Загрузка...



12. Анатомия заговора

Итак, попробуем задуматься о происшедшем…

Начнем с двух наблюдений.

Первое: по-видимому, Милорадович был масоном, хотя его имя ни разу не упоминается в списках членов российских масонских лож, исчисляемых в первую четверть XIX века чуть ни пятью тысячами человек. Мы подозреваем, что пресловутые масонские списки самими же масонами и составляются — чтобы ни в чем уже невозможно было разобраться!..

Второе: из этого первого почти ничего практически не следует.

Обсуждая последний тезис, мы неизбежно вступаем в противоречие с популярной точкой зрения о пагубности влияния масонов на судьбу России.

Слов нет: масонская среда, широко распространенная в России как в 1801–1825 гг., так и в 1907–1918 гг. (не случайны параллели, отмеченные нами и выше), вскормила немало идей, принесших России заметный вред, и воспитала немало деятелей, готовых и способных проводить эти идеи в жизнь.

Тем не менее, мы категорически отрицаем приоритет масонских взглядов и, главное, масонской этики, основанной на верности масонской клятве, над всеми остальными политическими и моральными принципами членов масонских братств. Ведь сами по себе масонские идеи (типа свободы, равенства и братства) несут крайне мало конкретной смысловой нагрузки, и в самом широчайшем виде использовались и в якобинской Франции с ее гильотинами, и в той же добропорядочной Франции между двумя мировыми войнами, где чуть ни все политические деятели были масонами — благополучно и добросовестно доведшими свою страну до поражения и позора 1940 года, вопреки и масонским идеалам, и всякому здравому смыслу! Так что масоны масонам — рознь.

Притом масоны тоже люди, а людям свойственно в своей деятельности использовать коварство и обман — причем всем людям за редчайшими исключениями, граничащами со святостью или блаженным идиотизмом. Иезуиты обманывают иезуитов, китайцы — китайцев, коммунисты — коммунистов, а полицейские — полицейских; почему же масоны должны выделяться из подобного бесконечеого ряда?

Тем не менее, из факта принадлежности к масонству обычно пытаются сделать какие-то жуткие выводы. Предоставим слово известному историку-эмигранту «первой волны», знатоку ужасающих масонских деяний В.Ф.Иванову: «Масонская присяга всегда стояла выше присяги воинской. Есть доказательства, что масонская присяга даже шла вразрез с присягой воинской. Вот несколько примеров.

Кавалергардскому офицеру П.П.Ланскому пришлось под Кульмом нагонять свой эскадрон; внезапно он увидел раненого французского офицера, которого уже собирался добить палашом русский солдат. Француз, напрягая последние усилия, высоко закинул обе руки над головой, скрещирая пальцы ладонями наружу, — это был масонский призыв на выручку. Увидев знак, Ланской остановил солдата и спас француза /…/.

При Ватерлоо один прусский офицер подал тот же знак, к нему немедленно на помощь бросился французский офицер-масон и шпагой отбил его от своих же соотечественников.

Во время франко-прусской войны немецкому масону Альберту Рихтеру предстояло быть расстрелянным французскими стрелками; он вдруг подал вышеупомянутый знак и был спасен французским масоном, который объявил, что это его брат и что он санитар».

Трудно поверить, что человек, переживший ужасы Гражданской войны, в которой, конечно, никакой из сторон не соблюдались никакие прежние нравственные заветы, все же совсем позабыл, что во всех армиях во все времена существовал писаный и неписаный закон — не убивать пленных, тем более — раненых, и что существовал и существует международный знак — поднятые руки (про ладони и пальцы ничего не оговаривается!), демонстрирующий сдачу в плен!

Разумеется, офицеры всех времен гораздо последовательней стремились к исполнению этого закона, чем солдаты, особенно — в стародавние времена, когда офицеры таскали на себе и при себе массу отнюдь не дешевых побрякушек; каждый из них при ранении рисковал стать жертвой чужих и даже своих солдат-мародеров. Иное дело, что в бою довольно трудно среагировать на внезапную сдачу сражающегося врага — особенно, если у него уже нет сил поднять руки!

Авторы типа В.Ф.Иванова просто напрашиваются на пародии такого рода: прохожий Х увидел в окне горящего дома некоего У; последний подал масонский знак; Х спас его;«ночные братья» снова помешали торжеству справедливости!

Когда историк В.Ф.Иванов берется непосредственно за историю России, то получается такое: «Осуществлению преступного заговора мешал граф Аракчеев, великий русский патриот и верный слуга Государя. В страшные годы предательства граф Алексей Андреевич Аракчеев был спасителем России, которую «освободители» тогда уже намеревались превратить в демократическую республику, сделать ее добычей инородцев и иностранцев и отдать русских православных в рабство. /…/

Враги Православия, Царя и России, масоны оклеветали графа Аракчеева как своего лютого врага, потому что Аракчеев не давал масонам потачки. Благодаря Аракчееву был выслан изменник России Сперанский. При деятельном содействии Аракчеева было ликвидировано Библейское Общество, стремившееся ниспровергнуть православную церковь. По настоянию графа Аракчеева были удалены с важных государственных постов масоны граф В.П.Кочубей, князь П.М.Волконский, Закревский и князь А.Н.Голицын.

Масоны трепетали перед «железным графом»».

Похвалим вместе с В.Ф.Ивановым графа Аракчеева за толковый проект ликвидации крепостного права, пожурим за недостаточное противостояние графа военным поселениям и поразимся (вопреки Иванову), как это «освободители» собирались отдать православных крепостных и военных поселенцев в рабство? А кем же те были и оставались до и после того, как у «освободителей» ничего не получилось?

Наш рассказ пойдет о том, как случилось, что 14 декабря 1825 года масоны Каховский и Оболенский убили масона Милорадовича, и о том, какую роль при этом сыграли верный слуга своего Государя Аракчеев и все остальные.


Итак, Милорадович предположительно был масоном. Согласно известной масонской этике гарантированно утверждать такое просто невозможно — почти всегда приходится основываться на косвенных показаниях и признаниях. Таковых в данном случае более чем достаточно.

Первое из них — приведенный выше рассказ Ермолова об эпизоде 1805 года, когда Милорадовича нагло обманул какой-то офицер-француз. Едва ли тут обошлось без пресловутой масонской символики; Ермолов, несомненно, хорошо понимал, о чем писал. Едва ли и в жизни Ермолов не сделал в какой-то форме подобное предостережение старшему товарищу.

Второе свидетельство — рассказы того же Ермолова (об этом свидетельствовал не только он) о переговорах Милорадовича и Мюрата осенью 1812 года под Москвой. Эти эпизоды лежали в общем русле других известных попыток найти мирное соглашение в той непростой ситуации, опаснейшей для обеих армий. Понятно, однако, что при выборе того, какой стороне быть разгромленной — России или Франции — все красивые принципы братства шли побоку, а если масон поступал по-другому, то это и называлось уже не масонством, а тоже по-другому. В измене же России (кроме все того же сомнительного злополучного эпизода 1805 года) пусть кто-нибудь рискнет упрекнуть Милорадовича!

И, наконец, первый эпизод, относящийся к нашей теме: знакомство Милорадовича в январе 1820 года с запиской Н.И.Тургенева о крепостном праве.


Событиям 1820–1822 гг. мы уделили достаточно внимания. Добавим только дополнительную эмоциональную окраску: великий воин, обнаружив существование молодых людей (а Милорадович был старше Николая Тургенева на 18 лет, а Никиты Муравьева — на 24), горячо болеющих за дело преобразования России и против крепостного права (Тургенев — в особенности), пришел в восторг, вспоминая собственные иллюзии молодости. Отсюда и напоминание Тургеневу о масонских знаках (со ссылкой якобы на царя и на покойную императрицу Екатерину) — Милорадович выразил таким образом свое одобрение и солидарность, а масон Тургенев подчеркнул это в своих записках.

Неудивительно, что когда через несколько месяцев над Тайным обществом нависла угроза, одновременно ставящая под удар все будущее русской армии, то поведение Милорадовича определилось и этим эмоциональным сопереживанием — и граф сделал свой решающий выбор.

Вполне возможно, что уже тогда Муравьев, Глинка и Тургенев получили обещание не только защиты, но и практического внедрения их теоретических принципов при ближайшей подходящей ситуации.


Никита Муравьев, повздыхав о крушении своих честолюбивых мечтаний, должен был смириться перед силой и волей Милорадовича и сменил свои республиканские и цареубийственные стремления на чисто теоретическую разработку конституции ограниченной монархии — для такого занятия возникла весьма реальная практическая перспектива. Теперь становится понятна и сила страсти, которую вкладывал Никита Муравьев в отстаивание своих теоретических концепций — в противовес Пестелю и любым иным радикальным оппонентам. Понятен и энтузиазм, который вкладывал Муравьев в свою работу.

Не обсуждая содержание конституции Муравьева, отметим ее качество — это был вовсе не графоманский труд! Отнюдь не бездарный Муравьев потратил на написание и редактирование почти целых четыре года. В качестве исходных материалов он использовал несколько десятков действующих конституций различных государств и всех штатов США, а также целый ряд конституционных проектов, в том числе отечественных — «Наказ» Екатерины II, проекты Н.И.Панина, М.М.Сперанского, Н.С.Мордвинова, Н.Н.Новосильцева, своих старших коллег — М.Ф.Орлова и М.А.Дмитриева-Мамонова и, разумеется, Пестеля. Около десятка единомышленников вносили замечания и правку, учтенные в последней редакции.

В 1823–1825 гг. конституция Муравьева фигурирует в качестве почти что официального документа «Северного общества».


Зачем вообще выполнялась такая работа?

Тот же вопрос естественно возник и на следствии после 14 декабря 1825. Никита письменно ответил: «Я полагал: 1-е. Распространить между всеми состояниями людей множество экземпляров моей конституции, лишь только оная будет мною окончена. 2-е. Произвесть возмущение в войске и обнародовать оную. 3-е. По мере успехов военных, во всех занятых губерниях и областях приступить к собранию избирателей, выбору Тысяцких, Судей, Местных Правлений, учреждению Областных Палат, а в случае великих успехов и Народного Веча. 4-е. Если б и тогда императорская фамилия не приняла Конституции, то как крайнее средство я предполагал изгнание оной и предложение Республиканского Правления».

В контексте прошедших событий 14 декабря ответ выглядел достаточно правдоподобным: плану не откажешь в разумности, а его практическая реализация сорвалась неудачей при исполнении пункта 2. Следствие, не желавшее копать в этом направлении более подробно, вполне удовлетворилось. Почему-то по сей день и историки предпочли не заметить, что Муравьев безбожно врал.

В сентябре 1825 года (если не много раньше) он имел основания считать свой труд законченным, хотя совершенствовать текст, как известно, можно до бесконечности. Его поведение (к его анализу мы еще вернемся) по отношению к проекту Конституции в это время выглядит как поведение вполне удовлетворенного и сделавшего свое дело человека. Нисколько его не обеспокоили и события, происходившие с конца ноября и завершившиеся попыткой его коллег осуществить пункт 2 разработанного им плана.

А ведь поводов для беспокойства было более чем достаточно: как же осуществлять пункт 2, если не выполнен пункт 1? А ведь не известно ни малейших попыток даже постановки вопроса о том, чтобы размножить текст муравьевской конституции! Этого просто не собирались делать ни Муравьев, ни его коллеги. Следовательно, их всех вполне удовлетворял проект конституции всего в нескольких экземплярах.

Следствию достался только один, оказавшийся в бумагах С.П.Трубецкого; это, скорее всего, черновой экземпляр одного из первоначальных вариантов проекта. Идя навстречу пожеланиям следователей, Муравьев, сидя в камере, восстановил по памяти и заново написал еще один экземпляр. Его содержание вполне согласуется с еще одним черновиком, ранее хранившимся у А.А.Пущина и извлеченного последним из едва не забытого тайника у П.А.Вяземского только в 1857 году. Эти три экземпляра оказались и в распоряжении историков.

Сколько-то (сколько?) экземпляров было уничтожено или спрятано (а позже не обнаружено) держателями после 14 декабря — на следствии говорилось еще о двух, возможно — трех экземплярах; Муравьев, в частности, заявил, что сжег свой собственный. Даже если бы экземпляров было раз в десять больше, это все равно не годилось для массовой пропаганды, о которой показывал Муравьев!

И вот при таких обстоятельствах Муравьев осенью 1825 года не испытывал ни малейшего беспокойства за сохранность своего труда — дела всей своей жизни. Да ведь даже не честолюбивый политический деятель, а самый жалкий графоман так себя вести не будет!

Следовательно, конституция Муравьева предназначалась совсем для иных целей, а беловые экземпляры (один или несколько), не дошедшие ни до следствия, ни до историков, хранились где-то в таких условиях, что по крайней мере до 14 декабря Муравьеву действительно не нужно было опасаться за их судьбу.

Для чего вообще может существовать единственный экземпляр проекта конституции? На этот вопрос есть естественный ответ: для подписи, после которой он перестает быть проектом и становится настоящей конституцией!

В истории России был случай, когда это едва ни произошло — при воцарении Анны Иоанновны (об этом эпизоде упоминается в нашем Введении в цитате из П.Б.Струве): царица вместо подписи разорвала лист обязательств по введению конституции, поднесенный вельможами. Похоже, новая попытка предстояла России в 1825 году, но тоже не получилась.

Показания Рылеева, приведенные выше, о том, что введение муравьевской конституции предполагалось в результате восстания 14 декабря, если и соответствует их намерениям, то не подтверждается никакими практическими планами на этот день и, тем более, никакими действиями заговорщиков — за исключением все тех же пресловутых криков: «Конституция»! Во всяком случае, в их руках не было ни одного экземпляра Конституции, подходящего для торжественной подписи — и это их нисколько не смущало! Даже проект манифеста об изменении образа правления Штейнгель принялся сочинять второпях в последний момент — и это после почти десятилетия существования заговора!

Понятно, что заранее Никита Муравьев и его единомышленники расчитывали на совершенно иной практический сюжет: конституция предназначалась для высокого начальства, способного довести теоретические изыскания до практического применения! Не исключено, что это в конце концов понял и Пестель, в 1824 году настойчиво пытавшийся продвинуть конкурирующий вариант.


В 1817–1820 гг. Александр I пресек участие дворянства в обсуждении судеб России: проекты его ближайших сподвижников были засунуты под сукно, а отношение ко вновь возникавшим было таково, что истребило малейший энтузиазм в данном направлении.

В 1820–1822 гг. страхи Александра пред возникшей, казалось бы, активизацией заговорщиков были столь велики, что потребовали титанических усилий Милорадовича, чтобы затушить скандал, успокоить императора и спасти ядро заговора.

В 1822–1824 гг. сохранялась пауза, официально сопровождаемая полным запретом на заговорщицкую деятельность. Долго так продолжаться не могло.

Спасенные от репрессий заговорщики тоже были людьми. Большинство отходило от политической деятельности, убедившись в ее бесперспективности — и это было весьма понятно. Лишь ничтожное меньшинство во главе с Никитой Муравьевым довольствовалось собственными теоретическими разработками и безропотно ждало обещанных изменений к лучшему — ниже мы покажем, как к их возможному наступлению отнесся сам Муравьев!

Немногие деятели третьей категории (Пестель, Рылеев, Сергей Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и т. д.) продолжали гореть энтузиазмом, вербовали новых сторонников и поддерживали постоянную угрозу разоблачения и провала, хотя в 1821–1822 гг. Милорадович, Киселев и Ермолов сделали все возможное, чтобы их унять.

На распутьи, как легко понять, оказался и сам Милорадович.


Напомним, что то была эпоха крепостного рабства. Одни магнаты держали у себя целые фабрики и заводы с крепостными администраторами, инженерами и рабочими, другие — собственные театры с крепостными режиссерами, драматургами и актерами, а вот Милорадович по собственной воле и под давлением обстоятельств оказался как бы владельцем целого частного политического заговора!

Владел он им, понятно, не на правах частной собственности, и большинство заговорщиков не подозревало даже о наличии такой зависимости, но власть его была фактически не меньшей, чем у других рабовладельцев над своей крещеной собственностью! Во всяком случае, он всегда мог засадить заговорщиков в кутузку, хотя бы за нарушение положения от 1 августа 1822 года. Сходство усиливается и характером юридической ответственности: если по закону крепостные никак не отвечали за действия своего владельца, то последний полностью обязывался перед властями за их законопослушное поведение! Вот и Милорадович более, чем кто-либо другой, нес ответственность перед Александром I и за себя, и за подопечных! Так же, примерно, распоряжался и Киселев «Южным обществом».

Власть их была огромной, но не безграничной: ведь и крепостные, недовольные своим владельцем, всегда готовы были воткнуть топоры в помещичьи черепа. Это не красные слова: именно так завершилась жизнь отца нашего великого художника слова Ф.М.Достоевского, что не мешало позже самому Достоевскому восторгаться богоносной святостью русских мужиков! Примеров таких расправ в эпоху, предшествующую 1861 году, превеликое множество!

Обращение с таким хлопотным хозяйством требовало не меньшей осторожности, чем ныне необходима коллекционеру, скажем, живых ядовитых змей! Но главное было не в этом.


Если в 1820–1822 гг. Милорадовичу приходилось не рассуждать, а решительно действовать по обстоятельствам (на что он был весьма горазд!), а затем некоторое время дело шло (или стояло) как бы по инерции, то потом, начиная с 1824 года, ситуация снова изменилась.

С одной стороны, возобновились заботы, создаваемые самыми неуемными из заговорщиков. Если Вадковский даже в 1826 году старался поразить следователей своей готовностью к революционному кровопролитию, то можно представить, как нелегко было в 1824 году втихую и незаметно зажать ему рот и выставить его в провинцию! События первой половины 1825 года (появление Якубовича, продолжение пустозвонства Сергея Муравьева-Апостола и остальных) предрекали только развитие подобных хлопот.

С другой стороны, шло время, и должна была меняться позиция и самого Милорадовича.

Давал ли Милорадович в 1820–1821 гг. какие-либо обещения Федору Глинке, Никите Муравьеву и Николаю Тургеневу (последнему — вполне четко намекал еще в январе 1820 года!), но и так было ясно, что определенные обязательства перед заговорщиками у него были — об этом свидетельствуют все эпизоды его негласной опеки.

Но у него были обязательства и перед самим собой: ведь ради чего-то он втравился в 1820 году в сложнейшую эпопею защиты заговорщиков! Только ли оберегая себя от катастрофического скандала ради сохранения за собой места генерал-губернатора?

Даже если в тот момент это было действительно так, то пост генерал-губернатора он успешно сохранил. Но далее время шло, его жизнь неумолимо приближалась к старости, смерти и неизбежному отчету перед Всевышним, в которого верят и масоны. Чего же добился Милорадович после 1822 года для себя, для России, для сумасбродных заговорщиков, взятых под опеку, для великих идеалов, наконец?!

Да ровным счетом ничего: страна по-прежнему находилась в распоряжении императора, продолжавшего забавляться маршировкой солдат и истреблением истинного воинского духа, усиливались экономические бедствия, не было активной внешней политики, а главное — не было надежд на изменения к лучшему!

Хуже того: судя по наблюдениям и расчетам император заготовил себе преемника, способного многие десятилетия продолжать его дело, точнее — безделье; так, согласимся, действительно произошло в реальности! И со всем этим было нужно смириться Милорадовичу, который сам был старше Александра I на шесть лет!

У Милорадовича не было детей, а его возможные продолжатели дела (от Киселева до Никиты Муравьева) не управились бы сами с решением своих задач в условиях продолжения дальнейшего правления Александра I и Николая I — так должен был он считать, и эти опасения тоже воплотились в полной мере!

Нужно было на что-то решаться!

Но на что же можно было решиться, если Александр I всем своим поведением и всеми своими страхами полностью исключал возможность договориться, а сам Милорадович, взяв на себя в 1821 году обязательство за прекращение оппозиционной деятельности, пресек возможность последующего пересмотра этой позиции — ведь невозможно было сознаваться в ее заведомой лживости!

Вадковский, настроенный Пестелем на цареубийство, представлял, несомненно, для Милорадовича вполне определенный соблазн! История эта, ничем не завершившись, вновь сменилась периодом ожидания и выжидания.

До какой степени раздражала Милорадовича и его истинных партнеров вся маразматическая ситуация, в какую прочно засела Россия, свидетельствует беспрецедентная решительность и жестокость, с какой они действовали, начиная с мая 1825 года!


Обстоятельства пока позволяли размышлять и не торопиться.

Милорадович вовсе не был волком-одиночкой; он был военным профессионалом и, хотя никогда не избегал личной ответственности, знал пользу и в коллективных обсуждениях планов.

Масонская среда, в определенной степени гарантирующая сохранение секретности, и собственное служебное положение обеспечивали его советниками высочайшей квалификации. Милорадович мог обсуждать с различной степени откровенности положение России и ее перспективы и с деятелями калибра Сперанского, и с Рылеевым и Никитой Муравьевым (если бы захотел и если действительно хотел), и со многими другими. Никакие беседы такого рода не освобождали его от ответственности и необходимости принимать решение самому — да он от ответственности и не уклонялся (до самых злополучных последних дней своей жизни!).

События декабря 1825 года показали, что заговорщики-декабристы — абсолютно бесполезная публика для осуществления государственного переворота: способность к многолетним практически бесцельным разговорам выдает совершенно иной их жизненный менталитет. Они были как бы обозом в заговоре Милорадовича, но обозом отнюдь не бесполезным в принципе.

Известен анекдот из жизни Наполеона — величайшего в истории военного и политика, превзойти которого и даже приблизиться к которому Милорадовичу так и не удалось. Во время Египетского похода, когда французы попали в окружение в пустыне, Наполеон, занимая круговую оборону, отдал знаменитую команду: «Ослов и ученых в середину!» — тем самым он постарался сохранить жизненно важное транспортное средство (ослов) и самое ценное из остального — мозги ученых, сопровождавших экспедицию.

Вот и Милорадович, взяв своих «ослов» под защиту еще в 1820 году, обзавелся в итоге и муравьевской конституцией, и некоторыми очень небесполезными соображениями, приложимыми на практике. 14 декабря 1825 года Милорадовичу предстояло окончательно убедиться, насколько полезными могут быть его подопечные…

Что же касается причастности к заговору М.М.Сперанского, Н.С.Мордвинова, А.П.Ермолова, П.Д.Киселева и М.С.Воронцова, то об этом сохранилось множество слухов. Напомним, кто и как их распускал.


Утром 14 декабря Корнилович, будто бы, предложил Сперанскому вступить в состав Временного правления. «С ума сошли, — всплеснул руками Сперанский, — разве делают такие предложения преждевременно? Одержите сначала верх, тогда все будут на вашей стороне!» Он был, несомненно, прав: таким и должен был быть ответ любого политика, не замешанного непосредственно в подготовку переворота.

А чем, спрашивается, могли быть полезны практически Сперанский и такие, как он, еще при жизни Александра I и в междуцарствие? Только теоретическими разработками, с которыми, как мы знаем, успешно справлялись Никита Муравьев и его коллеги — притом без риска, что сведения об этом широко разойдутся. Зато если Сперанский действительно входил в ядро заговора, то, согласитесь, предложение Корниловича должно было его весьма позабавить!

Уже в ночь на 15 декабря о причастности к заговору Сперанского заявил арестованный С.П.Трубецкой на первом же допросе.

23 декабря 1825 года начала работу Следственная комиссия, и в тот же день на одном из первых допросов двадцатидвухлетний подпоручик А.Н.Андреев показал: «Надежда общества была основана на пособии Совета и Сената, и мне называли членов первого — господ Мордвинова и Сперанского, готовых воспользоваться случаем, буде мы оный изыщем. Господин же Рылеев уверял меня, что сии государственные члены извещены о нашем обществе и намерении и оное одобряют». Позднее Рылеев на очной ставке добился изменений показаний Андреева, которые приняли затем следующий вид: «За несколько дней до 14 декабря сообщил мне товарищ мой лейб-гвардии Измайловского полка поручик [на самом деле — подпоручик Н.П.]Кожевников о тайном обществе, которого цель, говорил он, стремиться к пользе отечества. /…/ оно подкрепляется членами Госсовета, Сената и многими военными генералами. Из членов сих названы были только трое: Мордвинов, Сперанский и граф Воронцов, на которых более надеялись, о прочих он не упомянул. Завлеченный его словами и названием сих членов, я думал, что люди сии, известные всем своим патриотизмом, опытностью, отличными чувствами, нравственностью и дарованиями, не могут стремиться ни к чему гибельному, и дал слово ему участвовать в сем предприятии».

В таком же ракурсе 24 декабря имя Сперанского фигурировало в показаниях самого Рылеева, на следующий день — Каховского, ссылавшегося также на Рылеева. 26 декабря С.П.Трубецкой подтвердил, что сам надеялся на Мордвинова и Сперанского. Подполковник М.Ф.Митьков также показал, что «неоднократно слышал, что общество считало на подпору г-на Мордвинова и Сперанского».

30 декабря в протоколах отмечено: «Допрашиваем был лейб-гвардии Гренадерского полка поручик Сутгоф, который между прочим, показал, будто Каховский сказал ему, что Батенков связывает общество с Сперанским и что генерал Ермолов знает об обществе».

2, 3 и 4 января 1826 года Батенков, Краснокутский и Корнилович расспрашивались о Сперанском. Батенков отвечал: «чтобы я связывал общество с Сперанским и чтоб оно было с ним чрез меня в сношении — сие есть такая клевета, к которой нет ни малейшего повода и придумать я не могу… С г. Сперанским, как с начальником моим и благодетелем, я никогда не осмелился рассуждать ни о чем, выходящим из круга служебных и семейных дел» — и припомнил, как утром 13 декабря присутствовал при том, что Сперанский объявил своей дочери Лизе о предстоящем вступлении на престол Николая, выдав последнему следующую оценку: «это человек необыкновенный. По первому приему он обещает нового Петра» — раньше Сперанскому не случалось близко сталкиваться с этим гвардейским генералом!

Краснокутский и Корнилович подтвердили факт встречи со Сперанским вечером 13 декабря, причем их беседа происходила в присутствии других свидетелей в приемной сановника, в том числе — его дочери и зятя. Кроме того, Краснокутский провел время восстания со Сперанским в Зимнем дворце, издали наблюдая происходящее на Сенатской площади; это также было при посторонних и не сопровождалось никакими противозаконными беседами и тем более поступками.

Гласным дискуссиям положило конец заявление Рылеева 4 января: «Признаюсь, я думал, что Сперанский не откажется занять место во временном правительстве. Это я основывал на его любви к отечеству и на словах Батенкова, который мне однажды сказал: «Во временное правительство надо назначить людей известных». И когда я ему на это сказал, что мы думаем назначить Мордвинова и Сперанского, то он сказал: «Хорошо»» — звучит вполне по-библейски! Таким образом, слухи о причастности названных сановников вроде бы замкнуто циркулировали только внутри коллектива участников выступления 14 декабря.

Следствие, однако, на этом не остановилось, но Николай I распорядился выделить вопросы, относящиеся к замешанности высших государствнных чинов, в особое секретное делопроизводство. Его вел тот же чиновник, что и общее делопроизводство Следственной комиссии — А.Д.Боровков. В своих мемуарах этот последний отмечал, что все, относящееся к деятельности членов Государственного Совета Мордвинова и Сперанского, сенаторов Д.И.Баранова (об отношении которого к заговору нам ничего не известно), И.М.Муравьева-Апостола (отца братьев-декабристов) и А.А.Столыпина (зятя Мордвинова), а также генерала П.Д.Киселева, «было произведено с такою тайною, что даже чиновники Комитета не знали; я сам собственноручно писал производство и хранил у себя отдельно, не вводя в общее дело» — но более подробно он ничего не сообщил, а все материалы этого секретного дела исчезли!

Сохранились лишь слухи о том, что весной 1826 года Николай I всерьез задумался о возможности и необходимости привлечения к суду Сперанского (пересказаны, например, в мемуарах известного публициста, политического авантюриста и эмигранта 1860-х годов князя П.В.Долгорукова, бывшего в 1825 году еще в детском возрасте).

Были ли первоисточником сведений о причастности высших сановников только лишь Рылеев с ближайшими соратниками, пытавшиеся в последний момент перед восстанием повысить собственное реноме ради завлечения новых кадров — остается неясным.


Фактом была крайняя подозрительность, которую демонстрировал Николай I по отношению к Сперанскому, Мордвинову, Ермолову, Киселеву и генералам Воинову и Бистрому, хотя последние двое совершенно не упоминаются в показаниях декабристов как возможные соучастники. По отношению к Сперанскому и особенно Киселеву, позже ставшему одним из ближайших соратников царя, его недоверие с лета 1826 года сменилось на милость; карьеры же остальных более или менее круто закатились.

По возрасту старшим из них был Мордвинов — в 1825 ему уже исполнился 71 год. До 1828 года он тщетно пытался склонить Николая I к курсу на реформы. Старика не обижали — в 1834 году (к восьмидесятилетию) даже наградили за выдающиеся прежние заслуги графским титулом, но игнорировали; он умер в 1845 году, ничего не добившись за всю свою долгую жизнь.

Если слухи, распускаемые Рылеевым, базировались не только на его собственных домыслах (основанных на вполне известной репутации крупнейших политических деятелей), но и на сведениях, поступающих от понятного источника через Ф.Н.Глинку, то они являются весьма осторожными, приблизительными и намеренно неточными — как практически всякая информация о деятельности масонов, исходящая от них самих.

На самом деле в заговоре состояли деятели, сыгравшие в событиях 1825 года заведомо большие роли, чем указанные лица.

Это нетрудно вычислить и показать на основании анализа фактов, уже изложенных нами выше: когда дело действительно дошло до принятия решений и их осуществления, то неизбежные необходимые поступки полностью обнажили исполнителей!


Раздумья Милорадовича на тему что делать могли продолжаться еще долго, но этому пришел конец в апреле-мае 1825 года: заговор оказался под угрозой неотвратимого провала. Сигналом об этом стал упоминавшийся донос графа И.О.Витта.

Исход тяжких раздумий оказался вполне естествененным: если заговору угрожает опасность, то его руководители должны немедленно приступить к реализации своих замыслов — это незыблемый закон, отличающий настоящих заговорщиков от зудящих себе под нос оппозиционеров!

Угроза разоблачения подстегнула и цареубийц 1762 и 1801 гг., и Милорадовича.

А вот упомянутый заговор Тухачевского и Ягоды по этому совершенно точному критерию был заведомой «липой», что бы ни приписывал им Сталин и его подголоски — вплоть до сегодняшних. Если бы Тухачевский и прочие действительно были заговорщиками, а не только любителями оппозиционных бесед под выпивку, то они мгновенно среагировали бы на первый же арест любого участника заговора и первую же необоснованную попытку смещения кого-либо из них с ответственных постов!

Аресту же Тухачевского предшествовало не меньше двух лет последовательного наступления на его сторонников: число арестованных командиров высокого уровня исчислялось многими десятками, и даже прямые подельники Тухачевского по судебной расправе В.К.Путна и В.М.Примаков сидели уже с осени 1936 года и давали какие-то показания. Сам Тухачевский был снят с поста замнаркома обороны только 11 мая 1937 года и направлен командовать округом в Куйбышев, где его и арестовали 26 мая. Во второй половине мая были арестованы и остальные участники процесса: И.П.Уборевич, И.Э.Якир, А.И.Корк, Р.П.Эйдеман, Б.М.Фельдман — почти все они предварительно были смещены с занимаемых постов; только Я.Б.Гамарник застрелился, не дожидаясь ареста.

Трубунал был составлен из их боевых соратников во главе с В.К.Блюхером. На однодневном процессе 11 июня 1937 их осудили и на следующий день расстреляли. Все это без возражений проглотила Красная Армия! Вот потом-то в расстрельные подвалы проследовали уже тысячи командиров — в том числе почти все судьи над Тухачевским!

Не был исключением и так называемый Дальневосточный заговор, возглавляемый якобы Гамарником и штабом Блюхера, о размахе которого сохранились легенды; к тому же он в принципе не мог иметь реальных перспектив как сугубо региональное предприятие — типа «Южного общества» декабристов.

Сталин долго и осторожно входил в роль лиса в курятнике, а вот курицы, как известно, — не птицы!..

Среди Тухачевского и его друзей не было особых военных талантов. Это были довольно интеллигентные молодые люди — русские, латыши, а также евреи, получившие право быть офицерами после февраля 1917: прапорщики, подпоручики и поручики Первой мировой войны, не успевшие или не сумевшие выдвинуться в рамках старой армии и вступившие в коммунистическую партию как правило в 1917 году — своего рода декабристы ХХ века. Их карьеры обеспечились некоторым исходным военным образованием, смелостью, решительностью и максимальной лояльностью к принявшей их партии, вовсе не имевшей более крупных военных специалистов в собственных рядах. В хаосе Гражданской войны они победили, имея и противниками, и собственными командирами и наставниками прежних царских генералов и полковников, разведенных судьбой по разные стороны фронта. Затем в 1921–1924 гг. последовали карательные расправы над плохо вооруженным и неорганизованным населением, запоздало восставшим против коммунистического режима. Они потребовали минимального военного искусства и максимальной жестокости, и закрепили кровавых мальчиков на командных высотах.

Демобилизация гигантской армии тем более оттеснила старых военспецов в учебные заведения, на гражданскую службу и прямо сразу в тюрьмы и лагеря. Многие из выдвиженцев двадцатых годов усиленно учились и все они достаточно долго командовали частями и соединениями хотя бы в мирное время — это тоже немалая школа. Но лояльность со временем ценилась все больше, а смелость и решительность плохо гармонировали с сытым размеренным бытом, каким их обеспечили посреди изголодавшегося народа; в итоге среди заевшихся «декабристов» не оказалось почти никого, способного постоять хотя бы за себя самого.

Зато сталинские соратники, сменившие их, вовсе не имели ни образования, ни опыта — и лихо отправили в братские могилы сначала тысячи несчастных подчиненных в малых войнах 1938–1940 гг., а затем и миллионы в 1941–1945.

Что же касается оппозиционной болтовни, то ее до 1936 года хватало: только после репрессий 1936–1939 гг. и последовавшей (в смысле времени, а не логического исхода!) победы 1945 года Сталину удалось представить свои ужасающие экономические провалы двадцатых-тридцатых годов выдающимися достижениями — во что верят и по сегодняшний день!..

Вот и настоящие декабристы, попав в безвыходное положение 12–13 декабря 1825 года, думали отнюдь не о победе, достичь которой при таких настроениях было заведомо невозможно!..

Рассмотрим теперь еще раз обстоятельства, сопутствовавшие доносу Витта.


Обращался ли Витт со сделанным им открытием непосредственно к П.Д.Киселеву — это в точности неизвестно, как об этом и предупреждал в своем отчете А.К.Бошняк. Точно известно, что Витт письменно обратился к барону И.И.Дибичу, сопровождавшему тогда царя в поездке в Варшаву. Следовательно, Витт должен был получить и ответ — по-другому быть не могло! В результате этого ответа Витт перестал интересоваться делами заговорщиков вплоть до августа 1825. Что же это мог быть за ответ?

Деятеля, подобного Витту, Дибич не мог послать куда подальше; нельзя было и запугивать его — черт знает, как прореагирует этот бывалый головорез! Ответ не мог содержать и прямого возражения предупреждениям, высказанным Виттом: мало ли, что Дибичу или кому-нибудь другому подобные опасения покажутся не заслуживающими внимания: заговор — дело серьезное, и в подобных ситуациях всегда необходимо проявлять бдительность! Поэтому ответ должен был быть одновременно доброжелательным, успокаивающим и неопределенным: дескать, спасибо, сами знаем и бдим.

Как профессионал-разведчик Витт только в таком случае и должен был временно успокоиться: если Дибич, Киселев или кто-нибудь другой из начальства уже ведут игру с заговорщиками, то всякое дополнительное вмешательство недопустимо. Мало ли кто является тайным агентом правительства — может быть даже В.Л.Давыдов или В.Н.Лихарев, хорошо известные Витту и Бошняку! Ведь если сам Витт не первый год присматривался к заговору, то и никому другому из начальства это не было противопоказанно!

Если Витт действительно обращался к Киселеву, то от того тоже получил такое же заверение — никакого иного и быть не могло! Тут даже Дибичу и Киселеву не нужно было заранее договариваться — ведь они были профессионалами!

Факт тот, что Дибич, получив предупреждение Витта, принял меры не к разоблачению заговора (хотя бы одобрив действия Витта или запросив дополнительную информацию), а к пресечению расследования, начатому Виттом! Отсюда единственный возможный вывод — Дибич был участником заговора! Сделав этот вывод, мы легко получим последующие.


Что еще должен был сделать Дибич, если был заговорщиком? Разумеется, выяснить, к кому еще могло попасть донесение Витта.

Если Витт все-таки обращался к Киселеву, а Киселев был заговорщиком (последнее имело место без вариантов — с учетом рассказанного эпизода после ареста В.Ф.Раевского и предупреждения Киселева Давыдову и Лихареву об опасности Витта и Бошняка), то теперь неважно, кто кого предупредил первым: Киселев Дибича, или Дибич Киселева, или их предупреждения взаимно столкнулись, или они проследовали через некоторую третью инстанцию (предположительно, Милорадовича) — это уже все равно. В итоге ведь и Дибич, и Киселев оказались предупреждены, а последний предупредил и дураков Давыдова и Лихарева — в этом положении все замерло до августа.

Было ли такое решение проблемы окончательным для заговорщиков? Ни в коем случае — это был только выигрыш времени: Витт был успокоен отнюдь не навсегда. Ведь как профессионал он не должен был выпустить ситуацию вовсе из поля зрения, а как карьерист имел более чем достаточно оснований вернуться к ней позже — так именно и произошло! Следовательно, в мае 1825 года перед руководством заговора должен был встать вопрос: что делать дальше с Виттом и что делать теперь с царем? Вторая часть вопроса, разумеется, была гораздо важнее!

Что и кто думал тогда делать с Виттом — это так и осталось неизвестным. Но вот с Якубовичем произошли тогда же очень интересные вещи: его не отправили вслед за Вадковским или еще куда-нибудь подальше, а только попросили не торопиться с осуществлением цареубийственного замысла. Ждать же все равно было нужно — хотя бы до возвращения царя из Варшавы.

Что сие означает? Только то, что на повестке дня действительно оказался вопрос о цареубийстве, хотя тогда еще, возможно, он не был решен окончательно и тем более доведен до технических и тактических подробностей!

Но если именно так было решено, то, с одной стороны, заговорщики должны были удвоить осторожность, а с другой — время для раздумий миновало, и впору было заняться абсолютно всеми вопросами, от которых зависела судьба предприятия.

Заметим, что можно быть монархистом, а можно таковым не быть; можно быть против конкретного царя, а можно быть за, но в любом случае более значимого преступления в самодержавной России, чем цареубийство, не было и быть не могло! Люди, которые на такое решались (если это не были трепачи типа Якушкина или Якубовича), брали на себя как бы сверхчеловеческую задачу, ставящую их самих выше всех и всяческих моральных принципов. Такие люди приобретали значительное моральное превосходство над всеми прочими (пусть это было превосходство с заведомо отрицательным знаком!), и могли решаться на поступки, совершенно немыслимые при любом ином раскладе — так действительно происходило с некоторыми террористами второй половины XIX века и позднее.

Если же за дело брался такой супермен, как Милорадович, то могли произойти и вовсе чудеса. Они и стали происходить!


Что еще должны были сделать Дибич и его сообщники, временно отделавшись от Витта? Проверить, а не получил ли еще кто-нибудь аналогичное предупреждение от последнего.

Непосредственным начальником Витта был А.А.Аракчеев. Выше упоминалось, что между ними были плохие отношения; в этом не было, как будто, секрета, а потому считается, что Витт с ним не сносился, а обращался лишь к Дибичу и, возможно, к Киселеву. Это логично, но невозможно утверждать такое гарантированно: ведь какими бы плохими отношения ни были, но лезть через голову начальства с информацией чрезвычайного значения — не есть способ эти отношения улучшить! Поэтому мы просто не знаем, доносил ли Витт также и Аракчееву.

Мы этого не знаем и имеем право не знать. А вот Дибич, Милорадович и другие заговорщики не имели такого права — тут можно было запросто потерять головы! Это для них было неважно только в одном случае: если Аракчеев также был заговорщиком. Тогда он либо не получал послания Витта, либо получил, предупредил подельников, а самому Витту также послал успокоительную реляцию. Если Аракчеев, будучи заговорщиком, ничего от Витта не получил, то нужно было его самого предупредить: ведь Витт — его непосредственный подчиненный, с данного момента крайне опасный для заговора.

Но что же делать, если Аракчеев в заговоре не состоял?


Князь А.Н.Голицын (при всем его масонстве и при зловредном руководсте Библейским Обществом!) точно в заговоре не состоял — по крайней мере вплоть до 27 ноября 1825 года, когда он чуть не провалил всю игру Милорадовича. Как было с Голициным в последующие за тем три недели — теперь уже никому не важно.

До 27 ноября это было важно чрезвычайно, ибо по должности Голицын был единственным человеком, контролировавшим всю почтовую переписку в России: по традиции, уходившей в XVIII век и вплоть до 1917 года, такой человек всегда был только один на всю страну — помимо непосредственного заведующего «черным кабинетом» на почтамте в столице. Ему последнему, своему другу детства, доверял Александр I до самой своей смерти, хотя и подвергал его нападкам и опалам в угоду сиюминутной политической конъюнктуре; в нем одном император гарантированно не ошибся!

Не имея Голицына в своих рядах, заговорщики не могли и контролировать содержание почтовой переписки. Следовательно, если Аракчеев получил что-нибудь от Витта (а он регулярно что-то должен был получать от этого непосредственного подчиненного), то о содержании послания можно было узнать только от самого Аракчеева (или от Витта, разумеется).

Ситуация, созданная Виттом, была вполне серьезной: из ее анализа был сделан вывод о целесообразности цареубийства. Рисковать при этом тем, что иметь за спиной Аракчеева, оказавшегося в курсе заговора и ему не сочувствующего, было смерти подобно! Это был как раз тот случай, когда масоны были обязаны трепетать перед «железным графом»! Терпеть такую ситуацию было не в характере Милорадовича.

Следовательно, не позже, чем в мае-июне 1825 года Аракчееву предстояло стать заговорщиком — хотел он этого или нет! Ведь без такой вербовки трудно было надеяться получить гарантированно честный ответ на вопрос: а не получал ли ты, разлюбезный и сиятельный Алексей Андреич, какого-то такого странного послания от твоего сатрапа графа Витта?

Единственный способ вербовки Аракчеева, никак объективно не заинтересованного в успехе заговорщиков, мог быть только в открытии ему тайны заговора и участия в нем непосредственных участников вербовки, после чего Аракчееву предлагалась альтернатива: вступление в заговор с обязательным соучастием или немедленная смерть. В какой обстановке это происходило и кто конкретно в этом участвовал — выяснить, разумеется, не удастся. Но сделано это было так, что деваться «железному графу» было просто некуда: противостояли ему не какие-то жалкие таинственные масоны, а сообща Милорадович вместе с Дибичем — а каждый из них и по отдельности был отлит из металла покрепче!

Но одних их личных качеств было мало: тут они должны были козырнуть своей решимостью на цареубийство — только угрозу, исходящую от таких людей, мог буквально воспринять всесильный граф: ведь что такое его жизнь для тех, кто всерьез берется играть царской головой, — и что такое их жизни для них самих!

Можно представить себе, какой шок испытал граф, мнивший до этого себя вторым лицом в державе! Теперь ему предстояла роль шестерки у истинных хозяев положения!

Разумеется, было бы нелепо рассчитывать на надежность союзника, приобретенного таким путем. Но вопрос этот можно было в любой момент перерешить, немедленно отправив графа в лучший из миров — и он это прекрасно понимал!

Люди, поднявшие знамя цареубийства, не должны были останавливаться ни перед кем и ни перед чем, как и их славные предшественники — Пален, Беннигсен и прочие!


Когда именно и почему Дибич стал участником заговора графа Милорадовича? Трудно сказать, хотя профессиональные историки, взявшись за такую задачу, смогут, вероятно, отыскать ответы, порывшись в архивах — до сих пор просто никто такими вопросами не задавался. Но, возможно, выяснить это совсем не просто: ведь Дибич вплоть до мая 1825 ни в каких противозаконных деяниях не замечается!

Дибич попал в ближайшее окружение императора совершенно случайно в январе 1821 года, когда Ермолов, к своему несчастью (или счастью — как там с бессмертной душой?), потерялся где-то на российских дорогах. Затем Дибич сменил П.М.Волконского на посту начальника штаба императора. Без его содействия (или содействия другого влиятельного лица, непосредственно неотлучно сопровождающего императора в путешествиях) Милорадович не мог бы даже надеяться на успех шагов, направленных против Александра I. В частности, при отсутствии такого заговорщика в свите, замысел бегства в Таганрог увенчался бы полным успехом царя.

Возможно, что именно завербовав Дибича, Милорадович и решился на последующие активные действия. Тогда не исключено, что произошло это незадолго до мая 1825. Можно даже сделать предположение, что именно письмо Витта спровоцировало окончательное выяснение их отношений и последующую лавинообразную серию поступков — ведь в точности не известно, когда Витт получил ответ на свое послание к Дибичу. В последнем варианте первоисточником предупреждения Милорадовича о планах Витта мог быть только Киселев.

Возможно также, что вербовка Дибича была не одноэтапным актом, как это, несомненно, должно было произойти с Аракчеевым. Начало политическому сближению могло быть положено давно, а одним из решающих этапов были совместные действия по ликвидации авантюры Вадковского в 1824 году. Но именно с послания Витта и началась настоящая заговорщицкая игра Дибича.


Когда в точности Аракчеев стал их сообщником? Теоретически — с любого момента после восстания Семеновского полка; ведь именно тогда он постарался уклониться от расследования. Очень заманчивая версия: тогда стремление к удалению Кочубея, Волконского, Закревского и Голицына становится деянием заговорщиков, стремящихся изолировать царя от верных помощников. Но это представляется гораздо менее вероятным по сравнению с естественным предположением, что вербовка произошла именно в связи с угрозой заговору, исходящей от Витта.

Во-первых, только к этому моменту Милорадович и Дибич должны были набраться духу на такой, скажем прямо, экстравагантный шаг. Сделать это было можно, только предварительно решившись на цареубийство, а на такую решимость с их стороны нет бесспорных указаний вплоть до мая 1825 — хотя в 1824 году нечто подобное, возможно, уже имело место (об этом — чуть ниже).

Во-вторых (и это уже безо всяких вариантов!), едва ли Милорадович и Дибич могли долго удерживать при себе такого подневольного сообщника, как «железный граф» — ведь и по государственному положению, и по личным качествам Аракчеев ни в коем случае не был ничтожеством!

Кстати, для удаления с постов Кочубея и прочих совсем не обязательно было иметь Аракчеева в составе заговора: вполне достаточно было исподволь влиять на него, разжигая в нем опасения и подозрения по адресу конкурентов по карьерной части — каждый из перечисленных вполне мог замахиваться на роль первого министра! В то же самое время удаление их должно было играть чрезвычайно важную роль для заговорщиков: Кочубей занимал пост министра внутренних дел и мог что-то подозревать, Волконского нужно было заменить своим человеком — Дибичем, а Закревский что-то тоже, как мы помним, усиленно интересовался дружбой Киселева с Пестелем, и, сверх того, нельзя было допустить его на место, освобожденное Волконским! Вот Голицына так и не удалось убрать с заведывания почтой, хотя попутно сломали хребет Библейскому Обществу! Но в случае с Виттом никак нельзя было ограничиться только подспудной игрой с Аракчеевым — нужно было действовать наверняка!


Вербовка завершилась все-таки не безукоризненно: Аракчеев, разумеется, перепугался до полусмерти, но он, конечно, возненавидел этих насильников и шантажистов (если раньше относился к ним лучше!) и не мог отказаться от желания отомстить!

Проблема Витта не стала камнем преткновения между ними — тут они наверняка договорились. Возможно, что-то Витт действительно сообщил Аракчееву (теперь это было уже не так важно), потому что не случайно в следующий раз Витт решил обойти все промежуточные звенья — и писал непосредственно к царю (к этому моменту мы еще вернемся).

Но у Аракчеева оказался в рукаве еще один козырь, о котором он не информировал заговорщиков — послание Шервуда! И не известно, когда оно возникло: до вербовки или после! Став неожиданным подарком судьбы, оно поставило перед Аракчеевым сложную задачу. Вот тут-то по-настоящему пришлось решать: или-или!

С учетом того, что Шервуду в принципе удалось раскрутить заговор до такого результата, после которого следовали неизбежные массовые репрессии, мы понимаем (этого мог еще не знать сам Аракчеев в июне 1825), что судьба России и жизнь Александра I снова внезапно оказались в руках «железного графа».

Сдай Аракчеев Шервуда заговорщикам — и вся политическая инициатива прочно сохранится в их руках. Этот акт закрепил бы измену «железного графа» царю и его верность заговору.

Сдай тогда же Аракчеев заговорщиков царю — и полетят головы, но неизвестно, кто победит и что будет с головой самого «железного графа». Но он сохранил бы верность царю и свою почти безупречную репутацию по отношению к нему, а главное — спас или хотя бы попытался спасти жизнь благодетелю, которому был обязан буквально всем!

Письмо Шервуда давало третью возможность: предать обе стороны, стравить их между собой, а самому со стороны посмотреть, чья же возьмет. Своя же голова, если остаться в стороне, целее будет! Так «железный граф» и поступил!

Поэтому он организовал тайное ознакомление царя с посланием Шервуда в Грузине практически без свидетелей. Затем так же тайно Шервуд был доставлен к царю в Каменноостровский дворец в Петербурге; даже для сторонних наблюдателей этот таинственный визит никак не должен был ассоциироваться с Аракчеевым!

Но последний недооценил, кого решился предать!


Знакомство со сведениями, принесенными Шервудом, как мы знаем, вынудило царя бежать в Таганрог. Оказалось, однако, что этот хитроумный ход не обманул буквально никого из тех, кто уже не первый месяц примеривался к тому, насколько прочно сидит голова царя на его плечах, и насколько прочно покоятся их собственные головы на их собственных плечах!

Даже совершенно невинное, как казалось, снятие И.С.Повало-Швейковского с должности командира полка чуть ни погнало непосредственно в Таганрог целую свору убийц из «Южного общества» — там решили, что уже началось!

Такому решению лидеры «Южного общества», скорее всего, обязаны не собственной проницательности, а предупреждению, полученному от А.С.Грибоедова. Ведь если последний действительно был заговорщиком и притом достаточно высокого уровня, тогда его странное путешествие, начавшись в мае в столице, весьма смахивает на приведение в боевую готовность руководителей всех филиалов: Киселева, Воронцова, Ермолова, а попутно и «Южное общество»; мнимые разногласия с Милорадовичем по поводу «Горя от ума» и Кати Телешевой — только дым в глаза: до пьесы ли и до танцовщицы, если речь пошла о цареубийстве!..

При таком раскладе Сергей Муравьев-Апостол и его соратники сразу поняли, для чего царь бежит в Таганрог — и решили не дожидаться своей незавидной участи. Но и на этот раз лень, нерешительность, а также, возможно, и дисциплина взяли свое. Подождав пару дней, они убедились, что ничего опасного им по-прежнему не грозит: никаких дальнейших репрессий не последовало, не поступали никакие предупреждения ни из столицы, ни от Киселева, а потом царь и вовсе заболел и умер!

Встрепенулся и Витт. У него было время предварительно подумать. Нам не известно, сколько он получил ответов на свою попытку доноса: один, два или три (от Дибича, Киселева и Аракчеева). Но ни один из них ничем наверняка ему не угрожал. Теперь же царь бежал в Таганрог — явно удаляясь с поля боя, чтобы без риска творить расправу над заговорщиками, а начальники, желающие получить за это лавры, решили обойтись без него, Витта — таким оказался нехитрый ход мыслей этого карьериста! Эту несправедливость стерпеть было невозможно — и Витт пишет письмо к царю.

Получив заинтересованный ответ, Витт сразу напускает Бошняка на конспираторов. Киселев не успевает вмешаться и оказывается на грани полного провала!


Решительнее всех среагировали Милорадович и Дибич — их прежние планы полностью оказались перечеркнуты, и единственной причиной для этого могло быть только предательство!

Что же касается планов, то на их разработку заметное влияние оказали дискуссии, в течение нескольких лет занимавшие неугомонных членов Тайного общества.

Согласно мечтам Пестеля, следовало уничтожить всех членов царствующего дома. В более либеральном варианте Никиты Муравьева, разработанном, скорее всего, в соответствии с заказом, сформулированным Милорадовичем, предполагалось договориться с правящей династией об ограничении ее власти.

Поскольку царское семейство не проявляло ни малейших признаков склонности к ограничению собственной власти, а тем более — желания быть истребленным, то для практической реализации замыслов заговорщиков следовало обеспокоиться возможностью продиктовать ему свою волю. Для этого совершенно не годились планы типа того, что якобы собирались осуществить С.И.Муравьев-Апостол и его друзья в Бобруйской крепости в 1823 году. Идеальным решением было бы собрать царское семейство под одной крышей — это был по существу единственный способ для реализации планов заговорщиков (причем любых политических оттенков, существовавших в Тайном обществе!) без риска дальнейшей кровопролитнейшей гражданской войны.

В последний раз царь со всеми братьями собирались под одной крышей в конце 1821 — начале 1822 года. Совсем не случайно Александр I решился на такой риск только при отсутствии гвардии в столице — впредь такие ситуации не возобновлялись. Царь часто путешествовал, а кроме того вся царская фамилия неизменно оставалась разбита минимум на две части, одну из которых представлял Константин Павлович, почти постоянно находившийся в Варшаве. Легко видеть, что последний не изменил этому правилу безопасности даже в декабре 1825 — похоронив, тем самым, стремление Милорадовича к захвату власти.

Декабрь 1825 показал, что план заговорщиков оказался с дыркой и выполниться не смог! Но совсем нетрудно теперь догадаться, что бы последовало, если бы Константин решил по-другому и все-таки рискнул появиться в столице!


Естественно предполагать, что приблизительно таким же был исходный план Милорадовича еще летом 1825 года: если нельзя было собрать все царское семейство под одну крышу одновременно, то следовало это осуществить последовательно. Причем логическая последовательность была достаточно очевидной (теперь — когда нам уже известна почти полная реализация этого плана, гениально разработанного Милорадовичем, или его советниками, или ими совместно!): убить Александра, вынудить Николая отречься от престола, захватить Николая и Михаила фактически в заложники, заманить Константина в Петербург якобы для вручения отнятого у него трона, а затем диктовать всему собранному семейству то, что Милорадович сочтет нужным.

Можно было, разумеется, придумать что-нибудь поумнее — нам на эту тему нет смысла фантазировать, поскольку мы слишком туманно представляем себе истинные возможности Милорадовича и его сообщников — оказавшиеся, тем не менее, значительно шире, чем до сих пор воображали историки! Но, конечно, возможности эти не могли быть столь велики, как хвастал Пестель, обещавший послать по убийце к каждому из членов царствующего дома!

Факт тот, что в условиях дефицита времени (сохранялась угроза со стороны Витта, а Аракчеева было трудно контролировать!) и при прочих реальных ограничениях, сложившихся в мае-июне 1825, этот план мог быть признан выполнимым. Царское семейство (за исключением Константина), оставаясь в Петербурге и в пригородных дворцах, давало возможность приступить к исполнению. Остается гадать, должна ли была отводиться главная роль покушению Якубовича или уже тогда планировалось что-то иное.

Согласимся, что столь громкое цареубийство, которое собирался (неизвестно — насколько серьезно) произвести Якубович, вызвало бы вполне обоснованную тревогу (какой не случилось в ноябре 1825) и затруднило бы последующее заманивание Константина в Петербург. Правда, тут весьма естественно напрашивался трюк, весьма часто использовавшийся позже и в России, и за рубежом: представить покушение делом рук фанатика-одиночки (такие тоже существуют в природе, но крайне редко!!!), не имевшего никакого отношения к политикам, действующим и на сцене, и за кулисами! Все это уже было, по-видимому, основательно продумано и рассчитано в связи с несостоявшимся покушением Вадковского в предшествующем году.

Но и в этот раз заговорщики сделать ничего не сумели: Александр, Николай и Михаил внезапно разбежались в разных направлениях, и члены царского семейства теперь разделились громадными расстояниями — весь план заговорщиков полностью развалился!


Несомненно, тогда же в августе или чуть позже произошла модернизация замысла, позволявшая реанимировать его главную идею: Дибич был снабжен ядом и минимум одним специалистом по его применению — это тайное оружие было отправлено вместе со свитой, собравшейся в Таганроге, или вслед за ее основной частью.

Скорее всего, специалистом по ядам был кто-то из медиков, составлявших немалую бригаду: врач-отравитель — не самый редкий персонаж в истории. Это не был, конечно, Я.В.Виллие: если бы тот был сознательным участником убийства, то не стал бы столь нелепо суетиться, почуяв неладное после смерти императора и вскрытия тела!


Отметим главную особенность ситуации, сложившейся в сентябре 1825: тогда заговорщики не имели возможности угрожать жизни Александра I!

Убивать его при тех обстоятельствах не было никакого смысла: ни с кем из братьев царя предварительная прямая договоренность заговорщиков достигнута не была — это неопровержимо свидетельствуется всем ходом событий ноября-декабря 1825. Смерть царя привела бы только к переходу трона к кому-нибудь из наследников — притом для заговорщиков было практически все равно, к кому именно, но главным было то, что все все они были вдали от столицы! Новый царь имел полную возможность объявить о вступлении на трон своим собственным манифестом — и помешать этому не было никаких шансов! Всякое последующее выступление заговорщиков в таких условиях становилось бы просто революцией против царской власти, а все попытки таких революций неизменно оказывались совершенно безнадежными — пока не сложились уникальные обстоятельства февраля 1917 года, описанные выше.

Следовательно, нужно было начать с восстановления основного элемента, на который рассчитывался прежний план и который сохранялся вплоть до конца августа — вернуть в столицу хотя бы Николая! Только затем можно было убивать Александра, обеспечивать отречение Николая и затем заняться заманиванием в Петербург Константина теперь уже вместе с Михаилом!

Уж как старался этого добиться Милорадович вплоть до 12 декабря!


Кстати, именно теперь мы можем объяснить аналогичными обстоятельствами срыв покушения, готовившегося Вадковским в 1824 году. Напоминаем: то ли совершенно случайно, то ли все-таки заподозрив неладное (ведь чем-то ему Вадковский стал именно в тот момент известен!) Николай Павлович скрылся тогда с женой за границу. Это сразу сделало покушение на Александра I таким же бесцельным, как и в сентябре 1825 года!

Вадковского же, сорвавшего свои нервы на подготовке террористического акта и частично засветившегося, руководители заговора скрыли с глаз долой.

Если именно это соображение, заведомо верное само по себе, действительно сыграло решающую роль, а не что-либо иное, то это означает, что уже весной 1824 года вопросы подготовки террористического акта были попросту отняты у Пестеля, а его самого тоже выпроводили из столицы, чтобы не болтался под ногами — отсюда и психологический надлом у этого пламенного революционера!


Нарушил ли Николай Павлович, вернувшись в Петербург в октябре 1825 года, инструкции, полученные от Александра I?

Это представляется очень вероятным: ведь торчал же в Варшаве самым добросовестным образом вплоть до самой смерти императора Михаил Павлович, тоже оставивший в столице и семью (пусть меньшую, чем у Николая), и свою гвардейскую дивизию, которой также командовал!

Тогда величайшей тайной 1825 года было и остается, кто и как заманивал в сентябре-октябре Николая в Петербург, и как последний оправдывал свое поведение в переписке с Александром. Сомнительно, можно ли получить ответы на эти вопросы: уж очень целенаправленно и добросовестно уничтожал Николай I все компрометирующие документы! Так, скорее всего, и останется неизвестным, каким образом он фактически санкционировал убийство старшего из братьев.

Если это был хоть в какой-то степени сознательный шаг, то он здорово упрощает объяснение поведения самого Николая Павловича в течение критической шестидневки 22–27 ноября 1825 года.

Остаются также интереснейшими вопросы: а не совершил ли Милорадович величайшую ошибку своей жизни, попытавшись лишить Николая трона вместо союза с ним и естественного последующего шантажа?! И в какой степени Милорадович оказался человеком, сначала коварно затянувшим Николая в братоубийство, а затем 25–27 ноября нагло предавшим своего сообщника?

Так или иначе, но похоже, что недоверие Александра I к своим братьям оказалось в конечном итоге не таким уж необоснованным!

Возвращение Николая в столицу развязало заговорщикам руки.


Еще до этого они, не теряя времени, должны были усиленно искать предателя: ведь смерть императора еще не должна была стать заключительным актом заговора. А заговор с предателем в составе — тот же корабль с дырой в днище!

Они понимали, что что-то перевернуло ситуацию в июле, когда Александр I внезапно собрался в Таганрог. Что именно — этого заговорщики не знали; это не секрет сегодня, а тогда знали вроде бы только трое — сам Александр I, Аракчеев и Шервуд. Но найти ответ Милорадович и Дибич постарались со всей ответственностью.

Разумеется, на ковер были вызваны Рылеев с Никитой Муравьевым: им предстояло отвечать, кто и как мог проговориться о замыслах Якубовича — ведь ничего другого в рамках «Северного общества» не затевалось, что могло бы так напугать императора. В какой форме это происходило — неизвестно. Декабристам, очевидно, удалось рассеять подозрения, но теперь пришла очередь насмерть перепугаться уже Никите Муравьеву!

Он понял, что миссия Якубовича рассматривается как реальная и необходимая (хотя это было уже не так), и сделал свои выводы — отсюда и отпуск, в который он удрал сам и увлек ближайшего родственника Захара Чернышева (вот своего младшего брата почему-то оставил в Петербурге!), и методическое уничтожение всех компрометирующих бумаг во всех местах их нахождения, а главное — поездка в Москву.

В последней он обзавелся десятком свидетелей, которые могли подтвердить, что он, Никита Муравьев, заранее горячо осуждал террористический акт, который собирался совершить злодей Якубович, а потому не несет за него даже моральной ответственности! Ту же роль играли его аналогичные послания — к С.П.Трубецкому и другим. По счастью для заговорщиков, панические действия Никиты особого вреда не принесли — и то, как считать: ведь оказался же он в результате в Тагине, а в конечном итоге — в лапах Шервуда!

Вот ведь судьба труса! А ведь каким смелым мальчиком был в 1812 году!


Тяжелее пришлось «железному графу»: Милорадович с ним в бирюльки не играл!

Мы знаем, как был поставлен учет приездов и отъездов в столице и кто его контролировал. В то же время понятно, что контроль Милорадовича распространялся исключительно на людей, вполне легально проезжавших через столичные заставы. Нелегальная же контрабандная переброска одного единственного человека через любую тщательно охраняемую границу никогда не была особо трудной задачей, если за дело брались профессионально подготовленные организации.

Военные поселения Аракчеева (вместе с его же тайной полицией!) были организацией вполне серьезной. Разумеется, Аракчеев мог и провезти Шервуда где-нибудь под днищем своей кареты, а мог и выдать ему вполне солидные бумаги, затушевавшие цель приезда в столицу и прихода во дворец. Как-то это было осуществлено, и смысл визита Шервуда или, возможно, даже сам факт визита Милорадович все-таки упустил — иначе у этого бравого юнкера не было бы ни малейших шансов дожить до декабря: ведь это и царю не удалось!

Но если визит Шервуда в столицу заговорщики прозевали, то никак не могла остаться вне их поля зрения десятидневная поездка царя в Грузино: именно после нее (ведь разница в семь-десять дней, возможно ушедших на раздумье Александра I, в такой ситуации не существенна!) и возникла неожиданная идея бегства в Таганрог!

Вызван на ковер был поэтому, несомненно, и «железный граф» — и понял, что пропал! Не сдав заговорщикам Шервуда вовремя, он не мог этого сделать и теперь — предательство было бы налицо. Оставалось отговариваться незнанием — и тут презумпция невиновности срабатывала: ведь ничего криминального заговорщики предъявить Аракчееву пока не могли, но только пока!

Милорадович продемонстрировал, что будет землю рыть, а дорыться до истины не было проблемы: ведь еще один свидетель предательства все-таки существовал!


Настасья Минкина была многолетней сожительницей «железного графа». Сохранялась ли между ними любовь — неизвестно (Аракчеев, во всяком случае, безбожно ей изменял, хотя и не был завзятым ловеласом), но взаимопонимание и доверие было между ними как у старых, годами испытанных супружеских пар. Хорошо была знакома Настасья и царю, многократно в одиночестве приезжавшему в Грузино и любившему вести себя там по-домашнему. Едва ли Минкина была их равноправным третьим собеседником, но тема разговоров, заведомо потрясшая царя и многократно обсужденная им со своим ближайшим другом в течение целого десятка дней, не могла остаться для нее секретом. А уж редкое имя Шервуда наверняка оказалось у нее на слуху — вот вам и свидетель!

До Шервуда, где-то и как-то копавшего под Вадковского, напрямую добраться пока что было нелегко, но Грузино-то было здесь, под боком. Любой эмиссар, посланный туда Милорадовичем (а это была территория его генерал-губернаторства!), мог опередить Аракчеева, встретиться и поговорить с Минкиной и неизбежно вывести «железного графа» на чистую воду! Ринуться же туда Аракчееву самому или послать Минкиной исчерпывающие инструкции с риском попадания их в чужие руки было в тот момент просто невозможно. Ведь теперь-то с Аракчеева глаз не спускали, и нельзя было демонстрировать даже тревогу!

И «железный граф» нашел зверское решение, дающее ему алиби не только на прошлое, но и на будущее.


Аракчеев оставался в столице, а Минкина была в Грузине, и организовать ее убийство было не просто, но и не очень сложно. Наверняка Аракчеев, несмотря на установленную теперь за ним слежку, продолжил помимо государственной службы свои обычные частные заботы, какими вечно занимался, никогда не забывая о собственной выгоде и просто из любви к хозяйственному управлению. При этом он должен был общаться с соответствующими людьми, не представлявшими никакого интереса для заговорщиков. Среди них вполне можно было выбрать человека не очень близкого, но достаточно знакомого (что-нибудь типа подрядчика или поставщика, имевшего дело и с Грузиным, и со столичным хозяйством Аракчеева), которого можно было послать с деликатнейшей миссией нанять кого-нибудь из грузинской дворни, чтобы убить Минкину.

С одной стороны — ослушаться графа было смерти подобно в буквальном смысле: найдет повод и запорет насмерть или как-то по-другому изведет (так ведь и получилось!), а российские порядки препятствуют этому только формально — кто из судейских сошек рискнет поспорить с самим Аракчеевым?!

С другой стороны, граф, знаменитый своей скупостью, в этот раз наверняка расщедрился.

С третьей стороны, граф наверняка пообещал, что все будет шито-крыто, и Сибирь злодеям не светит.

С четвертой стороны, какое же это злодейство — избавить мужика (хоть и графа!) от постылой бабы; ситуация всем понятна! К тому же и баба такая, что никому ничего объяснять не нужно — все Грузино от нее не один десяток лет стонет! Вишь, теперь и графа достала!

Гонца с такой миссией можно было посылать совершенно смело: никаких писем он не вез, никакими политическими сведениями не обладал, о планируемом убийстве никто ему допросов делать не собирался, а рискнуть проговориться по своей воле о таком странном и страшном деле — в этой ситуации было крайне маловероятно, да и доказательств преступной просьбы графа нет никаких!

И Минкину ничто не могло спасти.


Александр I, обложенный врагами со всех сторон, совершенно естественно заподозрил политическую подоплеку грузинского убийства. Его искренний совет найти внешнее вмешательство позволил Аракчееву решить самую сложную часть задачи — уничтожить гонца, посланного им самим, и всех связанных с ним лиц, если таковые имелись.

Найти повара, непосредственно виновного, не составляло труда — скорее всего, граф сам выбрал его для убийства. Но вот поймать приезжего человека (не грузинского жителя!) и включить в число истязаемых жертв оказалось возможным только в Новгороде, через который пролегала дорога из столицы в Грузино. Если там этого гонца в принципе не должно было быть, то он сразу же должен был явиться на зов Аракчеева — для окончательного расчета. И расчет оказался щедрей обещанного!

Никакое разоблачение «железному графу» теперь больше не угрожало: даже если гонец выжил, то никто не поверит, если он в чем-то будет обвинять графа — ведь у всех жертв дознания появился на него зуб, а долго ли сочинить любую нелепую клевету! И все покрыто царским словом!..

Имитируя невменяемость, Аракчеев позволил себе проигнорировать и новое послание Шервуда чрезвычайной важности: о нем не был проинформирован ни царь в Таганроге, ни Дибич там же, ни Милорадович в Петербурге, куда Аракчеев все-таки счел необходимым явиться к концу междуцарствия. При этом Аракчеев, посвященный в замыслы заговорщиков, совершенно явно сделал ставку на цареубийство — ведь после этого даже живой Шервуд оказывался совсем единственным, а потому безопасным свидетелем всех предательских шагов «железного графа»: даже доказать, что Шервуд посылал письма, точнее — удостоверить содержание этих писем, прочитанных и уничтоженных Аракчеевым, Шервуд уже не мог. Не случайно последний позволил себе пооткровенничать в мемуарах о предательской сущности Аракчеева только после смерти «железного графа»!

Это не повод усомниться в истинности обвинений Шервуда. Хотя последний — не образец честности (об этом — ниже), но в данном случае никакого корыстного смысла выдумать подобные обвинения у Шервуда не было, а придумывать такое без повода — довольно странно.

Таким образом, убийство Александра I в Таганроге стало и актом уничтожения свидетеля аракчеевского предательства, угрожавшего возмездием «железному графу» — причем возмездием и со стороны заговорщиков, и со стороны сторонников и наследников убиенного императора!

Чисто выкрутиться «железному графу» не удалось: карьеру себе он все-таки сломал. У многих его страшная комедия вызвала обоснованные подозрения — не только у Шервуда. А один из недоброжелателей — Николай I — нашел свой способ рассчитаться с Аракчеевым, хотя и не смог и, возможно, не захотел разоблачать его — у самого было рыльце в пушку!

Дело, конечно, вкуса, но трудно найти в истории России более гнусную личность, чем предавший всех «железный граф». Каким бы несправедливым нападкам он ни подвергался, справедливых более чем достаточно! Он сам это прекрасно понимал.

Умер он не очень старым по нынешним меркам: в 1834 голу ему шел лишь шестьдесят пятый год. Кизеветтер так рассказывает о заключительном периоде его жизни: «Врач, присутствовавший при последних часах его жизни, сообщает, что Аракчеев высказал во время предсмертной болезни самый малодушный страх перед смертью и с безграничной тоской и ужасом цеплялся за жизнь. Но и жизнь для него полна страхов. /…/ Аракчеев вечно дрожал за свою безопасность, редко спал две ночи сряду в одной кровати, обед принимал только приготовленный особенно доверенными людьми, и домашний доктор должен был предварительно сам отведывать всякое кушанье. /…/ В последние годы жизни был с ним такой случай. Он сидел дома, в своем грузинском имении. Ему доложили, что вдали по дороге показались быстро скачущие тройки. Он страшно побледнел, схватил заветную шкатулку, кинулся в экипаж, всегда стоявший наготове, и понесся во весь дух. Он скакал без передышки весь день, переночевал у какого-то помещика, перепугав его своим внезапным появлением, и на утро продолжал столь же поспешное бегство. Прилетев в Новгород, он пристал к дому вице-губернатора. И что же оказалось? Мимо грузинского дома просто-напросто ехали с праздника местные священники, которым попались резвые лошадки».


Рвение Милорадовича в поиске источника утечки информации было заторможено сначала неожиданными событиями в Грузине, а затем демаршем графа Витта.

Едва ли письмо Витта в августе в Петербург полностью осталось незамеченным заговорщиками, но прочитать ни его, ни царский ответ они не сумели, а что еще они могли тогда предпринять? Казалось, Киселев и так был начеку, и в сентябре он должен был бы зафиксировать активность Витта и Бошняка. Но подвела лопоухость его подопечных Давыдова и Лихарева. В результате инициативе Витта помешать никто не успел, и он явился с новостями в Таганрог. Это был славный подарочек заговорщикам!

Наверняка Дибичу стоило немалых усилий встретить его ласково и сыграть свою роль так, чтобы у Витта не возникло намерения разоблачить его недоносительство перед царем. Не вызвало поведение Дибича и страха у Витта за собственную жизнь, а очень напрасно! Это были какие-то весьма непростые сцены, вообразить подробности которых нам нелегко!

Зато и удар бумерангом оказался весомым!


Немедленно убить Витта было невозможно по нескольким причинам. Во-первых, нельзя было возбуждать подозрений Александра I, смертный час которого, в свою очередь, еще не наступил: Дибичу необходимо было дожидаться вести о возвращении Николая Павловича в Петербург. Во-вторых, если уж убивать Витта, то нелепо оставлять в живых Бошняка. Вот к решению этой последней двойной задачи и было приступлено.

Все подобные рассуждения не застрахованы от обвинений в притянутости и спекулятивной тенденциозности, поскольку практически нет ни достоверного заключения о причинах смерти Александра I, ни, тем более, диагнозов заболеваний Витта и Бошняка. Разумеется, теоретически это могли быть естественные инфекционные заболевания, причем не обязательно одни и те же — ведь и исходы их были различны! Но почему тогда никто иной не заболел подобными же болезнями, кроме этих троих людей, продолжение жизни которых столь явно угрожало заговору?

Разумеется, могли болеть и даже умирать и слуги — никто их тогда за людей не считал! Но общая тревожная обстановка предсмертной болезни императора в Таганроге, продолжавшаяся более двух недель, наверняка заставила бы обратить внимание на подобные факты, если бы они имели место — ведь сам Александр отчетливо боялся именно отравления и был настороже! Вероятно и Бошняк, человек внимательный и осторожный, зафиксировал бы подобные болезни в окружении Витта или в своем собственном — если бы они имели место!

Так что остается предполагать либо соучастие в заговоре самого Господа Бога (надеемся на Его снисходительное отношение к высказыванию подобной гипотезы!), либо злую волю вполне определенных заинтересованных лиц.

На месте Дибича нельзя было пускать это дело на самотек или надеяться на Киселева и его подопечных — те и так сумели наломать дров!

Проще всего было снабдить отъезжавшего Витта спутником, последовавшим по служебным делам, а уже попутно занявшимся непосредственно здоровьем Витта и Бошняка. Было бы вполне разумно, если таким как бы случайным спутником оказался именно врач, который затем по «гуманным мотивам» задержался бы для лечения внезапно заболевшего Витта. Начальную порцию «лекарства» Витт получил явно раньше, чем Бошняк — вероятно еще по дороге!

На такое дело не жалко было отрядить единственного или главного специалиста по отравлениям, имевшегося у Дибича (интересно, удастся ли когда-нибудь вычислить имя этого человека и его личные мотивы?), а уж с оставшейся частью работы предстояло справляться самому Дибичу.

Течение болезней всех троих заставляет заподозрить неоднократное применение яда. Факт, что Бошняк, выехавший еще как бы здоровым от уже выздоравливавшего Витта (болезнь которого позднее снова усилилась!) и болевший затем один в своем имении (посещения Давыдова и Лихарева не в счет!), единственный из троих имел только один пик болезни, после которого медленно пошел на поправку.

Это было, по-видимому, обоснованным решением: скоропостижная смерть вызывает больше подозрений, увеличивает риск успешного расследования преступных действий и становится основанием для последующих волнений и тревог и роста бдительности. Тут же все получилось шито-крыто хоть сразу приступай к следующим отравлениям!

После смерти Александра I тяжело болевшие и случайно выжившие Витт и Бошняк были оставлены в покое: во-первых, потому, что теперь уже не представляли столь важную опасность для заговора, и, во-вторых, потому, что дальнейшее пребывание возле них человека, занимавшегося подсыпанием яда, создавало дополнительный риск, совершенно неоправданный в тревожной обстановке, сложившейся в конце ноября. Отсутствие же смертельного исхода в этих двух случаях тем более завершило полное сокрытие сложных преступных действий. Гибель Милорадовича и вовсе положила конец всем преступным акциям заговорщиков.

К отравлению Александра I было, по-видимому, приступлено сразу, как только до его свиты дошла весть о возвращении великого князя Николая Павловича в столицу — это случилось во время крымского вояжа. Три недели продолжалось зверское упорное убийство, сопровождаемое физическими страданиями жертвы!


Cлабым звеном в руководстве заговора все-таки оказался в 1825 году Павел Дмитриевич Киселев. Сначала он в мае и в сентябре не сумел вызвать достаточно серьезное отношение к провокаторской роли Витта и Бошняка у умственных инвалидов Давыдова и Лихарева, а в начале ноября, получив от Дибича или Милорадовича (или от обоих) сведения о новейшей сложившейся диспозиции, вызвал буквально катастрофическую и ничем не оправданную панику у своих подопечных.

Особой беды не было в том, что запаниковавший Пестель закопал в землю свои ценные рукописи. Хуже было другое.

Давыдову и Лихареву Киселев не мог не надрать уши, но явно перестарался. К соучастию в убийстве таких олухов, конечно, никто привлекать не стал; едва ли им объяснили и смысл болезни, в которую погрузились Витт и Бошняк. В результате им оставалось только трястись от ужаса, ожидая, выживут ли Витт и Бошняк или нет. Никто их, конечно, не посвятил и в то, что жизнь императора на исходе, и ему наверняка не позволят расправляться с заговорщиками. И вот вся эта туча паники и страха обрушилась на спокойно живущих себе остальных заговорщиков, собравшихся, как и положено, 24 ноября на очередное празднование именин матушки Давыдова в Каменке!

Ничего удивительного в том, что уже в ближайшую ночь Майборода накатал свой донос и уже на следующий день представил к генералу Роту!

Это чистейшей воды издержки неграмотного руководства заговором! Впрочем, и сам Милорадович 12–14 декабря оказался не на высоте, а ведь паника в обозе — страшное дело!..


Доносы, скопившиеся у Дибича, ставили его в сложное положение.

Разумеется, он и не собирался арестовывать Вадковского, о чем распорядился еще живой император. Вместо этого проще было увеличить усилия по отправке последнего на тот свет, хотя дело, очевидно, застопорилось подозрениями, сложившимися у Александра и его супруги, к которым они сумели привлечь внимание и Виллие, и П.М.Волконского. Подсыпать отраву стало сложнее — это, по-видимому, уже неоправданно с точки зрения заговорщиков затянуло агонию; даже Милорадовичу в Петербурге пришлось очень здорово покрутиться!

Так или иначе, элементарный расчет времени показывает, что если бы Дибич действительно принял меры к аресту Вадковского, то последний был бы арестован уже до 1 декабря, а не двумя неделями позже. Вместо этого 1 декабря Дибич дополнительно получил уже донос Майбороды.


Дибич вполне грамотно разобрался с Виттом и Бошняком, а донос Шервуда ждал своего часа.

Неизвестно, упоминалось ли в тексте, присланном в Таганрог, о предшествующей попытке Шервуда связаться с Аракчеевым, но это интересное дело в любом варианте требовало колоссального внимания руководителей заговора, на которое в сложившейся сложнейшей политической ситуации не было практических сил. Но и Шервуд, и упомянутые им заговорщики вполне могли ждать — не велики птицы! Единственное, что сразу должен был сделать Дибич — предупредить Милорадовича.

Очевидно, так и было сделано в каком-то из тех посланий, отправленных из Таганрога фельдъегерской почтой еще до 19 ноября, которых не прочитал никто, кроме Милорадовича.

Последний, в свою очередь, должен был практически озаботиться этой ситуацией по мере того, как шло время. Отсюда почти наверняка возникла идея командировки П.Н.Свистунова и Н.А.Васильчикова, в которую их должны были отправить по инициативе Милорадовича заведомо до 12 декабря. Но молодцы-кавалергарды не спешили уезжать — по собственному разгильдяйству и отсутствию личной заинтересованности в поездке, поставив затем Милорадовича в достаточно затруднительное положение, благодаря которому нам и удалось до конца вычислить его роль.

Теперь же донос, поступивший фактически от генерал-лейтенанта Л.О.Рота, игнорировать было никак нельзя. Дибич тянул, сколько мог, но не позднее 2–3 декабря до Таганрога дошли вести, что Константин на трон не вступил и продолжает отсиживаться в Варшаве — ситуация явно зашаталась и грозила полным провалом. Пришлось страховаться и придавать делу законный ход: при дальнейшей желательной перемене власти положение всегда можно было исправить. Отсюда и письмо Дибича в Петербург с копией в Варшаву, и посылка А.И.Чернышева в Тульчин для ареста Пестеля (которому уже после ареста позволили хотя и недолго, но свободно обменяться сведениями с С.Г.Волконским), и явно запоздалая отправка полковника С.С.Николаева для ареста Вадковского — все эти задержки почти правдоподобно объяснялись естественными треволнениями и запущенностью дел, ведшихся самим покойным императором.

В свою очередь и Милорадович уже должен был ждать от Дибича официальных сведений об угрозе заговору (кроме, разумеется, неожиданных сведений о доносе Майбороды, впервые ошарашивших Милорадовича именно 12 декабря), потому что только таким образом он мог двинуть в бой декабристов — по самой своей природе ни на какие активные действия не способных, хотя большинство из них и было военными! Это была еще одна причина для затягивания междуцарствия Милорадовичем уже на финише, когда намерения Константина вполне четко прояснились.


Положение Милорадовича накануне 14 декабря было сложнейшим.

Константин, вопреки ожиданиям, не прибежал за короной, которую ему услужливо подсовывал Милорадович, и собрать всех братьев в Петербурге, где вся власть принадлежала Милорадовичу, не удалось. Заговор с целью изменения государственного строя, таким образом, сорвался, и конституции Никиты Муравьева суждено было остаться без применения.

Похоже, что это произвело на Милорадовича величайшее впечатление: крушение кампании, спланированной им самим или с его решающим участием и так блестяще начатой, выбило его из колеи. Вероятно, должна была наступить и депрессия после титанических усилий, затраченных в последние месяцы и недели: ведь описанный заговор характерен невероятной последовательностью неожиданных ситуаций, сменявших одна другую!

Поэтому решительности, чтобы возглавить восстание 14 декабря, у Милорадовича уже не доставало. К тому же нужно понимать, что даже выигрышный «план Милорадовича-Кирпичникова» все-таки не давал гарантии окончательного успеха: в 1917 году заключительный акт, закрепивший победу Кирпичникова, обеспечили генералы с М.В.Алексеевым во главе, фактически арестовав царя и вынудив его отречься от престола. В 1825 году не было аналогичных сил, которые могли заставить отступиться от интересов династии отсутствующего в столице Константина Павловича, хотя, если надежды на его честолюбие не оправдались, то, может быть, могли оправдаться надежды на трусость — кто знает?.. Ведь ходили же о нем мнения, высказанные в числе прочих и княгиней Д.Х.Ливен: «Одно качество приписывали ему все единодушно — трусость, и были правы; и этому его свойству мы обязаны тем, что не имели его своим повелителем».

Проверить, что бы делал Константин в Варшаве, столкнувшись с утратой самодержавной власти его родственниками, практически не удалось: Милорадович, уцепившись за провал «миссии Ростовцева», значительно, но не безнадежно снизившей шансы на успех восстания, решил по существу отказаться от последнего. Возможно, все было бы совсем по-другому, если бы в Петербурге находился Дибич: ведь изумительно скоординированные их совместные действия и обеспечивали баснословный успех, прерванный лишь неожиданным отказом Константина от трона. Оказавшись после 3 декабря в одиночестве и в условиях, не предусмотренных прежними планами, Милорадович утратил безошибочность поступков.

С учетом же того, что и Дибич после 14 декабря 1825 года полностью отступился от заговорщицкой программы, следует считать, что удивительные достижения заговорщиков 1825 года обеспечивались исключительно совместными усилиями этого уникального дуэта, в котором невероятная ловкость, расчетливость и смелость командира-практика Милорадовича (черногорца, предки которого переместились в Россию после очередной резни в начале XVIII века) сочеталась с волей и холодным расчетом немецкого генштабиста Дибича, способного к тому же на элементарное жесточайшее убийство. Вынужденная их разлука, начавшись с первых чисел сентября, подкосила практическую силу заговора, хотя Милорадович, несомненно, имел в запасе идеи, увы, так и не осуществленные вследствие его гибели!..

Не силой, а слабостью Милорадовича накануне 14 декабря и в этот самый день было то, что он имел в качестве помощничков великих революционеров, именами которых до сих пор называются улицы в России, а памятники и мемориальные доски украшают чуть ни все города!

Они ему уже помогли с Ростовцевым, и это было еще не все, на что они оказались способны!..


Все, что теперь оставалось Милорадовичу — попытаться обеспечить сохранение возможностей для последующих попыток переворота. Для этой цели, прежде всего, следовало сохранить любой ценой в своих руках ту власть, которой Милорадович обладал и при покойном Александре I. Поэтому Милорадовичу никак нельзя было теперь запятнать себя соучаствием в выступлении декабристов — и пришлось полностью отдать дело восстания в руки бездарных руководителей Тайного общества.

Выступление же декабристов стало совершенно необходимым актом: в условиях начавшегося разгрома заговора оно, повторяем, обеспечивало виновным моральное алиби, сводя их преступные намерения, питаемые годами, к пресловутой жажде справедливости, вылившейся в конечном итоге якобы в защиту интересов Константина Павловича как законного государя. Оправдывало это и предшествующие угрозы Милорадовича, предупреждавшего о приверженности гвардии якобы к Константину…

Вот и пришлось двинуть в бой собственных обозников! Результаты должны были получиться соответствующими, а получились много худшими!..

Чем больший успех имело бы восстание, тем больше шансов было бы затем выступить Милорадовичу с какой-либо посреднической миссией, включая как будто готовившееся воцарение или вступление в регентство императрицы Марии Федоровны — а это фактически и стало бы снова собственным захватом власти, какую бы роль ни пришлось формально исполнять Милорадовичу — ведь честолюбие у него было не на первом месте!

Здесь требовались не только величайшая изворотливость, но и вера в успех и в собственную правоту, а вот последних-то, похоже, Милорадовичу и не хватило. И удача, сопутствовавшая ему почти всю жизнь, отвернулась от своего любимца.

К тому же Милорадович явно недооценил тех негативных чувств к нему лично, которые стали реакцией лидеров обеих сторон, столкнувшихся 14 декабря, на его жесткое руководство в предшествующие дни!..








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх