4-я Земгальская пехотная — в районе Даугавпилса. Дивизии носили название провинций, а их полки названия уездов. Техническая дивизия дислоцировалась в Риге и объединяла автотанковую бригаду, тяжелый артиллерийский полк, саперный, зенитно-артиллерийский полки, полк бронепоездов, батальон связи и авиаполк. Авиаполк состоял из шести отрядов: 4 разведывательных и 2 истребительных. Латвия располагала 16 аэродромами и 10 посадочными площадками. Всего на вооружении имелось 350 орудий, 44 танка и танкетки, 90 самолетов.

    Военно-морской флот состоял из дивизиона подводных лодок «Спидола» и «Ронис», дивизиона тральщиков «Вирсайтис», «Иманта», «Виестурс» и гидроавиадивизиона из пяти самолетов. Почти весь латышский военный флот общим водоизмещением около 2000 тонн был построен в 1926 году. За исключением самой крупной боевой единицы «Вирсайтиса», являвшего собой снятый с камней и отремонтированный германский тральщик 1917 года выпуска. Основными базами флота были Рига, Вентспилс и Лиепая, на которых базировалась и морская авиация.

    Кроме того, в Латвии взрослая часть населения — около 40 тысяч человек — объединялась в военизированную организацию «Айзсардги» («Охранники»), частично взявшую на себя функции полиции и погранстражи и имевшую в своем составе 19 уездных, 1 железнодорожный и 1 авиационный полк. Руководство организацией осуществлял штаб во главе с бывшим министром общественных дел Альфредом Берзиныием. Каждый охранник имел винтовку, пистолет, запас патронов и являлся резервистом национальных вооруженных сил.

    В случае мобилизации планировалось развернуть армию в 300 тысяч человек.

    Вооруженные силы Литвы при населении 2,88 миллиона человек состояли из сухопутной армии и авиации и, насчитывали 28 тысяч солдат и офицеров. Командование армией осуществлял генерал В. Виткаускас, подчинявшийся военному министру бригадному генералу К. Мустейкису. Призыв осуществлялся на основе всеобщей воинской повинности. Сухопутные войска состояли из 3 пехотных дивизий, 1 кавалерийской бригады и технических частей. 1 — я пехотная дивизия дислоцировалась в районах Вильно — Расейняй — Паневежис — Купишкис. 2-я пехотная дивизия была размещена в районах Каунас — Ионава — Шауляй — Мариамполь. 3-я дивизия располагалась в районах Шауляй — Плунге — Таураге. Отдельные части кавбригады находились в Каунасе, Вильнюсе, Таураге и Вилькавишкис. В составе армии имелись инженерный батальон, броневой отряд, батальон связи, автоотряд, а также военно-учебное судно «Президент Сметона» — бывший германский тральщик времен Первой мировой войны. Главной ударной силой являлся броне-отряд из 45 танков и отдельный полк бронепоездов, имевший в своем составе: «Гедиминаса», «Кейстутиса» и «Железного волка». На вооружении состояло 400 орудий и 1650 пулеметов.

    ВВС Литвы под командованием бригадного генерала Густайтиса включали 4 авиагруппы — 132 самолета, зенитный батальон, прожекторную роту, 5 рот ПВО, роту звукоулавливания, батальон охраны аэродромов и роту постов наблюдения. В республике имелось 7 аэродромов и 4 посадочные площадки.

    В Литве также существовала военизированная организация «Шаулю Саюнга», подразделявшаяся на 20 отрядов, общей численностью 60 тысяч человек.

    Таким образом, все вместе государства Прибалтики обладали вооруженными силами общей численностью 565 тысяч человек, имели на вооружении 1200 орудий, 147 танков и бронемашин, 292 самолета. Теоретически, в случае войны, они могли призвать под ружье 427 тысяч человек, вот только не было у них ни ружей, ни патронов к ним. Это стало одной из причин, по которой были подписаны октябрьские соглашения: «Прежде всего и главным образом именно проблема снабжения полностью исключала возможность длительного сопротивления. Принимая во внимание огромные размеры, в которых современные сражения требуют оружия и боеприпасов, приходилось считаться с непреложным фактом, что имеющиеся запасы были бы исчерпаны за пару недель. После этого ружьям и пулеметам пришлось бы умолкнуть, ведь ни в Эстонии, ни в соседних небольших государствах не было сколько-нибудь значительного промышленного производства боеприпасов, не было и возможности достать оружие и боеприпасы за границей. Все страны, снабжавшие Балтийские государства оружием в мирное время, сами лихорадочно вооружались, так как или уже воевали, или же видели в этом единственную возможность не оказаться вовлеченными в войну».

    Весной прибалты были надежно отрезаны от любой помощи извне, да и ждать ее было неоткуда, и потому всеми силами старались не обострять отношений с СССР.

    Из речи министра Пийа в Государственной думе Эстонии 17 апреля 1940 года: «Неоднократно наше правительство пользовалось возможностью заявить, что оно намерено выполнять этот пакт лояльно и четко, то же самое мы слышали и в заявлениях правительства нашего партнера по договору, которое также подчеркивало свою готовность к доверительному выполнению пакта, уважая независимость Эстонского государства и существующий государственный и социально-экономический строй».

    Советские полпреды, солдаты и командиры РККА если не чувствовали себя, как дома, то уж вели себя точно по-хозяйски. Так, в феврале Урбшис передал через литовского посла Наткявючиса «челобитную» следующего содержания: «Как вам известно, после занятия нашими войсками Вильно местные поляки организовали в городе беспорядки, советские танкисты разъехались по всему городу. По нашим сведениям, это было сделано даже без запроса в Москву, чтобы произвести должное впечатление на поляков. Сам полпред Поздняков заявил литовскому правительству, что оно ведет политику в Вильнюсском крае чересчур добродушно и сентиментально. Он подчеркнул, что если зимой диверсанты скапливались в горах, то весной они уйдут в леса и оттуда будут совершать диверсионные акции. Он дал ясно понять, что в таком случае советским гарнизонам придется вмешаться и подавить беспорядки». Далее министр иностранных дел просил обратить внимание господина Молотова на то, что не следовало бы советским дипломатам делать подобные заявления, противоречащие «духу и букве» договора и наносящие вред «добрососедским отношениям».

    Советское командование требовало все больше территорий под неуклонно расширяющиеся базы, аэродромы, береговые укрепления, танковые полигоны и военные городки, например, предоставления «в исключительное пользование Военно-морского флота СССР города и района Палдиски». При этом отчуждение земли, эвакуация жителей и возмещение ущерба эстонским гражданам осуществлялись за счет эстонского же бюджета. В Таллине, военной базой по договору не являющемся, моряки-балтийцы занимали городские здания и дома, купленные и арендованные якобы для служащих советского торгпредства, обустраивали в них военные учреждения и выставляли на входе вооруженных часовых. Советские командиры, несмотря на протесты эстонской стороны, всюду ходили с личным оружием, ибо: «Оружие — принадлежность формы».

    Численность войск постоянно увеличивалась и начинала превышать установленный порог. Но когда посланник Рей обратился к Потемкину с вопросом, почему на 7 феврале советский контингент в Эстонии уже превысил 27 000 человек, Владимир Петрович, не моргнув глазом, ответил, что гарнизоны береговых батарей ВМС не относятся к сухопутным силам, а потому «не считаются». В начале марта Молотов поставил вопрос о дополнительном вводе в Эстонию еще 2000 бойцов и двух инженерно-строительных батальонов. Отвергая возражения Рея, Молотов указал посланнику на тот факт, что пактом обусловлено право СССР держать в целях охраны баз и аэродромов определенное количество наземных и воздушных сил, «то есть количество морских сил в данном случае не ограничено» (то есть 25 000 солдат предназначены для охраны советских объектов, сколько войск размещено на самих объектах — наше дело; при таком подходе стоило, пожалуй, сформировать дивизию морской пехоты, а лучше три). А кроме того, эстонцы вообще не умеют считать: «Советский Союз даже не использует предоставленного для соглашения лимита и содержит в Эстонии только около 22 тыс. человек. Что же касается строительных батальонов, то это не войска, а организованные по-военному рабочие», и потому тоже «не считаются». В итоге 7 марта эстонское правительство, идя навстречу всем пожеланиям, «охотно разрешило» ввод на советские военно-морские базы 9 инженерных батальонов по 1200 человек в каждом, 5000 специалистов по морским техническим работам и 1200 человек инженерно-технического персонала.

    Правда, при этом в связи с испытываемыми финансовыми затруднениями просило Москву выделить хоть какие-нибудь средства на проведение планируемой массовой эвакуации населения (целыми поселками) и возмещение убытков. Денег они так и не получили. Согласно объяснению, данному Молотовым 28 апреля, Эстония «не участвует в наших расходах по военному строительству, несмотря на пакт о взаимопомощи», но должна заплатить за то, что «избегла возможности быть вовлеченной в войну». А между тем обстановка сегодня «более тревожная», чем осенью прошлого года, первое место должны занимать стратегические интересы, они у нас — обоюдные, а не только советские.

    Согласно постановлению, подписанному генералом Лайдонером, в городах, располагавшихся поблизости от советских баз, иногородние граждане могли пребывать не более трех дней либо брать разрешение у полиции. Не имеющие разрешения, в том числе и местные жители, подлежали принудительной высылке. Фактической цензуре подвергалась пресса.

    О тенденции к умертвлению внутренней политической жизни и нерадостных прогнозах писала 27 апреля таллинская газета: «Понятию нейтралитета именно в последний момент пытаются придать невиданное доселе наполнение. Если раньше обязательства по нейтралитету главным образом распространялись на официальные акты и действия государственных властей, причем под сенью государственного суверенитета у граждан оставались широкие возможности неискаженно выражать личные убеждения и по-прежнему без помех жить своей жизнью во всех областях, теперь в воюющих государствах стремятся вычленить из личной и общественной жизни «позицию», которая квалифицируется как совместимая или несовместимая с курсом нейтралитета, официально проводимая государством. Особенно пытаются такую «позицию» вычитать из газет, не только из их содержания, но также из размеров шрифта, длины строк и способа расположения статей. В результате этого между государствами уже возникли недоразумения, но понятно, что при углублении подобной тенденции суверенность малых нейтральных государств из-за постоянных вмешательств может превратиться в чистую иллюзию».

    То есть прибалты при виде своих «защитников» обязаны были изображать радость, пресса — работать в духе «Правды» и «Известий»:

    «Пресса постепенно все больше переходит от комментирования событий к их регистрации, причем правда и ложь (что особенно процветает во время войны) предстают в неразделимой смеси, и по этой причине в широких слоях пропадает доверие к тому, что выдается за отражение реальности, и теряется способность оценивать события. Сопереживания событиям во внешнем мире ослабевает, интерес к политике и политической мысли угасает. Предприимчивость и бодрость объявляются злом, безразличие — добродетелью. Внешняя политика становится «приоритетом», при том, что всякие внешнеполитические переживания отсутствуют. «Приоритет внешней политики» проявляется лишь в позиции негативизма, постепенно распространяющейся на внутриполитические заявления, что означает насильственное укрепление пассивности… А свобода политической деятельности, независимость и есть то, чем, по существу, независимое государство отличается от полунезависимого, превосходя по значению внешние атрибуты власти. Дойдя до стадии политического безразличия и потеряв опережающую события движущую силу, общество сможет лишь по инерции волочиться вперед, не реагируя даже и тогда, когда наступит момент, быть может, решающий для его существования. Пассивное общество представляет собой подходящую арену и для всякого рода чужих козней».

    До чего актуально!

    В мае, в ходе переговоров по поводу заключения соглашения об отводе земельных участков под строительство советских военных объектов, эстонская делегация с удивлением узнала, что Красная Армия поселилась у них навсегда. Генерал А. Траксмаа писал министру иностранных дел: «Мы надеялись, что корпус, в соответствии с конфиденциальным протоколом, предназначен только на время войны и что после войны он покинет территорию Эстонии, в связи с чем все районы его дислокации, постройки и аэродромы были временными. Иллюзии рассеялись во время разговора с Молотовым 11 мая, когда он выразил в прямом смысле удивление по поводу того, что мы в своем предложении вообще делаем различие между наземными войсками и морскими вооруженными силами — в смысле продолжительности их местонахождения. «Параграф 3 Пакта ясно предусматривает, что наземные и воздушные войска остаются в Эстонии на все время действия Пакта. Конфиденциальный протокол предусматривает их количество только в размере 25 000. Мы признаем, что это только на время войны. После войны мы договоримся с эстонским правительством о новом количестве. Но для нас важно, чтобы места, где мы будем строить, были бы определены на все время действия Пакта (то есть на 10 лет). Эти постройки обойдутся нам дорого — невозможно, чтобы после войны мы должны были бы их оставить и перейти куда-нибудь в другое место». Вопросы отчуждения земли у жителей, проблемы их массового выселения и трудоустройства Вячеслава Михайловича вовсе не волновали, советский нарком не видел здесь никакой проблемы: землю надо просто национализировать, й тогда у государства вместо расходов по компенсации будет чистая прибыль; безработных наймем на строительство военных баз; выселяемые жители — потерпят: «Это важно в военном отношении, и все остальное должно быть принесено этому в жертву. В своей стране в таких случаях мы требуем гораздо больших закрытых территорий и гораздо более строгого порядка».

    И что? Соглашение было безропотно подписано эстонской делегацией 15 мая, ибо, как писал Рей, «единственное, что мы при этом можем сделать, это «спасти, что можно спасти». А что невозможно «спасти», с тем надо примириться как с неизбежностью».

    «Эстонские власти, — докладывал посланник Италии в Эстонии, — подобно литовским, ведут себя уступчиво и настроены примиренчески. Постоянная забота эстонского правительства — избежать любого предлога для советского вмешательства».

    Американский посол в Советском Союзе Л.A. Штейнгардт, совершивший шестидневную поездку через две республики, отмечал: «…советское влияние в Латвии и Эстонии уже очень велико и непрерывно возрастает. Латыши и эстонцы в большинстве своем чувствуют, что советские вооруженные силы, представители которых повсюду, особенно на железнодорожных станциях, бросаются в глаза, образуют в действительности оккупационную армию».

    К лету 1940 года в Прибалтике размещались следующие советские войска.

    В Эстонии находилось управление 65-го особого стрелкового корпуса, 123-й отдельный батальон связи, 11-й корпусной зенитный артдивизион, 16-я стрелковая дивизия, 18-я легкая танковая бригада, 5-й мотомеханизированный отряд, 414-й, 415-й автотранспортные батальоны, Особая группа ВВС в составе 35-го, 52-го среднебомбардировочных, 7-го, 53-го дальнебомбардировочных, 15-го, 38-го истребительных авиаполков и другие части.

    В Латвии были развернуты управление 2-го особого корпуса, 10-й отдельный батальон связи, 86-й корпусной зенитный артдивизион, 67-я стрелковая дивизия, 6-я легкая танковая бригада, 10-й танковый полк, 18-я авиабригада в составе 31-го среднебомбардировочного, 21-го и 148-го истребительных авиаполков, 640-й автотранспортный батальон и другие части.

    В Литве располагалось управление 16-го особого стрелкового корпуса, 46-я отдельная рота связи, 19-й корпусной зенитный артдивизион, 5-я стрелковая дивизия, 2-я легкая танковая бригада, 54-й среднебомбардировочный и 10-й истребительный отдельные авиаполки, 641-й автотранспортный батальон.

    Всего советская группировка, «охранявшая» базы в Прибалтике, насчитывала 66 946 человек, 1630 орудий и минометов, 1065 танков, 150 бронеавтомобилей, 5579 автомашин и 526 самолетов, по численности личного состава незначительно уступая, а по количеству боевой техники абсолютно превосходя вооруженные силы «хозяев». Как мы теперь знаем, гарнизоны военно-морских баз, береговых батарей и батальоны «организованных по-военному рабочих» — тысячи командиров и краснофлотцев — в это количество не входят. К примеру, стоявшие в Таллине и Либаве крейсер «Киров», лидер и пять эскадренных миноносцев с 180-мм и 130-мм пушками и общей численностью экипажей более 2000 человек.

    Кроме того, Красная Армия не замедлила приступить «к другим мероприятиям». Согласно приказу маршала Тимошенко от 3 июня 1940 года, войска, размещенные на территории Прибалтики, с 5 июня были исключены из состава своих округов и перешли в непосредственное подчинение наркома обороны. В тот же день вышел указ Президиума Верховного Совета СССР, согласно которому «в связи со сложной международной обстановкой» предписывалось «задержать в рядах Красной Армии красноармейцев 3-го года службы до 1 января 1940 года и «до особого распоряжения призванный… командный и начальствующий состав запаса».

    4–7 июня войска Ленинградского, Калининского и Белорусского особых округов были подняты по тревоге и под видом учений начали выдвижение к границам прибалтийских государств. Одновременно в состояние боевой готовности были приведены советские гарнизоны в Прибалтике. 8 июня командарм 2-го ранга Локтионов получил приказ подготовить дислоцированные в Прибалтике советские авиационные части к возможным боевым действиям, усилить охрану аэродромов и подготовить их к обороне и приему посадочных десантов. Авиаполки должны были быть готовы к действиям по аэродромам и войскам противника и к перегруппировке на более защищенные советскими войсками аэродромы.

    Вечером 8 июня в городе Лида состоялось секретное совещание командного состава поднятых по тревоге войск Белорусского округа, на котором заместитель командующего генерал-лейтенант Ф.И. Кузнецов проинформировал собравшихся о «возможных действиях против Литвы». Там же 11 июня прошло еще одно совещание с участием сменившего М.П. Ковалева на посту командующего войсками БОВО генерал-полковника Д.Г. Павлова, изложившего план боевых действий и задачи войск, которые должны были нанести стремительное поражение литовской армии, не допустить ее отхода в Восточную Пруссию и за три-четыре дня занять Литву, а также продиктовал командирам собственные указания, вроде: «власть в городах и прилегающих к ним местностях переходит к начальникам гарнизонов, первые слова в их приказах: «Сдать оружие»; за удар в спину расстреливать на месте; отличившихся награждать немедленно» и прочее.

    Согласно боевому приказу от 12 июня войска 11-й армии под командованием генерала Ф.И. Кузнецова совместно с частями 16-го особого корпуса должны были окружить и уничтожить противника в районе Каунаса. Расквартированному в Литве 16-му особому корпусу ставилась задача удержать районы своей дислокации, захватить основные мосты на реках Неман и Нярис и обеспечить высадку 214-й воздушно-десантной бригады в 5 км южнее железнодорожной станции Гайжуны, где предполагалось десантировать 935 человек. Совместно с частями 16-го корпуса десантники должны были захватить основные объекты Каунаса, на аэродром которого было переброшено 475 десантников. Для разведки места десантирования в район Гайжун 13 сентября была выброшена парашютная группа.

    Подготовку операции, какое совпадение, предполагалось завершить к утру 15 июня. С 21.30 предыдущих суток радиостанции дислоцированных в Прибалтике советских войск должны были работать исключительно на прием, ожидая условного сигнала о начале операции, что-нибудь вроде: «Над всей Литвой безоблачное небо». В общем, готовились продемонстрировать красный блицкриг во всей красе.

    У юго-восточных границ Литвы и Латвии сосредоточивалась 3-я армия В.И. Кузнецова в составе 4-го, 24-го стрелковых и 3-го кавалерийского корпусов (5 стрелковых, 2 кавалерийские дивизии, 2 танковые бригады), управление которой 10 июня передислоцировалось из Молодечно в Поставы. 11-я армия Кузнецова, штаб которой находился в Лиде, состояла из 10-го, 11-го стрелковых и 6-го кавалерийского корпусов (6 стрелковых, 2 кавалерийские дивизии, 4 танковые бригады) и занимала исходные позиции на южной границе Литвы. Войска Ленинградского и Калининского военных округов, выделенные для операции, развертывались у восточных границ Эстонии и Латвии. Между Финским заливом и Чудским озером сосредоточились части 11-й стрелковой дивизии. Южнее Псковского озера были развернуты войска 8-й армии в составе 1-го, 19-го стрелковых корпусов и Особого стрелкового корпуса из состава войск Калининского округа (6 стрелковых дивизий, 1 танковая бригада). Для усиления войск указанных округов с 8 июня началась переброска частей 1-й мотострелковой, 17-й, 84-й стрелковых дивизий и 39-й, 55-й легких танковых бригад из Московского, 128-й мотострелковой дивизии из Архангельского и 55-й стрелковой дивизии из Орловского военных округов.

    На границах Литвы войска завершили сосредоточение и развертывание в исходных районах к 15 июня, на границах Латвии и Эстонии — к 16 июня. Всего для проведения Прибалтийской кампании было выделено 3 армии, 7 стрелковых и 2 кавалерийских корпуса, 20 стрелковых, 2 мотострелковые, 4 кавалерийские дивизии, 9 танковых и 1 воздушно-десантная бригада. Кроме того, войска НКВД выделили один оперативный полк и 105-й, 106-й, 107-й погранотряды, сосредоточенные в Гродно.

    Таким образом, советская военная группировка на границах Прибалтики, с учетом развернутых на ее территории особых корпусов, насчитывала 435 тысяч человек, до 8000 орудий и минометов, свыше 3000 танков, более 500 бронеавтомобилей. Для участия в операции было выделено 18 среднебомбардировочных, 3 дальнебомбардировочных, 5 тяжелобомбардировочных, 3 легкобомбардировочных, 2 штурмовых и 16 истребительных авиаполков, насчитывавших 2601 самолет. Как докладывал Военному совету БОВО командующий 3-й армией, в ходе маршей отрабатывались вопросы их организации, разведки, управления и охранения, по возможности велась боевая подготовка. «Политико-моральное состояние частей 3-й армии здоровое. Весь личный состав в полной решимости выполнять любые задания партии и правительства».

    В приграничных округах была развернута сеть госпиталей. 14 июня 1940 года начальник Генерального штаба распорядился призвать весь личный состав и автомашины для укомплектования эвакогоспиталей и военно-санитарных поездов. Всем мобилизуемым следовало объяснять, что это обычные учебные сборы. В округах развертывались тыловые части и учреждения, необходимые для обеспечения полноценной боевой деятельности войск.

    Сосредоточивавшиеся войска соблюдали меры маскировки и вели наблюдение за сопредельной литовской территорией. 14 июня 1940 года была установлена морская и воздушная блокада Прибалтики. В тот же день генерал Павлов издал приказ об обращении с военнопленными, согласно которому их передача НКВД должна была осуществляться на границе на станциях Бигосово и Свенцяны для 3-й армии, Солы и Марцинканцы для 11-й армии. Определялись нормы довольствия военнопленных, запрещалось изъятие личных вещей, а на реквизированные ценности следовало выдавать квитанции. Чекисты готовили лагеря для приема 50–70 тысяч пленных, а пограничникам было приказано обеспечить переход границы частями Красной Армии, для чего предусматривалось создание ударных и истребительных групп. В их задачу входило ведение разведки д рекогносцировки, выбор места перехода границы, подготовка переправ и плавсредств, а после начала боевых действий — уничтожение штабов и подразделений пограничной службы противника, средств связи, заграждений, минных полей.

    Военные советы и начальники политуправлений получили директиву о политработе во время похода в Прибалтику, в которой перечислялись «вины» прибалтов перед миролюбивой Страной Советов и обосновывалась необходимость «обеспечить безопасность СССР»:

    «Незадачливые правители Прибалтийских государств, не желая добросовестно выполнять договор с Советским Союзом, встали на путь провокаций в отношении нашей Родины и частей Красной Армии, расположенных в Эстонии, Латвии и Литве.

    Советское правительство, идя навстречу литовскому народу, передало Литовскому государству г. Вильнюс и Виленскую область. Несмотря на это, в силу антисоветской ориентации литовского правительства за последнее время в Литве имел место целый ряд случаев похищения красноармейцев и их истязаний с целью добыть «языка» о наших частях. После протеста Советского правительства литовские власти под видом расследования и принятия мер в отношении виновных расправляются с друзьями СССР.

    В период войны с белофиннами правительства Эстонии, Латвии и Литвы, подстрекаемые Англией и Францией, вели между собой переговоры о нападении на советские корпуса, дислоцированные в Прибалтике. Они мечтали сбросить части Красной Армии в море (?). Врайонйх расположения советских войск насаждаются шпионские гнезда. Под флагом свободы печати в газетах и по радио ведется разнузданная антисоветская пропаганда, в то же самое время преследуются граждане за чтение газеты «Известия»…

    Вся провокационная деятельность эстонского, латвийского и литовского правительств преследует цель срыва договоров о взаимопомощи, заключенных с Советским Союзом. Тем самым они подчеркивают свою готовность превратить Прибалтику в плацдарм войны против нашей Родины.

    Наша задача ясна. Мы хотим обеспечить безопасность СССР, закрыть с моря на крепкий замок подступы к Ленинграду, нашим северо-западным границам. Через головы правящей в Эстонии, Латвии и Литве антинародной клики мы выполним наши исторические задачи и заодно поможем трудовому народу этих стран освободиться от эксплуататорской шайки капиталистов и помещиков».

    От политорганов требовалось «всей партийно-политической работой создать в частях боевой подъем, наступательный порыв, обеспечивающий быстрый разгром врага… Задача Красной Армии, как указано выше, — защита границ Советского Союза, захват плацдарма, который империалисты хотят использовать против СССР. На своих знаменах Красная Армия несет свободу трудовому народу от эксплуатации и гнета. Рабочие будут освобождены от капиталистического рабства, безработице будет положен конец, батраки, безземельные и малоземельные крестьяне получат помещичьи земли. Налоги будут облегчены и временно совсем сняты. Литва, Эстония и Латвия станут советским форпостом на наших морских и, сухопутных границах. Подготовка к наступлению должна проводиться в строжайшей тайне. Решительно бороться с болтливостью. Каждый должен знать лишь ему положенное и в установленный срок».

    Кроме подъема морального духа собственных войск, который и без того был исключительно высок, от советской пропаганды требовалось «быстро разложить» армию противника, «деморализовать тыл и, таким образом, помочь командованию Красной Армии в кратчайший срок и с наименьшими жертвами добиться победы». Политработники на конкретных фактах должны были рисовать аборигенам «тяжелое положение трудящихся масс воюющей против нас страны, террор и насилие, царящие в тылу… Показывать счастливую и радостную жизнь рабочих и крестьян в СССР. Разъяснять, как рабочие и крестьяне СССР управляют государством без капиталистов и помещиков. Противопоставлять этому бесправное положение рабочих и крестьян в капиталистических странах. Показать принципиальную разницу между царской Россией — тюрьмой народов и Советским Союзом — братским союзом освобожденных народов… Политработники держат серьезный экзамен. Они должны оправдать огромное доверие, которое оказала им партия, правительство, товарищ Сталин».

    С этой целью были разработаны и распечатаны листовки, которые предполагалось разбросать над территорией Прибалтики в первый день военных действий. В них излагались нарушения прибалтийскими государствами договоров о взаимопомощи, благодаря которым СССР спас Эстонию, Латвию и Литву от втягивания в войну, а «части Красной Армии, расположенные в отдельных пунктах» этих стран, являлись «надежной защитой и лучшей гарантией свободы и независимости» их народов. Нарушения договоров вынуждают Красную Армию «положить конец антисоветским провокациям»: «Советский Союз не допустит, чтобы была сорвана вековая дружба советского и прибалтийских народов, чтобы Прибалтика была превращена империалистами в плацдарм для нападения на Советский Союз, а прибалтийские народы ввергнуты в горнило кровавой империалистической бойни… Красная Армия берет под свою могучую и верную защиту независимость и свободу» народов Прибалтики, «освободит вас от капиталистов и помещиков».

    Типографии штамповали военные разговорники для «освободителей» с необходимым минимумом общения: «Руки вверх!», «Сдавайся!», «Вы говорите неправду!», «Если будешь шуметь, убью!»

    Тем временем продолжалось беспрецедентное политическое давление на Литву. 7 июня в Москву «по вызову» прибыл премьер-министр А. Меркис. В ходе переговоров Молотов обвинил литовское правительство в нелояльном отношении к СССР, что выражалось в похищениях красноармейцев и других провокациях, затягивании расследования, арестах литовского обслуживающего персонала в советских гарнизонах, частых и подозрительных сборищах членов военизированных организаций. Любые оправдания и возражения отвергались Вячеславом Михайловичем с ходу. Предложение Меркиса во избежание новых проблем создать режим полной изоляции советских войск от населения было отвергнуто Молотовым, предложившим литовской стороне самой определить меру наказания за свое враждебное поведение. Одновременно советское руководство подчеркнуто лояльно вело себя по отношению к Эстонии и Латвии. Так, с Таллином 8 июня было подписано соглашение об общих административных условиях пребывания советских войск.

    В ходе следующей беседы, состоявшейся 9 июня, Молотов перешел к вопросам внешней политики и теме Балтийской Антанты, охарактеризовав ее как военный союз трех стран, скрываемый от СССР. Возражения Меркиса, основанные на отсутствии каких-либо доказательств, отводились Молотовым, считавшим, что это не юридический, а политический вопрос, требующий ответа. С точки зрения протокола, пока все «происходило в очень вежливой форме». 10 июня в Москву прибыл министр иностранных дел Урбшис, также принявший участие в переговорах. Предложения литовской стороны договориться и урегулировать инцидент оказались тщетными. Москва уже сама «определила меру наказания», потребовав от Вильнюса предать суду министра внутренних дел К. Скучаса и начальника политической полиции А. Повилайтиса, немедленно сформировать в Литве правительство, угодное Кремлю, «правительство, которое было бы способно и готово обеспечить честное проведение в жизнь советско-литовского договора о взаимопомощи и решительное обуздание врагов Договора». И «мелочь» — немедленно обеспечить свободный пропуск на территорию страны Красной Армии для занятия важнейших центров Литвы.

    12 июня советское полпредство в Литве сообщило, что литовская комиссия саботирует изучение деятельности «охранки». 14 июня Молотов уведомил полпредов СССР в Финляндии, Эстонии, Латвии и Литве об отношении к Балтийской Антанте, которая «носит на деле антисоветский характер» и является «нарушением пактов, которыми запрещено участие во враждебных Договаривающимся сторонам коалициях», а заместитель наркома В.Г. Деканозов в тот же день принял Урбшиса, который, сообщив об отставке Скучаса и Повилайтиса, вновь отрицал причастность литовских органов к исчезновению советских солдат и антисоветский характер Балтийской Антанты.

    Но время отговорок уже кончилась, Красная Армия, начистив штыки и пробанив пушки, доложила о своей полной готовности «принести счастье литовцам» и прочим балтам.

    В ночь на 15 июня Молотов предъявил Урбшису ультиматум: СССР немедленно вводит в республику дополнительные войска и требует смены правительства. Правительство Советского Союза — пролитовское, хохмил Молотов, и мы хотим, чтобы литовское правительство было просоветским: «Далее тов. Молотов подчеркивает, что вышеупомянутое заявление Советского правительства неотложно, и если его требования не будут принять в срок, то в Литву будут двинуты советские войска, и немедленно… Тов. Молотов подчеркивает, что нужна такая смена кабинета, которая привела бы к образованию просоветского правительства в Литве… Урбшис говорит, что он не видит статьи, на основании которой можно было бы отдать под суд министра внутренних дел Скучаса и начальника политической полиции Повилайтиса. Спрашивает, как быть? Тов. Молотов говорит, что прежде всего нужно их арестовать и отдать под суд, а статьи найдутся. Да и советские юристы могут помочь в этом, изучив литовский кодекс…»

    Разъяснив, что предполагается дополнительно ввести 3–4 корпуса (9–12 дивизий) во все важные пункты Литвы, Молотов пообещал, что при наличии «правильного» правительства советские войска не будут ни во что вмешиваться и вообще мера эта — временная. Но если требования не будут приняты, войска все равно войдут.

    Срок ультиматума истекал в 10 часов 15 июня.

    Президент Литвы А. Сметона настаивал на оказаниисопротивления и отводе литовских войск в Восточную Пруссию, но генерал Виткаускас его не поддержал. Надежды на Германию, по сообщению посланника в Берлине, отпадали. «Литовское государство, — сообщал в канцелярию имперского МИДа заведующий референтурой Грундхерр, — можно быть уверенным, до самых последних дней не было, вероятно, до конца уверено в том, полностью ли мы политически незаинтересованы в Литве или нет, и во многих кругах, как, например, при литовском посланнике здесь, вероятно, была жива какая-то надежда на то, что Германия в случае дальнейших русских притязаний замолвит за Литву словечко в Москве, хотя, конечно же, с нашей стороны не было дано повода для подобных предположений».

    Поэтому Сметона начал собирать чемоданы, а Урбшис в 9 часов утра сообщил Молотову об удовлетворении советских требований и составе нового правительства во главе с генералом Ратшикисом. И был немедленно удостоен новой выволочки от советского премьера. «Как вы можете без нашего ведома и нашего согласия назначать нового премьер-министра? — Но вы же требуете сформировать новое правительство… — пытаюсь объяснить я. — Да, но оно должно быть приемлемым для нас. Поэтому его формирование вы должны согласовать с нами». Вопрос о составе правительства будет решаться в Каунасе, в присутствии нашего представителя.

    16 июня ТАСС был уполномочен заявить о ликвидации советско-литовского конфликта: «В течение последних месяцев в Литве имел место ряд случаев похищения литовскими властями советских военнослужащих из советских воинских частей… Установлено при этом, что военнослужащий Бугаев не только был похищен, но и убит литовской полицией после того, как правительство СССР потребовало выдачи военнослужащего Бугаева. Двум похищенным советским военнослужащим, Писареву (он же Носов) и Шмавгонцу, удалось бежать из рук захватившей их литовской полиции, применявшей к ним истязания. Похищенный в Литве военнослужащий Шутов до сих пор не найден. Такими действиями в отношении военнослужащих из расположенных в Литве советских воинских частей литовские власти стремятся сделать невозможным пребывание в Литве советских воинских частей». Далее и про Балтийскую Антанту, и про «связь Генеральных штабов», и про журнал «Ревью Балтик», изданный одним номером на французском, а кое-какие статьи были на английском и немецком языках (это как раз о «размерах шрифта»), — явно с далеко идущими антисоветскими намерениями, и упреки в неблагодарности за город Вильнюс. Поэтому советское правительство выдвинуло «неотложные требования», которые 15 июня были приняты литовским правительством.

    За несколько последующих десятилетий так и не было обнаружено конкретных фактов антисоветской деятельности Балтийской Антанты, сгинули безвестно и бестелесно красноармейцы Шмавгонец и Носов. Поэтому несколько настораживает то обстоятельство, что российский «Военно-исторический (?) журнал» в начале XXI века продолжает распространять сталинскую трактовку событий: «Правящие круги Литвы, Латвии и Эстонии вели разнузданную антисоветскую кампанию, учиняя бесконечные провокации. Тысячами арестовывались и ссылались в концентрационные лагеря граждане из обслуживающего советские части персонала, а также и занятые на строительстве казарм для советских воинских частей. И все это совершалось для того, чтобы сделать невозможным пребывание советских воинских частей на территории Прибалтики. Чаша народного гнева была переполнена… Правительства Литвы, Латвии и Эстонии опять-таки под давлением трудящихся приняли предложение Советского Союза».

    И так далее — весь пропагандистский набор из арсенала мехлисов под рубрикой: «В поисках правды».

    Уловившие, откуда дует ветер, советские полпреды в Латвии и Эстонии бомбардировали Москву телеграммами о необходимости усиления бдительности на советских военно-морских базах, о подозрительных учениях латвийских частей, неприязненном отношении правящих кругов к СССР и о мобилизации в Эстонии. Неутомимый «штирлиц» полпред Никитин 14 июня доложил, что: «Эстонцы проводят усиленную военную подготовку. Проведена тайная мобилизация офицеров запаса и рядовых… Таллинская дивизия переброшена в казармы, что недалеко от Балтийского порта. Таллинская и Вильяндийская эстонские дивизии имеют своей задачей отрезать две наши группы, расположенные в Гапсале и Палдиски….На вокзале по ночам жены и семьи призванных с плачем провожают отъезжающих. Мобилизовано большинство такси… По обе стороны минной гавани эстонцы расположили две морские батареи, которые в случае надобности смогут расстреливать наш военно-морской флот. Кроме того, эстонцы в своем арсенале спрятали третью морскую батарею, которая в случае надобности может расстреливать наш военно-морской флот прямой наводкой… Объявлен сбор Кайцелита… Все перечисленные мероприятия направлены, безусловно, против СССР: из отдельных разговоров можно вывести заключение, что создания единой армии численностью до 1 млн. человек требуют от Балтийской Антанты Англия и Франция».

    16 июня Молотов раздавал ультиматумы. В 14 часов он пригласил латвийского посланника Ф. Коцинына, которому заявил: «Если в Литве начали в более грубой форме проявлять враждебность к Советскому Союзу (похищения красноармейцев и т. п.), то в Латвии действовали также против СССР, но более замаскированно… Данное правительство должно уйти в отставку… Если же правительство Латвии на это не пойдет, то правительство СССР примет те меры, которые указан в заявлении». В 14.30 такой же документ получил эстонский посланник Рей.

    Ввод войск (2 корпуса в Латвию и 2–3 корпуса в Эстонию) Молотов вновь представил как временную меру. В случае согласия новые правительства будут сформированы при участии советских представителей в Риге и Таллине. Рей попытался обратить внимание на общеизвестный всем сторонам факт, что Балтийский союз между Эстонией, Латвией и Литвой, заключенный 12 сентября 1934 года, подразумевал лишь сотрудничество во внешней политике и при подписании договоров осенью 1939 года никаких возражений у советского руководства не вызывал. Он просил смягчить условия ультиматума, поскольку «эстонская охранка» никого не похищала. Молотов не стал обсуждать эти глупости.

    Ультиматум вручен, десять часов вам на раздумье. Как выразился известный литературный персонаж: «Ты виноват уж в том, что хочется мне кушать».

    Хорошенько подумав, президент Ульманис обратился к германскому посланнику фон Котце с просьбой разрешить латышскому правительству и армии эвакуироваться в Восточную Пруссию, но получил отказ.

    Вечером 16 июня Коциньш и Рей вновь посетили Молотова и сообщили о согласии уходящих в отставку правительств удовлетворить советские требования. Точнее, сначала они «удовлетворили», а затем ушли в отставку. Стороны также согласовали кандидатуры военных представителей для решения практических вопросов.

    В час ночи 17 июня Молотов уведомил Рея о времени и местах перехода границы советскими войсками и о том, что в Таллин будет командирован A.A. Жданов. Во избежание недоразумений эстонские власти должны немедленно отдать приказ «по войскам и населению не препятствовать продвижению советских войск на территорию Эстонии». Затем Вячеслав Михайлович довел до Коциньша, что Красная Армия перейдет границу в 5 утра, а в районе Ново-Александровск и Янишки — в 8 часов утра.

    Пока шли дипломатические переговоры, войска 11-й и 3-й армий завершили сосредоточение и к утру 15 сентября замерли в ожидании сигнала на начало вторжения. А кое-где и начали. «В 3 часа 30 минут 15 июня начальник истребительной группы от 14-й заставы 10-го погранотряда лейтенант Комиссаров самовольно перешел советско-латвийскую границу, разгромил и сжег латвийский кордон Масленки и, захватив 5 пограничников, 6 мужчин, 5 женщин и 1 ребенка, вернулся на нашу территорию. На участке этой же заставы начальник 2-й истребительной группы политрук Бейко, услышав стрельбу и взрывы гранат, также перешел границу в Латвию и произвел нападение на латвийский кордон Бланты и, захватив 1 сержанта, четырех пограничников и пять детей, вернулся на нашу территорию… Захваченные на латвийских кордонах находятся на нашей территории».

    Нервы, знаете. А сколько «ружей» висело «на стене». Все изнывали от нетерпения: когда ж нас в бой пошлет товарищ Сталин?

    Однако в 7 часов утра последовал приказ командующего БОВО, приостановивший проведение операции. Спустя час на станции Гудогай начались переговоры генерала Виткаускаса и генерала Павлова, завершившиеся к вечеру подписанием «Соглашения о дополнительном размещении войск Красной Армии», в котором были указаны 11 районов временной дислокации войск, порядок перевозок по железной дороге, найма рабочей силы, закупок фуража в Литве для советских войск.

    Находившийся в Минске товарищ Мехлис отменил предыдущую директиву и издал новую. Теперь основой политработы должно было стать сообщение ТАСС с советским ультиматумом; требовалось добиться политического подъема и одобрения личным составом мудрой сталинской внешней политики и всех мероприятий, направленных «к обеспечению наших западных и северо-западных границ». Следовало разъяснять, что согласие литовского правительства на ввод войск не решает всех проблем, существуют антисоветские элементы, которые вооружены и выжидают. Поэтому необходимо проявлять бдительность и соблюдать воинскую дисциплину, нарушения которой следует карать по законам военного времени. Политорганам следовало обеспечить хорошее отношение населения к частям Красной Армии, которые, «вступая в Литву, выполняют исторические задачи нашей социалистической родины. Мы обеспечиваем безопасность советских северо-западных границ, выходим на выгодный стратегический рубеж, который позволит народам Советского Союза продолжать свой мирный труд, охраняя первое в мире социалистическое государство рабочих и крестьян от всяких любителей чужого добра». В беседах с личным составом требовалось разъяснять бессмертный ленинский тезис о том, что «всякая война, которую ведет государство рабочих и крестьян, является войной справедливой, войной освободительной».

    Переговоры еще продолжались, а войска Белорусского округа уже получили боевой приказ № 2, которым устанавливались время и места перехода границы Литвы, который начался в 15 часов 15 июня. 16-й особый стрелковый корпус должен был занять Каунас и близлежащие мосты и удерживать их до подхода основных сил 11-й армии, в авангарде которой следовал 6-й кавалерийский корпус Еременко. Несмотря на приказ генерала Виткаускаса о лояльном отношении к советским частям, при переходе границы советскими войсками имели место отдельные стычки с литовскими военнослужащими. Не поспевая усваивать меняющиеся политические установки, красноармейцы без затей разоружали супротивника и брали его в плен. Начальство потом разберется. Разведгруппа 185-й стрелковой дивизии, перейдя границу, захватила литовскую заставу, зарубив при этом одного солдата.

    Еременко, однако, предпочитал вспоминать о букетах и улыбках: «Население очень тепло встречало наших бойцов. Несмотря на злобную пропаганду, которую вела клика Сметоны против Советского Союза и Красной Армии, повсюду, начиная от границы, мы видели радостные лица, слышали приветствия. Это означало, что трудовой народ понимал происходящие события. Наши бойцы, чувствуя это, держали себя достойно и тепло отвечали на приветствия трудящихся. Через г. Каунас корпус прошел в парадной кубано-терской и донской казачьей форме. Хороший внешний вид и отличная подготовка воинов 6-го кавалерийского корпуса вызывали восхищение жителей Каунаса. Даже некоторые военные атташе зарубежных государств, которые были тогда в Каунасе, не могли не высказаться похвально о советской кавалерии и танковых частях. Их поразила высркая организованность и дисциплина советской конницы и танковых частей. На следующий день в 20.00 я был уже в Шауляе…»

    В два дня красные полки заняли большую часть территории Литвы. Президент Сметона вместе со своей «кликой», не дожидаясь, когда за ним придут, бежал в соседнюю Германию. Так поступили не только члены литовского правительства, высшие военные чины и дипломаты, но и целые воинские подразделения литовской армии, нелегально переходившие германо-литовскую границу и сдававшиеся немцам.

    16 июня советские войска получили задачу вступить на территорию Эстонии и Латвии. В 9 часов 17 июня военные уполномоченные сторон генерал Лайдонер и Мерецков встретились в Нарве, а генерал Павлов и полковник Удентынып на станции Ионишкис. Переговоры завершились подписанием соглашений о вводе дополнительных контингентов войск, в которых были указаны места временной дислокации (9 дивизий в Латвии и 12 дивизий в Эстонии) и оговаривались хозяйственные вопросы.

    Развернутые на границе войска 8-й армии перестроились в походно-парадные колонны и, получив задачу занять важнейшие пункты, начали продвижение в Эстонию и северо-восточные районы Латвии. Части 65-го особого стрелкового корпуса вместе с десантом Балтийского флота заняли Таллин. Десантная операция в Гайжунах была отменена, и 720 десантников из состава 214-й воздушно-десантной бригады на 63 самолетах ТБ-3 были переброшены на аэродром Шауляя. Их придали 2-й и 27-й танковым бригадам 3-й армии, сосредоточившимся к исходу дня в районе Ионишкис. В тот же день 17 июня к 13 часам танковые бригады и части 121-й и 126-й стрелковых дивизий вошли в Ригу. Остальные части 3-й армии заняли юго-восточные, а части 2-го ОСК западные районы Латвии. В последующие дни Красная Армия продолжала оккупацию Прибалтики, которая в основном завершилась к 21 июня 1940 года.

    Несмотря на мирное продвижение, советские войска имели потери, которые, по неполным данным, составили 58 человек убитыми (самоубийств — 15, погибло — 28, утонуло — 15) и 158 человек ранеными.

    С 21 июня управление 8-й армии разместилось в Тарту, 3-й армии — в Риге, 11-й армии — в Каунасе. На командиров корпусов была возложена ответственность за порядок, сохранность военных объектов, взаимоотношения с вооруженными силами республик, но им запрещалось вмешиваться в политическую жизнь. Войскам было приказано «в разговорах с населением и местными властями… уважать самостоятельность литовского государства и объяснять, что Красная Армия выполняет лишь мирный договор о взаимопомощи».

    Формально прибалтийские республики продолжали оставаться «независимыми», хотя уже 17 июня нарком обороны Тимошенко направил Сталину и Молотову докладную записку с планом «организационных мероприятий» на ближайшее время:

    «В целях обеспечения скорейшей подготовки Прибалтийского ТВЦ считаю необходимым немедленно приступить на территории занятых республик к осуществлению следующих мероприятий: Границу с Восточной Пруссией и прибалтийское побережье немедленно занять нашими погранвойсками для предотвращения шпионской и диверсионной деятельности со стороны западного соседа.

    В каждую из занятых республик ввести по одному (в первую очередь) полку НКВД для охраны внутреннего порядка.

    Возможно скорее решить вопрос «с правительством» занятых республик.

    Приступить к разоружению и расформированию армий занятых республик. Разоружить население, полицию и имеющиеся военизированные организации.

    Охрану объектов, караульную и гарнизонную службу возложить на наши войска.

    Решительно приступить к советизации занятых республик.

    На территории занятых республик образовать Прибалтийский военный округ со штабом в Риге.

    Командующим войсками округа назначить командующего САВО генерал-полковника Апанасенко.

    Штаб округа сформировать из штаба 8-й армии.

    На территории округа приступить к работам По подготовке ее как театра военных действий (строительство укреплений, перешивка железных дорог, дорожное и автодорожное строительство, склады, создание запасов и пр.).

    План подготовки ТВД представлю дополнительно».

    Вечером 17 июня Молотов пригласил к себе Шуленбурга и, выразив самые теплые поздравления «по случаю блестящего успеха германских вооруженных сил», сообщил, что СССР намерен осуществить аншлюс Прибалтийских государств. Для выполнения этой задачи Москва направила своих «особо уполномоченных» эмиссаров: в Эстонию — ленинградского партийного лидера A.A. Жданова, в Латвию — героя политических процессов академика А.Я. Вышинского, в Литву — В.Г. Деканозова, заместителя наркома иностранных дел, по совместительству являвшегося руководителем одного из управлений НКВД.

    Гитлер, заранее не проинформированный о советских планах и поставленный перед, фактом, не ожидал, что «интересы» Сталина простираются настолько далеко, но, готовясь к битве за Англию, не возражал. Эти претензии он предъявит в июне 1941 года в ноте об объявлении войны СССР, где обвинит Москву в стремлении «большевизировать» все, что только можно. А пока всем своим дипломатам Берлин направил циркулярную телеграмму: «Беспрепятственное укрепление русских войск в Литве, Латвии и Эстонии и реорганизация правительств, производимая советским правительством с намерением обеспечить более тесное сотрудничество этих стран с Советским Союзом, — касается только России и прибалтийских государств. Поэтому, ввиду наших неизменно дружеских отношений с Советским Союзом, у нас нет никаких причин для волнения, каковое нам открыто приписывается некоторой частью зарубежной прессы. Пожалуйста, избегайте во время бесед делать какие-либо высказывания, которые могут быть истолкованы как пристрастные».

    У Англии хватало своих проблем. Не признали новых «территориально-политических» изменений Соединенные Штаты Америки, но их мнение в то время для Сталина значения не имело. Все прошло на редкость гладко: Прибалтика сдалась без боя. Хотя буквально месяцем раньше на параде вооруженных сил и Катселийта генерал Лайдонер декларировал: «Мы сделали все возможное, чтобы не оказаться втянутыми в войну. Но мы не боимся войны и должны быть готовы к тому, чтобы в случае необходимости отважно обороняться, что и будет сделано».

    До самой смерти прибалтийских политиков мучил вопрос: достойно ли было «покоряться пращам и стрелам яростной судьбы» иль все же стоило оказать сопротивление: «Сопротивление, конечно, потребовало бы жертв, но оно бы сохранило здоровье души народа. Нельзя скрывать, что отсутствие сопротивления вызвало большое разочарование и чувство ожесточения среди молодежи, выросшей в свободной Эстонии, которую учили, что свободу, завоеванную в Освободительной войне, в случае необходимости следует защищать и с оружием в руках… Все эти рассуждения — по большей части мудрствования задним числом, основанные главным образом на том, что наши потери в случае сопротивления были бы не больше потерь в результате депортаций. Однако в период переговоров предвидеть депортации было невозможно».

    Впрочем, генерал Судоплатов утверждал, что бескровное покорение Прибалтики стало возможным потому, что буквально всё поголовно высшее руководство прибалтийских стран являлось беспринципной бандой, платными советскими агентами:

    «Надо сказать и о том, что вряд ли нам удалось бы так быстро достичь взаимопонимания, если бы все главы Прибалтийских государств — Ульманис, Сметона, Урбшис и Пяте, в особенности латышское руководство — Балодис, Мунтерс, Ульманис — не находились с нами в доверительных секретных отношениях… Мы могли позволить себе договариваться с ними о размещении наших войск, о новом правительстве, об очередных компромиссах, поскольку они даже не гнушались принимать от нашей резидентуры и от доверенных лиц деньги. Это все подтверждается архивными документами. Таким образом, никакой аннексии Прибалтики на самом деле не происходило. Это была внешнеполитическая акция Советского правительства, совершенно оправданная в период, предшествующий нападению Германии, связанная с необходимостью укрепления наших границ и с решением геополитических «интересов. Но они не могли быть столь эффективно проведены без секретного сотрудничества с лидерами Прибалтийских государств, которые и выторговывали для себя лично, а не для своих стран, соответствующие условия…

    С нами активно сотрудничал министр иностранных дел Латвии Вильгельм Мунтерс, военный министр Латвии Янис Балодис. Мунтерс был нашей козырной картой. Мы также поддерживали доверительные тайные отношения с президентом Латвии Карлом Ульманисом, оказывая ему значительную финансовую поддержку… Но, пожалуй, самое впечатляющее сотрудничество было налажено нашим резидентом В. Яковлевым в Эстонии. Президент Эстонии Константин Пяст, хотя и не подписал вербовочного обязательства о сотрудничестве с ГПУ в 1930 году, тем не менее был на нашем денежном содержании до 1940 года».

    17–21 июня при помощи советских эмиссаров (в советских же посольствах) в трех республиках были сформированы «народные», или, по молотовскому определению, «честные» правительства: в Литве — во главе с «видным антифашистом» Ю. Палецкисом, в Латвии — во главе с «прогрессивным деятелем» профессором А. Кирхенштейнсом, в Эстонии — тоже с «прогрессивным» писателем И. Варесом.

    Как они создавались, можно узнать из воспоминаний эстонского коммуниста Максима Унта, получившего портфель министра внутренних дел (вот уж кто действительно был советским агентом с 1932 года): «Вечером 18 июня встретился с тов. Бочкаревым, который спросил меня, согласен ли я быть министром внутренних дел. Я сказал, что если мне доверяют, то я возьму это задание на себя. 19 июня встречался с тов. Ждановым два раза и, кроме этого, с тов. Бочкаревым. 20 июня было две встречи с тов. Ждановым, а также с тов. Бочкаревым и вечером того же 20 июня тов. Жданов поручил мне организовать в течение ночи митинг и демонстрацию 21 июня… Ночью все приготовления были проведены как в Таллине, так и в провинции, и 21 июня надо было установить власть, что и было мною сделано… С этого времени я работаю над поручениями, которые на меня возложила партия».

    Власть брали не абы как, а «революционно».

    Обратим внимание, что специальным постановлением главнокомандующего вооруженными силами Эстонии от 18 июня под угрозой наказания были запрещены до 1 июля «любые публичные и открытые собрания, скопления народа, сходки, шествия и манифестации, а также обсуждение и принятие на них различных решений и резолюций», кроме тех, которые организуются «правительственными властями» под охраной местной полиции. Однако прибывший 19 июня Жданов заметил «подвох», мешающий трудящимся проявлять инициативу, и тут же генерала подправили: «Надо твердо сказать эстонцам, чтобы они не мешали населению демонстрировать свои хорошие чувства к СССР и Красной Армии. При этом намекнуть, что в случае стрельбы в демонстрантов советские войска возьмут демонстрантов под свою защиту».

    Как рассказывал X. Мяэ, поздно вечером 20 июня к министру внутренних дел пришел «какой-то русский комиссар» и потребовал выписать разрешение провести на площади Свободы демонстрацию: «Юрима объяснил, что проведение всяческих собраний запрещено приказом главнокомандующего, поэтому он такого разрешения дать не может, и это может сделать только главнокомандующий. Комиссар сказал, мол, садитесь за стол и сейчас же пишите нужное разрешение, «иначе я вас арестую». И министр внутренних дел нашего независимого государства не отправил русского ни к его послу через министра иностранных дел, ни к главнокомандующему или президенту, а сел за стол и написал противозаконное разрешение. Положение было вполне ясным, если русский комиссар в мундире, не снимая фуражки, мог угрожать арестом».

    Одновременно для захвата арсенала, государственного радиовещания и ряда других учреждений какие-то неизвестные, устроившиеся по всем известному адресу: улица Пярнуская, 41, «снабжали оружием» рабочих-дружинников.

    21 июня состоялась «мощная манифестация» трудящихся на площади Свободы с красными флагами и лозунгами вроде: «Мы требуем образования правительства, которое честно будет соблюдать заключенный с Советским Союзом договор!» и «Убрать правительство, провоцирующее войну против Советского Союз!» Полпред Никитин докладывал, что собралось свыше 4000 человек. Показания очевидцев рисуют немного другую картинку: «Площадь Свободы была пуста, только сзади, где-то около церкви Яани стоял автомобиль и возле него — сотня-другая людей. На крыше автомобиля какой-то человек размахивал красным флагом и держал речь. Мы огляделись. Внезапно оратор слез с крыши автомобиля, и туда забрался русский офицер в форме. Пуук вздрогнул и сказал, что теперь дело серьезное, раз Красная Армия вмешивается в открытую… Все представление производило довольно убогое впечатление».

    Далее, исполнив «Интернационал», демонстранты, разделившись на группы и сопровождаемые советскими автомобилями, направились к зданию тюрьмы, где были освобождены политические узники режима численностью 27 человек, и к президентскому дворцу. Константин Пяте, выйдя на балкон, молча выслушал скандировавшиеся внизу лозунги, особенно красиво звучало: «Да здравствует Сталин!» — и подписал заготовленные под диктовку Жданова указы, «уже вечером «народ долго обсуждал сообщение об образовании нового правительства».

    Всё! Буржуи спеклись: «Министр иностранных дел Пийп сидел в углу Белого зала и плакал. Наш начальник, министр без портфеля Антс Ойдермаа смотрел из окна на проходящую процессию и говорил мне и Раудма: «Ребята, дело в ж…! Это конец!»

    Утром 22 июня революция так же внезапно закончилась, у рабочих отобрали винтовки, а полиция вновь заняла посты на улицах.

    Вышинский и Деканозов тоже не подкачали: одновременно, и даже раньше, чем в Эстонии, в Литве и Латвии «по призыву коммунистов прошли массовые митинги и демонстрации, в ходе которых выдвигались требования создать народное демократическое правительство».

    Таким образом, под прикрытием советских штыков коммунисты брали власть в Прибалтике, а пассивное общество «по инерции волочилось вперед в момент, решающий для его существования». Конечно, нельзя отрицать и того факта, что часть населения по разным причинам приветствовала новые правительства. Была оппозиционная авторитарным режимам интеллигенция, мечтающая о демократии, малоземельные и безземельные крестьяне, были бедные слои, надеявшиеся на лучшую жизнь, были коммунисты, стремившиеся всех «осчастливить» под красными стягами.

    Между тем военные деловито осваивали ТВД.

    20 июня в Москве было утверждено особой важности постановление Комитета Обороны при СНК СССР «Об утверждении организации КБФ и мероприятиях по усилению обороны западных районов Финского залива», которым намечались меры «для создания организации ПВО на полуострове Ханко и обеспечения строительства береговой обороны на островах Эзель, Даго и южном побережье Ирбенского пролива». В соответствии с этим постановлением и последующими приказами наркома ВМФ главной базой Балтийского флота становился Таллин. Командиром базы стал командующий КБФ вице-адмирал В.Ф. Трибуц.

    21 июня командующий войсками Белорусского округа Павлов направил наркому обороны служебную записку на предмет «утилизации» прибалтийских армий:

    «Существование на одном месте частей литовской, латвийской и эстонской армий считаю невозможным. Высказываю следующие предложения.

    Армии всех трех стран разоружить и оружие вывезти в Советский Союз. Или после чистки офицерского состава и укрепления частей нашим комсоставом допускаю возможность на первых порах или в ближайшее время использовать для войны части литовской и эстонской армий вне БОВО, примерно — против румын, турок, афганцев и японцев (ox, и широко шагал генерал). Во всех случаях латышей считаю необходимым разоружить полностью.

    После того как с армиями будет покончено, немедля (48 часов) разоружить все население 3 стран. За несдачу оружия расстреливать. К вышеперечисленным мероприятиям необходимо приступить в ближайшие дни, чтобы иметь свободу рук для основной мобилизационной подготовки округа.

    Для проведения вышеуказанных мероприятий БОВО готов, лишь прошу приказ по мероприятиям дать за 36 часов до начала действий».

    Однако национальные армии «суверенных» государств решили пока не трогать. Через месяц выйдет директива наркома обороны о преобразовании армий прибалтийских республик и постепенной трансформации в обычные стрелковые корпуса Красной Армии численностью в 15–16 тысяч человек каждый:

    «…существующие армии в Эстонской, Латвийской и Литовской ССР сохранить сроком на 1 год, очистить от неблагонадежных элементов и, преобразовав каждую армию в стрелковый территориальный корпус, имея в виду, что начсостав закончит за этот срок усвоение русского языка и военную переподготовку, после чего территориальные корпуса заменить экстерриториальными, формируемыми на общих основаниях.

    Корпусам присвоить наименования: а) эстонскому корпусу — 22-й стрелковый корпус; б) латвийскому корпусу — 24-й стрелковый корпус; в) литовскому корпусу — 29-й стрелковый корпус».

    Но это будет через месяц. А вот к разоружению населения и военизированных организаций приступили не мешкая. Правда, нарушителей пока не расстреливали, ограничиваясь либо штрафом, либо арестом до трех месяцев. К середине июля только в Латвии и Литве было изъято 36 214 винтовок и карабинов, 21 250 пистолетов, 433 легких и 17 станковых пулеметов, 4654 единицы холодного оружия, 2835 гранат, 608 толовых шашек, 1 танки 5,5 миллиона патронов.

    30 июня начальник Генштаба представил наркому обороны проект директивы о дислокации Красной Армии, составленный с учетом создания Прибалтийского военного округа. 4 июля нарком обороны и начальник Генштаба в докладной записке в Политбюро ЦК ВКП (б) и Совнарком СССР окончательно сформулировали идеи военно-территориальной структуры Прибалтики и уточнили состав будущего округа, который должен был включить 11 стрелковых, 2 танковые, 1 моторизованную дивизию и 9 артполков. После утверждения этих предложений постановлением Совнаркома нарком обороны 11 июля отдал приказ, ставивший задачу к 31 июля сформировать на территории Литвы, Латвии и западных районов Калининской области Прибалтийский военный округ со штабом в Риге. Калининский округ расформировывался. Территория Эстонии включалась в состав Ленинградского вое иного округа, восточные районы Калининской области в Московский округ, Смоленская область передавалась в БОВО, который переименовывался в Западный особый военный округ. Командующим войсками ПрибВО был назначен генерал-полковник А.Д. Локтионов, начальником штаба генерал-лейтенант П.С. Кленов, командующим ВВС округа генерал-лейтенант Г.П. Кравченко, а командующим 8-й армией ЛBO был назначен бывший командир 65-го стрелкового корпуса генерал-лейтенант A.A. Тюрин.

    В июле 1940 года для усиления обороны Моонзундских островов была сформирована 3-я отдельная стрелковая бригада.

    Приближалось последнее действие сталинской многоходовки.

    В ночь со 2 на 3 июля в Кремле состоялся откровенный разговор между Молотовым и исполнявшим обязанности премьер-министра формально еще независимой Литвы Креве-Мичкявичусом, который вздумал жаловаться на повсеместное и бесцеремонное вмешательство во внутренние дела советских войск и функционеров НКВД. В ответ Вячеслав Михайлович рассказывал собеседнику о Большой Кремлевской Мечте:

    «Ваша Литва вместе с другими прибалтийскими государствами, включая Финляндию, вступит в великую семью — Советский Союз. Вот почему Вы уже сейчас должны знакомить ваш народ с советской системой, которая в будущем воцарится повсюду, во всей Европе, сначала в одних местах, таких как прибалтийские государства, затем в других… Сейчас мы убеждены более чем когда-либо еще, что гениальный Ленин не ошибался, уверяя нас, что Вторая мировая война позволит нам завоевать власть во всей Европе, как Первая мировая война позволила захватить власть в России… где-нибудь возле Рейна произойдет решающая битва между пролетариатом и загнивающей буржуазией, которая и решит навсегда судьбу Европы. Мы уверены, что победа в этой битве будет именно за нами, а не за буржуазией. Мы не можем позволить остаться у нас в тылу маленькому островку тойсоциальной системы, которая должна будет исчезнуть во всей Европе».

    Наверно, это был самый счастливый год в жизни Молотова.

    4–5 июля в трех республиках были приняты решения о парламентских выборах, которые должны были состояться через десять дней. По совету советских советников, чтобы «предотвратить участие в выборах врагов народа», в законы о выборах были внесены поправки, требовавшие от всех кандидатов представить свои предвыборные платформы. Дополнительная инструкция для окружных комитетов предупреждала: «Если представленная избирательная платформа является голословной или откровенно направлена на обман избирателей, то окружной комитет должен занять позицию относительно письма о выдвижении кандидата, тщательно рассмотрев этот вопрос». На этом основании еще в период регистрации отделяли «овец от козлищ». Формулировки применялись стандартные: «Письмо о выдвижении кандидатом от 78-го избирательного округа Эдуарда Пеэдаска, зарегистрированное под № 2… следует аннулировать потому, что избирательная платформа, приложенная к письму, является голословной и прежняя политическая деятельность кандидата не позволяет верить, что он в дальнейшем сможет честно действовать по всем пунктам платформы, из чего следует, что платформа составлена для обмана избирателей». Либо: «Письмо за № 5… которое в качестве заголовка и лозунга содержит название «Союз трудового народа Эстонии», по единому мнению всех членов комитета, соответствует всем требованиям, и поэтому его следует признать действительным».

    В конечном итоге, в каждом избирательном округе Эстонии (здесь избиралась Государственная дума) имелся один кандидат, в Латвии и Литве (у них Сеймы) — по одному списку кандидатов — все коммунисты либо левые социалисты, хоть и назывались они «Союзом трудового народа», с одной и той же «платформой». Таким образом, избиратель мог либо голосовать за коммуниста, либо опустить в урну пустой бюллетень, либо игнорировать выборы. Но это только теоретически.

    Для стимулирования активности избирателей был применен весь арсенал доступных средств: обещания, обман, угрозы: «Уклонение от выборов будет вызывающим шагом: в нынешнем положении пассивность может расцениваться как враждебность по отношению к рабочему народу, пассивными могут оставаться лишь те, кто выступает против трудящихся». В дни выборов к домам направляли автомобили и завозили электорат на участки. Для облегчения процедуры центральные Избиркомы разрешили голосовать без предъявления документов, удостоверяющих личность, то есть опустить бюллетень в урну мог кто угодно, в том числе гражданин, не имеющий права голоса или вообще не являющийся гражданином, например — вся имевшаяся в Прибалтике Красная Армия. «Это давало возможность, — писал в мемуарах Рей, умудрившийся вместе с супругой сбежать из Москвы в Стокгольм, — в сговоре с коммунистами, входившими в избирательные комиссии, направлять коммунистических агентов под вымышленными именами на голосование в несколько избирательных участках. Доказательств того, что все эти возможности обмана в полной мере использовались, было в избытке. Естественно, для чего их и придумывали, как не для того, чтобы пустить в ход?.. Тайна голосования на избирательных участках практически не соблюдалась. Рядом с входившими в комиссии коммунистами везде сидели политруки Красной Армии, которые строго следили за поведением избирателей и делали письменные заметки». Еще вот что придумали: ставить каждому проголосовавшему штамп в паспорт, а у кого штампа не окажется — тот враг народа (первые аресты последовали сразу после выборов). Оставалось лишь «правильно» подсчитать голоса, что не составляло никакой проблемы.

    Ну и, само собой, накануне «выборов», так сказать, превентивно, произвели массовые аресты: в одной Литве в ночь с 11 на 12 июля было схвачено около двух тысяч человек.

    Литовский посланник в Германии К. Скирпа настрочил по этому поводу для арийцев ноту: «14 июня 1940 года Союз Советских Социалистических Республик под необоснованным и неоправданным предлогом предъявил Литве ультиматум… На следующий день русская Красная Армия, атаковав литовских пограничников, пересекла литовскую границу и оккупировала всю Литву. В дополнение к этому было сформировано марионеточное правительство… вся администрация поставлена под контроль правительства Союза Советских Социалистических Республик, нам было приказано провести 14 июля выборы в Сейм, в результате чего была осуществлена величайшая фальсификация воли литовского народа… Еще до выборов были запрещены все клубы и организации, на литовскую прессу был наложен арест, ее редакторы насильственно смещены, а более или менее влиятельные в общественной жизни лица арестованы. Люди, ранее считавшиеся нами открытыми врагами литовского государства, были назначены в правительственные учреждения, в частности в государственную политическую полицию. Коммунистическая партия стала единственной политической организацией, которой было разрешено функционировать легально… Был разрешен лишь один список кандидатов, а именно тот, который был приемлем для членов коммунистической партии. Чтобы принудить всех к обязательному участию в выборах, тех, кто не желал голосовать, грозили объявить врагами народа, а личное участие в выборах строго проверялось. Очевидно, что Сейм, избранный в таких условиях, — лишь слепое орудие в руках коммунистической партии и тем самым — правительства Союза Советских Социалистических Республик».


    Аналогичную ноту представил посланник Латвии. Статс-секретать германского МИДа Верманн в «непринужденной обстановке» ноты вернул, «оправдывая это тем, что мы можем принимать от посланников ноты, представленные от имени их правительств, и умолчал о том, что ноты возвращаются по указанию министра иностранных дел Рейха».

    В общем, понятно, что выборы в стране, оккупированной чужеземными войсками, есть бессмыслица.

    Результаты, само собой, оказались блестящими: в Литве в голосовании участвовали 95,1 % от имевших право голоса, в Латвии — 94,8 %, в Эстонии — 84,1 %. Отдельные участки добились 100-процентной явки. Процент голосов, поданных за кандидатов «Союза трудового народа», составил 99,19 % в Литве, 97,8 % — в Латвии и 92,8 % — в Эстонии.

    20 июля газета «Нью-Йорк Тайме» опубликовала статью о русском стиле в демократии: «Представим, что в ноябре наши избиратели при голосовании получат по одному списку. Представим, что список составлен диктатором, которого мы ненавидели и боялись, представим, что избирательные пункты контролируются войсками диктатора, что каждому избирателю должны поставить штамп в паспорт, что каждый из тех, кто не голосовал, должен понести наказание как «враг народа». Представим, что закордонный диктатор, контролируемая им пресса, его марионеточная партия в нашей стране объявят подавляющий перевес в 90 % голосов и распорядятся им как всенародной поддержкой аннексии в пользу своей страны. Как раз это и произошло только что в бывших республиках Эстонии, Латвии и Литвы, которые уже оккупированы советскими войсками и в скором времени будут поглощены Советским Союзом. Проведя такие «выборы» в Балтийских странах, Сталин вновь превзошел Гитлера. На этот раз хозяин Кремля инсценировал демократический фарс, который откровенным цинизмом отличается даже от знаменитых «плебисцитов» Гитлера в Германии… Без сомнения, в подходящее время новые марионеточные правительства решат, что они хотят присоединиться к Советскому Союзу. Это и есть демократия в русском стиле. Удивительно здесь не то, что так много людей голосовало на этих самых гнусных и жалких из всех выборов, но то, что кто-то все же осмелился остаться от них в стороне».

    Статья едва вышла, а в Восточном полушарии уже наступило 21 июля 1940 года. В этот день открылись первые заседания Народных сеймов Литвы, Латвии, а 22 июля — новой Государственной думы Эстонии.

    Народный сейм Литвы единогласно принял декларацию об установлении Советской власти, национализации банков и крупной промышленности, о провозглашении Литвы Советской Социалистической Республикой, о вхождении ее в состав СССР.

    Декларация, принятая Народным сеймом Латвии, заканчивалась словами: «Выражая волю всего свободного трудового народа Латвии, Сейм торжественно провозглашает установление Советской власти на всей территории Латвии… Латвия объявляется Советской Социалистической Республикой… отныне вся власть в Латвийской ССР принадлежит трудящимся города и деревни в лице Советов депутатов трудящихся».

    Государственная дума Эстонии хоть и называлась по-другому, но думала так же. Тексты всех трех деклараций идентичны.

    Установлено точно, что ни в одной предвыборной платформе, а они, как было видно, все были одинаковы, не говорилось ни слова о намерении окончательно покончить с собственной независимостью и присоединиться к Советскому Союзу. Кандидаты обещали установить некий народно-демократический строй, это тоже была «вуаль», «голословная платформа», составленная для обмана избирателей. Недостаточно понятливых и «всенародно избранных» депутатов перед заседанием вызывали в ЦК компартии и там разъясняли, «что следует голосовать за установление советского строя и присоединение к СССР… Одно из двух: либо мы будем согласны, либо нам здесь придется очень плохо». Причем, как свидетельствовал один из участников заседаний эстонского парламента: «Перед зданием и помещением парламента располагались советские танки и т. п. Не могу сказать точно (сколько было войск), но, во всяком случае, около 100 человек с винтовками и всем прочим. Во всех коридорах, а также лестницах и в помещениях было полно солдат Советской Армии».

    1 августа 1940 года VII сессия Верховного Совета СССР с чувством глубокого удовлетворения удовлетворила просьбы Прибалтийских республик. «Выборы показали, — отметил в своей речи Молотов, — что правящие буржуазные клики Литвы, Латвии и Эстонии не отражали воли своих народов, что они были представлены только узкой группой эксплуататоров. Выбранные на основе всеобщего, прямого и равного голосования, с тайной подачей голосов сеймы Латвии и Литвы, Государственная дума Эстонии уже высказали свое единодушное мнение по коренным политическим вопросам. Мы с удовлетворением может констатировать, что народы Эстонии, Латвии и Литвы дружно проголосовали за своих представителей, которые единодушно высказались за введение советского строя и за вступление Литвы, Латвии и Эстонии в состав Союза Советских Социалистических Республик. Тем самым отношения между Литвой, Латвией, Эстонией и Советским Союзом должны встать на новую основу… Первостепенное значение для нашей страны имеет тот факт, что отныне границы Советского Союза будут перенесены на побережье Балтийского моря».

    Чуть ли не первым делом новым гражданам «союза республик свободных» приказали сдать загранпаспорта. «Правящие буржуазные клики», за редким исключением, уже начали многолетний путь по этапам.

    Англия и США сталинский «беспредел» не признали, исполнявший обязанности госсекретаря правительства Соединенных Штатов С. Уэллес в неофициальной беседе прямо высказал советскому послу, что американцы не видят принципиальной разницы между «свободным желанием балтийских народов жить под русским доминионом и германским вторжением и оккупацией малых государств Западной Европы». Молотов ответил публично: «Нам стало известно, что кое-кому в Соединенных Штатах не нравятся успехи советской внешней политики в Прибалтах. Но, признаться, нас мало интересует это обстоятельство, поскольку со своими задачами мы справляемся и без помощи этих недовольных господ. Однако то обстоятельство, что в Соединенных Штатах власти незаконно задержали золото, недавно купленное (?!) нашим Государственным банком у банков Литвы, Латвии и Эстонии, вызывает с нашей стороны самый энергичный протест. В данном случае мы можем только напомнить, как правительству Соединенных Штатов, так и правительству Англии, ставшему на тот же путь, об их ответственности за эти незаконные действия».

    Берлин и Италия заявили, что вступление трех Балтийских стран в Советский Союз не затрагивает их интересов.

    С 5 августа 1940 года в Советской Прибалтике было введено московское время. По нему литовцев, латышей и эстонцев учили жить «правильно» всего лишь один год, но им и этого хватило с лихвой.

    С тех пор десятки лет нам долбят, что присоединение Прибалтийских республик к СССР летом 1940 года было продиктовано в первую очередь интересами его безопасности в условиях усиливающейся угрозы войны. Ну, во-первых, не угрозы, а войны, в которой Советский Союз уже принимал самое деятельное участие и даже успел удостоится звания «агрессора». Во-вторых, Гитлер делал то же самое, то есть обеспечивал безопасность Рейха путем завоевания соседей. Это понятно, что с уменьшением количества вероятных противников собственная безопасность неуклонно повышается. Марксисты тоже с этим были согласны. Когда фюрер сообщил Москве, что собирается вторгнуться в Данию и Норвегию, Молотов ответил ему великолепной фразой: «Мы желаем Германии полной победы в ее оборонительных мероприятиях».

    Оборонительные мероприятия Сталина — явление того же порядка. В ожидании германского нападения, которое почему-то оказалось внезапным, он неутомимо отодвигал границы на запад. Советские маршалы писали, что это им потом сильно помогло, дало место для «разбега». Например, тот же Еременко летом 1942 года оказался на левом берегу Волги, про которую вся страна пела:

    «Пусть враги, как голодные волки
    У границ оставляют следы
    Не видать им красавицы Волги
    И не пить им из Волги воды»

    — то есть географически в Азии, а если б не «отодвинули границы», где бы Еременко оказался, страшно подумать?

    Удивительное дело, за 20 предвоенных лет борьбы Советского Союза задело мира и собственную безопасность он так и не приобрел ни одного союзника. Может, дело как раз в неутомимом; голодном стремлении отодвигать границы за чужой счет?

    Наконец, как уверяла советская история, Красной Армией «были взяты под защиту народы Прибалтики». Вот только; когда надо было действительно защитить, не защитили. И народы эти отчего-то стреляли в спину именно «защитников» и вручали цветы новым «освободителям».

    «Нас повсюду восторженно встречало население Литвы. Здешние жители видели в нас освободителей», — это летом 1941 года на смену казакам Еременко приехал на своем танке Отто Кариус, солдат 20-й танковой дивизии Вермахта.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх