Загрузка...



2. Александр I и заговорщики: завязка конфликта

Все началось с «военных поселений», принципы которых сформулировали независимо друг от друга А.А.Аракчеев и Н.С.Мордвинов еще в 1809 году. Приверженцем идеи «военных поселений» стал и М.М.Сперанский.

Создавать их начали в 1810 году переводом некоторых армейских частей на хозяйственную деятельность. Это, как легко видеть, была новая попытка облегчить содержание армии в мирное время, которая, с одной стороны, воспроизводила оккупационную систему Петра I, а с другой — предвосхищала большевистские «трудовые армии» 1920–1921 гг.

По завершении Наполеоновских войн потребность в военных поселениях резко возросла, а причины были те же, что и у Петра I, и у большевиков: невозможность демобилизации излишних войск.

В 1812 году в армию было набрано около миллиона рекрутов и до трехсот тысяч ополченцев. В последующие два года мобилизация продолжилась. Несмотря на ужасающие потери, большинство благополучно вернулось в Россию — и притом с вполне определенными настроениями! Ведь не только офицеры (о которых ниже), но и солдаты, наглядевшись на Европу, заразились духом свободолюбия.

Распускать такую орду по русским деревням было бы смертью для режима! Барклай-де-Толли, возражавший против военных поселений и предлагавший зачислять демобилизованных в «вольные хлебопашцы», явно недооценивал подобную перспективу. К тому же индивидуальное размещение по России и наделение землей такой массы людей, имевших где-то родину и родных — в том числе крепостных рабов, представлялось задачей неимоверной организационной и финансовой сложности.

Лишь частично применением излишнего армейского контингента стало завоевание Кавказа: формально оно длилось с 1817 по 1864 год, но, как известно, не завершилось по сей день.

Разумеется, требовалось радикальное решение проблемы, и, конечно, правительство остановилось на том же, что и его предшественники за век до того и преемники через век!

Кроме того, Александр I, искавший альтернативу помещичьим имениям, был не прочь поэкспериментировать: возникла очевидная тенденция обратить военные поселения в основу всей экономики России. Именно на таких путях Александр и попытался найти решение поставленной им задачи: создать мощную российскую экономику, основанную на крестьянском труде.


Во главе военных поселений был поставлен Аракчеев, в 1812–1814 гг. фактически игравший роль секретаря и делопроизводителя императора.

Аракчеев постарался внедрить в военных поселениях дисциплину, подобную той, что он установил в собственном имении — знаменитом Грузине, о котором сохранились интереснейшие рассказы очевидцев: «в обширном хозяйстве Грузина все было на учете: поголовье скота, хозяйственный инвентарь и даже отдельные вещи, находящиеся в доме. Каждая комната имела свой инвентарь, где было вписано все, что заключалось в этой комнате. Инвентарь этот висел на стене, и рукой самого графа было подписано: «Глазами гляди, а рукам воли не давай»».

Нашим современникам, которые еще не забыли лозунги, украшавшие стены и заборы в коммунистическую эпоху, напомним, что учет и контроль — главное при социализме!

При этом, разумеется, в Грузине «всегда стояли кадки с рассолом, в котором мокли палки и прутья, приготовленные для расправы с крестьянами и дворовыми».

Увы, не все было подвластно Аракчееву. Герцен позже ядовито заметил: «Как ни старался, напр[имер], граф Аракчеев, чтоб на всех полосах у поселенцев рожь была одной вышины, цель не была достигнута».

Соратник Герцена Огарев не видел в военных поселениях вовсе ничего, кроме присущего Аракчееву стремления к беспредельной дисциплине: «Александр I, все более и более мучимый мыслью об убийстве отца, в котором был невинным участником, и мистицизмом, и недоверием к людям, решительно подпал под влияние /…/ Аракчеева /…/. Аракчеев мешал ему делать что-нибудь для освобождения России».

Несимпатичному графу Аракчееву современники и потомки отвели незавидную роль ответственного за все минусы политики Александра I — совсем как в анекдоте:

— Петька, кто взял Бастилию?

— Василий Иванович, сколько ж можно! Как кто что взял, так сразу — Петька!

Как раз упорное расширение военных поселений инициировалось отнюдь не Аракчеевым: хотя тот и стоял, как упоминалось, у истоков этой идеи, но вовсе не собирался придавать ей столь всеобъемлющий характер. Лишь убедившись в неколебимости желаний и стремлелий царя, «Аракчеев, твердо решив ни с кем более не делить своего первенствующего положения, всецело взял на себя дело военных поселений, которому он сам не сочувствовал, против которого первоначально пытался возражать», — отмечал историк начала ХХ века А.А.Кизеветтер, автор солидного исследования «Император Александр I и Аракчеев».

В своих стремлениях император следовал идеалу, заложенному Пугачевым и развитому впоследствии Лениным. Ведь и последний, как указывалось, собственными деяниями создал «разруху» и низвел Россию до положения крестьянской страны, управляемой диктаторским аппаратом. Разумеется, заранее Ленин вовсе не собирался по-пугачевски грабить российских крестьян, оставшихся единственными производителями жизненных припасов, а продумывал глубокомысленные варианты преобразования управления не только Россией, освобожденной от гнета капиталистов и помещиков, но и всем человечеством — вроде смехотворного отмирания государства при коммунизме!

Вот и Александр I, как и его отец, считал помещиков бесполезными паразитами — не на службе, конечно, куда и Павел, и Александр их усиленно зазывали (да и на кого им еще оставалось опираться в государственном управлении?!), а в деревенском хозяйствовании. Притом Александр вовсе не был сторонником свободного крестьянского труда, а вполне определенно склонялся к принудительной организации сельского хозяйства. По сути, он желал видеть себя в России единственным помещиком — не только из корысти и честолюбия, но и из государственных интересов, как он их понимал.

Печальная суть истории России в том, что этот общий «идеал», восходящий к оккупационной системе Петра I, на протяжении нескольких столетий оставался центром российской идеологической мысли, вокруг которого происходили и теоретические споры, и велась нешуточная политическая борьба.

Сознаемся, что вовсе не нами впервые отмечены параллели между революционерами других времен и Александром I с его ближайшими родственниками. Еще в 1834 году, беседуя с одним из братьев Александра, великим князем Михаилом Павловичем, А.С.Пушкин заявил: «Вы истинный член вашей семьи: все Романовы революционеры и уравнители» — а ведь Пушкин был одним из немногих, понимавших толк в русской истории!


Итак, на Россию обрушилось создание военных поселений. Дело было серьезным, и всполошились не только те, кого это непосредственно коснулось.

П.И.Пестель, С.П.Трубецкой и другие идеологи занялись теоретическим обоснованием неприемлемости «нового» пути. Возражения получились вполне грамотными и исчерпывающими.

Трубецкой обратил внимание на то, что военные поселения формируют совершенно новый социальный класс, который по самой своей сути может получить антидворянскую и вообще антинародную направленность: поселения составят «в государстве особую касту, которая, не имея с народом почти ничего общего, может сделаться орудием его угнетения», и, «составляя особую силу, которой ничто в государстве противостоять не может, сама будет в повиновении безусловном нескольких лиц или одного хитрого честолюбца» — суть намерений царя от него не ускользнула, да и в 1920 год он провидчески заглянул!

Еще более четкими оказались рассуждения Пестеля, противопоставлявшего фермеров, ведущих самостоятельные хозяйства, единому казенному организованному производству. Они камня на камне не оставляют от идеи национализации сельского хозяйства: «Фермер тратит в течение некоторого времени почти весь свой доход на улучшения в надежде получить больший через несколько лет. Правительство не может вести таких расчетов. В управлении имениями оно преследует чисто финансовые цели; оно стремится исключительно к увеличению ежегодного дохода. Расходы не позволяют ему делать большие сбережения из чистой прибыли, поэтому правительство не в состоянии предпринимать крупных улучшений», — слова эти звучат погребальным звоном для всех попыток поднять сельское хозяйство в Советском Союзе!

Неповоротливость и беспомощность общегосударственного хозяйства по сравнению с фермерской инициативой были предвидены Пестелем весьма убедительно.

К сожалению, коммунисты — к собственному их несчастью и к еще большему несчастью народов Советского Союза — не удосужились ознакомиться с творческим наследием Пестеля и усвоить его. Пропала даже гениально разработанная идея окончательного решения еврейского вопроса. Считая евреев совершенно бесполезной нацией, Пестель предлагал их собрать всех вместе, вооружить и отправить в поход на отвоевание Палестины. Поскольку турки, несомненно, воспротивятся этому, а евреи сами с турками не справятся, то, естественно, в помощь евреям следует отрядить всю русскую армию. Не правда ли, очень мило?

Не был знаком с этой идеей Сталин или все же не решился полностью ею воспользоваться, но воссоздание Израиля произошло несколько по иному сюжету.


Идеалом дворян, включая большинство декабристов, и прежде всего — П.И.Пестеля, были английские помещики, сгонявшие крестьян с земли и организующие на ней образцовые хозяйства фермеров-арендаторов. Лишь в последнем варианте проекта конституции декабриста Н.М.Муравьева принципиально признавалась желательность сохранения усадебной земли при крестьянских дворах. То же считал необходимым и Н.И.Тургенев, но не видел способов практического разрешения этой задачи!

Две попытки членов тайного общества практически реализовать собственные прогрессивные идеалы также свелись к намерению дать крестьянам личную свободу и вовсе изгнать их с занимаемой ими земли. Как видим, декабристов совсем не смущало обращение русских крестьян в рейнских мужиков, перспектива которого не без оснований волновала авторов «Духа журналов».

Первую из них попытался осуществить летом 1819 года И.Д.Якушкин. Он предложил крестьянам получить вольную и убираться на все четыре стороны. Предложение, почему-то, успеха не имело. Тогда Якушкин решил осуществить это мероприятие в одностороннем порядке — насильственным образом. Но дело уперлось в сопротивление властей: сам глава Хозяйственного Департамента Министерства внутренних дел С.С.Джунковский (дед одного из крупнейших российских политиков начала ХХ века и нашего будущего героя) разъяснил Якушкину противозаконность его намерений — со ссылкой на закон от 14 декабря 1807 года!

Любопытно, что Джунковский, как следует из его собственной публикации 1804 года, тоже был принципиальным противником крепостничества! Что же касается Якушкина, то незадачливый заговорщик и террорист завершил описание данного эпизода сожалением, что российские крестьяне еще не доросли до понимания блага свободы!..

Вторую попытку предпринял М.С.Лунин в 1826 году — накануне суда над декабристами, когда всем подсудимым, в предвидении смертного приговора (к счастию, не сбывшемуся в отношении абсолютного большинства обвиняемых), было предложено написать завещания. В своем завещании Лунин отпускал крепостных на волю, оставляя землю своим законным наследникам-родственникам; этот демарш также немедленно был предотвращен властями как противозаконный.

Чисто умозрительно, идеи декабристов действительно были весьма прогрессивны — ну что бы им выступить с этими предложениями хотя бы лет на сто раньше! Но почти целый век интенсивного роста численности сельского населения сделал эти идеи утопией, попытка воплощения которой пролила бы море крови, ибо лишение русских крестьян земли тогда, когда ее и так-то на всех уже не хватало, вызвала бы вполне понятное их отношение, и избежать новой гражданской войны было бы невозможно.


Общеупотребительная версия о том, что тайные общества в России стали выражением вольнолюбивого духа, почерпнутого офицерством в результате знакомства с европейскими порядками во время походов 1813–1815 гг., достаточно справедлива. Поначалу кружки не преследовали конкретных политических целей — людям просто было приятно собираться и свободно болтать на любые темы. Для героев ушедшей войны требовалось, кроме всего прочего, и какое-то подобие дела, способное утолить темперамент, сорванный с тормозов постоянным нервным перенапряжением предыдущих лет.

Психологические проблемы перехода от войны к миру — это вечные проблемы всех времен и народов. Основой возникавшего сотрудничества были отчасти близкие родственные связи, отчасти — боевая дружба, а новые знакомства легко находились в среде, где по европейскому примеру криком моды стали масонские ложи, в которых и вызревали первоначальные семена свободомыслия.

Не один П.И.Пестель, например, задумался над решением еврейского вопроса. Основатели в 1814 году первого тайного общества в России, «Ордена русских рыцарей», М.Ф.Орлов и М.А.Дмитриев-Мамонов пришли к идее насильственного обращения по крайней мере половины евреев в христиан и распределения их по малонаселенным краям России — вполне определенный прообраз Биробиджана.

Но деятельность императора обратила ход мыслей вольнодумцев в ином направлении.


Польше, как упоминалось, была дана конституция, и встал вопрос о том, чтобы наделить подобным благодеянием и Россию — это не могло не радовать дворян. Но одновременно и небезосновательно росли слухи и о наступлении царя на крепостное право.

Лишь немногие из виднейших дворян попытались внести в это дело собственную инициативу: в 1816 году проекты ликвидации крепостного права были независимо друг от друга представлены Н.С.Мордвиновым и П.Д.Киселевым. Появлялись и другие публикации на ту же тему, отчасти вызванные еще конкурсной задачей Вольного Экономического Общества 1812 года.

В 1816–1819 гг. развернулась обещанная аграрная реформа в Прибалтийских провинциях. По времени и по духу она перекликалась с аналогичными реформами в Пруссии и других государствах Центральной Европы; реформа ориентировалась на интересы крупных земельных собственников, но обеспечивались и права низших слоев.

В ответ 9 февраля 1816 года гвардейские офицеры Никита Михайлович Муравьев, князь Сергей Трубецкой, Павел Пестель и Сергей Шипов образовали новое тайное общество под многозначительным названием — «Союз спасения». Вскоре к ним присоединились и другие персонажи — Александр Николаевич Муравьев, выдвинувшийся тогда среди них на первую роль, братья Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы, Якушкин, Лунин, Глинка и т. д. К концу 1817 года число участников тайного общества дошло аж до трех десятков человек!

Лунин первым затеял цареубийственные разговоры — еще в конце 1816 года. Не случайно и Пестель зачастил в имение опального П.А.Палена — оба великих конспиратора, старый и молодой, явно были довольны взаимным общениием!


В годы, последовавшие за Наполеоновскими войнами, Александр I пытался поддерживать боеспособность гвардии, отправляя ее в походы по российской территории; позднее эта практика сократилась в связи с очевидной нехваткой средств.

Летом 1817 года Гвардейский корпус был направлен в Москву, где и пробыл до весны 1818 года. Ядро заговорщиков-гвардейцев попало, таким образом, в старую столицу, где местное дворянство, испытавшее значительные финансовые невзгоды в связи с пожаром 1812 года и прочими военными бедствиями, было особенно резко настроено по отношению к эмансипаторским потугам царя.

Мало того, на пути из Петербурга гвардия проследовала через местности, где в Новгородской губернии как раз происходило создание военных поселений. При этом в поселенцев обращали не только солдат, но и государственных крестьян тех селений, которые брались за основу новых хозяйств. Военной дисциплине подчиняли не одних хлебопашцев, но и все их семейства — с женщинами и детьми. Стон стоял всеобщий.

К проезжавшему начальству селяне валились в ноги толпами, прося избавить от жуткой участи. Явочным порядком посылались делегации в столицу и к цесаревичу Константину Павловичу. Но все было тщетно. Известна реакция Александра I: военные поселения будут «хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова».

До трупов дело тогда не дошло, но и народное возмущение, и угрозы царя были вполне серьезны: когда в июле-августе 1819 года возникло прямое неповиновение в Чугуевских военных поселениях на Украине, то оно было подавлено жесточайшим образом.


По Москве в 1817 году ходила «самиздатом» рукопись В.Н.Каразина. Этот известный публицист, вступавший в конфликты еще с Павлом I, в первые годы правления Александра был деятельным помощником молодого царя — стал, в частности, инициатором и создателем Харьковского университета. Позднее Каразин надоел Александру бесцеремонностью в подаче советов, и утратил статус доверенного сотрудника. Теперь он встал на защиту крепостного права — совершенно в стиле популярного в то время «Духа журналов».

Александр Муравьев разобрал рукопись Каразина, взвесил все за и против, и подал свои соображения царю — через П.М.Волконского. Прочитав, Александр I вынес вердикт: «Дурак! Не в свое дело вмешался!» Кстати, едва ли это было приятно и Волконскому!

А.Н.Муравьева же публично подвергли аресту — вскоре, впрочем, без последствий отмененному. Царь вполне ясно продемонстрировал, что не намерен допускать дискуссий о преобразовании России.

Заговорщики, в свою очередь, поняли, что в их советах не нуждаются — и пришли к обоснованным выводам. Александр Муравьев к политике заметно охладел, чего нельзя сказать о многих других.


Остававшийся в Петербурге член Общества князь С.П.Трубецкой — неутомимый интриган и провокатор — прислал из столицы письмо к единомышленникам в Москву, живописуя пристрастия императора к полякам и якобы имевшееся намерение последнего отдать во власть Польши западные провинции России — для распространения на них польских порядков. В Польше же крепостное право, напоминаем, было уничтожено Наполеоном в 1807 году и позже не восстанавливалось.

Именно как реакция на это письмо в руководящем ядре «Союза спасения» вроде бы всерьез возникло намерение к цареубийству. Решили даже бросить жребий — кого принести в жертву, но тут Якушкин принял почин на себя. Все советские историки тщательно обходили мотивацию этого героического стремления (в лучшем случае упоминался только общеизвестный факт, что Якушкин пребывал в тот момент в слишком возбужденном состоянии, вызванном его личными романтическими проблемами), а ведь она весьма прозрачна. Якушкин, только что вышедший в отставку двадцатичетырехлетний гвардейский капитан, был смоленским помещиком и, следовательно, мог стать жертвой предполагаемой реформы, если бы ее действительно стали проводить.

Ближайшие соратники Якушкина — М.А.Фонвизин и С.И.Муравьев-Апостол — сначала поддержали его, а затем, немного поразмыслив, принялись отговаривать. Муравьев-Апостол составил даже письменное возражение, обоснованно заявив, что тайное общество в сложившихся условиях никак не сможет воспользоваться удачным результатом покушения. Срочно вызванный ими в Москву Трубецкой ничем не мог обосновать справедливость распущенного им слуха. Якушкин обиделся и на пару лет отошел от заговорщицкой деятельности.

Сами же лидеры Тайного общества, обеспокоенные проникновением слуха о намерении цареубийства в публику, совершили классический масонский трюк: объявили Общество распущенным и создали новое — «Союз благоденствия», куда собрали наиболее надежных из прежних заговорщиков. Этому акту предшествовало чрезвычайно важное событие.


15/27 марта 1818 года в знаменитой Варшавской речи царь обещал России конституцию и притом позволил себе прямо высказаться против крепостного права.

Сразу после Варшавской речи царь отдал указания подготовить детальную проработку этого вопроса своим ближайшим помощникам — фактическому главе правительства графу А.А.Аракчееву и будущему министру финансов Е.Ф.Канкрину. Оба последних не были энтузиастами крестьянской эмансипации, но добросовестно справились с поставленной задачей.

Аракчеев посчитал необходимым государственное посредничество для проведения выкупа. По его плану помещики освобождались бы от долгов казне и сохраняли значительную часть земельной собственности, а крестьяне приобретали свободу и получали нищенский земельный надел — по две десятины на семейство, за который были бы обязаны погашать прежние долги помещиков государству. Почти так и осуществилось через полвека — после 1861 года!

Канкрин же сделал упор на продолжительности и постепенности выкупной операции — это тоже в известной степени предвосхитило ход крестьянской реформы Александра II.

Слух о поручении, данном Аракчееву, стимулировал публикацию и иных проектов раскрепощения (А.Ф.Малиновский, Н.В.Зубов и др.); о некоторых нам еще придется упомянуть — в достаточно странном контексте.

Одновременно прежнему соратнику царя Н.Н.Новосильцеву было поручено составить проект российской конституции. Текст «Уставной грамоты» Новосильцева (соавторами были П.А.Вяземский и француз Дешамп) получил в последующие годы значительное распространение.


Николай I, которому террористические замыслы Якушкина стали известны только в 1826 году, высказал предположение, что угнетенное состояние духа Александра, наблюдавшееся не одним Николаем, было следствием сведений об этом, дошедших до царя, заезжавшего после Варшавы в Москву в 1818 году. Согласимся, что это вполне возможно, но укажем, что поводы радоваться у царя должны были исчезать по мере того, как до него доходила реакция на Варшавскую речь и на его последующие выступления.

С.П.Трубецкой писал: из Варшавы государь «выехал не прямо в Москву, но чрез западные губернии и Малороссию. Кажется, что цель этой поездки была приготовить мысли жителей этих губерний к свободе крестьян. /…/ В речи своей к малороссийским дворянам государь объявил о своем намерении, но в сердцах их не нашел сочувствия. Сопротивление изъявилось в ответных речах губернского предводителя полтавского Широкова и черниговского. Это кажется поколебало твердость государя, ибо в Москве он удержался от выражения своей мысли касательно этого предмета. /…/ он хотел от дворянства единственно повиновения своей воле, а не содействия».

Варшавская речь озадачила даже наиболее деятельных из соратников Александра: А.П.Ермолов, А.А.Закревский, П.Д.Киселев, И.Ф.Паскевич, Ф.В.Растопчин единодушно высказывались против.

Характерен отзыв Сперанского, пребывавшего тогда в Пензе. Лишенный прежнего щедрого государственного содержания и не уверенный в своем служебном будущем, он по-иному теперь расценивал помещичьи заботы. В письме к А.А.Столыпину он писал: «Вам без сомнения известны все припадки страха и уныния, коими поражены умы московских жителей варшавской речью. Припадки сии увеличены расстоянием, проникли и сюда. И хотя теперь все еще здесь спокойно, но за спокойствие сие долго ручаться невозможно… Можно ли предполагать, чтоб чувство, столь заботливое и беспокойное, сохранилось в тайне в одном кругу помещиков? Как же скоро оно примечено будет в селениях (событие весьма близкое), тогда родится или, лучше сказать, утвердится (ибо оно уже существует) общее в черном народе мнение, что правительство не только хочет даровать свободу, но что оно ее уже и даровало, и что одни только помещики не допускают или таят ее провозглашение. Что за сим следует, вообразить ужасно, но всякому понятно… Вы довольно меня знаете и поверите, что говорю не из трусости, хотя, правду сказать, отваживаю не менее других, отваживая Ханеневку, т. е. 30 тыс. руб. доходу, все, что имею и иметь могу».

Именно в ответ на Варшавскую речь и было объявлено создание «Союза благоденствия» — провозглашенные цели его, сформулированные достаточно уклончиво, особого значения не имели: всякому было ясно, для чего он создан и против кого направлен — число его членов в короткий срок превысило две сотни человек.

Реакция дворянства была вполне однозначной, и страхи, вновь охватившие царя, имели теперь вполне весомые оправдания.

Характерно и его поведение в тех нечастых ситуациях, когда ему теперь случалось столкнуться с явным протестом.


Возмущенный проведением реформы в Прибалтике, лифляндец Т.Э.Бок, друг поэта В.А.Жуковского, подал царю в 1818 году конституционный проект, сопроводив его довольно резким посланием: «Мы требуем созвания общего сейма всего русского дворянства, как неделимого целого, для принятия мер, которые положили бы предел беспорядочному управлению и которые избавили бы 40000000 людей от опасности испытывать всевозможные бедствия, как только у одного человека не хватает добродетели или мудрости», — как видим, по смыслу очень похоже на письма самого Александра 1796–1797 гг.

Но то, что позволено Юпитеру — не позволено Боку. И последний не отделался так легко, как А.Н.Муравьев: царь распорядился засадить Бока в Шлиссельбург, откуда через десять лет его извлек Николай I — Бок был уже в состоянии полного помешательства.


С доносчиками в России никогда не было проблем, и сведения о заговоре ручьем потекли к царю. Ответное эхо отчетливо доходило и до заговорщиков.

Якушкин писал: «император находился в каком-то особенном опасении тайных обществ в России. К нему беспрестанно привозили бумаги, захваченные у лиц, подозреваемых полицией. И странно, в этом случае не попался ни один из действительных членов. Это самое еще более смущало императора. Он был уверен, что устрашающее его Тайное общество было чрезвычайно сильно, и сказал однажды князю П.М.Волконскому, желавшему его успокоить на этот счет: «Ты ничего не понимаешь, эти люди могут кого хотят возвысить или уронить в общем мнении /…/». И при этом назвал меня, [П.П.]Пассека, [М.А.]Фонвизина, Михаила Муравьева [— к деятельности этого персонажа нам предстоит неоднократно возвращаться!] и Левашова [— кого-то из соседей Якушкина по смоленскому имению]. Все это передал мне Павел Колошин, приехавший из Петербурга по поручению Н.Тургенева; я был тогда [в 1820 году] случайно один в Москве. /…/ Тургенев заказывал нам с Колошиным быть как можно осторожнее после того, что император назвал некоторых из нас. /…/ Император, преследуемый призраком Тайного общества, все более и более становился недоверчивым, даже к людям, в преданности которых он, казалось, не мог сомневаться. Генерал-адъютант князь [А.С.]Меншиков, начальник канцелярии главного штаба, подозреваемый императором в близком сношении с людьми, опасными для правительства, лишился своего места. Князь П.М.Волконский, начальник штаба его императорского величества, находившийся неотлучно при императоре с самого восшествия его на престол, лишился также своего места и на некоторое время отдалился от двора. /…/ Князь Александр Николаевич Голицын, министр просвещения и духовных дел, с самой его молодости непрерывно пользовавшийся милостями и доверием императора, внезапно был отставлен от своей должности».

Сведения Якушкина, далекого от высшей власти, не блещут точностью деталей. Например, замена в апреле 1823 года П.М.Волконского на И.И.Дибича на посту начальника Главного штаба хотя и имела определенно характер интриги, но вызвана совершенно другими мотивами. Волконский резко разошелся с Аракчеевым в вопросах финансирования армии и вышел в отставку. Он при этом вроде как бы и не лишался доверия императора.

Отставка Голицына в мае 1824 года была вызвана его многолетним конфликтом с церковными иерархами: Голицын тщетно старался уравнять православие с другими конфессиями. Тогда же, в мае 1824, Голицын был снят с поста председателя Библейского Общества в России — международной общехристианской организации, проповедующей Священное Писание; в 1826 году ее деятельность была окончательно запрещена Николаем I. В этом сюжете также как будто не обошлось без Аракчеева, постоянно копавшего под конкурентов за влияние на царя. Притом Голицын не утратил благоволения царя и был оставлен главноуправляющим почтой, которой он заведовал по совместительству еще с 1819 года.

Однако усиление недоверия царя к ближайшим соратникам было фактом: начиная с 1818 года, когда за границу был выставлен, напоминаем, Беннигсен, участилась малообъяснимая перетасовка кадров на самых верхах управления государством и армией. Сановники по очереди попадали в опалу — иной раз безо всяких поводов и причин. Лишились своих постов Кочубей, Закревский — всех не перечислишь. Даже сам Аракчеев считал, что находится под негласным наблюдением!

Характерна и история, явно перекликающаяся с рассказом Якушкина. Когда в 1820 году уже заглохла государственная деятельность по подготовке крестьянской реформы (об этом — ниже), то Н.И.Тургенев — помощник статс-секретаря Государственного Совета, глубоко не удовлетворенный таким развитием (точнее — застоем) событий, подговорил нескольких генерал-адъютантов во главе с князем А.С.Меншиковым и графом М.С.Воронцовым выступить с инициативой, заведомо рассчитанной на одобрение царя: Тургенев составил нечто вроде декларации, в которой подписавшие ее обязались совершенно освободить своих крестьян. Вручение ее вызвало неожиданно отрицательную реакцию — первым делом царь спросил: «Для чего вам соединяться?» Не получив вразумительного ответа, царь весомо посоветовал каждому «работать самому для себя», а предложения индивидуально подавать министру внутренних дел. Огорошенные таким приемом, незадачливые карьеристы не стали, разумеется, ничего далее предпринимать. Участники этой акции действительно некоторое время встречали при дворе довольно прохладное отношение.

В целом Якушкин дал невероятно ценное свидетельство, даже не понимая при этом полного смысла того, что сообщил.


Царь прекрасно был в курсе кадрового состава заговора — одно перечисление названных им Волконскому имен прямо указывает на круг тогдашних идеологов оппозиции. Понимал он и значение исходящей от них пропаганды — отсюда, кстати, и гонения на Пушкина, и расправа над Боком. И речи, следовательно, не может идти о том, что никто из заговорщиков не попался. Но совсем всерьез к ним самим он относиться не мог. Косвенное признание обоснованности подобного отношения к заговорщикам и к уровню их притязаний содержится в самом тексте отрывка.

Литературное наследство Якушкина значительно, но самыми ценными являются приведенные нами фразы — ведь они написаны непосредственно одним из инициаторов революционного террора. Попробуйте-ка представить себе высказывание, допустим, Николая Морозова или Веры Фигнер о том, что Александр II находился в каком-то особенном опасении «Исполнительного Комитета Народной Воли» и преследовался его призраком (хотя Л.А.Тихомирову и случалось употреблять подобное словосочетание, но совсем не в том контексте, что Якушкину — ниже мы остановимся на этом). Разумеется, такое отношение к самим себе допустить у народовольцев невозможно: кем бы они ни были, но трепачами они не были.

Названы Якушкиным и лица, которых царь опасался более всего — они составляли круг действительно влиятельных сановников, обладавших реальной властью и в принципе способных играть ведущие роли при государственном перевороте, что, разумеется, нисколько не соответствовало служебному положению всяких якушкиных или муравьевых.

Не названы по именам мелкие сошки, подвергавшиеся преследованиям вплоть до изъятия бумаг, но легко сообразить, кем они могли быть: царь не трогал заговорщиков, боясь спугнуть раньше времени — до открытия их опасных планов и намерений; не мог он подвергать арестам и преследованиям и сановников, не имея на руках доказательств их измены (ведь Александр I не был Сталиным, а царская Россия — Советским Союзом!), но зато усиленно искал материальные доказательства связи между идеологами заговора и его возможными руководителями и исполнителями. Именно в попытках их обнаружить и сбивались с ног агенты полиции, хватая предполагаемых связников!

Александр не мог поверить, что истинные заговорщики — те самые трепачи, которые только будоражат общественное мнение, а сами, конечно, не только не способны ни на какие перевороты, но и, положа руку на сердце, вовсе ничего не собираются предпринимать!

Отсутствие сведений о реальном механизме заговора все более настораживало подозрительного Александра — ведь он не был дилетантом, и сам обладал опытом, полученным не понаслышке. Наиболее вероятно, что именно с этим связаны упоминавшиеся выше ликвидация Министерства полиции и увольнение его министра в 1819 году — ведь они не сумели выявить такие подробности заговора, какие волновали Александра!

Состояние неопределенности заставляло его искать страховку — и он ее нашел!


Политический анализ, несомненно сделанный царем, был безукорозненно логичен. Притом Александр I, при всей его прогрессивности и образованности, был все-таки продуктом прежней эпохи, когда заговорщики, претендующие на захват власти, должны были прежде всего озаботиться подысканием собственного претендента на престол. Разумеется, и в 1825 году, и вплоть до начала XX века политическая реальность сохраняла это требование в качестве необходимого условия успеха. Однако дух свободы, занесенный в Россию, породил и мечтания о полном преобразовании политической системы — надежный собственный монарх уже не казался заговорщикам обязательным элементом. Александр, мысливший чисто иерархическими категориями, не расценивал всерьез республиканские стремления и недооценивал самоуверенную наглость этих храбрых портняжек.

С одной стороны, царь был прав, а сюжет 14 декабря 1825 года доказал правоту его анализа: солдат удалось поднять на мятеж исключительно лозунгом защиты прав якобы законного наследника престола, а вся ситуация, сделавшая это возможным, была создана именно одним из тех влиятельных сановников, которых не без оснований опасался Александр — но об этом ниже.

С другой стороны, и Александр, и почти все представители высшей государственной иерархии совершенно не ожидали ничего подобного тому, что случилось 14 декабря, хотя в октябре 1820, как мы расскажем ниже, состоялось достаточно красноречивое предостережение.

В обычных же, так сказать нормальных условиях группа решительных заговорщиков-экстремистов также не была полностью бессильной — она могла самостоятельно совершить террористический акт и опрокинуть всю политическую ситуацию, как это неоднократно происходило в последующем — вопреки марксистской псевдотеории о незначительности роли личности в истории! Характерно, что эту опасность Александр также не недооценивал — и ниже мы остановимся и на этом. Но все же главную угрозу себе он усматривал в старой классической схеме государственного переворота.

В роли заговорщика-наследника ранее пришлось побывать ему самому, а теперь следовало ожидать сговора злоумышленников с его собственным наследником. Вот это следовало пресечь, и это Александру действительно удалось!


Брак самого Александра был несчастливым: бабушка явно поспешила, пытаясь сделать из него полноценного престолонаследника, и женила его пятнадцатилетним на четырнадцатилетней принцессе Баденской. У молодой четы родились две дочери (в 1799 и 1806 гг.), но обе умерли в младенчестве. Наследниками бездетного Александра были, таким образом, его младшие братья.

Константин, который был первым из них, в начале кампании 1812 года командовал гвардией, но был удален с этого поста за интриги против главнокомандующего — Барклая-де-Толли. Александр I сразу после войны поставил Константина на самый горячий пост в империи, назначив командующим польской армией, а фактически — наместником в Варшаве.

Константин по возрасту был лишь чуть моложе старшего брата, но по личным качествам, согласно всеобщему мнению, сильно уступал ему.

Еще Екатерина беспокоилась по поводу необузданного нрава второго внука. В самом начале царствования Александра стала широко известна история, как Константин в Петербурге настойчиво преследовал домогательствами жену француза-ювелира. Будучи отвергнут, он приказал подчиненным гвардейцам похитить и изнасиловать ее — те были рады стараться и затерзали несчастную до смерти.

Со временем Константин не утратил крутости. Греч писал: «посадили в Варшаву представителем государя и блюстителем законов цесаревича Константина Павловича, который сам не знал и не уважал никаких законов. В одной Варшавской газете разругали актрису (m-lle Phillis), которая ему нравилась. Он послал жандармов — разорить типографию, где печаталась газета. Вот тебе и конституция!»

Константин, конечно, не был идеальным правителем, но, справедливости ради, заметим, что в Варшаве никто не справился бы с управлением. Окруженный ненавистью местного общества, Константин вертелся как уж на сковородке, а его личная популярность с каждым годом падала все ниже.

В феврале 1825 года Александр I был вынужден запретить публичность прений в Сейме, но в конце концов дело все равно вылилось во всеобщее восстание, правда — только в 1830–1831 гг. Следствием стала ликвидидация Конституции Царства Польского — в качестве карательной меры.

Константин по всем показателям уступал старшему брату, за исключением одного — он не был отцеубийцей! С присущей ему развязностью, Константин не уставал это подчеркивать, нередко рассуждая при свидетелях в том смысле, что не хотел бы царствовать и разделить судьбу собственного отца.

Вполне возможно, что не что-нибудь иное, а именно эти разглагольствования и привели Александра к желанию согнуть в дугу неприятного брата, от которого можно было ожидать чего угодно. Справедливо ли мнение Греча, что намек на отцеубийство Александра стоил короны Наполеону — это вопрос, но вот Константина Павловича подобные намеки действительно, скорее всего, лишили российской короны!

Но Александру, принявшему столь крутое решение, следовало притом подготовить подходящего заместителя официальному наследнику престола. Вот тут-то Александр и проявил вновь заботу о более младших братьях!


В 1817 году граф Милорадович стал военным генерал-губернатором Петербурга. Знаменательно, что в 1801 году этот же пост занимал граф Пален — глава заговора против Павла I.

Освобожденный Милорадовичем пост командира Гвардейского корпуса перешел к князю И.В.Васильчикову. Дальнейшие события в Гвардейском корпусе, происходили, таким образом, без непосредственного участия Милорадовича, но, несомненно, под его бдительным наблюдением.

Кадровая перетряска гвардейского командования продолжилась: если слухи о возможном цареубийстве, дошедшие, по-видимому, до Александра, указали на гвардейское происхождение заговора, то это стало мерой, вполне необходимой. В любом варианте царь не мог не понимать, что без содействия гвардии возможности государственного переворота эфемерны: это подтвердила вся дальнейшая история России — вплоть до бунта солдат-гвардейцев в феврале 1917 года.

В числе прочих назначений на высокие командные посты в гвардии получили должности и оба младших великих князя — Николай Павлович и Михаил Павлович. Два сосунка, не нюхавших пороху, стали, таким образом, командирами боевых и прославленных солдат и офицеров.


Первые жизненные успехи великого князя Николая Павловича связаны отнюдь не со службой.

Еще осенью 1815 года состоялось его обручение с будущей женой Шарлоттой — дочерью прусского короля Фридриха-Вильгельма III и племянницей английского короля Георга III, позже принявшей в православии имя Александры Федоровны. Тогда же бракосочетание было решено отложить до совершеннолетия великого князя.

25 июня (6 июля) 1817 года Николаю Павловичу исполнился двадцать один год, а 1/13 июля состоялась торжественная свадьба. Совершеннолетие и бракосочетание были отмечены царской милостью: через два дня, 3 июля, Николай был назначен генерал-инспектором по инженерной части и шефом лейб-гвардии Саперного батальона. Эта первая его служебная должность была по крайней мере поначалу явной синекурой. Характерно, что Николай не стал пока даже формально вступать в ее исполнение.

Следующие два месяца новобрачные провели во дворце царицы-матери Марии Федоровны в Павловске, а в сентябре 1817 почти вся многочисленная царская семья съехалась в Москву, куда, как упоминалось, проследовала и гвардия.

Неизвестно, существует ли какая-либо связь между этими событиями, но как раз в разгар цареубийственных разговоров Якушкина с товарищами, о которых рассказывалось, Николай был понужден вступить-таки в исполнение должности генерал-инспектора. Для этого он сопроводил царя в короткой поездке из Москвы в Петербург и обратно. 20 января 1818 года произошло вступление Николая в должность, а затем он вернулся в Москву. Как видим, и теперь великому князю фактически не пришлось заняться службой.

Позже, как рассказывалось, Александр I ездил в Варшаву на открытие Сейма, где и прозвучала его знаменитая речь, а затем царь путешествовал по юго-западной России.

17 апреля 1818 года в Москве родился первенец Николая Павловича — будущий император Александр II. Отметим, что Николай вообще оказался единственным из четырех братьев, имевшим потомков мужского пола!

В мае гвардия вернулась в столицу. В июне Александр I заехал в Москву, а вскоре вся царская семья (за исключением Константина) собралась в Петербурге. Вот тут-то и можно было ожидать начала службы Николая Павловича, и оно действительно состоялось, но в неожиданном качестве.

27 июля 1818 года Николай Павлович был назначен командиром 2-й бригады 1-й Гвардейской пехотной дивизии — с оставлением в должности генерал-инспектора по инженерной части. Назначение довольно странное: командир бригады — пост заметно ниже генерал-инспектора.

Казенные историки, прославлявшие деятельность Николая I, подчеркивают его значительные успехи в инженерном деле, хотя могут упомянуть только один заметный эпизод: учреждение в ноябре 1819 Главного инженерного училища (фактически открыто в марте 1820) — якобы по инициативе великого князя. Действительно ли велика его роль в этом полезном начинании — неясно. Инженерная служба российской армии функционировала тогда достаточно налаженно, а кто в ней был генерал-инспектором, да еще перегруженным другими служебными обязанностями — не так уж и важно.

Зато весьма заметной оказалась деятельность Николая в качестве командира бригады.


Состояние дисциплины в гвардии, было, понятно, далеко не блестящим. Вот как оценивал его позже сам Николай: «порядок службы распущенный, испорченный до невероятности с самого 1814 года, когда, по возвращении из Франции, гвардия осталась в продолжительное отсутствие государя под начальством графа Милорадовича. /…/ Было время (поверит ли кто сему), что офицеры езжали на ученье во фраках, накинув шинель и надев форменную шляпу. Подчиненность исчезла и сохранилась только во фронте; уважение к начальникам исчезло совершенно, и служба была одно слово, ибо не было ни правил, ни порядка, а все делалось на день.

В сем-то положении застал я и свою бригаду».

Можно представить себе, как взялся за дело и чего добился Николай — с чисто немецким педантизмом, унаследованном от деда и отца — печальной памяти императоров Петра III и Павла I!

На его беду и на беду его подчиненных у него оказались единомышленники на самом верху армейского управления.


Генералы тоже переживали переход от военной жизни к миру. Для одних было естественным стремлением расслабиться, другие видели главный долг в восстановлении дисциплины, подорванной вольностями боевых походов. Некоторые заняли своеобразную промежуточную позицию: не утруждая себя чрезмерными усилиями, имитировали служебное усердие, ограничиваясь парадной показухой — благо кое-кого из высшего начальства это вполне устраивало.

Вот как об этом пишет И.Ф.Паскевич, которого сам Александр I назвал лучшим генералом в армии: «После 1815 года, фельдмаршал Барклай-де-Толли, который знал войну, подчиняя требованиям Аракчеева, стал требовать красоту фронта, доходящую до акробатства, преследовал старых солдат и офицеров, которые к сему способны не были, забыв, что они недавно оказывали чудеса храбрости, спасли и возвеличили Россию. Много генералов поддались этим требованиям; так, например, генерал [Л.О.]Рот, командующий 3-й дивизией, который в один год разогнал всех бывших на войне офицеров, и наши георгиевские кресты пошли в отставку /…/. Что сказать нам, генералам дивизий, когда фельдмаршал свою высокую фигуру нагибает до земли, чтобы равнять носки гренадеров? И какую потому глупость нельзя ожидать от армейского майора? /…/ В год времени войну забыли, как будто ее никогда не было, и военные качества заменились экзерцирмейстерской ловкостью. /…/ Регулярство в армии необходимо, но о нем можно сказать то, что говорят про иных, которые лбы себе разбивают Богу молясь. Оно хорошо только в меру, а градус этой меры — знание войны, /…/ а то из регулярства выходит акробатство».

В том же стиле оценивал послевоенные тенденции в русской армии и прусский генерал Натцмер, приехавший в свите принцессы Шарлотты — по сути с разведывательными целями, поставленными прусским генеральным штабом, рассматривавшим Россию как вероятного противника. Он пробыл в России до конца 1817 года, осмотрел пограничные крепости и присутствовал на маневрах: «Материал этой грозной армии, как всем известно, превосходен и не заставляет желать лучшего. Но, к нашему счастью, все без исключения обер-офицеры никуда не годны, а большая часть офицеров в высших чинах также немногим их лучше, лишь малое число генералов помышляют о своем истинном призвании, а прочие, наоборот, думают, что достигли всего, если им удастся удовлетворительно провести свой полк церемониальным маршем перед государем. /…/ Император, несмотря на свое пристрастие к мелочам, сознает этот недостаток, свойственный всей армии, но утешается мыслью, что в настоящую пору нельзя изменить это положение дел вследствие недостатка подготовленных к тому офицеров. /…/ Но, насколько мне известно, ничего не делается, чтобы помочь беде». Конкретно о маневрах: «Просто не понятны те ошибки, которые делались генералами, противно всякому здравому смыслу. Местность совершенно не принималась в соображение, равно как род войска, который для нее годится».

Паскевичу и Натцмеру несколько позже вторил прославленный партизан генерал и поэт Д.В.Давыдов, причем расцвет акробатики уже напрямую связывал с появлением в войсках, а затем и воцарением Николая Павловича: «он и брат его великий князь Михаил Павлович не щадит усилий, ни средств для доведения этой отрасли военного искусства до самого высокого состояния. И подлинно, относительно равнения шеренг и выделывания темпов наша армия бесспорно превосходит все прочие. Но Боже мой! /…/ Как будто бы войско обучается не для войны, но исключительно для мирных экзерциций на Марсовом поле. Прослужив не одну кампанию и сознавая по опыту пользу строевого образования солдат, я никогда не дозволю себе безусловно отвергать полезную сторону военных уставов; из этого, однако, не следует, чтобы я признавал пользу системы, основанной лишь на обременении и притуплении способностей»…

От Барклая и его присных стонали, но то, что терпелось от нелюбимых, но прославленных и уважаемых начальников, не могло прощаться желторотым мальчишкам, лишь благодаря своему рождению занесенным на командные высоты. На уши буквально встали не только офицеры, но и солдаты — конфликты сопровождали всю деятельность Николая Павловича в командовании бригадой, а потом и дивизией.

Типична история, пересказанная позже Огаревым: «На каком-то учении Николай /…/ рассердился, подбежал к Норову с ругательствами и ногою брызнул в него грязью из бывшей тут лужи. Норов, положив шпагу в ножны, ушел и подал в отставку. Император Александр страшно рассердился на этот случай и велел Николаю просить извинения у Норова. Николай исполнил приказание императора, говоря Норову, что и Наполеон иногда ругал своих маршалов. «Мне так же далеко до маршала Франции, как вам до Наполеона», — отвечал Норов». История имела продолжение, в некоторой степени благородное со стороны Николая I: в 1826 году отставной подполковник декабрист В.С.Норов был среди тех, кому смертную казнь заменили каторгой, но не бессрочной, как остальным, а «только» пятнадцатилетней.

Другой анекдот пересказал Герцен: «как-то на ученьи великий князь до того забылся, что хотел схватить за воротник офицера. Офицер ответил ему: «в[аше] в[ысочество], у меня шпага в руке». Николай отступил назад, промолчал, но не забыл ответа. После 14 декабря он два раза осведомился, замешан этот офицер или нет. По счастью, он не был замешан». Упомянутый персонаж — вполне реальное лицо: граф Н.А.Самойлов, флигель-адъютант с 1821 года; в 1827 вышел в отставку в чине полковника; в заговоре замешан не был, но был близок с Ермоловым и Н.Н.Раевским.


По стопам Николая был запущен и самый младший из братьев — Михаил Павлович. Любопытно, что в 1818 году он был назначен командиром 2-й Гвардейской пехотной дивизии — странное решение с учетом постановки более старшего Николая в комбриги! Но противоречие это утряслось: Михаил в должность не вступил, а продолжил ознакомительные путешествия по России и загранице. Еще с лета 1817 его в качестве «няньки» сопровождал генерал И.Ф.Паскевич, не сумевший, однако, привить воспитаннику здравое отношение к дисциплине и строю. Командование же 2-й Гвардейской пехотной дивизией досталось тогда генералу К.И.Бистрому.

Летом 1819 года Михаил Павлович вступил в командование 1-й бригадой 1-й Гвардейской пехотной дивизии. Царица-мать, удрученная тем, что происходило с Николаем, настояла, чтобы Паскевич остался при Михаиле Павловиче. Таким образом, генерал, еще в 1812 году командовавший дивизией, продолжал быть нянькой — уже при командире бригады! Так и шло вплоть до мая 1821, когда Паскевич получил в командование 1-ю Гвардейскую пехотную дивизию, став тем самым «отцом-командиром» уже обоих младших великих князей. Его опека сглаживала конфликты Николая и Михаила с офицерством, но не прибавляла им уважения.

Если предполагать, что целью Александра I было поставить младших братьев в такое положение, чтобы максимальным образом ухудшить их личные отношения с гвардейским офицерством, бывшим основной движущей силой всех дворцовых переворотов ХVIII века и 1801 года, то он вполне преуспел.

Николай и Михаил были буквально окружены заговорщиками — достаточно указать, например, что оба адъютанта Николая Н.П.Годеин и А.А.Кавелин и адъютант Михаила князь И.А.Долгоруков были членами «Союза благоденствия». Но отношения между великими князьями и их подчиненными не выходили за чисто служебные рамки, а взаимные эмоции редко носили дружественный характер. В силу разного понимания сути начальственного долга стороны не стремились исправить ситуацию, да это было бы уже и не столь просто.

Поэтому Александр уже в 1819–1820 гг. мог быть уверен, что интересы тайного общества, в существовании которого он не сомневался (и был прав!), в наименьшей степени могли тяготеть к установлению конспиративных контактов с его младшими братьями. Положение, занятое двумя младшими, казалось значительно более надежным с точки зрения опасений, питаемых Александром, чем позиция независимого Константина, хотя и барахтающегося в трясине варшавских дрязг. И Александр счел возможным еще более упрочить свою собственную позицию.

Лишение Константина прав на престол обезвреживало заговорщиков, которые затем должны были бы иметь дело с Николаем, а возможность договориться с последним выглядела весьма проблематично. Исчез бы и стимул интриговать против царя у Константина, заметная оппозиционность которого действовала Александру на нервы. Внезапная смерть царя при такой комбинации уже также не могла устроить Константина — ему тоже пришлось бы иметь дело с другим законным наследником престола. Таким образом, шансы у царя получить пулю в лоб от какого-нибудь Якушкина или Якубовича (о нем ниже) значительно уменьшались — такой акт был бы лишен политического смысла. Выгоды были очевидны, и Александр стал их добиваться.


Уже летом 1819 года Александр демонстрировал явное удовлетворение служебными успехами Николая. Вместо того, чтобы предостеречь от ошибок, совершаемых по неопытности, он явно подливал масла в огонь, демонстрируя полное одобрение взятой им служебной линии, хотя сам никогда не позволял себе подобных методов насаждения дисциплины.

Николай был рад и польщен такой оценкой его рвения. Оказалось, однако, что доверие и благоволение императора простерлось настолько далеко, что Николай даже не смел о таком помыслить. После маневров в Красном селе 13 июля 1819 года в доверительной беседе с ним и его супругой Александр I сообщил, что решил назначить Николая наследником престола. При этом Александр заявил (как вспоминал Николай), что «он чувствует, что силы его ослабевают; что в нашем веке государям, кроме других качеств, нужна физическая сила и здоровье для перенесения больших и постоянных трудов; что скоро он лишится потребных сил, чтоб по совести исполнять свой долг, как он его разумеет; и что потому он решился, ибо сие считает своим долгом, отречься от правления с той минуты, когда почувствует сему время». Что же касается Константина, то Александр сообщил, не слишком покривив душой в данный момент, что тот сам неоднократно высказывал нежелание царствовать…


Ясно, что у третьего по счету сына царствовавшего императора изначально почти не было шансов заполучить царский трон, а очень хотелось! Недаром императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра I, писала к своей матери еще в 1817 году: «У Николая только одна мысль в голове — царствовать»!..

Шансы, однако, со временем росли — по мере того, как у обоих старших братьев все не появлялись потомки мужского пола, и по мере того, как все продвигались к старости, а Николай был моложе Александра на девятнадцать лет и Константина — на семнадцать. Понятно, что чем дальше, тем больше у Николая увеличивалась вероятность поцарствовать после смерти обоих старших. Но, глядя на цветущих здоровьем Александра и Константина (особенно — на первого, что бы тот сам об этом ни говорил), можно было очень сомневаться в том, что воцарение Николая состоится в обозримое время. И вдруг все меняется: если не царем, то официальным наследником престола Николай, оказывается, может стать в ближайшем будущем! Да еще и намек Александра на свой возможный досрочный уход!

Много позже, описывая события своего восшествия на престол, Николай подчеркивал, что затем, после лета 1819 года, он не имел ни одного разговора с Александром на эту тему! До Николая доходили неясные слухи, что он действительно назначен наследником престола — ниже об этих слухах мы расскажем. Никаких же вполне положительных сведений об этом деле Николай более не получал — и нет никаких оснований утверждать, что в действительности было не так. Александр, тысячи раз встречаясь с Николаем, никогда больше не поднимал этот вопрос, а Николай сам не мог позволить себе подобную инициативу: в контексте прошедшего это выглядело бы напоминанием о том, что брату-императору следовало бы поторопиться освободить занимаемую должность! По сути такая ситуация становилась все более унизительной для Николая. Эта проклятая неопределенность продолжилась до ноября 1825 года.

Не попытался Николай и выяснить отношения с братом Константином — это тоже могло показаться неуместным посягательством на чужие права! Константин же, которого все это время официально именовали цесаревичем и наследником престола, в свою очередь, также не проявил подобной инициативы. С ним самим после 1819 года происходили весьма интересные истории.


Павел I, напоминаем, едва не был обойден Александром при смерти Екатерины, а потому постарался спасти от подобной участи и своих потомков. Согласно закону Павла о престолонаследии, составленного специально для данной ситуации, Александр I не имел никаких законных способов воспрепятствовать восшествию Константина на престол после его, Александра, смерти.

Можно было пойти на изменение закона, как это и сделал Павел, но и этот акт имел бы скандальный характер, а обоснование необходимости замены Константина Николаем было бы и вовсе сомнительным с точки зрения общественного мнения. Словом, самодержавие — самодержавием, а скандалы — скандалами. Идти же на скандал было совершенно недопустимо при тех целях, которые преследовал Александр. Значительно проще было бы привести Константина к формальному отказу от права на престолонаследие — раз уж он сам позволял себе высказывания подобного рода.

Если летом 1819 года Александр говорил с Николаем об этом, как о деле решенном, то, очевидно, имел какой-то план — за Александром как-то не замечалось способности вести пустые и вовсе безответственные беседы: наоборот, он всегда говорил меньше, чем хотелось бы окружающим!

И план царя несомненно учитывал, что его вольной или невольной пособницей станет возлюбленная Константина — польская графиня Жанна (Банна) Грудзинская.


К этому времени законный брак, в котором состоял Константин, фактически распался. Еще в семнадцатилетнем возрасте по велению Екатерины II он женился на принцессе Юлии Сакс-Кобург-Готтской — родной сестре матери будущей великой английской королевы Виктории. Поселившись в Варшаве, Константин, при наличии формальной жены, стал сожительствовать с подругой — ничего из ряда вон выходящего в этом не было и в те времена. Это мало кого задевало, тем более, что Константин в супружестве не имел детей. Сомнительное положение Жанны Грудзинской было, разумеется, тягостным для нее, как и для любой женщины в подобной ситуации. Следовательно, формальный развод Константина и женитьба на ней и должна была быть, и действительно была ее целью.

По тогдашним обычаям бездетность была вполне основательной причиной для развода и новой женитьбы — тем более это было важно для наследника престола. Так что особых затруднений для получения разрешения на развод у Константина не должно было быть, хотя санкция царя была необходима для соблюдения формальностей. А уж заботой Жанны Грудзинской оставалось, чтобы Константин не женился после этого на какой-либо другой претендентке. В 1820 году, о котором теперь пойдет речь, Константину исполнился 41 год, а Жанне — 25. Чем не возраст для начала новой жизни! Но Александр не стал играть роль доброго гения для этого молодого семейства!

Неизвестно, чем мотивировал Александр свое предложение обменять разрешение на развод на отказ Константина от прав на престолонаследие — но такое предложение, несомненно, было сделано.

Сам Константин едва ли имел искренние намерения отказываться от престолонаследия. Наоборот, ему очень льстил титул цесаревича, изобретенный Павлом I — вплоть до того, что в послании от 26 ноября 1825 года, в котором Константин уступал трон Николаю (на этом мы остановимся ниже), Константин просил оставить ему титул цесаревича. Эта просьба была уважена, хотя противоречила всякой логике — при воцарении Николая цесаревичем автоматически должен был стать малолетний Александр Николаевич. Публичным же заявлениям Константина о нежелании царствовать не нужно придавать большего веса, чем аналогичным высказываниям Александра до 1801 года. К тому же они были, скорее всего, как отмечалось, просто формой выражения неодобрения в адрес старшего брата.

Очень может быть, что на чем-то таком в пылу споров Александр просто подловил его на слове и заставил продекларировать, что у него действительно отсутствует намерение царствовать, а не наличествует желание безнаказанно оскорблять старшего брата. Имея в тылу Жанну, Константин дал слабинку и согласился с требованиями брата. В любом варианте это было чисто устным заявлением, о чем говорится в письме Константина от 14 января 1822 года, о котором также ниже. Что такое заявление действительно имело место, об этом свидетельствовали слухи именно в период развода и новой женитьбы Константина — не раньше и не позже.

Разрешение на развод было выдано Константину 20 марта 1820 года, и в тот же день был принят закон, устанавливающий, что лицо императорской фамилии, вступившее в брачный союз с лицом, не принадлежащим ни к какому царственному или владетельному дому, не может сообщать последнему прав, принадлежащих членам императорской фамилии, а дети, от такого союза происшедшие, не имеют права на наследование престола. Вот это был уже удар ниже пояса: Константин не только не имел детей, которым мог оставить трон, но и лишался такой возможности в будущем, если бы женился не на принцессе!

Нет никакоих оснований считать, что Контантин был посвящен в намерение Александра выпустить такой закон. Во всяком случае, в это не был посвящен никто из лиц, которым царь навязал санкционирование данного решения, не дав времени даже задуматься о его мотивах. Но здесь препятствий не возникло, т. к. сенаторы опасались худшего.

Н.И.Тургенев записал в дневнике: «На сих днях собрали сенаторов для объявления манифеста о разводе цесаревича Константина Павловича. Сенаторы, не зная, зачем их собирают, искали причин. Иные полагали, — что манифест о конституции, иные — о вольности крестьян. Знает кошка, чье мясо съела!» Как видим, Тургенев не усек, какая кошка и чье мясо съела в этот момент!

Зная характер Константина, легко понять, насколько он был разъярен! Ведь тут вопрос о его правах, желаниях и намерениях решался уже ничуть не на добровольной основе! По-видимому, только данная дискриминационная мера окончательно раскрыла глаза Константину на истинные намерения старшего брата. И нет никаких оснований считать, что Константин покорился: ведь новый закон не лишал прав самого Константина на трон вплоть до его собственной смерти, и лишь затем право престолонаследия переходило к Николаю и его наследникам.

И, однако, Константин не стал отказываться от любви и счастья, отыскивая какие-нибудь новые карьеристские варианты: он обвенчался со своей Жанной 12 мая того же года. Последней был пожалован титул княгини Ловицкой (или Лович); чья это была злая шутка — Александра или самого Константина, но имя соответствовало ее жизненному сюжету.

Устраивал ли такой промежуточный результат Александра I?

Разумеется, нет. Но в последующие месяцы произошли события в иной сфере, надолго — более чем на год — сосредоточившие на себе внимание подозрительного императора.








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх