16. ОБУЧЕНИЕ НАРЕНА

В предыдущей главе мы читали о том, как Рамакришна пришел к убеждению о том, что юный студент колледжа на самом деле был одним из его «вечных спутников». Может возникнуть вопрос: уж коли Рамакришна пришел к этому убеждению, отчего бы ему тревожиться по поводу будущего Нарена? Разве существо такого порядка способно понести хоть малейший духовный урон? Отвечая на этот вопрос, Сарадананда подчеркивает, что даже аватара, облекаясь в плоть и вступая в сферу действия Майи, должен испытать некоторое притупление духовного зрения. Рамакришна временами бывал склонен ставить под сомнение подлинность своих видений – возможно, я ошибаюсь, говорил он себе. Вот почему он не переставал тревожиться из-за Нарена и подвергать его различным испытаниям.

Рамакришна говорил, что в человеке возможны восемнадцать свойств, или проявлений духовной силы. Даже двух-трех достаточно для достижения в миру великой славы и влияния – а в Нарене Рамакришна видел все восемнадцать. Когда Рамакришну охватывала тревога, он опасался, что с возрастом Нарен может злоупотребить своей силой, то есть удовлетвориться частичным познанием Бога и на основе этой частичной реализации просто основать новую религиозную секту и обрести для себя обыкновенную мирскую славу и власть. Жизнь самого Рамакришны, как мы видим, была и протестом против сектантской исключительности, и демонстрацией способности любой секты указать путь к Богу. По поводу Нарена ему незачем было тревожиться, ибо в лекциях и книгах позднейшего времени, когда он уже был Вивеканандой, он показал, насколько хорошо усвоил урок:

«Я приемлю все религии прошлого и почитаю Бога вместе с каждой из них. Может ли книга Господня быть завершена? Не должна ли она быть непрекращающимся откровением? Отличие есть первый признак мысли. Я молюсь, чтобы число сект умножалось, пока не станет их столько, сколько есть на свете людей».

Преданность Рамакришны Нарену потрясала всех окружающих. Часто при виде Нарена, приехавшего в Дакшинеш-вар, Рамакришна восклицал:

– А вот и На…, – но не в силах произнести второй слог, погружался в самадхи.

Если Нарену случалось хоть несколько дней не показываться в Дакшинешваре, Рамакришна не мог унять слезы:

– Жить не могу, когда его не вижу! – жаловался он другим молодым ученикам. – Я столько плакал, а Нарендра так и не появился. Он совершенно не понимает моих чувств к нему! Что люди подумают при виде человека моего возраста, который проливает слезы и умирает по мальчишке. Вас я не стесняюсь – вы мне родные, но что другие могут подумать? А сдержаться я не в силах…

Незачем было и надеяться на то, что Нарен покорит все сердца. Многие из окружения Рамакришны, не обладая его духовным зрением, видели только, что их любимого и почитаемого Учителя обижает своей бессердечностью какой-то мальчишка, к тому же мальчишка явно самодовольный и надменный! Сарадананда вспоминает, как еще до знакомства с Нареном он случайно разговорился с его соседом и тот ему сказал:

– Тут рядом живет один – в жизни не видел более избалованного парня! Получил диплом, так ему стало казаться, будто в мире ничего не имеет значения, кроме него. В присутствии отца и других старших может начать петь и колотить по горшку – никакого уважения! И еще курит сигары – на глазах у старших!

Стороннему наблюдателю было просто невозможно уловить всю сложность и комичность взаимоотношений между этими двумя совершенно непохожими людьми. Но за зримыми отношениями и поведением обоих шел только им внятный обмен сигналами – они проверяли друг друга. Как-то раз Кешаб Сен с Виджаем Кришной Госвами и группой членов Брахмо самаджа наведались в Дакшинешвар. Нарен тоже был там. После отъезда Кешаба и Виджая, Рамакришна заметил тем, кто остался:

– Я видел свет познания в Кешабе и Виджае – он походил на пламя свечи. А в Нарене он сиял как солнце.

Нарен яростно запротестовал:

– Люди подумают, что вы сошли с ума! Кешаб известен всему миру, Виджай человек святой жизни, а я никто. Как вы можете ставить нас в один ряд? Прошу вас, не надо так говорить!

– Но, дитя мое, – с невинной улыбкой возразил Рамакришна, – что я могу поделать? Ты же не думаешь, будто это мои домыслы? Мать открыла мне истину в отношении тебя, и я должен был ее повторить. Мне Мать никогда не говорила неправду.

– Откуда вам известно, что это сказала Мать? – не унимался Нарен. – А если это плод вашего воображения? Наука и философия доказывают, что чувства часто обманывают нас. Вы хорошо ко мне относитесь, и вам хочется верить, что я великий человек, – в этом все дело.

Когда Рамакришна бывал в состоянии высокого духовного видения, такие разговоры Нарена его только забавляли. Но иногда он начинал тревожиться, обращался за наставлением к Божественной Матери и получал ответ: «Зачем ты слушаешь Нарена? Он скоро признает истину».

Однажды, когда Нарен дольше обычного не показывался в Дакшинешваре, Рамакришна так изнемог от ожидания, что решил отправиться в Калькутту поискать его. Дело пришлось на воскресенье, поэтому Рамакришна начал с Брахмо самаджа, зная, что Нарен, как правило, бывает там по воскресным вечерам, когда идет служба под религиозные песнопения. Рамакришна не сомневался в теплом приеме, раз он поддерживал такие сердечные отношения с Кешабом Сеном, Виджаем и другими лидерами общества. Однако он совершенно не учел, что есть и другие лидеры в Брахмо самадж, которые не одобряют перемены, произошедшие в настроениях Кешаба и Виджая под влиянием Рамакришны – кое-кто даже перестал бывать из-за этого в Дакшинешваре.

Рамакришна явился в Брахмо самадж на средине службы. Его приход вызвал сумятицу – многие взобрались на скамьи, чтобы получше рассмотреть гостя, поднялся шум. Естественно, это рассердило других, в том числе и присутствовавших лидеров общества, больше всего сердился проповедник, которому пришлось срочно завершить службу. Рамакришна ничего этого просто не заметил. Не глядя ни вправо, ни влево, он прошагал к алтарю, где и погрузился в самадхи. Это вконец разволновало аудиторию. Кто-то распорядился погасить газовый свет, чтобы заставить народ покинуть помещение, и в результате дурацкого распоряжения в дверях образовалась давка в темноте.

Нарен, который находился в хоре, видел все это. Он протиснулся к Рамакришне, вывел его через боковую дверь, усадил в экипаж и увез в Дакшинешвар. Потом он рассказывал:

– Как мне было больно, когда я увидел, как унижают Учителя – и виною этому был я! Как я бранил его за то, что он натворил! Но он не обращал внимания ни на унижения, ни на мои сердитые слова – просто радовался тому, что мы с ним вместе. Тогда я весьма сурово сказал ему: «В Пуранах есть история про царя Бхарату, который так пекся о любимом олене, что после смерти сам стал оленем. Если это правда, то вам надо поменьше думать обо мне». А Учитель был простодушен, как маленький ребенок. Мои слова он воспринял буквально и с огорчением спросил: «Что ж со мной будет, я же и вправду не могу не видеться с тобой?» И он в тревоге поспешил советоваться с Божественной Матерью. Вернулся он, лучась счастьем: «Оставь меня в покое, маленький негодяй! Больше никогда не стану тебя слушать! Мать мне сказала: „Ты потому его так любишь, что видишь в нем самого Нараяну (то есть Вишну), а если настанет день, когда ты в нем не увидишь Вишну, ты и взгляда не бросишь больше в его сторону…"»

Когда Нарен начал бывать в Дакшинешваре, он, естественно, был рад найти среди учеников Рамакришны своего давнишнего друга Ракхала. Однако вскоре Нарен обнаружил, что Ракхал нарушает клятву Брахмо самаджа: эмоциональный по натуре, он пбд влиянием Рамакришны возвратился к почитанию Бога в определенной форме. Ракхал каждый день ходил по храмам и падал ниц перед изображениями богов. Нарен по-прежнему пренебрежительно относился к идолопоклонству и с характерной для него резкостью попрекнул этим Ракхала. Ракхал по природной мягкости не мог ответить на укор, но Нарена во время его приездов в Дакшинешвар стал избегать. Помирил их Рамакришна, который сказал Нарену, что тот должен уважать отношение Ракхала к богопочитанию, если даже не согласен с ним.

Тем временем Рамакришна старался приобщить Нарена к доктрине чистого ведантизма, утверждающей полное тождество Брахмана и Атмана. Он заставил Нарена читать книги по недуализму, но Нарену они показались хуже, чем идолопоклонство Ракхала, он воспринял их как кощунство по сути.

– Чем это отличается от атеизма? – восклицал он. – Как может сотворенная душа считать себя Творцом? Что может быть греховней этого? Что это за чушь – я есмь Бог, ты есть Бог, все рожденное и подлежащее умиранию есть Бог? Авторы этих книг должны быть сумасшедшими, иначе как они могли писать такое?

Рамакришна на негодование Нарена отвечал с мягкой улыбкой:

– Возможно, ты сейчас не в состоянии воспринять эти истины, но разве это причина для осуждения великих мудрецов, учивших им? К чему ограничивать природу Бога? Продолжай взывать к нему. Он есть истина. Что Бог откроет тебе, то ты и прими как истину.

Но Нарен не поддавался убеждениям. Как бы он изумился, если бы мог услышать собственные слова, которые произнесет через пятнадцать лет, недуалистические заявления, повергающие в ужас христиан, которые придут послушать его в Соединенных штатах:

– Не нужно искать разницы между муравьем и ангелом – каждый червь есть брат Назареянина!

В главе четырнадцатой упоминался Пратап Чандра Хаз-ра. Он был яблоком раздора между Рамакришной и Нареном. Вот запись их типичного разговора о нем, сделанная М. 24 апреля 1885 года:

«Нарен. Хазра стал совершенно другим человеком.

Рамакришна. В этом нельзя быть уверенным. Бывает, что у человека одно только имя Рамы на языке, а за пазухой полно камней, которые он готов бросать в других.

Нарен. Я не согласен, Учитель. Я спрашивал о тех вещах, в которых его обвиняют. Он сказал, что все это неправда.

Рамакришна. Я однажды молился Божественной Матери: „Мать, если Хазра притворщик, удали его от нас!" А ему я потом сказал, о чем молился. Он пришел ко мне через несколько дней и говорит: „Вот видите, я все еще здесь…" Ты его не знаешь. Ты думаешь, будто понимаешь людей, – поэтому я тебе и говорю это. Знаешь, как я смотрю на таких, как Хазра? Я думаю, раз Бог принимает облик святых, значит, он должен принимать и облик жуликов и проходимцев тоже».

Хазра изъяснялся исключительно языком высокой философии и возвышеннейших чувств. Он повторял имена Бога с четками в руках – обязательно у всех на виду. К Рамакришне он относился с почтением настолько преувеличенным, что трудно было поверить в его подлинность. Однажды, когда он склонился, чтобы взять прах от ног Рамакришны, тот отпрянул от прикосновения, инстинктивно избегая физического контакта с неискренностью и неправдивостью.

Нарена же забавлял острый и злой язычок Хазры, а Хазра выслушивал все, что говорил Нарен, с лестным для того почтением. Как-то раз Нарен говорил с Хазрой о ведантиче-ском недуализме и о своем недоверии к нему.

– Ну можно ли представить себе, – говорил Нарен, – что этот горшок с водой есть Бог, и чашка есть Бог, и все, что мы видим вокруг, тоже есть Бог?

Нарен пренебрежительно посмеялся над этой мыслью, Хазра со свойственным подобострастием подхватил его смех. В эту минуту к ним подошел Рамакришна и с нежностью спросил Нарена:

– Вы о чем тут беседовали?

И, не дожидаясь ответа, дотронулся до Нарена, а сам погрузился в самадхи.

А дальше вспоминает Нарен:

– От чудодейственного прикосновения Учителя мой ум полностью преобразился. Я был потрясен осознанием того, что на самом деле во всей вселенной нет ничего, кроме Бога. Я сидел в молчании, не зная, сколько продлится это удивительное состояние моего ума. Оно длилось весь день. Я вернулся домой, но там продолжалось то же самое – все, что я видел, было Богом. Я принялся за еду и видел, что все – тарелка, еда, мать, которая подавала еду, я сам – все было Богом, и одним только Богом. Мать с тревогой спросила меня:

– Ты что так притих? И почему ничего не ешь?

Ее вопрос вернул меня к обыденному сознанию, и я продолжил ужин. Однако с тех пор это чувство уже не оставляло меня, что бы я ни делал – ел или пил, просто сидел, лежал, был в колледже или прогуливался по улице. Я не могу описать, что это было – нечто вроде опьянения. Если я переходил через дорогу и видел приближающийся экипаж, у меня не возникало нормальной потребности прибавить шагу, чтобы не попасть под колеса. Я себе говорил: «Этот экипаж есть я сам, нет разницы между экипажем и мной».

Пока длилось это состояние, я не чувствовал ни своих рук, ни ног. Я ел, но не чувствовал насыщения – будто кто-то другой ел за меня. Иногда во время еды я ложился на несколько минут, потом вставал и опять принимался есть; когда это случалось, я съедал намного больше обычного, но без всяких последствий. Мать страшно переполошилась, ей казалось, что у меня какая-то ужасная болезнь, и она говорила: ох, боюсь, не жилец он!

Когда же первая острота впечатлений от этого опьянения несколько притупилась, я начал видеть мир, будто во сне. Выходя прогуляться по Корнуоллис-сквер, я стукался головой о железную загородку, чтобы проверить, настоящие это перила или они мне приснились. Бесчувственность рук и ног меня пугала – я все боялся, что это начало паралича. Когда же наконец все прошло и я вернулся к нормальным ощущениям, я не сомневался, что мне открывался недуалистический мир. Теперь я знал, что все написанное в священных книгах об этом есть чистая правда.

Внезапно в один прекрасный день Рамакришна резко изменил свое отношение к Нарену – больше не стало смиренной радости, которую он выказывал в его присутствии, не стало слез, которые он проливал в отсутствие Нарена. Когда Нарен явился утром, Рамакришна посмотрел на него, не выразил никакого удовольствия, не заговорил с ним, не стал заботливо справляться о его здоровье и делах. Нарен предположил, что Рамакришна не хочет разговаривать оттого, что находится в возвышенном духовном состоянии. Он немного подождал, потом вышел на воздух, поболтал с Хазрой. Услышав голос Рамакришны, донесшийся из комнаты, его разговор с каким-то посетителем, Нарен вернулся, но Рамакришна не обратил на него внимания. Он лежал на постели, отвернув лицо. Наконец, уже вечером, Нарен почтительно простерся перед Рамакришной и уехал домой.

Не прошло и недели, как Нарен снова приехал в Дакши-нешвар, но Рамакришна принял его все с тем же явным безразличием. Тем не менее Нарен продолжал приезжать. Рамакришна его игнорировал, поэтому он проводил время в разговорах с Хазрой или с другими учениками. Рамакришна же посылал в Калькутту то одного ученика, то другого с поручением узнавать и рассказывать ему о том, как живет и чем занимается Нарен. Нарен не мог этого знать, но не выказывал ни малейшего неудовольствия по поводу явного невнимания Рамакришны.

Сарадананда рассказывает, как более чем через месяц Рамакришна неожиданно спросил Нарена:

– Почему ты продолжаешь приезжать, когда я с тобой и словом не перемолвился?

– А вы думаете, я приезжаю только для того, чтоб вы со мной говорили? – последовал ответ. – Я просто вас люблю. Хочу вас видеть. За этим и приезжаю.

Рамакришна был в восторге.

– Я испытывал тебя, – сказал он Нарену. – Хотел узнать, не перестанешь ли ты появляться, когда к тебе не проявляют ни любви, ни внимания. Только человек твоего уровня духовности мог смириться с таким пренебрежением и равнодушием. Другой бы давно ушел от меня.

В другой раз Рамакришна подверг Нарена еще одному испытанию. Он позвал его в Панчавати и сообщил:

– Закаливая свой дух, я уже давно обрел все сверхъестественные силы. Но к чему они такому, как я? Я и набедренную повязку с трудом на месте удерживаю! Вот почему я собираюсь просить Божественную Мать передать эти силы тебе. Она говорила мне, что ты тот человек, который сможет использовать их по назначению. Что скажешь?

– Эти силы помогут мне познать Бога? – спросил Нарен.

– Нет, – ответил Рамакришна, – не помогут, но они могут оказаться очень полезными после того, как ты познаешь Бога и начнешь трудиться ради него.

– В таком случае я хочу сначала познать Бога, – решил Нарен, – а потом у меня будет достаточно времени, чтобы понять, нужны мне эти силы или нет. Если я сейчас получу эти чудо-возможности, они могут сделать меня эгоистичным. Я могу забыть, в чем цель жизни, и использовать их на удовлетворение мирских желаний. И станут они тогда моей погибелью.

Иногда Нарен оставался в Дакшинешваре на ночь и проводил ночные часы в медитации. Рано утром после такой ночи его раздражал тот самый свисток джутовой фабрики, который престарелая Чандра принимала за звук небесной трубы. Рамакришна посоветовал ему медитировать на сам свисток, и, последовав этому совету, Нарен перестал раздражаться. Потом Нарен пожаловался, что ему трудно забыть существование своего тела; тогда Рамакришна проделал то, что когда-то сделал с ним самим Тота Пури, – вонзил ноготь Нарену между бровей и велел сосредоточиться на боли. Это помогло Нарену на длительные периоды утрачивать ощущение своего тела.

Превыше всего настаивал Рамакришна на важности воздержания. Он говорил Нарену, что ум человека, двенадцать лет соблюдавшего абсолютное воздержание, становится чист и открывается для познания Бога. А между тем и отец, и все семейство Нарена настаивали на его женитьбе. Однажды, когда Рамакришна был у них дома, старенькая бабушка Нарена услышала, как он проповедует внуку доктрину воздержания. После этого, при всем почтении к святости Рамакришны, семья восстала против него. Но Нарен всегда был своеволен, поэтому от посещений Дакшинешвара никто не мог его удержать.

Рамакришна часто говорил Нарену:

– Ты должен проверять меня, как меняла проверяет монеты. Не принимай меня, пока не удостоверишься в подлинности.

Как-то раз Нарен приехал в Дакшинешвар, но узнал, что Рамакришна отбыл в Калькутту. Нарен оказался в одиночестве в комнате Рамакришны и вдруг почувствовал сильное желание проверить, действительно ли тот так равнодушен к деньгам, как постоянно утверждает. Он взял рупию и сунул ее под матрас Рамакришны. Потом ушел медитировать в Панчавати. Рамакришна скоро вернулся и вошел в комнату, но отпрянул, едва приблизившись к кровати, – он испытал самую настоящую физическую боль. Пока он недоуменно озирался по сторонам, стараясь понять, что случилось, вошел Нарен, который стал молча наблюдать за ним. Рамакришна кликнул одного из храмовых служителей и попросил осмотреть постель. Обнаружилась рупия, и Нарен рассказал, что и зачем он сделал. Рамакришна полностью одобрил его.

В начале 1884 года от сердечного приступа скончался отец Нарена, Вишванатх, после довольно долгой болезни. Нарен не был дома, когда умер отец, он был в гостях у приятелей, одному из которых пришлось сообщать ему это известие. Нарен поспешил домой. Он исполнил все необходимые обряды, когда же пришло время разобраться в отцовских делах, то выяснилось, что отец тратил больше, чем зарабатывал, и оставил семье одни долги. Кто-то из родни даже пытался за долги отсудить часть дома. Дело в суде родня проиграла, но Нарен, оставшийся страшим из мужчин, должен был взять на себя обязанности по содержанию матери и младших братьев. Никогда раньше Нарен не сталкивался с жизненными тяготами.

Он вспоминал:

– Еще до окончания траура я начал носиться в поисках работы. У меня от голода кружилась голова, но я вынужден был ходить пешком по жаре от конторы к конторе с просьбами дать мне работу. Мне всюду отказывали. Я извлек из этого урок: бескорыстное сочувствие вещь в мире редкая, в мире нет места для бедных и слабых. Те самые люди, которые всего несколько недель назад за счастье бы почли возможность оказать мне услугу, теперь говорили со мной с кислым видом, хотя при желании им нетрудно было бы помочь мне. Однажды я доходился до волдырей на ногах, совершенно обессилел и сел передохнуть в тени памятника Охтерлони на Майдане. Со мной был приятель, который решил подбодрить меня и запел:

Веет ветерок, дыхание Брахмана

в дыхании его мы ощущаем…

Мне почудилось, что звуки бьют меня молотом по голове. Мысль о беспомощности матери и братьев наполнила мое сердце негодованием и отчаянием.

– Замолчи, – прикрикнул я на него, – все эти милые выдумки хороши для тех, кто живет в комфорте, для людей, не знающих, что такое голод, для людей, чьи близкие не ходят в отрепьях и не голодают. Я понимаю, что для тех все это звучит правдиво и красиво, как и для меня в былые времена. Но теперь я увидел жизнь в ее подлинном виде, и песня эта – просто ложь!

Думаю, что мои слова жестоко уязвили приятеля. Да и как ему было понять изнурительную нищету, которая заставила меня произнести их? Иногда, вставая утром и видя, что еды в доме не хватает на всех, я говорил матери: меня пригласили пообедать друзья. В такие дни я просто ничего не ел, потому что денег у меня не было совсем. Гордость не позволяла мне рассказать об этом кому-то вне семьи. Меня действительно приглашали к себе богатые люди, приглашали петь для их гостей, я ходил в гости, как делал это и раньше. Как правило, они не интересовались тем, как я живу. Кое-кто спрашивал: «Ты что это выглядишь таким бледным и понурым?» Но только один узнал – не от меня, – как на самом деле обстоят мои дела. Он время от времени анонимно посылал матери деньги. Я в вечном долгу перед ним.

Вопреки горьким словам, сказанным приятелю на Майдане, Нарен продолжал уверять себя, что Бог милосерд. Просыпаясь по утрам, он повторял имя Бога. Однажды мать услышала и с горечью спросила:

– Какой в этом толк? Ты с детства повторял имя Бога, и что он тебе за это дал?

Нарен всегда считал мать набожнейшей женщиной. Он был потрясен тем, что отчаяние могло подтолкнуть ее к таким словам; он стал серьезно сомневаться в вере.

Он спрашивал себя: как может существовать Бог, если остаются неуслышанными самые жалобные молитвы? Как может он быть милосерд, если так исполнен зла сотворенный им мир?

Нарен продолжал вспоминать:

– Не в моем характере было скрывать мои поступки от других. Даже ребенком я не умел скрыть ни одну мысль или поступок – из страха ли или из других соображений. Неудивительно поэтому, что я стал агрессивно рассуждать о том, что Бога нет, а если он и есть, то бесполезно к нему обращаться, потому что от этого никакого толку. Конечно, скоро распространились слухи о моем атеизме, хуже того, что я завел себе плохую компанию и посещаю дома с дурной славой. Сплетни лишь добавили мне агрессивности. Теперь я начал говорить направо и налево, даже когда никто не интересовался моим мнением, что не вижу ничего плохого в том, чтобы пить или ходить по проституткам, если это помогает человеку забыть о своей тяжкой доле в этом мире страданий. Я еще добавлял, что и сам готов это делать и мне наплевать на общественное мнение, был бы я только уверен, что это доставит мне хоть минутную радость.

Здесь Нарен был несправедлив к себе. На самом деле его решимость соблюдать сексуальную чистоту осталась неколебимой даже в самые тяжкие времена нищеты и религиозных сомнений. Известно, что по меньшей мере две женщины готовы были ему платить, если бы он согласился стать их любовником. Нарен пренебрежительно отверг их домогательства.

– Новости такого рода распространяются быстро. Не много времени потребовалось, чтобы мои слова, да еще в совершенно искаженном виде, дошли до Учителя, уже не говоря о других учениках в Калькутте. Некоторые побывали у меня, чтобы удостовериться в истинности слухов, и не скрыли, что кто отчасти, а кто и целиком верят в них. Я был глубоко задет тем, что стою столь малого в их глазах. И сказал, что считаю трусостью верить в Бога только из страха перед адом. Я с яростью утверждал, что нет доказательств существования Бога, и приводил в подтверждение цитаты из Юма, Милла, Бейна, Конта и прочих западных философов. Ученики Рамакришны расстались со мной, окончательно уверившись в моем падении, как я потом узнал. В том нис-провергательском настроении, в котором я пребывал, это вызвало у меня даже радость, но тут мне пришло в голову, что ведь в это может и Учитель поверить! Мысль об этом была весьма болезненна, однако я сказал себе: ну что ж, пусть верит. Что я могу сделать? Не имеет значения, хорошо обо мне думают или плохо.

Впоследствии мне стало известно, что до Учителя дошли все эти лживые измышления обо мне. Сначала он никак не откликнулся на них, но, когда один из учеников стал со слезами говорить, что никогда бы не поверил, что Нарен способен так низко пасть, он прикрикнул на него:

– Тихо, негодяи! Мать мне сказала, что Нарен никогда не сделает такого! Если вы еще раз заговорите об этом, вас не будет в этой комнате.

Но что собой представлял этот мой атеизм? Эгоизм и гордыню, больше ничего. Духовные переживания детских лет, а главное, те, что я испытал после встречи с Учителем, живо и ярко всплыли в моем уме, и я себе сказал:

– Бог конечно же существует – иначе зачем существует жизнь и чего она стоит? Надо найти путь к Богу, как бы тяжела ни была борьба.

Прошло лето, начался сезон дождей. Я все продолжал поиски работы. Как-то вечером я плелся домой, промокший до костей, весь день не евший, усталый умом еще больше, чем телом. Измучен я был до такой степени, что уже и шагу сделать не мог – свалился как бревно на веранде соседского дома. Возможно, я на некоторое время потерял внешнее сознание. В мозгу кружились мысли и картины, но я не в силах был ни выбросить их из ума, ни сосредоточиться на чем-то. Вдруг, будто силой провидения, стала подниматься одна завеса за другой, и все терзавшие меня вопросы – где гармония между справедливостью Бога и его милосердием, почему существует зло в благодатном творении – разрешились. Я был вне себя от счастья. Продолжив путь к дому, я обнаружил, что всю мою усталость как рукой сняло, что мой ум полон бесконечного покоя и силы. Занимался новый день.

Теперь я был совершенно равнодушен к мирской хвале или хуле. Я твердо уверился, что не для того рожден на свет, чтобы зарабатывать деньги, содержать семью или гоняться за удовольствиями. Втайне я готовил себя к отречению от мира по примеру деда. Настал день, когда я решил начать жизнь странствующего монаха – и услышал, что как раз в тот день Учитель будет в Калькутте, в доме одного из своих последователей. Я воспринял это как счастливое совпадение – смогу повидаться с моим гуру, прежде чем навсегда оставлю дом. Но как только мы встретились с Учителем, он властно распорядился:

– Ты должен сегодня поехать со мной в Дакшинешвар. Я всячески пытался уклониться, но он и слышать ничего не хотел. Пришлось ехать. По дороге мы мало разговаривали, а в Дакшинешваре я немного посидел в его комнате, где находились и другие. Потом Учитель вошел в экстатическое состояние. Внезапно он подошел ко мне, взял за руку и, обливаясь слезами, запел:

Не решаюсь сказать,

не решаюсь молчать,

ибо страшусь тебя потерять…

Все это время я старался сдерживать захлестнувшие меня чувства, но тут их прорвало, и из моих глаз тоже хлынули слезы. Я был уверен, что Учитель все знает о моих планах. Окружающие были поражены нашим с ним поведением. Когда к Учителю вернулось нормальное сознание, один из присутствующих спросил, что происходит. Он улыбнулся и ответил:

– Это наше дело.

В ту ночь он всех отослал, призвал меня и сказал:

– Я знаю, что ты рожден на свет делать дело Матери, мирская жизнь не для тебя. Но ради меня, оставайся в семье, пока я жив.

Нарен дал обещание поступить по слову Учителя. Теперь он с новой энергией взялся за поиски работы. Нашел себе место в адвокатской конторе. Переводил книги. Но все это были временные заработки и настоящей обеспеченности для его матери и братьев не обещали. Тогда Нарен решился попросить Рамакришну помолиться за преодоление денежных затруднений семьи. На это Рамакришна ответил, что молиться должен сам Нарен – забыть свои колебания, поверить в существование Божественной Матери и молиться ей, прося о помощи.

– Сегодня вторник, – прибавил Рамакришна, – день особо священный для почитания Матери. Иди сегодня же вечером в храм и молись. Мать даст тебе все, что ты попросишь. Я обещаю это тебе.

К тому времени Нарен уже почти полностью избавился от предрассудков, внушенных ему в Брахмо самадже. Опыт научил его доверять словам Рамакришны, и он с большой охотой последовал его совету. Вечера он ждал с нетерпением. В девять часов Рамакришна послал его в храм. Уже на пути Нарен будто опьянел – у него заплетались ноги. Едва вступив в храм, он увидел, что Мать живет. Потрясенный, он простирался снова и снова перед ее святилищем со словами:

– О Мать, даруй мне силу различения, даруй мне отрешенность, дай мне всегда видеть тебя без помех!

Покой наполнил его сердце. Вселенная полностью исчезла из его сознания, и осталась одна Мать.

Когда Нарен возвратился из храма, Рамакришна спросил, молился ли он о лучшей жизни для своей семьи. Нарен был ошеломлен – об этом он просто забыл. Рамакришна велел ему побыстрей вернуться в храм и помолиться об этом. Нарен послушался, но снова опьянел от блаженства, забыл о прежнем намерении и молился только о ниспослании ему отрешенности, преданности и знания.

– Что за глупый мальчишка, – воскликнул Рамакришна, когда Нарен признался, что и в этот раз забыл попросить за семью. – Неужели ты не можешь взять себя в руки и вспомнить эту молитву? Беги и скажи Матери о своей просьбе – и быстро!

На сей раз Нарен испытал иные чувства. О молитве он не забыл, но, в третий раз вступив в храм, он испытал чувство острого стыда – то, о чем он пришел просить, показалось ему мелким и недостойным.

Впоследствии он вспоминал:

– Это все равно что быть любезно принятым великим царем и попросить у него огурцов и тыквы!

И снова он молился об отрешении, преданности и знании. Но, выйдя из храма, он вдруг догадался, что Рамакришна нарочно все это с ним проделал. И сказал ему:

– Это вы ввергли меня в такое состояние! Так что теперь вы и должны помолиться за то, чтобы мать и братья, по крайней мере, никогда не нуждались в пище и одежде!

– Дитя мое, – мягко сказал Рамакришна, – ты ведь знаешь, что я ни для кого и никогда не произнес бы такую молитву – просто язык не повернется! Я тебе объяснил, что ты получишь все, о чем попросишь Мать, но и ты не смог обратиться к ней с этой просьбой. Не тот ты человек, чтобы просить о земных благах. Что же мне теперь делать?

– Просить Мать – ради меня! – твердо ответил Нарен. – Я уверен, если вы скажете, что моя семья не будет знать нужды, то так и будет.

В конце концов Нарен настоял на своем.

– Хорошо, – согласился Рамакришна, – простой еды и одежды у них всегда будет достаточно.

Так и было.

…Признание Нареном Бога, обладающего формой, конечно, стало важнейшим событием в его жизни. Позднее Нарен часто говорил: «Рамакришна внутри был джняна - человеком интеллектуального постижения Бога, а внешне – бхак-та, чувственно постигающим Бога, я же внутри бхакта, а наружно – джняна».

В целом учение Нарена – в качестве Вивекананды – строится скорее на интеллектуальном различении, чем на чистой любви. Однажды он – уже в зрелом возрасте – писал одной американке в характерном для него стиле серьезного комизма: «Почитание Кали мой особенный пунктик». Но он был уже достаточно опытен и понимал, что концепцию Матери Кали большинству его потенциальных западных последователей трудновато принять, так что в его американских и английских лекциях о ней почти нет упоминаний.

Некто Вайкунтха Натх Санньял, молодой человек, знакомый с Нареном только по давнишней совместной работе, случайно оказался в Дакшинешваре на другое утро после описанных событий. Рамакришну он застал в комнате, а Нарен крепко спал на веранде. Лицо Рамакришны светилось счастьем.

Вот описание того, чему был свидетелем Вайкунтха в тот день:

«Едва я успел склониться к ногам Рамакришны, как он указал на спавшего Нарена со словами: „Посмотри на этого юношу, он очень хороший, Нарендра его зовут. Он раньше не признавал Божественную Мать. Признал ее только этой ночью. Он нуждался в деньгах. Я ему посоветовал попросить денег у Матери. Но он не смог. Сказал, что ему стыдно. Когда он вернулся из храма, он стал меня просить, чтобы научил его песне во славу Матери. Я научил его петь „Мать, ты наша спасительница", и он всю ночь пел. Поэтому и спит теперь. – Учитель радостно улыбнулся и продолжил: – Нарендра признал Мать. Правда, это очень хорошо?" Видя, что он радуется как дитя, я поддакнул: „Да, это очень хорошо". Прошло немного времени, и Рамакришна опять сказал: „Нарендра признал Мать. Это очень хорошо, что ты на это скажешь?" Так он все улыбался и все повторял эти слова.

Когда Нарендра проснулся, он подошел и сел рядом с Учителем. Было уже часа четыре пополудни. Видимо, Нарен собирался проститься с ним и возвращаться в Калькутту. Но Учитель вошел в экстаз и придвинулся поближе к Нарену: „Вот что я вижу: я есмь и это тело, и то. Это правда, я не вижу разницы. Если плавает палка на поверхности Ганги, может показаться, что вода разделена надвое, на самом же деле это одна и та же вода. Так и здесь. Ты можешь это понять? Что существует, кроме Матери? Разве это не так?" Потом вдруг заявил: „Хочу курить!" Я поспешно приготовил кальян и подал ему. Он сделал несколько затяжек и сказал: „Не так, я буду курить прямо из чашечки". Затянулся еще, потом поднес Нарену и сказал: „Покури из моих рук". Нарен заколебался. Учитель сказал: „Что за невежество, разве ты и я, мы не одно и то же? Это я и то – тоже я". Он притянул голову Нарена к своим ладоням и заставил его втянуть дым. После затяжки-другой Нарен остановился. Тогда Рамакришна хотел затянуться сам, но Нарен торопливо остановил его: „Учитель, вымойте сначала руки!" Но Учитель не согласился. „Ах ты, глупец, – сказал он Нарену, – до чего же ты сильно ощущаешь различия!" И он продолжал курить через руку, хотя губы Нарена касались ее. В этом состоянии экстаза он изрек немало духовных истин. Вообще Учитель не мог дотронуться ни до чего, к чему прикасался другой. Поэтому, когда я увидел, как он себя ведет с Нареном, я поразился и только потом понял степень их близости».

До конца своих дней Нарен часто повторял: «С самой первой встречи только Учитель всегда верил в меня – больше никто, включая даже мою мать и братьев. Его вера в меня и его любовь ко мне навеки привязали меня к нему. Только учитель знал, как надо любить, и любил по-настоящему. Миряне лишь изображают любовь, на самом деле каждый любит только себя».








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх