Загрузка...



3. Заговор обретает «крышу»

В январе 1820 года Н.И.Тургенев, обеспокоенный задержкой в разрешении проблемы крепостного права, подал записку царю по данному вопросу. Приведем значительно более поздний рассказ об этом самого Тургенева, извинившись за стиль автора:

«Изложив однажды и невыгоды крепостного состояния в России и некоторые средства к отстранению сих невзгод, и изложив с совершенною свободою и мыслей и выражений, сие рассуждение мое было представлено покойным графом Милорадовичем государю императору. /…/ Представив мое рассуждение государю императору, граф Милорадович сообщил мне, что его величество имеет несколько подобных планов, что намерен со временем избрать лучшее из всех и что при сем государь император показывал графу печать покойной императрицы Екатерины II, с изображением улья с пчелами, говоря, что это был девиз его бессмертной бабки и будет его девизом для сего дела. При сем граф Милорадович так живо осыпал меня различными ласками, что я принужден был просить его умерить его голос, ибо это происходило в Государственном Совете» — это, по сути, чуть ли ни единственное свидетельство о том, как относился к крепостному праву сам Милорадович. Едва ли случайно и многозначительное упоминание улья с пчелами — одного из традиционных символов масонства! Запомним этот эпизод!

Что же касается данной инициативы Тургенева, то дальнейшего развития не последовало. Мало того: в ближайшем феврале Государственный Совет в очередной раз провалил предложение царя запретить продажу крепостных без земли.

Можно было бы ожидать продолжения борьбы, но Александр явно переключился на другие заботы: тут грянула описанная выше ситуация 20 марта 1820 года. После этого наступило полное молчание царя на тему о реформах. Раздосадованный Тургенев организовал описанную выше акцию генерал-адъютантов — фиаско было совершенно очевидным.

Ни о конституции для России, ни об отмене крепостного права речь уже не шла; постановка этих вопросов откладывалась весьма надолго — по меньшей мере до конца царствования Александра I, более не желавшего рисковать.

Позже, в 1822 году, было даже восстановлено право помещиков ссылать крепостных в Сибирь — теперь, правда, не на каторгу, а на поселение.

Явно наметившийся политический застой заставил идеологов оппозиции мыслить более решительно.


В «Союзе благоденствия» наиболее выдающимися деятелями стали Никита Михайлович Муравьев и Павел Иванович Пестель. Первый служил в гвардейском Генеральном штабе, а второй еще с августа 1813 года был адъютантом генерала П.Х.Витгенштейна. С 1814 года последний командовал корпусом в Митаве, а с 1818 года возглавил 2-ю армию — со штаб-квартирой в Тульчине на Украине.

Как адъютант высокого начальника Пестель был заметной фигурой и в Тульчине, и за его пределами.

В июне 1819 года А.А.Закревский (фактический заместитель начальника Главного штаба П.М.Волконского) так писал из Петербурга к П.Д.Киселеву — начальнику штаба 2-й армии: «Здесь говорят, что Пестель, адъютант его [Витгенштейна], все из него делает: возьми свои меры. Государь о нем мнения не переменял и не переменит. Он его, кажется, хорошо знает».

В сентябре 1820 Закревский настойчиво повторяет предупреждения: «До меня слухи доходят, что тебя в армии не любят и что ты свободное время проводишь большею частью с Пестелем… И какая связь дружбы соединила тебя с Пестелем, о характере и нравственности которого ты писал мне неоднократно?» Ниже мы постараемся осветить характер этой необычной дружбы…

1820 год был временем тесного сотрудничества Муравьева и Пестеля.


В ноябре 1819 года Пестель вышел в отпуск и до мая 1820 находился в Петербурге. В этот приезд Пестель с Муравьевым согласовали и осуществили план совместных выступлений с целью придания тайному обществу более энергичной программы.

В январе 1820 Пестель на квартире Ф.Н.Глинки сделал доклад перед руководством Коренной (т. е. Петербургской) управы «Союза благоденствия» о преимуществе республиканской формы правления над монархией. После оживленной дискуссии можно было считать, что присутствовавшие санкционировали данный программный тезис.

Затем Муравьев в собрании на квартире И.П.Шипова заявил о необходимости цареубийства и военного переворота.


Заметим, что именно в это время в Европе поднялась целая волна заговоров, покушений и переворотов — пик ее пришелся именно на 1820–1821 годы.

Еще в марте 1819 года в Германии член тамошнего тайного общества К.-Л.Занд убил известного драматурга А.Коцебу, считавшегося агентом русского правительства и лично императора Александра I.

1820 год начался с того, что испанский полковник Р.Риего, требуя введения конституции, поднял на острове Леон мятеж Астурийского батальона — демарш увенчался успехом в марте того же года: конституция была официально принята.

1/13 февраля 1820 года в Париже был убит лидер крайних монархистов — герцог Беррийский, наследник французского престола.

О дальнейших событиях подобного рода в Европе мы будем неоднократно упоминать, а сейчас вернемся к отечественным заговорщикам.


На сей раз столь решительное заявление Муравьева о цареубийстве не вызвало восторга собравшихся; один Пестель горячо выступил в его поддержку. Но Муравьев с Пестелем не были обескуражены.

Через несколько дней в результате более целенаправленного отбора участников совещания Муравьев с Пестелем навязали-таки им свои принципы. Нужно подчеркнуть, что в курсе происшедшего тогда оказалось всего несколько человек — самое ядро Коренной управы.

Весь эпизод показывает, что Муравьев и Пестель рассматривали Тайное общество в качестве действенной организации, которой они стремились придать программу практических мер с уверенностью в их реализуемости. Дальнейшие шаги Никиты Муравьева подтверждают такой вывод.

Пестель отбыл на место службы, а Муравьев подал в отставку. Разумное предположение, высказанное историками, состоит в том, что Муравьев целенаправленно приобрел свободу перемещений по России и провел что-то вроде смотра сил заговорщиков в провинции.

Примерно к этому времени относится и предупреждение П.М.Волконского о страхах императора, переданное Тургеневу и последовавшее далее в Москву к Якушкину — выше мы цитировали рассказ последнего. Отметим, что позднее не случалось более ни одного эпизода, свидетельствовавшего бы о симпатиях Волконского к Тайному обществу.


Летом 1820 года Никита Муравьев в сопровождении своего двоюродного брата — неоднократно упоминавшегося М.С.Лунина — предпринял большой вояж: Москва, Киев, Тульчин, Одесса, Севастополь и т. д.

Тогда же Муравьев составил нечто вроде прокламации против самодержавия и крепостного права, предназначенной для агитации в массах — «Любопытный разговор», хотя ничего не известно о попытках ее практического использования.

Главным было посещение Тульчина, где состоялись совещания с Пестелем, приведшие к формальным соглашениям. Там же Пестель вручил Муравьеву первоначальный набросок своего проекта республиканской конституции.

Непосредственные сподвижники Пестеля подтвердили приверженность к его республиканским и революционным взглядам, а Муравьева попутно избрали председателем Южной (Тульчинской) управы. Таким образом, Никита Муравьев приобрел в тот момент нечто вроде верховного главенства в рамках всего заговора. Тем более многозначительна метаморфоза, которую претерпела его дальнейшая политическая линия.


За границей в это время продолжались события, поднимавшие настроения либералов и вызывавшие тревогу консерваторов: в июле разразилась революция в Неаполе, а в августе — военный переворот в Португалии. Но в Петербурге вернувшегося Муравьева поджидали значительно менее радужные новости.

В 1820 году сменили командиров большинства гвардейских полков: прежних соратников Милорадовича заменяли службистами новейшей формации.

Среди прочих сместили князя Я.А.Потемкина, командовавшего Семеновским полком еще с конца 1812 года, а до того служившего начальником штаба при Милорадовиче. Потемкина сменил полковник Г.Е.Шварц. Последний был тоже вояка, но жесткий педант — и охотно следовал принципам, насаждаемым великими князьями.

Закручивание гаек вызвало соответствующее сопротивление.

В сентябре 1820 года едва не подали в отставку все офицеры подчиненного Николаю Павловичу Измайловского полка: недовольный их маршировкой, великий князь заставил их всех шагать на плацу тихим шагом в три приема — в присутствии солдат. Насилу новый командир полка П.П.Мартынов унял своих офицеров.

Командование Михаила Павловича сопровождалось меньшими конфликтами — сказывались влияние и поддержка Паскевича. Но когда и у Михаила Павловича случился скандал, то перекрыл все бури, происходившее в те в общем-то тихие времена: 16 октября 1820 года состоялся знаменитый «бунт» солдат Семеновского полка, входившего в его бригаду.

Шварц ввел докучливый осмотр одежды по праздникам, отнимавший у солдат львиную долю свободного времени. Возмущение дошло до взрыва: одна рота заявила протест против этого осмотра. В ответ Шварц распорядился арестовать всю роту. Тогда ареста потребовали солдаты всего полка, построились в шеренги и под конвоем прошли образцовым маршем через всю столицу к крепости; при этом не было ни единого акта насилия.

Большинство начальства оказалось в полной растерянности. Паника, охватившая обоих великих князей, бросилась в глаза. На Николая Павловича происшедшее произвело особенно сильное впечатление. Он немедленно выехал за границу. Это был прыжок перепуганного зайца!

Великий князь отсутствовал почти год. Официально он сопровождал жену, нуждавшуюся в заграничном лечении. Тогда это не было вопиющей редкостью: П.Д.Киселев, например, тоже пробыл за границей, также сопровождая заболевшую жену, почти весь 1824 год; но это никак не выглядело бегством и случилось после царского смотра осенью 1823 года, когда Киселев был захвален за безукоризненное состояние войск и отмечен производством в генерал-адъютанты.

Что же касается Николая Павловича, то для всех было ясно, что петербургская почва буквально горела под его ногами, и возвращаться на нее он отнюдь не стремился.


История имела огромный резонанс. Хотя после Пугачевщины еще не минуло полувека, а после бунта в Чугуевских военных поселениях прошел только год, но все это было далеко от столицы. Безоговорочное подчинение начальству, позволившее России выдержать колоссальные военные перенапряжения конца ХVIII — начала ХIХ столетия, создало иллюзорное представление о совершенном автоматизме нижних чинов. Такое неожиданное своеволие с их стороны произвело не меньшее впечатление, чем если бы вдруг замаршировали деревья из Летнего сада в Петропавловскую крепость!

Пестрые настроения, охватившие столицу, вылились в появление единичных анонимных рукописных прокламаций, имевших антидворянскую и антиофицерскую направленность — к этому, разумеется, никакой «Союз благоденствия» не мог быть причастен.

Почти скандалом стала довольно нелепая выходка малоизвестного до того поэта К.Ф.Рылеева, еще не имевшего ни малейшего отношения к Тайному обществу. В ноябре в журнале «Невский зритель» было опубликовано под видом перевода его стихотворение «К временщику», адресатом которого молва безошибочно признала Аракчеева. Но там были строки, которые метили и повыше:

«Тиран, вострепещи! Родится может он —
Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Катон!
О, как на лире я потщусь того прославить,
Отечество мое кто от тебя избавит!..»

В тогдашних российских условиях беспрепятственный пропуск цензурой и публикация в журнале не могли быть самостоятельным актом безвестного одиночки — поэта кто-то целенаправленно поддержал. Так или иначе, публика замерла в ожидании того, чем же поплатится смельчак.

Но у сильных мира сего оказались в тот момент заботы поважнее.


Александр I, находившийся за границей, был крайне обеспокоен и написал в письме к Аракчееву: «Никто на свете меня не убедит, чтобы сие происшествие было вымышлено солдатами или происходило единственно, как показывают, от жестокого обращения с оными полковника Шварца. /…/ Внушение, кажется, было не военное; ибо военный умел бы их заставить взяться за ружье, чего никто из них не сделал, даже тесака не взял /…/. Признаюсь, что я его приписываю тайным обществам /…/. Цель возмущения, кажется, была испугать», — никто такой цели не ставил, но она, однако, оказалась достигнутой.

В письме к И.В.Васильчикову — своему старому товарищу, а теперь командиру Гвардейского корпуса — Александр дал и более четкие указания: «Все эти радикалы и карбонарии, рассеянные по Европе, именно хотят заставить меня бросить начатое дело здесь /…/ они взбешены, видя наш труд /…/. Наблюдайте бдительно за Гречем и за всеми бывшими в его школе солдатами или маленькими девочками /…/. Я уверен, что найду настоящих виновников вне полка, в таких людях, как Греч и Каразин».

Никто из офицеров не был инициатором этой демонстрации и не участвовал в ней; их ошеломленность и растерянность была не меньшей, чем у высокого начальства. Косвенная их вина состояла в том, что они ранее, не стесняясь присутствия солдат, ругательски ругали за глаза Шварца, ужесточавшего дисциплину. Так или иначе, над Тайным обществом нависла вполне реальная опасность.

Значительно позже — спустя десятилетия! — выяснилось, что угроза заговору созрела еще накануне семеновской истории.


Когда-то раньше, но в том же 1820 году, о заговоре донес начальству близкий к «Союзу благоденствия» корнет А.Н.Ронов.

В сентябре-октябре 1820 подробные доклады о Тайном обществе сделал непосредственный член Коренной управы — библиотекарь Гвардейского генерального штаба М.К.Грибовский.

Грибовский был достаточно заметной личностью — имел докторскую степень, полученную в Харьковском университете, и был автором книги, направленной против крепостного права. Его донос содержал исчерпывающие данные:

«С поверхностными большею частью сведениями, воспламеняемыми искусно написанными речами и мелкими сочинениями корифеев революционной партии, не понимая, что такое конституция, часто не смысля, как привести собственные дела в порядок, и состоя большею частью в низших чинах, мнили они управлять государством /…/

Кажется, что наиболее должно быть обращено внимание на следующих людей:

1) Николая Тургенева

2) Федора Глинку

3) [А.Ф.] фон-дер Бриггена

4) всех Муравьевых, недовольных неудачею по службе и жадных выдвигаться

5) Фон-Визина [т. е. М.А.Фонвизина] и [П.Х.]Граббе

6) Михайло Орлова

7) [И.Г.] Бурцова».

Обратим внимание на впервые, если не ошибаемся, употребленный термин — революционная партия, широко вошедший в обиход в России только в 1870-е годы.


Восприемниками докладов Грибовского были Васильчиков, а затем его начальник штаба — А.Х.Бенкендорф. Этот храбрый генерал в 1816–1818 гг. был членом модных масонских лож и близко сталкивался там с П.Я.Чаадаевым, А.С.Грибоедовым, П.И.Пестелем и тому подобной публикой. Бенкендорф, кстати, и усмирил «восстание» Семеновского полка — благо усмирять практически было некого и нечего.

Происшедшие скандалы и прямые указания царя сделали тщательное и подробное расследование неотвратимым.

Понятно, что в силу служебного положения главным руководителем расследования должен был стать военный генерал-губернатор столицы граф М.А.Милорадович, а главным лицом, выносящим решения об участи виновных, — сам император.

Поскольку ни Александр I, ни Милорадович никаких письменных следов собственных размышлений о завершении этого дела не оставили, то о них косвенным образом можно судить только по формальной участи всех затронутых лиц.


Несомненно, что офицеры Семеновского полка (кроме командира) не были признаны виновными в солдатском бунте. Их пассивная роль, однако, не заслуживала никакого одобрения. Поэтому вполне естественно офицеров полка (в том числе — братьев М.И. и С.И.Муравьевых-Апостолов и М.П.Бестужева-Рюмина) понизили в чинах и расформировали по разным армейским частям в провинции; кто из них не был еще заговорщиком, тот в результате стал.

По той же причине, как было ясно публике, вернувшийся в мае 1821 года в Россию царь сместил и Васильчикова — его заменил Ф.П.Уваров; но к этому эпизоду мы еще вернемся. Навсегда вылетел со службы и Шварц.

Пострадали и Н.И.Греч с В.Н.Каразиным — упоминавшимся пропагандистом защиты крепостного права. Эти двое организовали в казармах Павловского полка школу по обучению солдат — таким должно было стать начало широко задуманной программы борьбы с неграмотностью русского народа. Разумеется, ни Греч, ни Каразин, равно как и маленькие девочки, подстрекательством к бунту не занимались. Греч сумел оправдаться, но схватили Каразина — человека, напомним, хорошо знакомого Александру I.

Отметим, что крутость немедленных мер любопытным образом сопрягается с заведомым отсутствием Каразина среди заговорщиков. Его заключили в Шлиссельбург, правда — «всего» на шесть месяцев; затем царь, завершая расследование, показавшее полную невинность арестанта, распорядился сослать Каразина в его собственное поместье.

Эта история по меньшей мере на тридцать лет затормозила мероприятия по развитию системы массового образования. Греч же, натерпевшись страхов, стал с этого времени человеком, исключительно лояльным по отношению к властям, и прославился позже как публицист крайне консервативного толка.

Жесточайшим физическим наказаниям подверглись взбунтовавшиеся солдаты — включая лично известных прославленных героев. Затем их разослали — кого на каторгу, кого — по провинциальным гарнизонам. В числе последних оказались даже солдаты, не принявшие никакого участия в беспорядках, что было вполне точно установлено следствием.

В целом же результат, при всей неприятности для потерпевших, оказался просто удивительным: «Союз благоденствия» как таковой совершенно не пострадал! А ведь существование этого Тайного общества не могло остаться тайной для царя при сложившихся тогда обстоятельствах!


Одной из легенд, вошедших в историю, была будто бы снисходительность Александра I, царя-интеллигента и вольнолюбца, к увлекающейся революционной молодежи. Г.П.Федотов, например, писал: «С Александром интеллигенция всходит на трон, уже подлинная, чистая интеллигенция, без доспехов Марса, в оливковом венке. Этот кумир, обожаемый, как ни один из венценосцев после другого Великого Александра, — заключил, над трупом своего отца, безмолвный договор с молодой Россией: смысл его был в хартии вольностей, обеспечивавших дворянство, только что перенесшее режим Павла. Этому договору Александр изменил, и всю жизнь сохранил сознание своей измены. Потому и не мог карать декабристов, что видел в них сообщников своей молодости. Не личный страх определил измену Александра — за корону, за власть, — но все же страх перед свободой, неверие в человека, неверие в свой народ».

Данная легенда основана на диалоге, состоявшемся в мае 1821 между Александром I и Васильчиковым: последний доложил все известное о заговоре, а царь ответил (перевод с французского): «Мой дорогой Васильчиков. Вы, служивший мне с самого начала моего царствования, знаете, что я разделял и поощрял эти заблуждения» — и добавил после пузы: «Не мне их судить».

«На этом факте приходится остановиться, но объяснить его логично мы затрудняемся», — честно признает биограф Александра I великий князь Николай Михайлович.

Разумеется, решение, продекларированное Александром, находится в полном противоречии со всеми его прочими поступками: царь твердо и грубо реагировал на любые заметные попытки проявления оппозиционности. Примеры А.С.Пушкина, Т.Э.Бока и В.Н.Каразина — залог тому. Любопытна и такая деталь, как сразу возникшее подозрение Александра по адресу П.Я.Чаадаева, всего-навсего привезшего ему в качестве курьера сообщение о происшедшем семеновском «бунте». О решительных действиях Александра I против заговорщиков в последние недели правления мы расскажем ниже.

К тому же хорошо известно крайне негативное отношение царя ко всем и всяческим карбонариям, выраженное в приведенных выше цитатах.

«Неужели возможно, что, настроенный Меттернихом к самой отчаянной борьбе с революционным движением Европы Александр мог равнодушно относиться к однородным проявлениям в России?» — недоумевает Николай Михайлович.

Действительно, невозможно! Тем более, что негативное отношение царя к карбонариям не ограничивалось письменным и устным неодобрением.


В ноябре 1820 года в Троппау конгресс «Священного Союза», где наряду с австрийским князем К.Меттернихом Александр I играл виднейшую роль, принял резолюцию, обязывающую великие европейские державы к немедленному вооруженному вмешательству против любых революций в Европе. Не прошло и месяца, как жизнь потребовала реализации принятого решения: против австрийского владычества восстал Пьемонт — северо-восточная часть Италии.

В полном соответствии с принятыми обязательствами Александр I, едва успевший приехать в Петербург накануне нового 1821 года, решил послать на усмирение повстанцев российскую армию. Ниже мы покажем, что на это решение оказали влияние не только вопросы безопасности Европы.

Первым делом царь вызвал Ермолова, которого предполагал назначить командующим, а сам снова выехал за границу на чрезвычайный конгресс «Священного Союза» — на этот раз в Лайбах (ныне — Любляна). Срочный отъезд мог казаться даже стремительным бегством!


Ермолов с 1816 года командовал Отдельным Кавказским корпусом и был одновременно главноуправляющим в Грузии; он уже поднаторел в карательной деятельности. В конце декабря 1820 года Ермолов выехал в отпуск в Россию и разъехался дорогами с курьером, посланным императором за ним на Кавказ. Отсутствие телеграфа — важнейший фактор всех политических событий в России того времени!

Заехав по дороге в Орел к своему отцу, Ермолов затем уже не застал в Петербурге императора. Последний, не дождавшись Ермолова, захватил с собой генерал-адъютанта барона И.И.Дибича, который с этого времени сопровождал Александра I во всех поездках — вплоть до конца царствования.


Сообщим основные данные об этом персонаже, сыгравшем в последующих событиях величайшую роль.

Иван Иванович (Иоганн Карл Фридрих Антон) Дибич — потомок (оказавшийся последним) славного рода немецких баронов-разбойников, известного с 1435 года. Его отец, прусский генерал, был принят на русскую службу в 1798 году и прослужил до смерти в 1822 году (с 1811 — директор 1-го кадетского корпуса, затем — Сестрорецкого оружейного завода). Сам И.И.Дибич, родившийся в 1785 году и окончивший Берлинский кадетский корпус, в 1801 году поступил прапорщиком в Семеновский полк. Быстро выдвинулся в боях и походах, и с 1810 года уже состоял дежурным штаб-офицером в Свите. В 1812 году командовал войсками, прикрывавшими санкт-петербургское направление, затем снова отличился в сражениях 1813–1814 гг., а с 1815 года был начальником штаба 1-й армии.


Ермолову же в январе 1821 было оставлено повеление ожидать дальнейших распоряжений; ему пришлось задержаться в столице до конца марта 1821 года.

Именно в это время он был уведомлен о содержании доноса Грибовского и о том, что оно доведено до царя.

Под № 5 в списке Грибовского значились оба адъютанта Ермолова времен войны с Наполеоном — М.А.Фонвизин и П.Х.Граббе. Последнего Ермолов немедленно предупредил: «Оставь вздор, государь знает о вашем обществе». Заговорщики, таким образом, были оповещены Ермоловым о раскрытии их секретов.


В марте русская армия получила приказ следовать в Италию — и началось движение войск. Ермолову было приказано выехать в Лайбах.

Но Меттерниху вовсе не светило проникновение русских на юг Европы. Вскоре отчетливо выяснилось, что никто, кроме Александра I и его преемника Николая I, не относится буквально к уставу и решениям «Священного Союза» — все достаточно четко следовали собственным национальным интересам. Австрийцы огромными силами сами вошли в Пьемонт и к середине апреля разгромили восставших.

Когда в конце апреля Ермолов встретился в Лайбахе с русским и австрийским императорами, то российская экспедиция в Италию была уже отменена.

В данном случае, возможно, царь действительно проявил гуманность, чему причина — его благоволение к этому противнику крепостничества. Царь будто бы посоветовал Тургеневу как христианин христианину оставить заблуждения. Тургенев внял совету, вышел из Общества, в том же году ушел со службы, а в 1824-м выехал за границу. Профилактическая мера имела полный успех. Заметим, однако, что вовсе не ясно, от кого именно исходило предупреждение — от царя или от Милорадовича, якобы игравшего только роль передаточной инстанции. К этому эпизоду мы тоже еще будем возвращаться.

Чтобы дать логичное объяснение странным решениям Александра I, нужно более внимательно оценить общую обстановку, сложившуюся в российских вооруженных силах к осени 1820 года, а также те изменения, которые произошли в деятельности Тайного общества с октября 1820 по май 1821 года.


Вся ситуация 1815–1820 гг. в армейском командовании, рассмотренная выше, по существу была борьбой двух ярко выраженных направлений: с одной стороны — сторонников палочной дисциплины, доводящей до автоматизма подчиненных всех уровней, а с другой — приверженцев боевой выучки, основанной на инициативе в сочетании с необходимым подчинением. Можно рассматривать такую борьбу как столкновение принципиальных доктрин, можно — как чисто карьеристское соперничество служебных кланов, но факт, что борьба имела место, а арбитром в спорах выступал сам Александр I.

К первому направлению, как указывали современники, принадлежали Аракчеев, Барклай-де-Толли (умерший, кстати, еще в мае 1818 года), великие князья Николай и Михаил, а выдающимся представителем его был полковник Шварц.

Ко второму Николай Павлович безоговорочно причислил Милорадовича, сами себя относили Паскевич и Денис Давыдов. К нему же, разумеется, примыкали участники «Союза благоденствия», которых, увы, больше волновали не интересы солдат и задачи боевой подготовки, а собственное право ездить на учения во фраках.

Такое разделение носит, конечно, в определенной степени условный характер: каждого конкретного генерала или офицера не всегда легко отнести к той или другой категории. К тому же личные взгляды и объективные обстоятельства со временем претерпевают изменения. Ниже нам придется, например, рассказать, как на самом финише деятельности и Милорадовича, и своей собственной, не кто-нибудь, а сам пресловутый граф Аракчеев оказался внезапно не в «партии Аракчеева», а в «партии Милорадовича»!

Великий князь Константин Павлович, с его известной любовью к парадам и отвращением к военным действиям, должен был бы, казалось, принадлежать к первому направлению. Но есть свидетельства, что и он с возмущением стал относиться к строевым увлечениям 1820-х годов.

В то же время Паскевич отнюдь не стремился возвысить голос против акробатики: «Не раз возвращаясь с плаца, мне приходило желание все бросить и в отставке предаться семейной жизни; но я почувствовал, что скоро понадоблюсь для серьезного дела. Россия, я тогда понимал, без войны и скорой войны не обойдется. Волнение в Греции — это начало разложения Турецкой империи» — оправдать, как известно, можно что угодно!

А вот П.И.Пестель ратовал как будто за свободу, но на службе зажимал и офицеров, и солдат не хуже Шварца, подводя под это, впрочем, агитационную идейную подоплеку: «На средства он не был разборчив; солдаты его не любили; всякий раз, когда император или великие князья назначали смотр, он жестоко наказывал солдат. При учреждении военных поселений он хотел перейти туда на службу и обещал, что скоро у него возмутятся», — писал о нем Е.И.Якушкин — сын упоминавшегося заговорщика, проведший немало времени среди сосланных друзей своего отца.

Впрочем, и «республиканские» тезисы Пестеля только по незнанию можно считать вольнолюбивыми: на самом деле в случае удачи переворота он планировал на 8-10 лет установить диктатуру Временного Верховного Правления, чтобы «беспощадную строгость употреблять против всякие нарушителей спокойствия»!

Не все знают, что до января 1918 года большевистское правительство тоже официально именовалось Временным, но аппетит, как известно, приходит во время еды!..


Ставка в борьбе этих тенденций была отнюдь не малой: не только карьеры представителей различных кланов, но и судьба всей русской армии.

Теперь-то нам известно, кто победил в этом соперничестве; известно и то, к чему это привело.


Один из прославленных сподвижников Александра I, уже упоминавшийся князь А.С.Меншиков, оставался в строю еще долгие десятилетия. Именно ему было приказано готовить Крым к обороне от иноземного вторжения. Прибыв на место назначения и проведя в августе 1854 маневры подчиненных войск, он в ужасе записал в дневнике: «Увы, какие генералы и какие штаб-офицеры: ни малейшего не заметно понятия о военных действиях и расположениях войск на местностях, о употреблении стрелков и артиллерии. Не дай Бог настоящего дела в поле» — дословное повторение оценок Паскевича, Натцмера и Давыдова! Катастрофа действительно состоялась буквально через несколько дней — стоило лишь высадиться англо-французскому десанту!

Данная ситуация — не исключение в российской истории. Можно, например, вспомнить борьбу сторонников модернизации РККА во главе с М.Н.Тухачевским, И.П.Уборевичем и И.Э.Якиром против кавалеристов, возглавляемых К.Е.Ворошиловым и С.М.Буденным. Как именно Сталин сыграл тогда роль арбитра и во что это вылилось (и для участников дискуссий, и для Красной Армии) — тоже хорошо известно.


Как ни рассматривай происшедшее в Семеновском полку — как восстание или как почти невинный протест — в любом варианте случившееся было скандалом, безобразием и непорядком. Тем более важно было определиться с тем, кто же из командиров был в этом виноват и в чем состояла вина.

Объективно виновны были представители обеих соперничающих сторон. Если бы Михаил Павлович, Шварц и офицеры более низкого уровня не третировали солдат по пустякам, то не было бы и повода для протестов последних. С другой стороны, если бы другие офицеры, играющие в либерализм, больше сил отдавали бы службе (а не собраниям Тайного общества), больше следили за солдатской дисциплиной (не по форме, а по существу), сами больше заботились об интересах солдат, не злословили бы вслух по адресу начальства, а в самый момент «бунта» проявили бы мужество и распорядительность, то конфликт и не вырос бы в грандиозный публичный скандал!

В такой непростой ситуации тем более значили результаты расследования и формально вынесенные наказания. Очень интересно, что Аракчеев, старавшийся в сложной конфликтной обстановке уходить от ответственности, все время следствия по делу Семеновкого полка провел либо в Грузине, либо в военных поселениях — той же линии он заметно придерживался и в 1825 году (об этом — ниже)! Он явно почувствовал, что нашла коса на камень — и ждал: чья возьмет?

Донос Грибовского, почти волшебным образом предшествовавший семеновской истории, заставил Милорадовича, в руках которого сосредоточился контроль над следствием, принять важные и ответственные решения.


Среди офицеров Семеновского полка было немало членов «Союза благоденствия» — и братья Муравьевы-Апостолы, и другие. Их взгляды и настроения вполне гармонировали с настроениями остальных членов Тайного общества. Вполне логично было бы списать на заговорщиков и то противодействие, которое, несомненно, встречал у своих подчиненных ревнитель дисциплины великий князь Николай Павлович!

В тревожной обстановке осени 1820 года, когда царь требовал найти виновников смуты, совсем не трудно было представить Н.М.Муравьева и его ближайших коллег источником возникающих осложнений, а «Союз благоденствия» — преступной организацией, подрывающей дисциплину и верноподданность. И это не сильно отличалось бы от истины!

Именно так постарался представить дело и Васильчиков в мае 1821! Если бы он навязал царю свою точку зрения, тогда размах репрессий принял бы гораздо более широкие масштабы.

Если к тому же на следствии всплыли бы цареубийственные замыслы Пестеля и Никиты Муравьева, то наказания участников тайных совещаний едва ли ограничились понижением в чинах и рассылкой по провинциальным гарнизонам. А эти замыслы наверняка были бы выявлены при самом минимальном нажиме на допрашиваемых: едва подследственным грозили мало-мальски неприятной карой — и менее виновные немедленно принимались топить более виновных; так было практически всегда, за редчайшими исключениями, о которых мы расскажем в соответствующих разделах хроники. Так же и произошло именно с этими героями-заговорщиками уже после 14 декабря 1825!

Каким бы гуманным ни был Александр I (а он вовсе не был гуманным!), но личные перспективы Муравьева или Пестеля (которого, как мы знаем, царь и так не жаловал!) выглядели бы тогда весьма плачевно — гораздо менее виновные страдали почти что ни за что!

Но ставкой в той ситуации оказались не только и не столько личные судьбы членов «Союза благоденствия».


Семеновский бунт был сам по себе довольно крупным скандалом. Отягченный еще и разоблачением зловредного тайного общества, он стал бы скандалом ужасающим — соизмеримым с мятежем 14 декабря 1825 года (которого тогда, в 1820 году, никто, конечно, еще не мог себе вообразить). Милорадовичу и кому угодно другому совсем не трудно было понять, что такой скандал выльется в полную победу сторонников палочной дисциплины — как это действительно и произошло после 1825 года.

Тридцать лет игры в солдатики — и такое могло начаться прямо в 1820 или в 1821 году! Допустить этого Милорадович никак не мог — и не допустил.

Единственной возможностью для этого было взять Тайное общество под защиту и спрятать его от публичного разоблачения. Так, разумеется, Милорадович и сделал — и в тот момент не играло никакой роли его личное отношение к горе-заговорщикам (хотя ниже мы постараемся и это осветить): дело было совсем не в них!

Задача его была нелегкой: игнорировать факт существования Тайного общества и скрывать его от царя было невозможно. Милорадович не мог полагаться на скромность гвардейского командования, уже посвященного в суть доноса Грибовского: Бенкендорф, как увидим, действительно попытался продолжить преследование заговорщиков, а Васильчиков прямо к этому призывал. Не мог гарантировать Милорадович и молчания новых грядущих доносчиков — и, как известно, позже такие доносы воспоследовали. А ведь задачей Милорадовича было даже не смягчение возможных наказаний, но пресечение самой возможности следствия: в противном случае результаты расследования заиграли бы сами по себе и были бы немедленно усилены и подхвачены начальствующими лицами, заинтересованными в обвинении заговорщиков — и какими тогда оказались бы возможности Милорадовича затушить скандал?!

Тем более интересны оказались принятые им меры.


Бездеятельность «Союза благоденствия» в предшествующий период 1819–1820 гг. общеизвестна. Потому-то самые энергичные и решительные его члены и пытались вдохнуть пламя в угасающий революционный очаг — о П.И.Пестеле и Н.М.Муравьеве мы уже рассказали. Некоторые другие также старались направить заговор в практическое русло.

Н.И.Тургенев предложил всем участникам освободить на волю собственных крепостных. Предложение прошло с восторгом — в этом увидели проблеск чего-то реального! Но, разумеется, никто ничего не сделал — этим Тургенев позже и объяснял свой отход от «заговорщиков» (описанные выше попытки Якушкина и Лунина имели место соответственно ранее и позднее рассматриваемого периода).

Заметим, что и сам Тургенев, разумеется, никого не освободил. Ситуацию эту легко понять: среди российских дворян было некоторое число людей, способных оценивать российские порядки с позиций абстрактной справедливости и возмущаться ими. Исправление же этих порядков за свой собственный счет — совсем другое дело; подобным альтруизмом никто не обладал!

Коллеги Тургенева тоже тяготились бездеятельностью. С.М.Семенов и Ф.Н.Глинка даже попытались создать собственную тайную организацию — с более энергичной программой.

Деятельность-бездеятельность продолжалась еще в конце 1820 года, а на начало 1821 года по инициативе М.А.Фонвизина был запланирован съезд в Москве, где представители разных управ должны были договориться об активизации борьбы.

Интересно, что это происходило уже после доноса Грибовского! А ведь и Грибовский не прекратил доносить, и начальство вовсе не ограничилось собственным ознакомлением с его первоначальным докладом!


Вскоре после доноса Грибовского Милорадович создал в своем подчинении целую Экспедицию тайной полиции.

Грибовскому же поручили организацию тайной полиции непосредственно в гвардии — на это была получена санкция самого Александра I. Но делу якобы не было придано большого размаха, а результаты совершенно достоверно оказались ничтожными — это очень интересный факт, т. к. искать заговорщиков было вовсе не сложно, а Грибовский прекрасно знал, где это следует делать, будучи, как известно, членом Коренной управы «Союза благоденствия» и лично зная всех его вожаков!

Существенно, что Грибовский, проживший и прослуживший много лет и ставший позже Симбирским вице-губернатором, а затем — Харьковским губернатором, никогда не делился сведениями о том, как же он следил за заговорщиками, а история его доносительства 1820 года выплыла из архивов только в 1873 году.

Все это было бы совершенно непонятным, если бы одновременно в эти же критические месяцы радикальным образом не изменилась и деятельность самого тайного общества. Намек на начало этого процесса содержится в маленьком отрывке из воспоминаний Тургенева, относящемся к концу 1820 или началу 1821 года — Тургенев намеренно предпочитал не уточнять время, так же, как и конкретизировать собственную позицию в тот момент: «секретарь общества, Семенов, приходил ко мне и говорил: «[Е.П.]Оболенский и другие члены, особенно Измайловского полка, жалуются на недеятельность общества и особенно на Никиту Муравьева. Я говорил о сем Муравьеву, — продолжал Семенов, — положено собраться в такой-то день у Муравьева». В другой раз Семенов говорил: «Положено собраться у [П.И.]Колошина, у Глинки». Но причина собраний всегда была одна и та же: жалобы различных членов /…/. Жаловались на худое устройство общества; но так как никто не мог придумать лучшего, то скоро разговоры об обществе прекращались и переходили к общим предметам: один сообщал газетные новости о камере депутатов во Франции /…/, другой читал новые стихи Пушкина, третий смеялся над цензурою журналов и театров и пр. и пр.», — словом, это была обычная атмосфера «московских кухонь» 1960-1980-х годов, из которой, разумеется, не могло возникнуть никаких революций или государственных переворотов! Наиболее интересна, однако, роль, принятая на себя к этому времени Муравьевым.

Почему это вдруг Никита Муравьев — самый решительный из столичных конспираторов! — сполз к позиции по-прежнему авторитетного, но совершенно безинициативного члена Общества, а весной 1821 года совсем взялся за ум, отказался от роли освобожденного (по советской терминологии) идеолога и руководителя заговора и вернулся на службу на прежнее место — в Гвардейский генеральный штаб? Не он ли совсем недавно ратовал за республику и цареубийство? А ведь даже никаких побудительных материальных мотивов для возвращения на службу не было — Муравьев был достаточно богат, а управление имениями, к которому он в тот период впервые в жизни проявил интерес (это тоже характерно!), тем более побуждало держаться подальше от служебных забот!

Разумеется, подобные метаморфозы — не редкость. Обычно они являются плодом длительных тяжких раздумий — особенно в тюрьме, на каторге, в ссылке или хотя бы в эмиграции. Но чтобы так вдруг? Такие случаи тоже бывают, но как правило — уже не в результате раздумий, а при внезапных внешних воздействиях. Много ли требуется времени, чтобы стать предателем или ренегатом при серьезной угрозе? Похоже, что именно так и случилось с Никитой Муравьевым.

Еще более радикальные изменения претерпело тогда поведение Глинки и самого Тургенева.


Милорадович, обнаруживший в списке заговорщиков под № 1 хорошо известного и уважаемого им чиновника, а под № 2 — собственного адъютанта, вероятно удивился. Но данная ситуация должна была вполне его устроить.

Он не мог и не должен был ограничиться предупреждением своих приближенных, как это сделал Ермолов, в свою очередь предупрежденный, скорее всего, Милорадовичем.

Тем более не соответствовало его характеру организовывать шпионство какого-то Грибовского за его собственным, Милорадовича, адъютантом. Если в свое время он брался договариваться с противником прямо на поле боя, то вовсе нелепо было бы теперь прятаться за Грибовского!

Гораздо проще было напрямую договориться с Глинкой и Тургеневым и заставить их немедленно свернуть нелегальную деятельность, разоблачение которой грозило всей армии неисчислимыми бедами — именно такой путь в наибольшей степени соответствовал внутренней сути Милорадовича и стоявшей перед ним задаче. А задачей Милорадовича, как указывалось, было погасить служебный скандал.

В переговорах с заговорщиками на руках у генерал-губернатора были все козыри. По сути это был прямой шантаж: конспираторам предстояло либо безоговорочно подчиниться Милорадовичу, либо отдать себя во власть тех людей, которые примутся за расследование их проступков, а затем вынесут вердикт о наказании.

Глинка и Тургенев (в отличие от Грибовского) знали досконально все происходившее в руководящем ядре заговора, включая решения о республиканском строе, цареубийстве и военном перевороте. Столкнувшись с угрозой разоблачения, они должны были отчетливо оценить печальные перспективы возможного расследования. Поведали они об этом Милорадовичу или сохранили от него в тайне, но в любом варианте он приобрел сотрудников, имевших серьезные мотивы энергичнейшим образом следовать его директивам.

Милорадович же предлагал в общем не очень страшные вещи: просто прекратить пока подрывную активность, а безнаказанность он обещал обеспечить — хотя вроде бы и неясно в тот момент, насколько гарантированно. Но, если подумать, была и определенная гарантия.

Ведь Милорадович и сам был под угрозой наказания как генерал-губернатор, в подчинении которого и произошел семеновский «бунт». Приступая к шантажу заговорщиков, он, как всякий шантажист, тоже рисковал: если позже он не спасет заговорщиков от расправы, то и они в отместку предадут гласности сам факт предупреждения с его стороны.

А ведь это предупреждение было значительно более серьезным проступком, нежели аналогичные действия Ермолова: ведь и Граббе, и Фонвизин в тот момент пребывали в отставке и не имели касательства к семеновскому бунту, а сам Ермолов тем более не имел ни малейшего отношения к событиям в столице! К тому же почти публичное предупреждение Фонвизину было сделано уже после того, как царь в разговоре с Васильчиковым в какой-то степени снял покров секретности о собственном отношении к этому делу.

Милорадович же напрямую вмешивался в деятельность нелегальной организации, почти непосредственно замешанной в скандальную историю и заведомо подлежащей расследованию с его собственной стороны. Как это ни расценивать и чем бы это ни грозило лично Милорадовичу, но скандал, которого он опасался более всего, мог ударить с еще большей силой, если бы вскрылись его собственные неблаговидные деяния.

Следовательно, интересы самого Милорадовича, интересы всей российской армии, как он их понимал, и интересы заговорщиков с этого момента оказывались кровно связаны — такова природа страшных тайн и их хранителей!

У Милорадовича была еще одна ниточка, которой он мог буквально давить заговорщиков за горло: имя предателя. Раз оно никогда не всплыло ни в единых показаниях и воспоминаниях декабристов, то они действительно его не знали. Факт же предательства был налицо — он доказывался одним только предупреждением Ермолова. Поэтому любая попытка заговорщиков противодействовать Милорадовичу сопровождалась в тот момент риском немедленного разоблачения их закулисных ходов.

Вот для этого Милорадовичу действительно был необходим Грибовский с его тайными агентами, по крайней мере — на первых порах. И Бог ведает, сколько тайных информаторов на самом деле тогда было, кто они были и что именно доносили! Ведь отсутствие таких доносов в государственных архивах — не доказательство того, что их в свое время вовсе не было.

Такое коварство еще не было присуще Милорадовичу в 1805 году, и в этой сфере он, в соответствии с давним пожеланием Ермолова, явно кое-чему подучился — его действия последующих лет вполне иллюстрируют достигнутый прогресс, хотя, как увидим, в конечном итоге именно он, Милорадович, снова оказался жертвой!

Вот с таким грузом на шее заговорщикам пришлось существовать в дальнейшем, а шпиономания — неизбежный спутник конспирации! — в определенной степени вошла в их быт. Она стала и существенной гарантией сохранения в тайне связей руководства заговора непосредственно с генерал-губернатором: здесь сработал стандартный механизм вербовки секретных сотрудников.

Если человек, вербуемый для секретного сотрудничества (в чем бы оно ни заключалось), не отказывается сразу, а затем и выполняет секретные поручения, не предупреждая своих коллег по конспиративной деятельности, то в дальнейшем он лишается навсегда возможности признаться коллегам в любых своих связях с инстанцией, его завербовавшей — ведь это вызовет неизбежные и оправданные подозрения в глобальной измене и доносительстве.

Один, первый раз скрыв такой секретный контакт от своих сообщников, завербованный агент в дальнейшем лишается возможности безнаказанно признаваться в любом другом и во всех таких контактах! Это был существенный фактор, ограничивший число посвященных в самый важный секрет декабристов; с другой стороны, и Милорадович нисколько не был заинтересован афишировать собственную роль. Теперь понятно, почему все участники неявной сделки обязаны были хранить тайну.

В итоге число активных членов Тайного общества (некоторые, как будет показано, решительно порывали с конспиративной деятельностью и фактически или даже формально покидали ряды заговорщиков — всегда по достаточно весомым мотивам), напрямую бывших в курсе особых отношений с Милорадовичем, никогда не превышало двух-трех человек. Их поведение всегда отличало их от всех остальных, не понимавших причин возникновения определенных противоречий.

Понятно и то, почему этот секрет до сего времени не был раскрыт: страшная гибель Милорадовича 14 декабря 1825 года сделала разоблачение его связей с руководителями заговора еще более невозможным со стороны последних!

Это было бы таким моральным фиаско, по сравнению с которым все прочие преступления декабристов перед Богом и людьми выглядели бы невинными шуточками! Никаких же других возможностей выявления таких связей, кроме логического анализа, предлагаемого теперь читателю, просто не существует.

Но вернемся назад к 1820 году.


Как в математической теории игр, если есть единственное решение, устраивающее всех игроков с точки зрения наименьших бедствий, то принимается именно оно. Оно и было принято. Притом ситуация осени 1820 года была настолько ясной и очевидной немногим посвященным, что привести в ход все последующие шаги можно было одной прямой командой.

Милорадович, из доноса Грибовского узнавший о существовании тайного общества, состоявшего из лиц, подчиненных ему как генерал-губернатору и имевших в руководстве его собственного адъютанта, мог реагировать в полном соответствии со своим служебным положением. Тайное общество стало как бы еще одним новым подразделением, каких у него в подчинении было немало — включая немедленно созданную тайную полицию! Нужно было принимать это подразделение под командование и издавать приказы — чего же проще? Для этого было вполне достаточно отдавать устные распоряжения соответствующему адъютанту.

У Милорадовича адъютантов было несколько — и каждый, как будет показано, использовался в соответствии с индивидуальным профилем — Милорадович был блестящим администратором! Вот и Глинке теперь предстояло стать адъютантом по Тайному обществу — и исполнять соответствующие приказы жесткого и гибкого как удав командира! И попробовал бы кто-нибудь ослушаться!


Поначалу только два заговорщика вынужденно попали под прямое влияние Милорадовича — Глинка и Тургенев. Это отчетливо видно по тем шагам, которые они предпринимали в указанный период. Им предстояла нелегкая задача: постепенно провести агитацию в пользу сокращения революционной активности, по возможности менее упирая на происшедшее разоблачение заговора — чтобы избежать паники, истерик, взаимных подозрений и обвинений, которые неизбежно доведут дело до совершенно недопустимого публичного скандала. Поэтому и съезд в Москве в январе-феврале 1821 года организовывался совсем не для той роли, которую сыграл.

Тревожное состояние императора, непосредственно продемонстрированное во время его кратковременного новогоднего приезда из-за границы, заставило Милорадовича поторопиться: Глинке и Тургеневу, несомненно, были даны указания действовать более решительно.

На съезд, собрания которого происходили в московской квартире Фонвизиных, собралось двенадцать человек: сами хозяева — братья М.А. и И.А.Фонвизины, Н.И.Тургенев, Ф.И.Глинка, Михаил Николаевич Муравьев, П.Х.Граббе, М.Ф.Орлов, И.Г.Бурцов, Н.И.Комаров, И.Д.Якушкин, П.И.Колошин и К.А.Охотников (бывший адъютант М.Ф.Орлова, умерший затем в 1824 году) — как видим, хорошее совпадение со списком Грибовского!

Хотя не приехали ни Пестель, ни Никита Муравьев, но Тургеневу не удалось полностью подчинить собравшихся. Тогда и пошел в ход решающий аргумент, припасенный заранее: Глинка поделился сведениями об утечке информации. Он мог сослаться на намеки Милорадовича, не сообщившего никаких подробностей, что почти соответствовало истине. Собравшимся пришлось отнестись к сообщению всерьез — и немедленно действительно возникла напряженнейшая обстановка: все начали приглядываться друг к другу в поисках предателя!

«Я на лице твоем вижу, что ты изменяешь обществу», — заявил Якушкин подполковнику Н.И.Комарову — делегату Тульчинской управы. Хорошенький аргумент, не правда ли? Тем не менее участники съезда сговорились после этого вести наиболее важные разговоры в отсутствии Комарова.

На самом съезде не было принято формального решения о закрытии «Союза благоденствия»; наоборот, был принят целый ряд вроде бы конструктивных резолюций. Очевидно, до присутствовавших все же слишком постепенно доходил смысл того, что заговор раскрыт начальством. По-видимому, решающую роль сыграло вроде бы независимое от Глинки и Милорадовича предупреждение Ермолова Граббе, сделанное уже после съезда.

Совсем не исключено, что это специально было организовано Милорадовичем, который мог сговориться с Ермоловым или отчасти спровоцировать его. Хотя, конечно, Ермолов мог действовать совершенно самостоятельно — ведь сам он в данной ситуации мог руководствоваться исключительно сочувствием к старым товарищам! Впрочем, и Милорадович был его и старым, и старшим товарищем и, во-всяком случае, большим единомышленником, нежели всякие адепты акробатики, окопавшиеся вблизи высшего начальства! И Милорадович тоже нуждался в помощи!

Примерно тогда же, возможно, имели место и другие предупреждения, полученные участниками съезда. Тургенев вспоминал: М.Ф.Орлов, «отказавшийся от общества еще прежде уничтожения оного, сообщил через несколько времени некоторым членам известие, не знаю от кого им только что полученное и в том состоящее, что и съезд членов в Москве обратил уже внимание правительства» — если это сообщение не имеет первоисточником тех же Глинку или Граббе, сведения которых уже начали циркулировать как слух!

Так или иначе, но решение о роспуске «Союза благоденствия» было принято после Московского съезда. В разное время, но достаточно скоро покинули ряды заговорщиков все двенадцать участников съезда. Но чем дальше различные деятели Общества отстояли от съезда и от обстановки, сложившейся на нем, тем труднее было им смириться с его ликвидацией.


Разумеется, угроза разоблачения (дошедшая далеко не до всех и даже не до большинства) была не единственным мотивом закрытия «Союза» — к этому времени вполне успело проявиться значение того, что Александр I отступил от курса на реформы.

Ответственность перед Россией за приостановку реформ несут и царь, и заговорщики, боязнь которых вынудила его к отступлению. В этом — основной вклад декабристов в отечественную историю! Это была пародоксальная ситуация: боязнь заговора заставила царя отказаться от реформ, а отсутствие реформ стимулировало рост недовольства остающихся заговорщиков!

Роспуск «Союза благоденствия» позволил покинуть ряды заговорщиков всем того желающим, и понятно, кто в первую очередь поспешил воспользоваться таким правом: ярые крепостники выходили из оппозиции.

Среди них был такой энергичнейший и решительный деятель, как Михаил Николаевич Муравьев — младший брат лидера «Союза спасения» Александра Муравьева, перечисленный выше в рассказе Якушкина среди заговорщиков, персонально известных царю; М.Н.Муравьев, как упоминалось, был и участником Московского съезда. Позже он прославился при подавлении Польского восстания 1830–1831 гг., а много позже сыграл еще более крупные роли. Ему приписывается знаменитая фраза: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, но из тех, которые вешают», в связи с чем к нему прилепилось прозвище — «Муравьев-Вешатель».

Тогда же покинули Тайное общество и адъютанты Николая Павловича и Михаила Павловича — прочное положение при великих князьях сулило все же больше перспектив, чем оппозиционное словоблудие.

Остающиеся заговорщики еще не дошли до того, чтобы их вешали, но все более удалялись от возможности вешать других.


В Петербурге Никита Муравьев поначалу восстал против закрытия Общества — и писал об этом Пестелю. Он развил такую активность в данном направлении, что, по-видимому, Глинке и Тургеневу именно в тот момент пришлось посвятить его в позицию, занятую Милорадовичем, и объяснить неуместность дискуссий. Вот тут-то Никита и впал, по свидетельству очевидцев (в большинстве не знавших, чем это конкретно вызвано), почти что в шок и в бездеятельность — пережить подобный кульбит было непросто. Ведь это был крах всей его жизненной концепции!

Затем он постепенно пришел в себя. Возвращение на службу, происшедшее весной 1821 года, имело, по-видимому, определенный символический смысл: Муравьев признал над собой власть вышестоящего начальства. Впредь он не дерзал ни на какие серьезные шаги в служебной карьере, продолжавшейся вплоть до краха 1825 года, а жалованье для него, повторим, не имело практического значения. Чем занялся Муравьев в своей конспиративной деятельности — это нам предстоит несколько ниже внимательно рассмотреть.

Пестель вознегодовал и не подчинился общему решению. Возглавляемая им часть — Тульчинская управа «Союза благоденствия» — поддержала своего лидера. Немедленно покинули ряды заговорщиков только два участника Московского съезда — И.Г.Бурцов и Н.И.Комаров. Оставшиеся восемь человек в марте 1821 года декретировали самостоятельное общество, названное, как известно, «Южным», и избрали его правление — присутствовавших Пестеля и А.П.Юшневского и заочно — Никиту Муравьева (!).

Вплоть до лета 1821 года у Милорадовича не дошли руки до того, чтобы вплотную заняться этой организацией.


Ликвидация «Союза благоденствия» осуществилась так же тайно, как и протекала его деятельность. Понятно, об этом нужно было уведомить всех бывших членов — включая Грибовского. Для начальства, таким образом, в происшедшем не было секрета.

Бенкендорф немедленно составил доклад царю, где, помимо обозрения прошедшего периода, прямо предупреждал, что закрытие «Союза» — почти наверняка обычная масонская уловка с целью отсева ненадежных членов и дальнейшего возобновления деятельности в рамках новой организации. Он, как известно, оказался прав, но, как тоже известно, его доклад не привел к изменению позиции Александра I, отказавшегося в мае 1821 карать заговорщиков.

Что же касается Грибовского, то весной 1821 года произошло очевидное сокращение его тайной деятельности и изменение ее смысла. Коль скоро перед ним не была поставлена задача внедриться в сохранившийся круг заговорщиков или эта задача не была им решена, то и значение поступающей от него информации должно было упасть. Его можно было использовать лишь для контроля того, что влияние заговорщиков на достаточно широкие круги прежних единомышленников действительно сокращалось. Какое-то время Грибовский еще нужен был Милорадовичу, чтобы демонстрировать активность тайной полиции перед высочайшим начальством — ведь афишировать Глинку и его коллег в качестве собственных секретных сотрудников вовсе не входило в планы генерал-губернатора!

Между тем, Глинка и его товарищи (в тот момент — Тургенев и Никита Муравьев), лишь раз вынужденно пойдя на поводу у Милорадовича, уже не могли прервать дальнейших контактов. Это не значит, что они обязаны были делиться с шефом полной информацией — вся дальнейшая история революционного движения (как и история всех разведок) свидетельствует, что у информаторов всегда оставались определенные степени свободы в подборе и редакции собственных сообщений.

Не означало это и того, что собственное двусмысленное положение не вызывало у них терзаний и внутреннего сопротивления: муки Никиты Муравьева хорошо известны и многократно описаны, хотя и никак не объяснены.

Прежде энергичный Тургенев постарался после роспуска «Союза благоденствия» держаться как можно незаметнее, а когда в 1824 году вновь наметилось возрождение активности заговорщиков (об этом — ниже) вовсе унес ноги из России.

Глинка же подчеркнуто отказался вступать в возобновленную Петербургскую управу, названную «Северным обществом», что нисколько не мешало ему играть роль передаточной инстанции между Милорадовичем и заговорщиками — ведь он был известным литератором и продолжал вращаться во все той же среде хронических оппозиционеров!

Такая структура поступления сведений о заговоре вполне устраивала Милорадовича: теперь он обладал монопольной информацией, недоступной никому другому из начальства.

Что же касается всего периода 1821–1825 гг., то связи, налаженные между этими инстанциями, стали фактором, играющим важнейшую роль в лабиринтах тогдашней российской политики.








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх