Загрузка...



10. Исторические параллели: краткий экскурс в 1917 год

Еще до окончания Первой Мировой войны ее стали именовать Великой войной. После следующей мировой войны название это вышло из общеупотребительных, а зря, ибо Великая война была и осталась действительно величайшей войной современности, поскольку завершилась только в наши дни — и то это пока под вопросом! Многочисленные мирные соглашения: Брестский мир, Версальский, Рижский (завершивший войну между Польшей и Советской Россией в 1920 году) и т. д. — вплоть до Потсдамского, расчлененившего Германию в 1945 году, оказались вовсе не началом мирного сосуществования стран и народов, а всего лишь временными передышками.

Снова и снова все те же противники (с незначительным изменением состава союзников) оказывались непримиримыми врагами — либо сцепившимися в непосредственной военной схватке, либо наращивающими свою военную мощь. Период 1945–1991 гг. был самым мирным по внешности и по числу непосредственных людских потерь, но самым грандиозным по экономическим ресурсам, вложенным в борьбу. Результатом был полный и беспощадный крах одного из заглавных героев мировой драмы — Советского Союза.

После этого пожар Великой войны догорал и догорает там же, где и разгорелся в начале ХХ века, хотя цели Великой войны теперь практически достигнуты.

События 11 сентября 2001 года можно, по-видимому, посчитать стартом новой Великой войны — уже с несколько иным сюжетом. Так ли это — покажет будущее.


Что бы ни говорили и ни писали накануне 1914 года и много позже политические лидеры Запада (Великобритании, Франции, а затем и США), но, судя по их решениям в самых разнообразных ситуациях, калейдоскопически сменявших друг друга в ХХ веке, идеальным исходом для них был бы разгром четырех великих империй Востока (речь идет, конечно, о Европе) — Германской, Российской, Австро-Венгерской и Турецкой — и возведение на их обломках желательно демократических, а главное — безопасных для Запада режимов. В такой, увы, эгоистической цели не было и нет ничего ни противоестественного, ни аморального.

В настоящее время диссонанс безоговорочной победе Запада создает лишь ядерное оружие, остающееся в российских руках…

Оставим пока в стороне важнейший вопрос о персональных виновниках Великой войны — ответ на него емок и не прост. Слишком много тумана напущено для того, чтобы скрыть обстоятельства, позволяющие оценить виновность каждого из действующих лиц. Рассмотрим сразу, в какую ситуацию попало человечество уже через несколько месяцев после начала общеевропейской войны.


Особенностью Великой войны, определившей ее дальнейшую беспрецедентную (по сравнению с войнами ХIХ века) продолжительность, было то, что в период 1914–1918 гг. ее невозможно было закончить военной победой одной из сторон. Это было и остается до сего времени одной из важнейших политических тайн ХХ века.

Невозможность же победы объяснялась чисто техническими факторами.

В истории человечества были периоды, порой весьма продолжительные, когда уровень военной технологии (если можно употребить такой термин) предопределял безоговорочное преобладание оборонительной стратегии над наступательной. Так было, например, в средневековье, когда годами продолжались осады неприступных крепостей, иногда завершавшиеся позорным отступлением осаждавших, истощенных не менее осаждаемых бесплодным противоборством.

Эпоха великих полководцев и блистательных военных кампаний ХVII-ХIХ вв. заставила забыть этот опыт, печальный для милитаристов. Между тем, именно такая ситуация сложилась и к 1914 году.


Важнейшим фактором, изменившим все стратегические возможности, было создание железнодорожной сети, покрывшей Европу. Железные дороги создали колоссальный разрыв скорости передвижения армий по дорогам в собственном тылу и тех же армий непосредственно на поле боя.

Сражения Первой Мировой войны, начавшись как обычные маневренные военные действия, не приведшие, однако, к победным результатам, в дальнейшем происходили по одному сценарию. Наступавшая сторона запасалась боеприпасами, обрушивала артиллерийский огонь на окопы противника, превращала их в пыль, а затем продвигалась вперед. Скорость продвижения равнялась скорости пешего человека: появление пулеметов сделало бесполезной конницу, снова и в последний раз вырвавшуюся на просторы сражений Гражданской войны в России — исключительно благодаря огромным пространствам и слабой организации войск, не позволявшим создать сплошную линию обороны. На фронтах же Первой Мировой конные массы оказывались бессильны.

Тогдашние танки, тысячами возникшие на Западном фронте в 1918 г., были неуязвимы для пулеметов, но ползали все с той же скоростью пешеходов.

Зато оборонявшаяся сторона свободно перемещала подкрепления в своем тылу по железным дорогам. Они успевали не только подъехать, но и подготовиться к обороне или даже сосредоточиться для контрудара. Наступавшие же, продвигаясь все дальше и дальше, оставляли за своей спиной пространства, превращенные в пустыню, где железные дороги нужно было снова налаживать. В конце концов, преодолев одну или несколько полос, разрушенных своей артиллерией, медленно бредущие наступающие массы натыкались на хорошо подготовленную новую линию обороны, и все нужно было начинать сначала.

На российско-германском фронте трудности наступления усугублялись еще и разницей железнодорожной колеи: наступавшие захватывали железные дороги, непригодные для собственного транспорта.

Никаких глубоких прорывов, способных решить судьбу войны, при такой технологии быть не могло. Их и не было в течение всей войны 1914–1918 гг.

Перелом мог наступить только тогда, когда на полях сражений появились быстроходные танки, превосходившие по скорости и ресурсам пробега не только пехоту, но и прежнюю кавалерию. Сверх того понадобилась авиация, наносившая удары по вражеским подкреплениям еще задолго до того, как те могли приблизиться и занять новую линию обороны.

Все это появилось, но значительно позже — к началу Второй Мировой войны. Последнюю уже можно было закончить чисто военной победой, что и состоялось, хотя и потребовало многих лет почти беспрерывных военных действий.

Первую же Мировую войну выиграть было невозможно. Даже в самый первый месяц войны, когда сплошные линии фронтов не успели установиться, оборона имела колоссальное преимущество перед наступлением.

Вспомните «Август четырнадцатого» А.И.Солженицына с описанием множества причин того, почему вдруг русская армия в Восточной Пруссии так обидно оскандалилась перед немцами. А ведь все было просто: русские солдаты браво маршировали походными колоннами, огибая озера, леса и болота, в то время, как их противники по собственной территории комфортабельно разъезжали по железным дорогам, постоянно имея запасы времени и возможность более продуктивного маневра.

Если бы наступали немцы, они на чужой территории оказались бы в таком же положении. Они и оказались, но в другом месте: французы, поначалу не разобравшиеся в направлениях немецкого наступления, позволили им маршировать до Марны — почти до Парижа, а уж дальше — стоп!

Разумеется, если у страны не было достаточной территории, ее могли и победить, и полностью захватить. Так и произошло с Бельгией, Сербией, Румынией. Но чуть покрупнее и посильнее страна — и ничего с ней не сделаешь! Так устояли Турция и Италия. О Франции, Германии, Австро-Венгрии и России нечего было и говорить.

Причем парадоксом ситуации было то, что наступать было относительно легко по бездорожным горам (так Карпаты несколько раз переходили из рук в руки), но, спускаясь после гор на равнину, наступавшие неизменно останавливались.


Невозможность выиграть Первую Мировую войну — величайшая тайна ХХ века. До сих пор об этом не было ни строчки, ни полстрочки.

Самая сильная критика, позже обрушенная на политических и военных стратегов 1914 года, сводилась к тому, что те не сумели предвидеть столь длительную протяженность войны и вовремя перевести экономику своих стран на военные рельсы; это, в свою очередь, утяжелило необходимые военные усилия и замедлило достижение окончательной победы.

Характерно, что подобная критика отчасти была конструктивно воспринята (но не в Германии, где политики и генералы упорно вплоть до 1942 года рассчитывали только на «блицкриг» и, таким образом, полностью повторили ошибки своих предшественников в предыдущей войне!), и ко Второй Мировой войне готовились уже более основательно.

Сам же по себе факт принципиальной невозможности выиграть Первую Мировую войну чисто военным путем так никогда и не был обнародован.

Почему?


Война не желала заканчиваться естественным образом — для этого не было никаких реальных возможностей. Это оказалось чрезвычайно неприятным сюрпризом для политиков и военных.

Накануне 1914 года среди военных специалистов господствовали буквально инфантильные представления о грядущей войне, совершенно не учитывавшие грандиозные экономические и технические изменения, происшедшие за предыдущие почти полвека неучастия западноевропейских стран в крупных войнах.

Уважаемые военные авторитеты свободно высказывались в стиле бравых завсегдатаев пивных. Особенно этим отличались немецкие стратеги с их традиционной национальной прямолинейностью:

Х.Мольтке-Старший: «Вечный мир — это мечта и даже далеко не прекрасная; война же составляет необходимый элемент в жизни общества. В войне проявляются высшие добродетели человека, которые иначе дремлют и гаснут»;

Ф.Бернгарди: «Если мы желаем приобрести то положение, которое соответствует мощи нашего народа, то обязаны отказаться от всяких мирных утопий, рассчитывать только на силу нашего оружия и смело смотреть опасности в глаза».

В соответствии с подобным сверхоптимизмом и разрабатывались принципы военной стратегии и конкретные планы: и немецкие, и французские, и российские генштабисты исходили из необходимости и возможности если не единственного решающего сражения (все же нужно было считаться с огромным численным составом тогдашних армий, разворачивающихся при проведении мобилизации), то, во всяком случае, не более чем серии последовательных ударов, требующих в сумме от нескольких недель до нескольких месяцев активных боевых действий.

Что касается продолжительности каждого такого удара, то А.Шлиффен — идеолог и создатель германских планов, приведенных в действие летом 1914 года (умер в 1913 году, не дожив до краха собственных теорий), утверждал, что хотя при новых грандиозных масштабах боев решающая операция уже не может ограничиться одним-двумя днями, но при грамотном командовании никак не должна затянуться до двух недель, как это случилось под Мукденом в Русско-Японскую войну.

На самом деле, с учетом столкновений передовых отрядов, Мукденская битва прдолжалась даже три недели — но что такое три недели по сравнению с длительностью сражений Первой Мировой войны!

Наступление и только наступление — таким был девиз всех без исключения военных теоретиков. Оборона рассматривалась как исключительно временная мера, необходимая, например, для прикрытия каких-нибудь направлений в начальный период войны — пока не полностью развернуты собственные войска.

Немцкое командование рассчитывало в шесть, максимум — в восемь недель полностью покончить с Францией, а затем для завершения победоносной войны с Россией ему требовалось по плану всего два, три, максимум — четыре месяца. В любом варианте военные действия, стартовав в начале августа 1914 года, должны были победно завершиться с наступлением следующей зимы.

Не больше времени отводили себе на разгром Германии и ее союзников и штабы держав Антанты. Англичане и вовсе не собирались всерьез воевать на суше. Заранее подготовив экспедиционный корпус (семь дивизий и одну бригаду) и отправив его в августе 1914 года во Францию, они больше не имели сухопутных войск в метрополии и не планировали их создавать, полагая, что это все равно невозможно до момента скорого завершения войны.

Единодушие в этом вопросе военного руководства противоположных воюющих сторон выглядело бы фантастически комичным, если бы все это на деле не вылилось в трагедии сотен миллионов людей и неисчислимого количества их родившихся и неродившихся потомков. Короли оказались голыми (вновь вспомним А.В.Карташева!), и это было совсем не смешно!..


Предвидел ли кто-нибудь истинную продолжительность грядущей мировой катастрофы?

Да, такая возможность тоже учитывалась: сведущие военные специалисты должны считаться со всеми теоретически возможными вариантами! Поэтому и подобная перспектива была рассмотрена в 1910–1911 гг. (как чисто академическое допущение) одним из российских стратегов, генералом Н.П.Михневичем, но из проведенного анализа не следовало ничего тревожного, поскольку «время является лучшим союзником» российских вооруженных сил, огромные пространства обеспечат России возможность ведения продолжительных военных действий и позволят менее болезненно, чем противникам, выдержать бедствия будущей войны, «как бы долго она ни затянулась и каких бы жертв ни потребовала».

Совсем близкую к печальной реальности оценку продолжительности военных действий высказал уже прямо накануне начала войны британский военный атташе в Петербурге полковник А.Нокс: война может «затянуться на шесть лет, а возможно и больше».

Знамением времени было то, что почти никто из российских экономистов и политиков тогда не пожелал обратить внимания на подобные разглагольствования бравых вояк, а если и обратили — то нисколько не обеспокоились. П.Н.Милюков, например, придерживался той же позиции, что и Михневич: России легче справиться с трудностями сухопутной войны, чем противникам. Никаких расчетов при этом не делали, ограничиваясь, по-видимому, взглядом на карту полушарий — руководить по глобусу стало модным (по недостоверным слухам) только в следующую мировую войну!..

Значительно печальнее, что до сих пор такое же поверхностное отношение к проблемам России в Первой Мировой войне встречается у казалось бы серьезных специалистов — правда, по совершенно иным разделам военной истории:

«Затяжная война прежде всего гибельна для Германии. Это у Германии нет природных ресурсов для войны. Это у Германии небольшая территория, которая при технике того времени не могла прокормить такое количество населения. Это Германия оказалась в клещах, это ей выпало воевать на два фронта. Все великие немцы считали такую ситуацию гибельной. Достаточно посмотреть на карту: Германия отрезана от всего мира и окружена со всех сторон. А подвоз морем блокирован британским флотом. Не надо было никаких битв и операций — ноги Германии подкосились бы сами собой. Понимая это, германский кайзер 12 декабря 1916 года обратился к русскому царю с предложением о заключении мира.

Для России в тот момент /…/ война была не проиграна». В этом заявлении В.Суворова справедливо только одно: фактическое признание, что воевать и тем более наступать не имело ни малейшего смысла.


Осознали ли военные специалисты хотя бы позже, в какой именно тупик зашла военная стратегия? Для наиболее квалифицированных это стало вполне очевидным уже в первые месяцы сражений — примеров их откровенных признаний более чем достаточно.

Но подобная откровенность была не более чем брюзжанием под нос: слишком страшной была истина, заключавшаяся в невозможности достичь военной победы; она противоречила всем прежним представлениям, вошедшим в плоть и кровь профессионального генералитета и офицерства.

Это был подлинный крах всей идеологии милитаризма. Для его осознания помимо ума нужна была исключительная честность мышления, а публичное признание этой горькой истины требовало такой силы гражданского мужества, какой не нашлось практически ни у кого из вояк. Единственное исключение — военный министр Временного правительства А.И.Верховский, заплативший за свою решимость изгнанием из правительства и осмеянный современниками. Британский посол в России Дж. Бьюкенен, например, так записал в своем дневнике: «Верховский /…/, по-видимому, окончательно потерял голову и заявил, что Россия должна немедленно заключить мир».

Еще хуже, чем военные, вели себя профессиональные политики, привыкшие полагаться на военную силу как на последний и решающий аргумент политических споров.

Ситуация оказалась слишком нестандартной, чтобы историческая и политическая эрудиция, какой обладали, например, П.Н.Милюков или А.И.Гучков, могла компенсировать невысокий уровень их мышления. О дилетантах типа А.И.Терещенко или А.Ф.Керенского и говорить не приходится: их зарубежные коллеги могли водить их за нос сколько угодно…

Упомянутая попытка Верховского объяснить политическому активу России бессмысленность дальнейших усилий продолжения военных действий вызвала буквально поросячий визг негодования у тогдашнего главы российского МИД Терещенко. Последнего тут же поддержал Керенский и фактически уволил Верховского (самого энергичного и решительного генерала в 1917 году!) прямо накануне большевистского переворота!

Естественно, невозможность выиграть войну не стала предметом обсуждений ни внутри высшей военной среды, ни между военными и политиками — ни в России, ни за границей, и ни в 1914–1918 гг., ни позже.

Тем более от чего-либо подобного постарались оградить широкую публику. Даже термин «война на истощение» — как главный стратегический принцип борьбы — получил право на гражданство только в годы Второй Мировой войны, бывшей в гораздо большей степени обыкновенной войной, чем просто войной на истощение, как Первая.


Но чем дольше война продолжалась, тем больших жертв требовала от участников. Время шло, и конечные результаты войны приобретали все большую и большую ценность — тем более, что объективно исход носил явно ничейный характер.

Не слишком большие территориальные захваты (как в Европе, так и в колониях), происшедшие к концу 1916 — началу 1917 года, в целом взаимно компенсировались и позволяли вернуться после переговоров к прежним, довоенным границам.

Спорными оставались только судьбы Польши, юго-западных славян, Эльзаса и Лотарингии и всего прочего, что и было предметом споров еще до начала войны и что все равно имело смысл решать чисто договорным путем. Это, в конце концов, и было сделано, хотя и не скоро, да и не окончательно: в Косово по-прежнему стреляют!..

Самым естественным было бы приступить к мирным переговорам — к этому еще в сентябре 1914 года призывало правительство Германии, бывшее, вопреки легенде, созданной пропагандой его противников, наименьшим среди виновников начала войны. Раньше всех Вильгельм II и его приближенные поняли и то, к какому результату должна привести Германию война на истощение.

Но уже осенью 1914 года жертвой мирных переговоров могли стать почти все правительства: возмущенные народы были вправе предъявить к ним обоснованные претензии за величайшую политическую глупость и безответственность!

К тому же, в сентябре 1914 года, по мнению правительств главных противников Германии — Великобритании и России, война по существу даже не начиналась: еще не был разгромлен германский флот, а Константинополь — «богатейшая добыча всей войны» (по выражению меморандума британского МИД в марте 1915 года) — по-прежнему пребывал в руках Турции, все никак не желавшей вступать в войну.

Мало того: в течение всего августа 1914 года Турция пыталась вести переговоры о своем вступлении в войну на стороне… России! Все эти попытки были российской стороной спущены на тормозах: не имея Турцию противником, невозможно отобрать у нее столицу и проливы!..

Понятно, что в 1914 году это оставалось дипломатическим секретом, но очень характерно, что советская историография послесталинских времен взяла под защиту прежнюю российскую дипломатию, делая упор на коварство и лживость турецких политиков!


Единственным спасением для тогдашних правительств было продолжение обещаний своим народам невозможной, но так необходимой (не народам, а правительствам!) победы. От суда их могла спасти только общеупотребительная формула: победителей не судят!

И война была обречена продолжаться, доведя число только убитых к осени 1918 года более чем до 7,5 млн.; из них почти треть пришлась на Россию. Такие потери заведомо превышают суммарную численноть убитых во всех европейских войнах предшествующего тысячелетия!

Это стало величайшим политическим преступлением ХХ века, поскольку все последовавшие естественно вытекали из ситуации, в которую все глубже и глубже погружалось человечество.

Неудивительно, что близкая военная победа, которой на самом деле не могло быть, фигурирует в качестве вполне возможной реальности во всех мемуарах тогдашних политиков и всех научных и пропагандистских трудах последующих историков — вплоть до наших дней.

Победители 1945 года, безоговорочно выиграв очередной тур войны, начатой еще в 1914 году, постарались и сумели стереть в памяти людей столь болезненный вопрос о виновниках начала и беспрецедентной затяжки Первой Мировой войны.


Но если Первую Мировую войну невозможно было выиграть военным путем, то чем же она должна была завершиться?

Естественно, экономическим крахом, поскольку все возраставшие военные усилия и приносимые жертвы приводили к ухудшению экономической ситуации.

О масштабах создавшегося напряжения свидетельствуют такие цифры: в России, начиная с довоенных призывов, к концу 1917 года было набрано в армию более 19 млн. человек — это была самая большая армия за всю прошедшую историю человечества. И, тем не менее, с учетом общей численности населения, Россия была далеко не самой мобилизованной среди основных участников мировой бойни.

В России в армию и флот призвали 10,5 % общей численности населения страны (считая стариков, женщин и детей), в Англии (где долго сохранялся принцип добровольности призыва) — 10,8 %, в Италии — 15,5 %, во Франции — 17,2 %, в Австро-Венгрии — 17,3 %, а в Германии — даже 19,7 %! В последней, как легко прикинуть, мобилизовали практически всех мужчин, способных носить оружие. Почти вся мужская работа, кроме требующей уникальной квалификации, в германском тылу легла на женщин и военнопленных!

И вся эта масса мобилизованных людей могла только ценой сверхусилий подвинуть линию окопов на пару сотен метров на западноевропейском фронте или на пару сотен километров — на восточноевропейском, где было больше пространства и меньше дорог и применяемой военной техники.

Неудивительно, что дезертирство и уклонение от призыва стали массовым явлением — в России война утратила всякую популярность уже к лету 1915 года. Вот какие оценки приводит С.П.Мельгунов — известный историк и публицист: «Растет дезертирство. Сколько было в действительности таких дезертиров? Никто не знает. Керенский исчисляет их к моменту революции 1200 тысяч; [И.П.]Демидов, на основании данных военной комиссии Государственной Думы, доводит эту цифру до 2 с половиной миллионов. О «громадном размере» дезертирства говорит 30 июля [1915 года] в Совете министров ген[ерал А.А.]Поливанов. Дезертиры образуют шайки с атаманами и представляют такую опасность общественному порядку, что министр внутренних дел [князь Н.Б.]Щербатов в заседании Сов[ета] Мин[истров] 6-го августа [1915 года] не ручается за безопасность Царского Села».

Но вечно так продолжаться не могло, и должен был наступить крах. Причем крах должен был наступить не во всех странах одновременно (о чем мечтали в свое время К.Маркс и Ф.Энгельс), а по очереди. И не было проблемы в том, чтобы угадать, в какой последовательности это должно было произойти.

Вот показатели среднедушевого национального дохода основных воевавших стран, за полгода до начала войны, в 1913 году, в английских фунтах стерлингов:

Англия -49,0

Франция -37,0

Германия — 30,9

Австро-Венгрия — 24,9

Италия — 24,3

Россия 8,0


Добавьте к этому Канаду, Австралию, множество британских и французских колоний с их безграничными людскими ресурсами, а затем и колоссальный экономический потенциал США, с весны 1917 года усиливший экономику Англии, Франции и Италии, но в весьма малой степени помогший России — ввиду сложности транспортной связи и заметного охлаждения западных союзников к материальной помощи государству, увязшему в трясине революции.

Поскольку вся война распадалась на два основных и практически не связанных театра военных действий, то и ее исход был строго предопределен: сначала должна была пасть Россия, затем — Германия с Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией (других союзников у Германии не было), а оставшиеся имели формальное право объявить себя победителями, что и произошло.


Заговоры и интриги, приведшие к созреванию политического кризиса и началу войны, развивались не один год, и в первую половину 1914 года ее неизбежность (ничего общего не имевшая с теорией неизбежности войн при империализме!) не составляла секрета в информированных политических кругах. Исход же войны тоже был тогда ясен трезвомыслящим людям, не опьяненным политическими амбициями, а, наоборот, строившим четкие планы, чтобы воспользоваться грядущей ситуацией.

Лидер Партии социалистов-революционеров В.М.Чернов свидетельствует, что в январе 1914 года в Париже, в зале Географического общества, Ю.Пилсудский сделал доклад, в котором сообщил, что в ближайшем будущем произойдет столкновение между Россией и Австро-Венгрией из-за Балкан, которое приведет к общеевропейской войне. В этой войне Россия потерпит поражение, а затем потерпят поражение и Германия с Австро-Венгрией от соединенных сил Англии, Франции и США, вступление в войну которых Пилсудский гарантировал. Из этого вытекал изложенный им план завоевания независимости Польши: на первом этапе войны поляки выступают на стороне Германии против России, на втором этапе — на стороне западных союзников против Германии.

План этот, как всем известно, был четко реализован и привел к полному успеху (хотя после двух фаз, предусмотренных Пилсудским, наступила и третья — война с воспрянувшей Советской Россией, в которой Польша едва вновь не утратила только что обретенную независимость; опять же, как известно, мытарства Польши и после этого продолжались почти до конца ХХ века).

Чернов, к его чести, отказался от конкретных предложений поляков к сотрудничеству в рамках этого плана (хотя в 1917 году противники справа обвиняли его именно в пораженческих настроениях), но, не к чести для его проницательности, Чернов даже позже считал предвидения Пилсудского случайным выигрышем в лотерее…

У англичан были великолепные перспективы пересидеть побоище — в войне на истощение очередь их поражения должна была подойти последней. Если бы не германские подводные лодки (важнейшая роль которых до войны не предвиделась, да и было их поначалу ничтожное количество!), то жизнь вообще была бы комфортной! Вот к Великобритании и подходит идеально «совет» В.Суворова ничего не делать, а просто ждать, когда у Германии подкосятся ноги. И это прекрасно понимали ведущие британские политики.

Так бы они и действовали, но необходимо было поддерживать и у союзников иллюзию возможной победы — иначе они прекратят борьбу и разрушат сложившуюся коллизию, неминуемо ведущую к победе Великобритании. Необходимо было по возможности сохранить все фронты, осуществляющие экономическую блокаду Германии, которые одновременно фактически обеспечивали и экономическую блокаду России.

Это оказалось заранее непредвиденной, но невероятно благоприятной ситуацией для англичан: оба главных довоенных конкурента Британской империи одновременно шли к экономическому краху и поражению — чем не блестящая перспектива?!

Недаром по Европе к 1917 году стала ходить популярная «шутка», что Англия готова вести борьбу до последнего… русского солдата! Неважно, что эта шуточка скорее всего была придумана германскими пропагандистами — от этого она не становится менее справедливой. Но, чтобы российских солдат продолжали гнать в бой — для этого необходимо было поддерживать иллюзию искреннего стремления самой Англии к военной победе! Поэтому приходилось гнать на бойню и англичан, а заодно и французов, итальянцев и всех прочих!..

У французов, отдавших немцам чуть ни треть собственной метрополии (вместо желанного возвращения Эльзаса и Лотарингии!), не было никаких степеней свободы для собственного выбора: им оставалось слушаться англичан и ждать общей победы.

Замысел англичан вполне удался, и победу они получили. Досталась она им, однако, слишком дорогой ценой: в результате Первой Мировой войны мир настолько изменился и пошел в дальнейшем таким путем, что наивные мечтания англичан об устранении конкурентов, отравлявших до войны их существование, даже исполнившись, утратили всякий разумный смысл. В мире ХХ века, созданного Великой войной, места для Британской империи просто не осталось!

Но до этого, конечно, в 1914–1918 гг. было еще далеко.


Совершенно определенную позицию заняло и германское правительство: мир и только мир хоть в какой-то степени сохранял могущество Германии, достигнутое к началу Великой войны. Отсюда и непрерывные попытки к его заключению, неоднократно возобновляемые, начиная с сентября 1914 года. Отсюда и безуспешные попытки привлечь на свою сторону Россию, которую также неминуемо ждал крах в случае продолжения войны, причем еще раньше, чем Германию.

Весьма печально, что уроки Первой Мировой войны не были извлечены вовремя: ведь ситуация в 1945–1991 гг. чрезвычайно напоминала ту, что сложилась в 1914–1918 гг. — исход противоборства решался не непосредственно военными действиями, а итогом соревнования экономик. Вновь, как и раньше, слабейшей стороной оказалась Россия (хотя и под другим названием), что все мы теперь и расхлебываем.


Экономические бедствия в России начались еще в конце 1913 года, причем по инициативе вполне конкретного и определенного человека — экс-премьера графа С.Ю.Витте. Находясь в отставке и тяжело переживая это состояние, он изыскивал все мыслимые и немыслимые возможности для возвращения в состав действующего правительства. Он не придумал ничего более подходящего, чем затеять политическую интригу против тогдашнего премьера и министра финансов, своего прежнего многолетнего соратника и сотрудника В.Н.Коковцова.

Витте вменил Коковцову в вину то, что последний строит благополучие государства и укрепляет бюджет главным образом за счет доходов от государственной винной монополии, т. е., по существу, спаивая народ.

Зерно истины в этом обвинении было, ибо в 1907–1913 гг., когда Россия переживала период бурнейшего экономического роста (в том числе благодаря и чрезвычайно грамотной финансовой политике Коковцова), поступления от винной монополии дошли до четверти доходной части всего государственного бюджета.

Заметим, однако, что в этом не было ничего принципиально нового. Например, в России, разоренной Крымской войной, еще сильнее налегли на продажу водки, доведя доходы от этого в 1858 году до 33 %, а в 1860 году — даже до 46 % годовых поступлений в государственную казну!

Тем не менее, Витте удалось опорочить Коковцова в глазах Николая II, вдохновить усилия всех его недоброжелателей, и в январе 1914 года Коковцов был уволен в отставку. Самому Витте это, как оказалось, ничего не дало. Однако увольнение Коковцова сыграло решающую роль для России: из правительства был удален самый твердый и, по существу, единственный к этому времени противник возникновения общеевропейской войны; главный поборник мира — П.А.Столыпин — погиб еще в сентябре 1911 года.

С уходом Коковцова начались меры по сокращению продажи водки, что уже в первую половину 1914 года уменьшило поступления в бюджет — пока, правда, в незначительных размерах.

Зато 22 августа 1914 года, в самом начале войны, Николай II принял единоличное решение о введении полного «сухого закона» (вторым столь же мудрым отечественным политиком ХХ века стал, как известно, М.С.Горбачев — результаты получились аналогичными!). Войну, которую с 1914 года называли в русской печати и Второй Отечественной, и Великой Отечественной, и Священной, надлежало вести, по мнению царя, трезвой нации. Поскольку победу ожидалось отмечать через какие-нибудь несколько месяцев, большой беды в этом воздержании не предвиделось.

Однако победа не пришла, а конец войны отдалился на непредсказуемый срок.


Государство, которое в военных условиях должно было не сокращать, а увеличивать расходы, столкнулось с проблемой потребности в денежной массе. Вот тут-то и начало играть роль то, что доходы одновременно не только не увеличились, но и резко сократились — за счет прекращения доходов от винной монополии.

Первоначально это не грозило большими бедствиями, поскольку накануне войны, благодаря усилиям того же Коковцова, Россия накопила гигантский золотой запас, намного превышавший золотой запас в любой иной стране.

Строго говоря, первоначальное увеличение денежной массы еще не было инфляцией. Она пришла позже — спустя немногим более полугода с начала войны, но затем нарастала со все большим ускорением.


Результатом введения «сухого закона» было и нарушение баланса товарооборота между городом и деревней.

Сельские жители производили продовольствие, в российских условиях — прежде всего хлеб, и обменивали его на промышленные товары, среди которых государственная водка занимала первое место. Теперь стимул для продажи зерна резко уменьшился, а никаких других способов для заготовки продовольствия царская Россия не имела!

Крестьяне должны были увеличить и собственное потребление зерна: закон — законом, но пьянство — не только вредная привычка, но, начиная с некоторой индивидуальной фазы, и наркотическая потребность — с этим также пришлось остро столкнуться в эпоху Горбачева! Крестьяне, следовательно, должны были гнать самогон, а на это тогда использовалось, в основном, то же хлебное зерно.

Мало того, создалась массовая подпольная индустрия: хлеб, перегнанный в вино, стоил много дороже хлеба в чистом виде!


Другим фактором, разрушавшим товарооборот между городом и деревней, стала мобилизация промышленности.

К началу 1917 года порядка трех четвертей всех промышленных рабочих работало на войну. Военное производство достигло таких масштабов, что запасов оружия и боеприпасов хватило, как известно, еще на добрых пять лет злейшей Гражданской войны — при почти полном параличе промышленности после 1917 года! Объем товаров, требуемых сельским жителям, сократился и по этой причине.

Ударило по товарообмену и фактическое установление экономической блокады России: были перерезаны традиционные торговые пути через Балтийское и Черное моря и полностью закрыты вся западная и закавказская сухопутные границы. С портами, свободными для продолжения торговли — Архангельском и Владивостоком — центр России связывался единственными одноколейными железнодорожными линиями. Архангельск, кроме того, замерзал на зиму, а железнодорожную колею к незамерзающему Мурманску построили только к 1917 году. В море же транспортные суда встречались вражескими подводными лодками.

Итогом стало почти полное прекращение международной торговли мирными товарами — причем и экспорта, и импорта.

До войны же, оказывается, даже подавляющее большинство самого распространенного сельскохозяйственного инструмента — обычных ручных кос! — ввозилось из Австро-Венгрии; понятно, наладить достаточное их производство в условиях мобилизации промышленности оказалось нереальным.


С начала 1915 года стали возникать перебои транспорта, все более переходившие в знаменитую железнодорожную разруху, окончательно разразившуюся уже в послереволюционное время. Оказалось, что и это бедствие было заранее рассчитанным, причем исходя исключительно из благих целей.

Военные перевозки были тщательно спланированы, а планы эти прекрасно выполнены. Было рассчитано, например, что в результате жестокой эксплуатации большая часть паровозов выйдет из строя к концу первого полугодия войны, что и произошло.

До начала войны такой план не вызывал никаких тревог: никто же не ждал, что война продлится дольше! После победоносной войны поверженные противники или благодарные союзники, конечно же, должны были с легкостью восполнить российские потери!

Перебои транспорта стали резко сказываться на доставке товаров, тем более что на военное снабжение постоянно обращали главные заботы.


Следствием всего перечисленного стал неудержимый рост цен.

Казалось бы, больше должны были расти цены на промышленные товары, производство которых резко упало; продовольствия же хватало, поскольку с лета 1914 года прекратился его экспорт и запасы возросли (до этого времени Россия занимала первое место в мире по экспорту зерновых, вывозя треть общего объема мировой хлебной торговли в весовом исчислении). Но рыночные законы не подчиняются такой примитивной логике; в большей степени росли цены на то, что имело больший спрос.

К тому же и продовольствие, которого в 1914–1916 гг. в России был избыток, имелось отнюдь не там, где в нем была наибольшая нужда: его еще нужно было перевезти. Здесь-то и сказался в первую очередь перевод транспорта с мирных грузов на военные: в июле 1914 года было перевезено только 72 % объема хлебных перевозок июля 1913 года, в августе 1914 — 35 % объема августа 1913 года (столь значительное падение объясняется и внезапным прекращением экспорта через западную границу), в сентябре — соответственно 47 %. И позже объемы хлебных перевозок ни разу не превысили 60 % нормы мирного времени.

Человек может лишний месяц походить в изношенной одежде или обуви, а вот прожить месяц без еды еще никому не удавалось! И цены на продовольствие полезли в первую очередь. Если к весне 1915 года общий прирост цен составил 25 % от уровня 1913 года, то цены на муку и хлебные товары поднялись уже на 40–50 %.

В условиях общей инфляции средняя зарплата рабочих Петрограда выросла к октябрю 1916 года в 2 раза по сравнению с довоенным временем, а цены на продукты питания там же — в 4 раза.


Осенью 1915 года от хлебных перебоев страдало население уже большинства городов России.

Определенную гарантию снабжения давала карточная система. И в Первую, и во Вторую мировые войны к ней прибегали во всех воюющих европейских государствах. Исключением не было и царское правительство, но в Петрограде и в Москве ее в феврале 1917 года еще не было, хотя она успешно функционировала совсем недалеко — в Пскове.

Принципиально было принято решение о введении карточек и в столицах, и как раз в феврале это стало предметом пересудов и слухов. До этого правительство пыталось сделать хорошую мину при плохой игре: создавало иллюзию вполне нормальной и не затронутой военными бедами жизни хотя бы в столицах — типично российский вариант показухи!


Постепенно сложился порочный круг: производители зерна почувствовали, что задержки в его продаже ведут к повышению цен, опережающему рост цен на остальные товары. Следовательно, чем позже продашь хлеб, тем больше выиграешь. Все новые и новые задержки в поставке хлеба давали селянам и торговцам-посредникам все большую и большую выгоду!

Выгоднее всего было вести дело к голоду в городах. Противовесом этому стремлению было только гражданское чувство долга, которое вступало в противоречие с элементарной жаждой наживы. Но чувство долга оказалось не безграничным, и городское население было бы обречено, если бы не прибегло в ответ к методам внеэкономического принуждения.

Россия выползла из этой ситуации только весной 1918 года, когда в деревни были посланы продотряды, приступившие к реквизициям. Найденная «палочка-выручалочка» оказалась с двумя концами: в 1921–1922 гг. вымерло от голода порядка десяти миллионов дочиста ограбленных к тому времени сельских жителей.

Вскоре Россия снова попала в почти аналогичную ситуацию, и после перебоев в хлебном снабжении 1928–1929 гг. крестьян попросту коллективизировали, лишив права собственности на продукты их труда; непосредственным результатом стал голод уже 1932–1933 гг.

Царское правительство, об антинародной сущности которого столько писала оппозиционная пресса до революции и вся советская пресса после революции, оказалось неспособно к таким методам обращения с собственными подданными. Оно было обречено ждать, когда же продовольственные затруднения в городах поставят существующий режим на колени.

Другой вопрос: кто же при всех этих ситуациях был виноват в том, что крестьянам стало невыгодно продавать хлеб в города?

В 1914–1917 гг. ответ был очевиден: инициаторы дальнейшего продолжения войны.


Витте, нужно отдать ему должное, понял все достаточно быстро. Поскольку его личные цели оставались прежними — возвращение к власти! — он и сделался первым в России глашатаем необходимости мирных переговоров. Его внезапная смерть 28 февраля /13 марта 1915 года вызвала заметный вздох облегчения у западноевропейских дипломатов. Его более молодые и глупые преемники решили не следовать его примеру (неумышленно неудачно написанная фраза оказалась двусмысленно зловещей!).

Политическая оппозиция, окопавшись в Государственной Думе, заняла в вопросе о мире гораздо более непримиримую позицию, чем правительство: воинственные П.Н.Милюков и А.И.Гучков, демонстрируя полное непонимание объективной реальности, рвались к власти, обещая под собственным руководством добиться решающей военной победы, которой не могло достичь «бездарное» царское правительство!

Милюков был лидером Партии Народной Свободы (партии кадетов — конституционных демократов) и Прогрессивного блока в Государственной Думе (невольно вспоминается каламбур: советский паралич — самый прогрессивный!). Гучков — лидером партии, точнее — политического движения «Союз 17 Октября» («октябристов»). Созданное в поддержку Манифеста 17 октября 1905 года, от провозглашенных «свобод» которого постоянно отступало царское правительство, оно было оппозиционным движением, максимально приближенным к официальной власти.

Царское правительство, разумеется, было бездарным, но все последующие намного его в этом превосходили!

А ситуация приобретала все более зловещий характер; об этом прямо предупреждало руководство Петроградского Охранного отделения Департамент полиции: ««Кончайте войну, если не умеете воевать»,— слова одного из ораторов больничной кассы Петроградского вагоностроительного завода, — сделались лозунгом петербургских социал-демократов» — это написано и подано начальству за четыре месяца до Февральской революции!


В столице было тревожно: в октябре 1916 года войска, вызванные для разгона забастовщиков, стреляли не в рабочих, а в полицию — это было грозным предзнаменованием грядущих событий.

С этого же времени военная контрразведка, контролировавшая переписку фронтовиков, свидетельствовала о заметном росте антивоенных настроений: солдаты были готовы на любой мир, даже самый «похабный».

Под Ригой в начале февраля 1917 года были зафиксированы отказы боевых частей идти в атаку.

Тем не менее, политическая оппозиция, фактически распространившаяся на большинство Государственной Думы, тщетно надеялась на поддержку народных масс.


14 февраля 1917 года открылась очередная сессия Думы.

Прогрессивный блок через подпольную меньшевистскую организацию, с которой он тесно контактировал, звал в этот день рабочих на всеобщую демонстрацию поддержки.

Большевики Петрограда, состоявшие в оппозиции и к царю, и к Думе, призывали рабочих на другую демонстрацию: 13 февраля исполнилось два года с момента завершения суда над пятеркой большевиков — депутатов Думы.

Это было пробным камнем: те, на чей призыв рабочие откликнулись бы в большей степени, и располагали большим влиянием и популярностью. Проиграли обе стороны: на демонстрации никто не вышел — у рабочих оказались иные заботы.

12 февраля 1917 года православная Россия прощалась с Масленицей. В последний раз перед многими десятилетиями голода и лишений пеклись блины. Столы были уставлены закуской, и пились, всеми правдами и неправдами раздобытые, водка и вино.

Столь миролюбивая, казалось бы, атмосфера в столице и полное равнодушие ее жителей к политическим проблемам не могли не подействовать и на воинственных думских депутатов.

Британский посол сэр Джордж Бьюкенен, до того крайне обеспокоенный нагнетением политических страстей, облегченно вздохнул: «Сессия Думы началась 27 февраля (н. ст.) и первое ее заседание, на котором я присутствовал, прошло настолько спокойно, что я думал, что могу без всякой опасности воспользоваться коротким отдыхом в Финляндии. В течение десяти дней, проведенных мною там, до меня не доходило никаких слухов о приближающейся буре».

Привычка ожидать грозные бури исключительно от парламентской палаты сыграла с британским джнтельменом дурную шутку: от открытия сессии Думы до падения царской власти в столице оставалось ровно столько дней, какова разница между старым и новым стилем: революция состоялась 27 февраля по старому стилю.


С понедельника 13 февраля 1917 года наступил Великий Пост.

Магазины столицы продолжали ломиться от разнообразной еды; правда, цены были много выше довоенных. Рацион же питания православных должен был резко сузиться, но и это не создавало особых проблем, поскольку хватало и разрешенных продуктов, в том числе — хлеба. Тем не менее, сразу после начала поста дефицит ржаного хлеба стал ощущаться.

Власти утверждали, что этого не могло быть: пекарни получали муку с государственных складов по установленным нормам, оправдавшим себя в предшествующие месяцы.

Не факт, что это было полной правдой: в этом можно сомневаться, поскольку хорошо известно, что из-за погодных условий, имевших место до середины февраля, многие эшелоны, в том числе и с хлебными грузами, застряли в пути и прибыли на разгрузку уже только в первых числах марта.

По подсчетам советского историка Т.М.Китаниной, в первые два месяца 1917 года подвоз продовольствия и в Петроград, и в Москву составил лишь 25 % необходимой нормы; однако для правильного анализа ситуации необходимы сведения и о состоянии предшествующих запасов, а о них достаточно достоверных данных не имеется.

Так или иначе, пшеничный хлеб имелся в булочных, а дефицит более привычного и дешевого ржаного хлеба был налицо.


Не всем, стоявшим в эти дни в очередях, оказавшимися уже обыденными за последние месяцы, достался хлеб. Для правильного уяснения политической ситуации необходимо знание лексических особенностей: в Питере всегда (и до сих пор!) хлебом называют черный хлеб, а белый хлеб именуется булкой!

Есть свидетельства, что многие покупатели, купив хлеб в одной булочной (отпускался он явно в ограниченных размерах; такие нормы стихийно быстро устанавливаются русскими людьми в подобных ситуациях), тут же становились в очередь в другую булочную. Возникли ажиотаж и паника.

Это было в Петрограде не впервые — аналогичное происходило и в начале февраля. Тогда, после двух-трех дней усиленных закупок хлеба в булочных, публика в течение последующих дней была вынуждена торговать сухарями. Выход из ситуации был не слишком вдохновляющим: на всей этой операции население понесло убытки, никем не компенсированные.

В следующий раз никто с этим смиряться не захотел.


Уже 13 февраля в нескольких «хвостах» (там, где хлеба не досталось) женщины начали волнения.

Полиция наводила порядок, не проявляя, как это и было принято, особой гуманности.

14 февраля в ответ начались забастовки. С 15 февраля число бастовавших измерялось десятками тысяч — и возрастало изо дня в день.

С 21 февраля началась забастовка в некоторых цехах Путиловского завода; на следующий день он встал целиком, а вслед за ним и другие крупнейшие предприятия.

Этот критический момент власти явно проспали! А ведь развитие дальнейших неприятностей пока что имело почти дремотный характер!

22 февраля Николай II, находившийся после гибели Распутина в столице (об этом подробнее ниже), выехал в Ставку в Могилев, куда и прибыл к вечеру следующего дня. После его отъезда события в Петрограде понеслись со страшной скоростью.

Начиная с 23 февраля стачка в столице стала всеобщей: перестали ходить трамваи, прекратился выход газет.

Внезапно нарастающему развитию забастовки способствовало стремление забастовщиков в хлебные «хвосты» — вместо того, чтобы работать и думать о том, встретят ли их дома с хлебом. Разумеется, длина «хвостов» при этом непрерывно росла.

Пока это носило еще более или менее мирный характер, хотя любой «хвост» мог тут же превратиться в стихийный митинг.


Говорили кто хотел и что хотели.

Все это продолжалось при заметной пассивности властей. Приказ командующего округом, извещавший о том, что хлеб в столице имеется и оснований для волнений нет, никакого эффекта не дал. Публика предпочитала больше доверять своим глазам, не видящим хлеба в свободной продаже, чем уверениям начальства.

Именно в это время спали морозы, и восстановилась регулярность железнодорожного движения: хлебные эшелоны уже приближались к станциям разгрузки!

Но изменение погоды повлияло и на поведение людей в Петрограде: 23 февраля морозов не было, и толпы забастовщиков высыпали на улицы. Более или менее организованную демонстрацию провели бастующие работницы на Выборгской стороне — сказалась, вероятно, социал-демократическая агитация: этот день (8 марта н. ст.) был уже известным международным днем солидарности работниц.

Произошли беспорядки и столкновения с полицией на окраинах, и в этот же день массы рабочих впервые появились в центре города.

Вот как это прокомментировала 24 февраля царица Александра Федоровна в послании из Царского Села к Николаю II: «Погода теплее /…/. Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли [булочную] Филиппова, и против них вызывали казаков. Все это я узнала неофициально

На следующий день она писала: «Стачки и беспорядки в городе более чем вызывающи /…/. Это — хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение, — и рабочие, которые мешают работать другим. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам. /…/ Некоторые булочные также бастовали. Нужно немедленно водворить порядок, день ото дня становится все хуже. /…/ Не могу понять, почему не вводят карточной системы и почему не милитаризуют все фабрики, — тогда не будет беспорядков. Забастовщикам прямо надо сказать, чтобы они не устраивали стачек, иначе будут посылать их на фронт или строго наказывать. Не надо стрельбы, нужно только поддерживать порядок и не пускать их переходить мосты, как они это делают. Этот продовольственный вопрос может свести с ума. Прости за унылое письмо, но кругом столько докуки

Характерно, что общее отношение к войне было таково, что даже царица рассматривала отправку рабочих на фронт как наказание.

В целом же эта женщина, занятая в те дни уходом за тяжело больными детьми (как раз 23 февраля заболели корью две ее дочери, а позже и остальные дети), верно оценивала положение: движение действительно носило хулиганский характер, никем не руководилось, но уже напоминало зачаточную степень массового погрома немецких магазинов и лавок в Москве в мае 1915 года.

Характерно и желание царицы избежать стрельбы, но наивен ее расчет на закрытие мостов для публики: Нева и все ее рукава еще раньше замерзли, и проход по льду был свободен.

Власти проявляли нечто худшее, чем бездействие: бессильные полумеры только возбуждали страсти осмелевших хулиганов, поначалу не встречавших действенного отпора. В результате стрельбы избежать не удалось.


Еще с 14 февраля — в опасении не происшедших в тот день политических демонстраций — на помощь полиции и казакам выводились на улицы подразделения гвардейских полков, дислоцированных в столице.

В 1905–1906 гг. гвардейцы сыграли решающую роль в подавлении революции. Теперь они были гвардией больше по названию: основная часть полкового состава была на фронте, где гвардия, начиная с лета 1914 года, несла ужасающие потери, поскольку ее пытались использовать для достижения решающих успехов. В столице же оставалось по запасному батальону и по учебной команде каждого полка.

Запасные батальоны состояли из обученных резервистов и гвардейцев, выздоравливавших или выздоровевших после ранений. Учебные команды — каждая имела структуру батальона — комплектовались необученными новобранцами.

Численность рядового состава этих «батальонов» и «команд» была непомерно раздута; зато не хватало офицеров и унтер-офицеров — обычно тоже фронтовиков, выздоравливавших после ранений. Таким образом, в каждом полку было по 15–20 тысяч солдат при нескольких офицерах и нескольких десятках унтер-офицеров.

Казармы были катастрофически переполнены и не приспособлены для полноценных учебных занятий такого количества солдат. В результате последние маялись от безделья, на фронт не рвались, но заинтересованно присматривались к столичной жизни. Использовать их для подавления волнений населения, тем более вызванных недостатком хлеба, было явно рискованно.

Ни министр внутренних дел А.Д.Протопопов, ни командующий округом генерал С.С.Хабалов не имели разумной концепции борьбы с беспорядками. 23 февраля это подтвердилось в полной мере.

Вот как об этом рассказал командир учебной команды Финляндского полка подполковник Д.И.Ходнев, оказавшийся на этой должности после фронтовой контузии: «Нарядам вменялось не допускать перехода рабочих групп через мосты — мы должны были их разгонять; но если те же рабочие шли через мосты не группами, а поодиночке — мы не имели права их задерживать (!?). То же самое, если они переходили реку Неву не по мосту, а по льду: группами нельзя, одиночным — можно! /…/ когда я указал, что, разрешая одиночным рабочим переходить Неву, этим допускали их скопление в центре — то получил следующий наивный, если не сказать более приказ: пропускать одиночных через мосты, у кого будут чистые, не рабочие руки…(!!)

Вспоминается еще и такое распоряжение: не под каким видом не допускать никаких политических демонстраций с красными флагами, но, в то же время употреблять против демонстрантов оружие отнюдь не позволялось. И вот так, везде и во всем — «полумеры»! /…/ В этот день к фабрикам и заводам неоднократно подходили толпы и снимали силой с работ. /…/

С утра 23 февраля начались нападения на полицейских чинов, из числа которых многие были жестоко избиты и ранены. Вследствие этого в полдень было приказано: занять «второе положение», т. е. охрана порядка и спокойствия в столице передавалась военным властям».

В связи с последним распоряжением, офицеры, командовавшие солдатами и имевшие предписание рассеивать бунтовщиков, отдавали уже на законном основании приказ открыть огонь.

В результате солдаты либо стреляли в безоружную толпу, либо выходили из повиновения.


Уже днем 24 февраля солдаты запасного батальона Литовского полка захватили винтовки, самовольно оставили казарму и собрались на Марсовом поле, желая присоединиться к рабочим. Эта демонстрация оказалась почти полным аналогом стояния на Сенатской площади 14 декабря 1825 года; отличием стал лишь хэппи-энд, не получившийся в 1825 году.

Полковой священник с крестом в руках убедил солдат вернуться в казарму — это единственный эпизод Февральской революции, когда служитель церкви оказался активным действующим лицом; других священников в эти дни в столице как бы и не было.

Скандальное выступление литовцев было решено замять и по возможности не предавать огласке.


В эти дни, помимо посланий от жены, Николай II получал чрезвычайно тревожные телеграммы от председателя Думы М.В.Родзянко и чрезвычайно успокоительные — от Протопопова.

Но Родзянко еще накануне открытия сессии Думы (приблизительно 10–12 февраля) подал царю доклад, в котором подробно анализировалось трагическое экономическое положение страны; выводом из него была настойчивая просьба передать власть правительству, ответственному перед Думой.

Николай II не без оснований заподозрил Родзянко в целенаправленном нагнетании страстей, и, к сожалению, то же отношение сохранялось и к его последующим реляциям.

Между тем, 24–26 февраля страсти в столице накалились до предела.


Вот как три месяца спустя описывал события, свидетелем и участником которых был он сам, старший фельдфебель учебной команды Волынского полка Тимофей Иванович Кирпичников.

Утром 24 февраля один взвод учебной команды под его началом был послан на Знаменскую площадь (у Московского, тогда — Николаевского вокзала) с задачей рассеять толпу:

«Публика окружила нас сзади, идущие на нас кричат: «Солдатики, не стреляйте». Я сказал: — «Не бойтесь, стрелять не будем». — Толпа людей с красными флагами приблизилась к нам. Я в то время, что называется, обалдел. Думаю: «стрелять — погиб, не стрелять — погиб». Офицер стоял здесь. Я подхожу к нему и говорю: «Они идут, хлеба просят, пройдут и разойдутся». Он взглянул на меня, улыбнулся и ничего не сказал. Он стоит, ничего не говорит, и жестом показывает — проходить — говорит: «Проходи, проходи».

Толпа прошла — обогнула нас по обеим сторонам, и остановилась около памятника [Александру III]. Проходя кричали: «Ура, молодцы солдатики». Там говорили ораторы: что говорили не слышно было.

Пробыли мы там до 6 ч[асов] вечера.»

То же было и 25 февраля: солдаты-волынцы, действуя без офицеров, постарались самоустраниться от горячей ситуации.

Однако рядом с ними происходили очень характерные для этого дня события, чему, вероятно, волынцы были свидетелями. Вот как об этом повествуют полицейские донесения:

«Около 5 часов дня /…/ толпа в несколько тысяч человек устроила митинг около памятника Александру III. Разгонять эту толпу явился со Старого Невского пристав Крылов с отрядом донских казаков. Увидев красный флаг, он ворвался в толпу и, схватив флаг, повернул назад, но тут же упал, сбитый ударом в спину, а затем был убит. Полицейский чин, сообщивший об этом, добавил, что Крылов убит казаками».

Вечером 25-го в казарме стало известно, что назавтра учебную команду Волынского полка поведет сам командир — двадцатипятилетний штабс-капитан И.С.Лашкевич.

Кирпичников, хорошо его зная, понимал, что теперь избежать стрельбы не удастся. И Кирпичников попытался организовать ядро сопротивления, что ему в данный момент не удалось: «Собрались взводные, фельдфебель Лукин и я. Я говорю: «Завтра пойдет Лашкевич. — Вы будете стрелять? Предлагаю: давайте лучше не стрелять». Он упирается: «Нас, говорит, повесят». Стал говорить, что будто зашиб рану и завтра идет в лазарет. Утром, действительно, ушел в лазарет

Утром 26-го Кирпичникову ничего не оставалось, как следовать на Невский проспект за своим командиром: «Я в толпе отстал, пошел за дозором. Подхожу и говорю: «Настает гроза. Цельная беда — что будем делать?». Солдаты говорят: «Действительно беда — так и так погибать будем». Я сказал: «Помните, если заставят стрелять, — стреляйте вверх. Не исполнить приказа нельзя — можно погибнуть. А Бог бы дал вернуться сегодня вечером в казармы, там решим свою участь».

Лашкевич приказал горнисту играть сигнал, приказал колоть, бить прикладом и стрелять».

Лучшим исполнителем приказов Лашкевича оказался старший в роте прапорщик Воронцов-Вельяминов: «Воронцов приказал горнисту играть 3 сигнала. Люди очевидно сигнала не понимали — стояли на месте» — то же самое когда-то происходило и 9 января 1905 года: гражданская публика не понимала звуковых военных сигналов, и последующая стрельба оказывалась для нее полной неожиданностью!

Кирпичников продолжает рассказ: «Я стоял шагах в 50 сзади. Командует: «Прямо по толпе пальба — шеренгою. Шеренга 1, 2, 3, 4, 5… пли».

Раздался залп. С верхнего этажа дома по Полтавской (улица, пересекающая Гончарную) посыпалась глина. Толпа разбежалась — убитых ни одного человека. Он сказал: «Целить в ноги, в бегущую толпу». 2-ой залп. Рикошета не видно было [т. е. в этот раз солдаты целились выше домов]. Ни убитых, ни раненых. Говорит: «Вы стрелять не умеете. Зачем волнуетесь, стреляйте спокойно». Я говорю солдатам: «Верно, верно. Вы, ребята, волнуетесь. Вы лучше стреляйте».

Толпа не вся разбежалась, одни прижались к парадным, другие — к воротам. Издали видны черные костюмы. Он кричит: «Уходи». Один старичок показался с правой части Гончарной. Он приказывает ефрейтору Слескаухову: «Стреляй в этого». Тот дал 3 выстрела и 3-м сшиб фонарь. Старик скрылся во дворе. Тогда Воронцов схватил у Слескаухова винтовку и стал стрелять по жавшимся у дверей.

Ранил женщину. Барышня села и плачет: держится выше колена. Неизвестный генерал подходит к офицеру и говорит: «Нужно ей оказать помощь». Подошел, расспросил и вызвал 2-х солдат, которые ее увезли на автомобиле в городскую больницу.

Тогда Воронцов сел на тумбочку и стал стрелять по черным костюмам. Стрелял метко. После выстрела упал человек. Убил он 3-х человек, ранил женщину и мужчину, который тут же ползал по панели. (Вызвана была скорая помощь, и эти люди были убраны). Ехал солдат из отпуска, неизвестно какой части, он же его убил.

Этого Воронцову показалось мало — он стал стрелять по проезду, где жалась публика (где проходит паровой трамвай).

Солдаты разговорились с вольными. Воронцов велел солдатам сойтись, сам прошел по Лиговке, прошел в проезд, сел на тумбочку и опять начал стрелять. Говорит: «Какие умные. Питаете доверие к докторам, знаете, что вас вылечат». Тут он убил 4 человек (ок[оло] 4 часов дня). Потом он вышел на Гончарную, оставил за себя [прапорщика]Ткачуру и пошел в гостиницу выпить (он уже тогда был пьян)» — вот вам и «сухой закон»!

Кирпичников продолжает: «Я пошел искать взводных командиров: Маркова, Козлова. Говорю им: «Что делается? Стыд и грех!» Они молчат. Мы решили с Козловым и Марковым, когда вернемся в казармы, обдумаем, что делать.

Послал узнать во 2-ю роту, стреляли ли там? Там не стреляли. Пробыли мы до 12 ч. ночи /…/.

Нам на смену пришел гвардейский батальон. /…/ Лашкевич говорит: «Действовали плохо, нет самостоятельности. Вы проходили только теорию стрельбы. Теперь прошли некоторую практику. То же самое делается и на войне. Главное — самостоятельность и настойчивость. Все-таки спасибо. Повзводно в казармы». Повзводно разошлись


Подобную «практику» солдаты проходили в эти дни по всему центру столицы. Таким было начало «бескровной» Февральской революции; в последующие дни в Петрограде и окрестных портовых городах только убитых оказалось около двух тысяч человек. Неудивительно, что нервы солдат сдавали.

Вечером того же 26 февраля рота солдат Павловского полка, состоявшая из полутора тысяч выздоравливавших фронтовиков, захватила полсотни винтовок с патронами, под командованием офицера вышла из казарм и направилась к Невскому проспекту с целью вернуть в казармы учебную команду своего полка, принимавшую участие в расстреле публики. Выдвинутая против них рота Преображенского полка стрелять в мятежников отказалась. Павловцы вступили в перестрелку с высланными против них конными городовыми, после чего, расстреляв все захваченные ими патроны, вернулись в казарму и забаррикадировались. При возвращении они убили командира своего батальона полковника А.Н. фон Экстена, попытавшегося призвать их к порядку. Следующей ночью под угрозой пулеметов рота сдалась.

Военный министр генерал М.А.Беляев требовал арестовать всю роту, немедленно собрать полевой суд и расстрелять виновных. Но комендант Петропавловской крепости заявил, что для размещения полутора тысяч арестованных у него нет помещения. Дело свелось к аресту 19 зачинщиков, которые на следующий день и оказались единственными арестантами Петропавловской крепости.

Этот эпизод, наконец, привел Протопопова в панику, и теперь уже он стал посылать в Ставку отчаянные телеграммы. В ответ пришло распоряжение о немедленном закрытии сессии Думы — Николай II в Могилеве явно не понимал характера происходивших событий.


В недавние времена многие (включая А.И.Солженицына) вполне обоснованно зубоскалили по поводу Ленина и других революционных эмигрантов, которые узнали о революции в России только из иностранных газет, что не помешало им впоследствии объявить себя ее главными инициаторами и руководителями. Конечно, претензии революционных вождей выглядят достаточно нелепо.

Но гораздо удивительнее было поведение политиков как правительственного, так и оппозиционного и революционного лагерей, находившихся в эти дни в самом Петрограде. Ведь по сути дела, с какой стороны ни посмотри, в столице происходило полное безобразие, и следовало либо немедленно его прекратить и навести в Петрограде порядок (к чему тщетно взывала царица), либо столь же немедленно смести власть, допустившую такое безобразие.

А вместо этого в Государственной Думе продолжались заседания (их не было только в воскресенье 26 февраля), на которых виднейшие политики, мечтавшие о захвате власти в стране, обсуждали что угодно, но не беспорядки, происходившие непосредственно у думских стен. Несколько большую активность проявила Петроградская городская Дума — там, по крайней мере, обсуждалось происходившее, но на уличные события это также ничуть не повлияло.

Менее всего в стороннем отношении можно было обвинить большевиков. Их главенствующая роль в революционном движении была признана охранкой: еще 12 января 1917 года был арестован почти весь состав их Петербургского комитета (старое название сохранялось из антипатриотических соображений!) — девятый по счету за время с начала войны.

Новый, десятый по счету, должен был быть разгромлен в ночь с 25 на 26 февраля — и трое из десяти его членов действительно были арестованы. Остальные же, вовремя предупрежденные об аресте, скрылись, но в такое глубокое подполье, что утратили всякую связь со своими единомышленниками.

По всей столице бушевали митинги, однако никто из известных политиков никогда не посмел заявить позже, что хотя бы раз выступил там. Все происходившее было чисто стихийным массовым явлением: православным людям не хватило черного хлеба!

Вечером 26 февраля собралось межпартийное нелегальное совещание руководителей основных революционных партий. Присутствовали А.Ф.Керенский, лидер «межрайонцев» будущий большевик и руководитель «Красной гвардии» К.К.Юренев и другие. Собравшиеся согласились с мнением Юренева, что происходящие события по существу закончились, и в последующие дни следует ожидать прекращения бесцельных демонстраций и забастовок.

Такое же мнение замечалось и непосредственно у рабочей публики: подставлять себя под пули хотелось все меньше и меньше, а дефицит хлеба, очевидно, не мог долго продолжаться — и действительно, в последующие недели и месяцы с хлебом в столице было все в порядке!

Неизвестно, как бы развивались дальнейшие события. Возможно, с утра 27 февраля никаких волнений не было бы и вовсе, но свое веское слово решил сказать Тимофей Иванович Кирпичников.


В полночь с 26 на 27 февраля 1917 года учебная команда Волынского полка вернулась в казарму — после тяжелого дня, когда солдаты были свидетелями многочисленных убийств, но сами, по инициативе Кирпичникова, всячески уклонялись от стрельбы по безоружным людям. В эту ночь Кирпичников — один единственный человек во всей столице — решил взять на себя ответственность за происходящие события.

В эмиграции позднее распускались слухи о думских депутатах, разъезжавших в ночь на 27-е по казармам с агитационными целями. Беспомощная ложь: кто бы их впустил к спящим солдатам и как бы они могли на них подействовать? Гипнозом, что ли? Но серьезные специалисты, говорят, могут проделывать такое, даже и не заходя в казармы — с большого расстояния! Февральская революция, очевидно, первый удачный опыт подобного воздействия!

Вот как не о мистических, а вполне реальных событиях рассказывал Кирпичников впоследствии:

«Я приказал, чтобы ложились немедленно. Я сел на свою койку и попросил к себе младшего унтер-офицера Михаила Маркова. Спросил его, согласен ли он завтра не идти. Он говорит: «Согласен». Я приказал ему собрать всех взводных командиров. Взводные командиры сошлись. /…/ Я заявляю: «Победить или умереть. Думаю — умереть с честью лучше. Отцы, матери, сестры, братья, невесты просят хлеба. Мы их будем бить? Вы видели кровь, которая лилась по улицам? Я предлагаю завтра не идти. Я лично — не хочу».

Взводные заявили: «Мы от тебя не отстанем. Делай, что хочешь». Поцеловал я их всех и сказал: «Останемся друзьями. Не выдадим один другого и живым в руки не даваться. Смерть страшна сейчас только. Убьют — не будешь знать, что делается». Взводные согласились, конечно.

Дежурного просил созвать всех отделенных. Те явились полураздетые, по-военному — это называется — за три счета (кто босой, кто в одном белье, кто накинувши, все явились). «Вы, близкие помощники. Мы, взводные командиры, решили не идти завтра стрелять». Те заявили единогласно: «Согласны, только твою команду и будем исполнять».

Взводным и отделенным я опять заявил: «Завтра не идем. Исполнять мою команду и смотреть только, что я буду делать».

Решили все: вставать завтра не в 6 часов, а в пять. /…/ Разошлись все. Остался со мной только младший унтер-офицер Марков, который спит рядом со мной /…/. В случае к нам не присоединятся, говорили мы с Марковым, завтра же нас повесят. Опять говорю: «Лучше умереть с честью за свободу. Как видно, все надеются на начало, а зачинщиков нет. Пусть люди помнят учебную команду Волынского полка. Как видно, в России нет тех людей, которые восстали бы против буржуазии. Вдруг, Бог даст, присоединятся к нам части и мы свергнем гнетущее иго». Так и вышло


В 5 часов утра 27 февраля, за час до законного подъема, учебная команда Волынского полка была поднята, приведена в порядок, накормлена и подготовлена младшими командирами к последующим действиям. Пришедший к 6 часам штабс-капитан Лашкевич застал своих подчиненных уже собранными в строй и вооруженными. Перед строем унтер-офицеры во главе с Кирпичниковым заявили о нежелании участвовать в расстрелах; Лашкевич пытался возражать, затем бежал — и был убит на казарменном дворе выстрелами в спину.

После этого учебная команда, ведомая Кирпичниковым, двинулась к соседним казармам: сначала к запасному гвардейскому батальону своего же Волынского полка, а затем и к другим полкам, начиная с Преображенского — после чего они поставили в свой авангард полковой оркестр.

Со стрельбой и музыкой переходя от одной казармы к другой, бунтовщики преодолевали сопротивление часовых и офицеров, уговорами, угрозами и убийствами присоединяли к себе солдат и двигались дальше; при этом замечались многочисленные попытки отдельных солдат спрятаться и уклониться от участия в бунте.

Каждая новая победа доставалась мятежникам все легче и легче: каждый следующий еще не захваченный восстанием полк должен был считаться со все возраставшей массой бунтовщиков. Нарастая как снежный ком, толпа вооруженных солдат во главе с Кирпичниковым, действуя достаточно дисциплинированно и организованно, катилась по столице.

Постепенно солдатская масса получала и других неожиданно возникших вожаков; в России наступала эпоха совершенно невероятных политических карьер — с удачным, а чаще — неудачным завершением.


В это раннее утро понедельника еще спал чиновный Петроград. Спали и думские депутаты, и революционные подпольщики. Отсыпались по случаю забастовки и сотни тысяч рабочих, накануне демонстрировавших на улицах. Лишь постепенно стрельба, распространяясь по городу, донесла до населения весть, что происходит нечто экстраординарное.

Что касается стрельбы, то ее вызывало не столько сопротивление (которое кое-где оказывали жандармы и немногочисленные воинские подразделения, поначалу сохранившие подчинение офицерам; полиция с этого утра на улицах не появлялась), сколько общий нервный настрой: и в этот, и в последующие дни все палили когда и куда хотели, что, разумеется, привело к массе совершенно случайных жертв.

А.Д.Протопопов вспоминал: «утром [градоначальник] А.П.Балк мне телефонировал, что много войсковых частей перешло на сторону революционеров; они уже завладели Финляндским вокзалом; защищаемый отрядом жандармов Николаевский вокзал еще держался. От дежурных секретарей, офицеров для поручений и курьеров я все время узнавал тревожные новости: революционеры взяли арсенал, разобрали оружие и патроны, /…/ выпустили из «Крестов» арестованных и осужденных за политические преступления; горело здание судебных установлений. Революция брала верх над защитниками старого строя, правительство становилось бессильным

Любопытно, что даже Протопопов — едва ли не самый информированный в этот день человек! — слабо представлял себе, что же происходило: Кирпичников и его друзья были возведены им в ранг революционеров, к которым уже присоединялись войсковые части. Но кто даже в столице мог догадаться, что войска выступили по приказу Кирпичникова, а не Родзянко?


Легко видеть, что Т.И.Кирпичников реализовал именно тот план, который и был предложен не названным по имени Диктатором для исполнения 14 декабря 1825 года.

Кирпичников, не имевший никаких сообщников в других казармах, действовал по единственно возможной схеме: сам последовательно их захватывал, все время увеличивая число людей, изменивших присяге. Каждый из бунтовщиков в отдельности и все они вместе попадали в ситуацию, имеющую только два исхода: победа или смерть — поначалу это был отнюдь не красивый лозунг! Затем, правда, мятеж, достигнув грандиозных размеров, делал все более сомнительным последующее суровое наказание огромной массы участников — но не вожаков!

У этого плана, как легко видеть, было три основные критических точки:

1) захват власти бунтовщиками в одном, произвольно взятом полку;

2) присоединение к первому любого другого следующего полка, еще не захваченного восстанием и имеющего вооруженную силу, соизмеримую с силой восставших; в случае удачи бунтовщики последовательно действовали на еще не присоединенные полки уже силой своего численного и морального превосходства: нейтральным солдатам предлагалось поступать, как все — очень весомый аргумент для русских людей! — и, наконец:

3) после перехода подавляющей части столичного гарнизона на сторону восставших было необходимо закрепить успех политически, добившись соглашения с прежней властью или продолжая борьбу за подчинение себе уже всей страны.

Эта примерка в одинаковой степени прменима к обеим ситуациям: как 1825, так и 1917 годов.


Разница мотивов возбужденного состояния солдат не так принципиальна: в 1825 году оно обусловилось падением авторитета власти в результате затяжки междуцарствия и полной непонятности его причин — здесь идеальным образом подготовил почву для возмущения сам Милорадович.

В 1917 году причины были совершенно иными, хотя также наблюдалось что-то вроде безвластия: царь отсутствовал, а столичные начальники явно растерялись. Вне сомнений безобразным было поведение власти по отношению к гражданской публике, действовавшей достаточно оправданно — с точки зрения самой публики и с точки зрения солдат, не только размещенных на зрительских позициях, но и вынужденных брать на душу грех за невинно убиенных!

У Кирпичникова не было ни одного сообщника в других полках, но у него были тысячи единомышленников: незавершенные солдатские выступления в предшествующие дни подтверждали это.

Кирпичников, блестяще осуществивший переход власти к солдатской массе в масштабах всего гарнизона, доказал тем самым не только справедливость собственного расчета, но и безукоризненность плана, предложенного декабристам (не декабристами!) в 1825 году!

Разумеется, Кирпичников сам был автором своего плана — он был истинным гением-самородком, какие встречаются чрезвычайно редко! О декабристах он едва ли что читал или слышал.

Известнейшему апологету жизни и деятельности Николая II — С.С.Ольденбургу, видимо, показалось обидным, что царя сверг обычный русский мужик, которому, согласно всем монархическим канонам, полагалось быть истинным поборником русского самодержавия. Поэтому Ольденбург пишет: «Унтер-офицер Кирпичников (сын профессора, студент, призванный в армию в 1915 г.)» — конечно, только студенту и сыну гнилого профессора и положено свергать царя! Увы, это наглая ложь.

Кирпичников не был ни интеллигентом, ни масоном, ни евреем. Он родился в крестьянской семье в Саранском уезде Пензенской губернии в 1892 году. Учился в народной школе; сколько классов окончил — не известно. Чем занимался до армии, в которую был призван, судя по возрасту, еще до войны — тоже не известно, но ни в каких политических партиях не состоял. К 1917 году — бывалый фронтовик, получивший ранение, после которого и оказался в Петрограде. Его собственные наивные рассуждения о буржуазном иге выдают ничтожный уровень политического образования.

Присутствует Кирпичников и в «Красном колесе» А.И.Солженицина, где добросовестно пересказаны его собственные записки, частично приведенные нами выше и опубликованные В.Л.Бурцевым еще при жизни Кирпичникова в 1917 году. На страницах Солженицына Кирпичников предстает эдаким дурачком, не понимающим, что же он совершил.

Разумеется, уже не ему предстояло воплощать в жизнь следующую, заключительную фазу его собственного плана: превращение солдатского бунта в победоносную революцию. Сам он, не имея ни малейшего аппарата управления, обратился к середине дня 27 февраля в одну из песчинок огромной солдатской массы, затопившей столицу — но не исчез вовсе, о чем мы расскажем ниже.

На этой, третьей стадии, ситуации 1825 и 1917 гг. сильно отличаются, но и здесь, оказывается, возникают определенные поучительные параллели. Расскажем поэтому о том, как же победила Февральская революция.


К 1917 году, как и к 1825, в России уже много лет существовал заговор, направленный против царя. Оба заговора по собственному побуждению участников использовали масонскую атрибутику.

Душой и сердцем заговора 1917 года был Александр Иванович Гучков, родившийся в 1862 году: отпрыск богатой купеческой семьи, питомец Московского, Берлинского и Гейдельбергского университетов, неисправимый авантюрист, храбрец, карьерист и интриган. Любопытно, что сами лидеры заговора Гучков и Милюков относились к масонской обрядности с нескрываемой брезгливостью!

Гучков участвовал во множестве приключений: в 1895 году объездил Турцию, собирая сведения о происшедших массовых антиармянских погромах; служил офицером в охране КВЖД и был уволен за дуэль; совершил путешествие в Тибет; был добровольцем на стороне буров в Англо-Бурской войне — там была изувечена ранением его нога; в 1903 году участвовал в антитурецком восстании в Македонии, а в 1904–1905 гг. возглавлял миссию Красного Креста и Комитета великой княгини Елизаветы Федоровны (старшей сестры царицы) в Русско-Японской войне; под Мукденом остался с госпиталем для защиты раненых и был взят японцами в плен, но вскоре отпущен как представитель медицинского персонала.

С весны 1905 года через покровительствовавшую ему великую княгиню Гучков постарался завязать доверительные отношения с Николаем II, а позже, не входя в правительство, стал близким сотрудником П.А.Столыпина. Венцом его карьеры было пребывание на посту председателя Государственной Думы с марта 1910 по апрель 1911 года.

Но болтливость Гучкова о содержании его конфиденциальных бесед с царем лишила его доверия со стороны последнего. Во время правительственного кризиса апреля 1911 года Гучков оказался противником и Столыпина, вскоре погибшего.

Лишившись поддержки сверху, Гучков встал в позу борца за правду и принялся раздувать кампанию против Г.Е.Распутина, благодаря которой закулисная роль последнего получила широкую огласку. В результате Гучков стал самым ненавидимым человеком в царской семье. В 1912 году не без интриг со стороны администрации его с треском провалили на выборах в очередную Думу.

В 1911–1913 гг. Гучков появлялся на Балканах, подрывая европейский мир, а с началом Первой Мировой войны стал одним из лидеров «общественности», устремившейся к кормушке государственных субсидий и к захвату явочным порядком реальной власти — под предлогом помощи армии, и сделался вместе со своим однокашником по университету Милюковым самым ревностным критиком администрации и царского двора. В 1915 году рост влияния Гучкова привел его на дополнительных выборах в члены Государственного Совета от купечества.

Давление со стороны этой клики заставило Николая II официально отвергнуть очередные мирные предложения военных противников, отмеченные в цитате из В.Суворова. Поскольку это не сопровождалось ожидаемой передачей власти в руки оппозиции, то сразу вслед за тем, в ночь на 17/30 декабря 1916 года заговорщиками был убит Распутин, которого не без оснований считали проводником идеи сепаратного мира — честь и слава за это безграмотному и неправедному русскому мужику!


Еще накануне убийства Распутина стало ясно, что против царской четы зреет заговор.

С 10 ноября 1916 по 17 февраля 1917 года начальник штаба верховного главного командования (фактически — главнокомандующий под номинальным руководством царя) генерал М.В.Алексеев находился на лечении в Севастополе. Опустим пока вопрос, кто и как привлек его к заговору, но сразу после отпуска действия Алексеева приобретают весьма целенаправленный характер.

По позднейшим признаниям Гучкова и Терещенко, они вместе с генералом А.М.Крымовым (руководитель похода кавалерии на Петроград во время Корниловского выступления в августе 1917 года; застрелился в результате провала этой авантюры) готовили вооруженную акцию. Планировался захват царского поезда по дороге между Петроградом и Ставкой и принуждение царя на отречение от престола в пользу сына при регентстве великого князя Михаила Александровича; царицу якобы предполагалось заключить в монастырь.

В конце 1916 — начале 1917 сведения о заговоре широко распространились, о чем есть десятки свидетельств; достаточно привести лишь одно, принадлежащее Бьюкенену: «Дворцовый переворот обсуждался открыто, и за обедом в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, сообщил мне, что вопрос заключается лишь в том, будут ли убиты и император и императрица или только последняя; с другой стороны, народное восстание, вызванное всеобщим недостатком продовольствия, могло вспыхнуть ежеминутно».

Следствием этой беседы была аудиенция Бьюкенена у царя 30 декабря 1916 года (12 января 1917 года по новому стилю), на которой посол (не ссылаясь, разумеется, на источники сведений) советовал царю пойти на соглашение с думской оппозицией и, в частности, уволить ненавистного ей Протопопова — ставленника Распутина и тоже сторонника мирных соглашений; можно представить, как его ненавидел сам британский посол!

Усилия последнего не привели к результату; создавалось впечатление, что Николай II заранее предвидел тему беседы и был готов твердо отстаивать свою позицию. Он дал понять и то, что прекрасно осведомлен о настроениях в обществе и не придает им значения.

Тогда Бьюкенен заговорил почти прямо: сказал, что слышал об убийстве Распутина еще за неделю до того, но тоже не придал этому значения — и ошибся; теперь же ему рассказывают и о других возможных убийствах: «А раз такие убийства начнутся, то нельзя уже сказать, где они кончатся». Разговор проходил в таком тоне, что царь, если верить послу, проникся пониманием благих побуждений дипломата и благодарил его на прощание.


Убийство Распутина оказалось совершенно бессмысленным, как и всяческие языческие обряды с человеческим жертвоприношением. Российская «образованная» публика, признав Распутина символом зла, уничтожила его; зло, между тем, обусловливалось совершенно иными объективными причинами, а потому даже не было поколеблено.

Как показали дискуссии Бьюкенена с царем, никого это убийство даже не напугало: Николай II, похоже, ни в грош не ставил решительность оппозиции. Реально угрожать царскому семейству было не так просто, как расправиться с Распутиным: пригласить в гости в дом, безопасный по мнению Распутина и приставленной к нему охраны, и убить беззащитного!

Заговор, между тем, не оставался в бездействии: Алексеев, наоборот, переоценивая возможности Гучкова и его соратников, постарался своим приглашением выманить Николая II из столицы в Ставку — вполне возможно, что рассчитывая на фантастический план заговорщиков. Отсюда и нелепый отъезд царя 22 февраля. Лично Алексееву, самостоятельно принимавшему решения по всем военным вопросам, присутствие в Ставке царя было совершенно излишним.


После субботы 25 февраля следующим днем думских заседаний должен был быть вторник 28-го. Но к вечеру воскресенья все-таки под впечатлением событий в городе среди депутатов возникла инициатива собраться до срока — и Родзянко назначил на полдень понедельника заседание думского руководства.

Однако под утро 27 февраля к Родзянко от председателя Совета министров князя Н.Д.Голицына (этот потомок Рюрика был расстрелян по приговору Коллегии ОГПУ в 1925 году на семьдесят шестом году жизни, а в последние годы до того зарабатывал на хлеб сапожным ремеслом) был доставлен царский указ, закрывающий заседания сессии — с переносом ее на апрель. Теперь это предстояло огласить и обсудить с депутатами.

Царскому указу собравшиеся послушно подчинились, но не разошлись, а объявили себя частным собранием депутатов и попытались обменяться мнениями и выработать собственный взгляд на происходившее. Увы, оказалось, что они совершенно не готовы к активному вмешательству в события — как и в предшествующие дни.

Свои ощущения присутствовавший В.В.Шульгин описывал так: «Мы были рождены и воспитаны, чтобы под крылышком власти хвалить ее или порицать… мы способны были в крайнем случае, безболезненно пересесть с депутатских кресел на министерские скамьи… под условием, чтобы императорский караул охранял нас…

Но перед возможным падением власти, перед бездонной пропастью этого обвала, — у нас кружилась голова и немело сердце…

Бессилие смотрело на меня из-за белых колонн Таврического дворца. И был этот взгляд презрителен до ужаса…»


Между тем, борьба в городе перевалила за пик — победа восставших становилась очевидной. Беспокойство солдат за собственные судьбы теперь все больше росло: им нужно было официальное оправдание их действий, освобождающее от ответственности — при любом уровне личной неграмотности каждый прекрасно понимал, что же совершили он сам и все остальные! Поэтому уже с утра у Таврического дворца поначалу робко появлялись отдельные группы солдат — и вновь убегали доделывать революцию.

К двум часам дня скопилась толпа уже посолидней, смяла караул, охранявший Думу, и затопила весь Таврический дворец — включая зал, где заседали незадачливые народные депутаты! Последние были в ужасе. Слово тому же Шульгину: «С первого же мгновения этого потопа отвращение залило мою душу, и с тех пор оно не оставляло меня во всю деятельность «великой» русской революции.

Бесконечная, неисчерпаемая струя человеческого водоворота бросала в Думу все новые и новые лица… Но сколько их ни было — у всех было одно лицо — животно-тупое или гнусно-дьявольски-злобное…

Боже, как это было гадко!.. Так гадко, что стиснув зубы, я чувствовал в себе одно тоскующее, бессильное и поэтому еще более злобное бешенство…

Пулеметов!

Пулеметов — вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя…

Увы — этот зверь был… его величество русский народ.»

Что поделаешь, что русский народ вызывал именно такие чувства у известного монархиста, националиста и, бесспорно, русского патриота Шульгина!..

Вместо того, чтобы объявить себя вождями восстания, как, несомненно, надеялись солдаты и к чему призывали коллег крайне левые из депутатов — А.Ф.Керенский, Н.С.Чхеидзе и М.И.Скобелев — думцы постарались изолироваться в маленьком зале и продолжить словопрения. Дело было не только в боязни ответственности перед царской властью (а в этот день она еще неколебимо стояла над всей Россией за исключением Петрограда!) и не в эмоциональном отвращении к восставшей солдатне, дело было и в принципиальном политическом противоречии между воставшими и народными депутатами. В протоколе заседания 27 февраля тот же Шульгин высказался вполне определенно: «нельзя обещать того, чего нельзя выполнить. Ведь согласитесь, что мы не можем быть солидарны во всем с восставшей частью населения. Представьте, что восставшие предлагают окончить войну. Мы на это согласиться не можем.»


Свято место пусто не бывает. Отчаявшись найти отклик у коллег, Керенский, Чхеидзе и Скобелев решили образовать собственный орган власти: Совет рабочих депутатов — как в 1905 году (с 1 марта — Совет рабочих и солдатских депутатов). Немедленно было выпущено воззвание: «Граждане! Заседающие в Думе представители рабочих, солдат и населения Петрограда объявляют, что первое заседание их представителей состоится сегодня, в 7 час[ов] веч[ера], в помещении Думы. Всем перешедшим на сторону народа войскам немедленно избрать своих представителей на каждую роту.

Заводам избрать своих депутатов по одному на каждую тысячу. Заводы, имеющие меньше тысячи рабочих, избирают по одному депутату.»

Вслед за тем новорожденный Совет срочно занялся вопросами кормежки восставших солдат, недвусмысленно продемонстрировав собственные политические симпатии.

Собрав первое заседание вечером 27 февраля, Совет доказал, что он — не фикция. Активную роль в нем стали играть несколько революционеров, случайно оказавшихся в столице, прежде всего — внефракционные социалисты Ю.М.Стеклов (М.Ю.Нахамкис) и Н.Н.Суханов (Гиммер). Имена этих двоих стали нарицательными у злобствующих обывателей: разумеется, евреи виноваты в том, что поклонники прежнего режима прос…али свою власть, богатство и славу! Фамилию Стеклова обратили в Нахамкеса — так звучало ядовитее! Николай же Николаевич Гиммер и вовсе был не евреем, а потомком давно обрусевших немцев; злоключения его предков послужили сюжетом знаменитой пьесы Л.Н.Толстого «Живой труп». Почему-то до сих пор его имя вызывает истерическую реакцию у тех, кто поклоняется вождям Белого движения П.Н.Врангелю, Е.К.Миллеру или В.О.Каппелю!..

В течение следующих дней число действительно избранных депутатов поднялось до тысячи и более, заседавших в непрерывном круглосуточном режиме. Разумеется, тут же сформировался Исполком, ставший мозговым центром революции: председатель Чхеидзе и поначалу четырнадцать членов (позже добавилось еще несколько), включая троих большевиков: А.Г.Шляпникова, П.А.Залуцкого и П.А.Красикова — все трое не пережили Большой террор 1936–1939 гг.

Утром 28 февраля Совет выпустил воззвание: «Приглашаем все население столицы немедленно сплотиться вокруг Совета, образовать местные комитеты в районах и взять в свои руки управление всеми местными делами.

Все вместе, общими силами будем бороться за полное устранение старого правительства и созыв Учредительного собрания, избранного на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права».

Таким образом, Совет сразу обрел статус руководства всем массовым движением в столице.


Только в ответ на издание первого объявления Совета остальные думцы решились создать свой собственный выборный орган — Временный комитет Государственной думы, возложив на него «обязанность следить за развитием событий и принимать соответственные меры, вплоть до принятия на себя исполнительной власти, если бы это оказалось необходимым» — очень смело после более чем двенадцати часов развития революции!

В него были избраны в порядке популярности: М.В.Родзянко, В.В.Шульгин, В.Н.Львов, И.И.Дмитрюков, С.И.Шидловский, И.Н.Ефремов, М.А.Караулов, А.И.Коновалов, В.А.Ржевский, П.Н.Милюков, Н.В.Некрасов, А.Ф.Керенский и Н.С.Чхеидзе. Последний сразу же участвовать в этом органе отказался, предпочтя свое последнее место в Комитете председательскому посту в Исполкоме Совета.

Князь Г.Е.Львов и А.И.Гучков, не бывшие депутатами Думы, присоединились к деятельности Комитета в последующие дни.

Между тем, не только во всей остальной России, но даже и в нескольких сотнях метров от стен Таврического дворца мало кто понимал, что Дума попала в западню, а ее лидеры стали заложниками.

Практически всем, посвященным в существо прежних заговоров (таковых было заведомо не менее нескольких сотен человек), и всем, наблюдавшим в предшествующие полтора года борьбу Думы за власть (таковым было почти все взрослое грамотное население страны), могло казаться и действительно казалось, что события происходят под руководством думской оппозиции и по ее инициативе. Это недоразумение сыграло решающую роль в победе революции.


Родзянко и несколько его коллег ближе к вечеру 27 февраля ездили в Мариинский дворец, пытаясь закулисно сговориться с правительством, заседавшим в последний раз, и с младшим братом царя — великим князем Михаилом Александровичем.

Последний сам, плохо понимая, что происходит, позвонил к Родзянко и намекнул, что невредно бы поставить вопрос о переходе трона к нему — как раньше договаривались!

Тут приключилась смешная история: Михаил рассчитывал получить власть от Родзянко, а Родзянко — от Михаила. Не сумев разрешить эту проблему, они связались из Главного Штаба по прямому проводу со Ставкой.

Царь счел вмешательство младшего брата крайне неуместным и сообщил о немедленном выезде в столицу. После чего Михаил временно самоустранился от непосредственного участия в революции. Генерал же Алексеев, присутствовавший при переговорах, убедился, что все происходящее в столице руководится Думой и придворной оппозицией!


Ряды защитников правительства в Петрограде, между тем, неудержимо таяли. Полковник А.П.Кутепов, случайно оказавшийся в столице в отпуске, командовал на Невском проспекте сборным отрядом из трех рот разных полков и до 7 часов вечера сдерживал наплыв восставших и просто публики. С наступлением темноты его воинство разбежалось от своего командира.

Последние защитники режима в числе нескольких сотен с орудиями и пулеметами собрались на Дворцовой площади. Их прогнал великий князь Михаил Александрович, проявив свою объективность и заявив, что их присутствие создает угрозу сокровищам Эрмитажа. Пришлось убраться в Адмиралтейство.

Туда же перебралось правительство из Мариинского дворца, занятого в 9 часов вечера восставшими солдатами.

Последним неофициальным шагом правительства стала просьба покинуть его ряды Протопопова — чтобы не раздражать публику!

Утром 28-го их всех выгнал из Адмиралтейства морской министр И.Г.Григорович, заявивший, что не может подвергать угрозе здание морского ведомства! — и все разбежались кто куда.

На этом военные действия на территории столицы по существу завершились, хотя еще многократно вспыхивала шалая стрельба.


Нежелание принять на себя политическую ответственность у Родзянко, Милюкова и прочих отступило под влиянием требований жизни: прежнее правительство исчезло, столицу затопил хаос, а очень многие жизненно важные объекты нуждались в защите и охране — и их представители по наивности обращались к Думе.

Нуждались в защите и люди: с первых часов в Думу тащили арестованных, а многие (включая Протопопова) сами стремились ей сдаться — это казалось единственным способом защититься от самосуда, эпоха которого неумолимо надвигалась и отступила лишь через несколько лет перед порядком, наведенным ЧК и ГПУ.

В первые дни революции и лидеры Совета кровожадности почти не проявляли, а особая роль принадлежала Керенскому — единственному, входившему в оба органа власти, и притом до мая 1917 возглавлявшего российскую юстицию. Хотя именно он в наибольшей степени ответственен за уничтожение прежней судебной системы, прокуратуры и уголовной полиции, но ему принадлежит и крылатый лозунг «революция крови не проливает», и широко распространяемое требование доставлять арестованных в Думу. Хотя некоторым (включая Протопопова) предстояло затем без суда просидеть полтора года, а потом быть расстрелянными большевиками, но в феврале-марте 1917 Керенский лично и Комитет Государственной Думы в целом спасли жизни многим. Все это требовало неотложных решений и распоряжений.

Когда около полуночи на 28 февраля было обращено внимание Родзянко, что он уже занимается преступной и наказуемой деятельностью с точки зрения прежнего законодательства, то он, скрепя сердце, решился заявить о правах на власть.

Около 2 часов ночи было выпущено воззвание, подписанное задним числом:

«Временный Комитет членов Государственной Думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, Комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться его доверием.

Председатель Государственной Думы: Михаил Родзянко.

27-го февраля 1917 г.»

Гораздо большее значение имела телеграмма, отправленная тогда же на имя Алексеева и всем командующим фронтов и флотов:

«1) Временный комитет членов Государственной думы сообщает Вашему Высокопревосходительству, что ввиду устранения от управления всего состава бывшего Совета министров правительственная власть перешла в настоящее время к Временному комитету государственной думы; 2) Временный комитет членов Государственной думы, взявший в свои руки создание нормальных условий жизни и управление в столице, приглашает действующую армию и флот сохранить полное спокойствие и питать полную уверенность, что общее дело борьбы против внешнего врага ни на минуту не будет прекращено или ослаблено. Так же стойко и мужественно, как доселе, армия и флот должны продолжать дело защиты своей Родины. Временный комитет при содействии столичных воинских частей и при сочувствии населения в ближайшее время водворит спокойствие в тылу и восстановит правильную деятельность правительственных установлений. Пусть и с своей стороны каждый офицер, солдат и матрос исполнит свой долг и твердо помнит, что дисциплина и порядок есть лучший залог верного и быстрого окончания вызванной старым правительством разрухи и создания новой правительственной власти.»

Генералы и адмиралы приняли эту мистификацию за чистую монету.


Хотя через пару суток после начала бунта, организованного Кирпичниковым, все триста тысяч войск столичного гарнизона и гарнизонов пригородов и окрестных городов не подчинялись присяге и прежнему режиму, но это была не вооруженная сила, а неуправляемая толпа вооруженных людей. Офицеры в мятеже участия практически не принимали, а солдаты вышли из их подчинения и им не доверяли. Командная система, таким образом, отсутствовала.

Достаточно было, поэтому, пары-тройки дисциплинированных и обстрелянных полков, чтобы рассеять всю эту массу. Это снова не бездоказательная гипотеза, а факт, подтвержденный опытом. 3–7 июля 1917 года именно так и случилось: небольшие силы фронтовиков рассеяли солдат столичного гарнизона, которые преспокойно попрятались по казармам, где их никто не стал беспокоить, а по городу началась форменная охота за мятежниками. Точно так же действовал летом 1917 и Верховский, будучи командующим Московским военным округом: малочисленными подчиненными силами он решительно подавлял солдатские беспорядки, вспыхивавшие в Нижнем Новгороде, Твери, Владимире, Липецке и Ельце.

Достаточно было и в феврале провозгласить амнистию или даже благодарность мятежным солдатам, самоуправством восстановившим справедливость, обещать покарать виновников прошедших безобразий, и столичный гарнизон был бы подчинен и политически обезоружен, а порядок восстановлен — только вот до каких пор? Ведь и в июле усмирение оказалось лишь временной передышкой!..

Но в феврале никто не взял на себя обязанности навести в столице порядок. Никто даже не взял на себя труд разобраться в происходящем!


Еще вечером 27 февраля Николай II отдал приказ генералу Н.И.Иванову (усмирителю Кронштадта в прошлую революцию) возглавить войска, направленные для подавления восстания в столице. Иванову были предоставлены два батальона георгиевских кавалеров, составлявшие личный конвой царя и находившиеся при Ставке, а также две бригады, пока пребывавшие в резерве фронтов — Северного и Западного.

Утром 28-го, когда царский поезд отбывал из Могилева, выяснилось, что ни Иванов, ни его воинство даже с места не сдвинулись — под предлогом не мешать графику плановых военных перевозок! Через несколько дней оказалось, что Иванов до столицы добраться так и не сумел. Ничего удивительного: ведь провожавший царя Алексеев и словом не обмолвился о телеграмме, полученной ночью от Временного комитета Государственной Думы — совсем как Чук и Гек, и с той же глубиной мудрости! Иванов же был проинструктирован весьма четко.

Выехав из Могилева, царь добровольно захлопнул за собой дверь как бы передвижной тюремной камеры. Царский поезд, лишенный радио и телеграфа, который можно было бы подключать на станциях или к телеграфной линии вдоль железнодорожных путей, не был приспособлен ни для получения оперативной информации, ни для отдачи приказов. Чисто технически он идеально подходил для того, чтобы быть захваченным заговорщиками в пути, как это и намеревались сделать Гучков, Терещенко и Крымов. Характерно, что никто из соратников царя на обратил его внимания на эту техническую особенность в течение всех двух с половиной лет с начала войны, когда царь исколесил на этом поезде пол-России и все фронты. Впрочем, и сам Николай II по своему характеру не склонен был интересоваться срочными новостями и отдавать приказы…

Только к вечеру 28 февраля сопровождавший царя дворцовый комендант генерал В.Н.Воейков на одной из промежуточных станций узнал от местных жандармов о формировании в столице Временного комитета Государственной Думы. О действительном положении дел узнавать было и вовсе неоткуда.

Между тем, железнодорожное начальство, с одной стороны — прекрасно сработавшееся с военными властями с лета 1914 года, а с другой — не забывшее, как оно само организовало всеобщую железнодорожную забастовку в октябре 1905 (был и такой эпизод в истории революции!), заставило царский поезд ехать буквально по кругу: слухи о революционных выступлениях впереди вынуждали менять маршрут.

В 4 часа утра уже 1 марта Воейков узнал, что станция Тосно на пути к Петрограду занята революционными войсками, не намеренными пропустить царя в столицу. Тогда кружным путем эшелон двинулся в другую сторону — через Бологое, Дно и Псков — ближайший пункт, где можно было воспользоваться центром телеграфной связи.

В конце-концов днем 1 марта поезд очутился на вокзале в Пскове — в полной изоляции от внешнего мира и фактически под арестом командующего Северным фронтом генерала Н.В.Рузского, взявшего на себя посредничество для осуществления связи.

Днем 2 марта Рузский вручил царю ультиматум в виде набора телеграмм от всех командующих, начиная с генерала М.В.Алексеева. Требования об отречении царя прислали: командующий Кавказским фронтом, двоюродный дядя царя великий князь Николай Николаевич; Западным — генерал А.Е.Эверт; Юго-Западным — генерал А.А.Брусилов; начальник штаба Румынского фронта (фактически командующий при номинальном командовании румынского короля) генерал В.В.Сахаров; командующий Балтийским флотом адмирал А.И.Непенин. К ним Рузский присовокупил собственное требование (в сентябре 1918 этот злополучный генерал погиб в Пятигорске при массовых расстрелах большевиками заложников «из буржуазии»).

Только командующий Черноморским флотом адмирал А.В.Колчак воздержался от участия в этой коллективной акции высшего военного руководства, ничем против нее не возразив.

Николай II подчинился, и подписал отречение в пользу сына при регентстве великого князя Михаила Александровича. Только весть, что в Псков едут представители новой власти Гучков и Шульгин, задержала всеобщее распространение этого сообщения.

Несколько часов задержки позволили царю изменить решение, и Гучков с Шульгиным в ночь на 3 марта получили уже отречение и от имени цесаревича Алексея — в пользу великого князя Михаила Александровича. Этим незаконным актом (отречением от имени несовершеннолетнего сына) Николай оставлял последнему свободные руки: если бы Алексей когда-нибудь пожелал царствовать, законное право оставалось за ним. Остается гадать, какую роль сыграл этот фокус Николая в последующей жестокой судьбе царской семьи.

Той же ночью царский эшелон, к которому все на время утратили интерес, двинулся назад в Ставку.

Запись в дневнике Николая II за 2 марта завершается знаменитой фразой: «Кругом измена и трусость, и обман


Между тем, из Петрограда вся эта ситуация выглядела совсем по-иному: с первого дня восстания не было никаких вестей о царе, его местонахождении и принятых им решениях. Все это время и столичный гарнизон, и его вожаки не имели никакого решения и их собственной судьбы: новой власти не было, и амнистии им никто не объявлял. Слухи же о таинственных перемещениях царя и о карательных войсках, посланных с фронта и из иных мест, не могли не действовать на нервы всей этой массе людей, прекрасно понимавших собственную беззащитность: весь гарнизон был в состоянии практически перманентной паники.

Бессодержательные приветствия войскам, волнами накатывающимся на Думу, со стороны известных думских деятелей, только подливали масла в огонь.

Революции нужно было защищаться, и она это сделала!

Фактическая власть в городе принадлежала Совету, которому массы солдат и бастующих рабочих уже вполне подчинялись, насколько вообще могут подчиняться неорганизованные массы — ведь многосотенный Совет и был самой настоящей своей собственной властью. Но эту власть вожаки легко могли утратить, причем вместе с собственными головами. И тогда они разработали серию блестящих дипломатических комбинаций.

В ночь с 28 февраля на 1 марта представители Совета согласовали и подписали с Комитетом Государственной Думы принципы, которые принимаются будущим правительством, персонально составляемым этим Комитетом:

«1) Полная и немедленная амнистия по делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям, аграрным преступлениям и т. д.

2) Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек, с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах, допускаемых военно-техническими условиями.

3) Отмена всех сословных, вероисповедальных и национальных ограничений.

4) Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего равного, прямого и тайного голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны.

5) Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления.

6) Выборы в органы местного самоуправления на основании всеобщего, равного и прямого голосования.

7) Не разоружение и не вывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении.

8) При сохранении Воинской дисциплины в строю и при несении военной службы — устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам.»

Эту программу с легким сердцем приняло будущее Временное правительство, которое, как нетрудно понять, было фактически создано Петроградским Советом почти исключительно для внешнего представительства — перед остальной Россией и всем миром.

Легко заметить, что важнейшими являются два пункта.

Пункт Первый давал ту самую амнистию, которая самым явным образом распространялась на всех участников только что осуществленного мятежа.

Пункт Седьмой (о котором подлый и тупой П.Н.Милюков, вместе с другими марионетками также подписавший это соглашение, написал в своих мемуарах, что он носил «очевидно, временный характер»), был никак не временно, а совершенно глобально провозглашенным односторонним сепаратным миром Петроградского гарнизона, заключенным с любыми врагами России, нового правительства и кем угодно еще: при любых обстоятельствах гарнизон оставался в столице и участия в вооруженной борьбе вне ее не принимал — так оно впредь и происходило!

Притом гарнизон, обеспечивший себе безделье и безопасность в условиях продолжающейся войны, остался на государственном содержании, а семьи солдат сохраняли право на получение государственного пайка.

Все последующие российские правительства становились заложниками этого вооруженного гарнизона. Не стало исключением и большевистское, именно по этой причине тайно сбежавшее из Петрограда в Москву в 1918 году. Лишь тогда солдаты гарнизона, дармоедами прожившие целый год и начавшие потихоньку разъезжаться по домам только после уничтожения всех столичных винных складов в ноябре-декабре 1917 года, окончательно разбежались из обреченного на голод города.

Нужно ли добавлять, что Совет, все это время твердо стоявший на соблюдении данного пункта, пользовался безоговорочной поддержкой столичного гарнизона?!


Подписав такое замечательное соглашение, Исполком Совета уже мог рискнуть отказаться от формальной власти. И вечером 1 марта он отверг решение о сохранении власти в своих руках 13 голосами против 8.

Теперь радостные деятели Временного Комитета Государственной Думы могли, не кривя душой, защищать новую власть как свою собственную, за что немедленно и взялись: в следующую ночь Родзянко самым живейшим образом в переговорах по прямому проводу обязал Алексеева и других командующих к предъявлению ультиматума Николаю II.


Результаты голосования в Исполкоме показали, однако, что полного единодушия не было: значительная часть сомневалась в достаточности полученных гарантий — с генералами ухо нужно держать востро!

Поэтому, провозгласив переход власти над армией в руки нового министра Гучкова и тех генералов, которых он сочтет нужным расставить на командных постах, Совет решил озаботиться, чтобы никакой власти ни в руки Гучкова, ни в руки генералов вовсе не попало. С этой целью в ночь с 1 на 2 марта был принят и тут же опубликован знаменитый «Приказ № 1», фактически расширивший и растолковавший пункт Восьмой соглашения Совета с правительством. Он гласил:

«Совет рабочих и солдатских депутатов постановил:

1) Во всех ротах, батальонах, полках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей.

2) Во всех воинских частях, которые еще не выбрали своих представителей в Совет рабочих депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной думы к 10 часам утра 2-го сего марта.

3) Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам.

4) Приказы военной комиссии Государственной думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов.

5) Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее — должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованиям.

6) В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.

7) Равным образом отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п. — и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.

Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на «ты» воспрещается и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов.»

Приказ этот фактически подтвердил то, что и так уже происходило и произошло в частях столичного гарнизона, и поэтому для последних не имел особого значения. Хотя он и был издан по Петроградскому военному округу, но явно предназначался «на экспорт» — для распространения по всей армии.

Вокруг появления этого приказа позже сформировалась масса легенд. Между тем, достаточно многочисленные свидетели показывают, что сочиняли его в непринужденной публичной обстановке около десятка солдат, входивших в президиум солдатской секции Совета.

Почти все они были русскими, православными и многие до 1917 года в партиях не состояли — А.Д.Садовский, А.Н.Падерин, В.Н.Баденко, Ю.А.Кудрявцев, А.П.Борисов и др. Записывал текст под их диктовку член Исполкома Совета присяжный поверенный Н.Д.Соколов — тоже вполне русский, но революционер: бывший большевик, а с 1914 года — меньшевик.

Но среди соавторов-солдат оказался вольноопределяющийся Ф.Ф.Линде — прибалтийский немец, говоривший с характерным акцентом. Это породило множество слухов о немецком происхождении злостного приказа, которые Гучков — великий любитель мистификаций! — смаковал даже в Париже в 1932 году!

Линде при Керенском сделал большую карьеру: стал комиссаром Юго-Западного фронта в августе 1917; тогда же попытался водворять дисциплину (вопреки Приказу № 1!) и был растерзан солдатами на глазах генерала П.Н.Краснова, который описал эту жуткую сцену. Больше ли повезло другим соавторам приказа?

Текст приказа был оглашен и утвержден пленарным заседанием Совета: присутствовавшие вполне понимали, что хоронят русскую армию!..

«Солдаты и рабочие заслушали приказ в торжественной тишине. Нужно было видеть лица солдат, чтобы понять, какое революционное значение имел тогда этот приказ. Гул одобрения, как будто гигантский вздох облегчения, раздался в душных, набитых комнатах Совета. Солдаты были вне себя от восторга», — свидетельствует А.Г.Шляпников.

Что же касается мотивов издания приказа, столь чудовищного в военное время, то их разъясняет еще один участник происходившего. Этот был-таки евреем — И.П.Мешковский (Гольденберг), как и Соколов — тоже большевик до 1914 года, а затем — меньшевик-оборонец, в 1917 году — член Совета (но не его Исполкома) и, кроме того, редактор «Новой Жизни»: «Приказ № 1 — не ошибка, а необходимость. Его редактировал не Соколов; он является единодушным выражением воли Совета. В день, когда мы «сделали революцию», мы поняли, что если не развалить старую армию, она раздавит революцию. Мы должны были выбрать между армией и революцией. Мы не колебались: мы приняли решение в пользу последней и употребили — я смело утверждаю это — надлежащее средство.»


С утра 2 марта текст Приказа № 1 был опубликован. Представители Совета, сопровождавшие Гучкова с Шульгиным (для контроля!) в поездке в Псков, раздавали по дороге отпечатанный текст всем желающим — полномочные представители новой власти этого не замечали или делали вид, что не замечают! Никак не успели прореагировать на него и недалекие генералы.

Вечером 2 марта, когда Гучков с Шульгиным дискутировали с царем в Пскове, пленарное заседание Совета подтвердило решение об отказе от власти в пользу Временного правительства, сформированного думским Комитетом (400 голосов против 19) — теперь почти все они не опасались уже никаких генералов!

На следующий день выяснилось воочию, кому же фактически досталась власть в Петрограде.


Вплоть до утра 3 марта страсти в столице продолжали накаляться: отсутствие сведений о царе и его намерениях нагнетало опасения. Может быть, образ невинного цесаревича Алексея и мог бы найти ключи к сердцам этой массы недавних монархистов, но Михаил Александрович уже не вызывал никакого доверия.

При возвращении Гучков с Шульгиным, сообщившие о воцарении Михаила на митинге торжественно встречавших их железнодорожников, были буквально схвачены публикой, а текст отречения Николая удалось сохранить только хитростью! И днем 3 марта Родзянко и все остальные вынужденно просили Михаила Александровича не действовать на нервы истинным хозяевам столицы — только Милюков с Гучковым персонально готовы были рискнуть головой великого князя, сделав его царем!

Программа (та самая, согласованная с Советом, со всеми ее «временными» пунктами), а также состав нового правительства, и были опубликованы в ночь с 3 на 4 марта одновременно с манифестами об отречении от престола Николая II и великого князя Михаила Александровича. Причем при публикации добавлено: «Временное правительство считает своим долгом присовокупить, что оно отнюдь не намерено воспользоваться военными обстоятельствами для какого-либо промедления по осуществлению вышеизложенных реформ и мероприятий.»

Вот тут-то Алексеев и прочие генералы и поняли, ради чего и кого они сами заставили отречься законного русского царя! Если уж раньше невозможно было выиграть войну, то что было возможно теперь?

Заметим, что если в 1825 году только обманом можно было завлечь солдат в офицерскую и генеральскую революцию, то в 1917 году потребовался заведомый обман, чтобы завлечь в солдатскую революцию офицеров и генералов.

Увы, в России не было одной единой правды для всех — и для солдат, и для генералов. В этом-то ее трагедия! — и это подтверждается нижеприведенным рассказом о завершении жизненного пути великого русского человека Тимофея Ивановича Кирпичникова.


У Гучкова руки опустились не сразу.

По просьбе Гучкова и Шульгина Николай II задним числом (3 часами дня 2 марта) назначил новым премьер-министром князя Г.Е.Львова (совершенно безликая фигура: вынужденный компромисс между Милюковым и Гучковым, не отдававшим первенство ни друг другу, ни самостоятельному Родзянке!), главнокомандующим — великого князя Николая Николаевича, а командующим Петроградским военным округом — генерала Л.Г.Корнилова.

Великий князь едва успел добраться с Кавказа до Могилева, как Временное правительство было вынуждено извиниться по поводу того, что истинные хозяева не желают видеть во главе армии представителя династии. Великого князя заменили М.В.Алексеевым.

Дольше удалось продержаться Корнилову — этому бравому генералу предстояло наводить порядок в столице в условиях действия Приказа № 1. Начал он круто: с ареста 7 марта императрицы Александры Федоровны.

9 марта к ней присоединили привезенного из Могилева супруга. Формально это были распоряжения Временного правительства, сумевшего в такой форме противостоять требованиям Совета, желавшего заключить царское семейство в Петропавловскую крепость. Но вот почему никто в мире не взял под защиту царских детей, разделивших с начала и до самого конца судьбы своих несчастных, но отнюдь не безвинных родителей — виновных хотя бы в неквалифицированном управлении воюющей страной, с какой бы позиции это ни рассматривать?!

Лидерами же Совета продолжал руководить страх за собственные шкуры. Эти деятели не понимали, что всей веренице предателей (начиная с великого князя Николая Николаевича и генералов Алексеева и Корнилова) возвращение к власти царя — еще больший нож в сердце, чем питерским рабочим и солдатам!

Что же касается широчайших масс, то нелепейшие несчастья, завершавшие царствование, начавшееся с кровавой Ходынской давки 1896 года, никак не прибавили симпатии к царю. Упорная же пропаганда Прогрессивного блока против Распутина и царицы-немки достигла цели.

Вот что записал 7 марта 1917 в своем дневнике генерал В.И.Селивачев (в то время — один из командиров дивизий, летом того же года — командующий армией и сторонник Корнилова, а в 1919 году — один из руководителей Красной Армии, тогда же умерший от тифа): «Вчера одна сестра милосердия сообщила, что есть слух, будто из царскосельского дворца от государыни шел кабель для разговоров с Берлином, по которому Вильгельм узнавал буквально все наши тайны. Страшно подумать о том, что это может быть правда — ведь какими жертвами платил народ за подобное предательство?!!» Умным или глупым генералом был Селивачев, но все же это — высококвалифицированный работник умственного труда, получивший элитарное образование. Что же спрашивать с менее образованных ста миллионов его соотечественников? Теперь все вздохнули с облегчением: беды России, казалось, были уже позади!

Одним из последующих популистских шагов Корнилова было награждение главного героя Революции — Тимофея Кирпичникова. Вопреки всем последующим инсинуациям (вплоть до нынешних времен) о безвестных инициаторах стихийного восстания, Кирпичников не был ни безвестным, ни обойденным заслуженной наградой. Корнилов наградил его Георгиевским крестом 4-й степени (№ 423492) и произвел в подпрапорщики — это был единственный отмеченный участник революции и вообще единственный человек, награжденный таким боевым орденом за заслуги в тылу, а не на фронте!

В первые два месяца революции Кирпичников был невероятно популярен — его портреты висели повсюду и выставлялись в витринах магазинов. Затем его популярность круто пошла вниз — совершенно не случайно и в полном соответствии с его принципиальностью, незаурядным мужеством и решительностью.

В апреле, как известно, после знаменитой ноты Милюкова, обещавшей продолжение войны, состоялись массовые антиправительственные демонстрации в Петрограде, которыми едва не воспользовались большевики в первой попытке захвата власти (тогда они это отрицали, и это отрицание так и вошло в историю). Тогда же, естественно, должен был оставить свой пост генерал Корнилов: подчинить себе гарнизон ему не удалось нисколько!

Кирпичников же и в этот раз вывел свой Волынский полк на вооруженную демонстрацию, но в защиту Временного правительства, которое он считал своим собственным!

Столкновение вооруженных демонстрантов, взаимно не решившихся открыть огонь «по своим», и позволило кризису закончиться на достаточно мирной ноте.


Одним из секретов тогдашней политики было то, что за кулисами апрельского кризиса стоял Керенский, который постарался избавиться от Милюкова и Гучкова и занять в правительстве ведущую роль; он сумел согласовать этот шаг с западными дипломатами, разуверившимися в способности первого состава Временного правительства управлять Россией и продолжать войну. Сам же Керенский расчитывал на успех решающего наступления, тщательно готовившегося материально и организационно еще с лета 1916 года — оставалось только возглавить его номинально! Соучастием в этой беспроигрышной, казалось бы, акции Керенский в мае-июне 1917 сумел соблазнить большинство Совета.

Оставалась одна незадача: бессмысленность этого наступления как и всякого другого! Вслед за тем приход к власти большевиков стал вопросом времени и техники, хотя между июнем и октябрем произошло множество событий и было пролито немало крови.

Так вот, не случайно упоминавшийся Ф.Ф.Линде демонстрировал в апреле против правительства, а затем вошел в обойму ближайших соратников Керенского, а Кирпичников, демонстрировавший тогда за правительство, оказался в результате вне интересов официальной пропаганды, а заодно и снискал ненависть большевиков. Последняя стала вполне взаимной.

Когда после 25 октября 1917 года Керенский с Красновым наступали на захваченный большевиками Петроград, то, как известно, в тылу у последних было организовано восстание юнкерских училищ. Но почти никому не известно, что юнкеров по плану заговора должен был поддержать весь Петроградский гарнизон. Инициатором этой очередной авантюры был, разумеется, тот же Кирпичников!

Ставка была на все тот же общий план Милорадовича и самого Кирпичникова в декабре 1825 и феврале 1917. Но на этот раз все сорвалось в самом начале: Кирпичникова не поддержали даже прежние соратники в Волынском полку — вконец разложившийся гарнизон против большевиков пока ничего не имел! Ведь это было первое правительство, пообещавшее, наконец, долгожданный мир! «Вопрос о мире — как лампочка Аладина: кто ее взял, тому служат духи, тому дается власть в руки» — писал позднее Верховский.


Еще до прихода большевиков к власти и в течение всего первого года их правления многое можно было вменить им в вину. Беда в том, что из этого многого большинство имелось и в программах других социалистических партий — большевики лишь смело и без оглядки приняли на себя «общее дело».

Зато об измене союзникам, которую совершила Россия по вине большевистского правительства, с чистым сердцем кричали все их противники без исключений — справа налево и наоборот!

Слов нет, измена — дело страшное! Только вот что сами решали за спиной и большевиков, и их противников доблестные и верные союзники России?


Оказывается, еще 10/23 декабря 1917 года было подписано Парижское соглашение между Англией и Францией об оккупации Турции и России согласно разделу сфер влияния: Франция — к западу, а Англия — к востоку от линии: Дарданеллы — Босфор — Керченский пролив — Дон — Царицын — Волга и далее до Архангельска!

А ведь в это самое время, хотя большевики уже вели мирные переговоры с немцами и их союзниками, а русская армия уже начинала разбегаться по домам (неудивительно: прошел уже почти год после выхода пресловутого Приказа № 1, за который большевики несут ответственность только как соучастники отнюдь не решающего ранга!), но фронт стоял еще твердо и приковывал к себе половину сил центральных держав!

И к защите интересов именно этих союзников и взывала антибольшевистская пропаганда!

А позже участники Белого движения только удивлялись наплевательскому отношению к ним тех же союзников! Белогвардейцы так и не потрудились догадаться, что ни англичанам, ни французам, ни немцам не нужна Великая, Единая и Неделимая Россия, и что их всех гораздо больше устраивают кремлевские правители, способные, как тогда казалось, только разрушать собственную державу!


К чести того же Кирпичникова его претензии к большевикам лежали в иной сфере.

В ноябре 1917 ему удалось скрыться от ареста и бежать на Дон. Там произошла его встреча с одним из главных инициаторов Добровольческой армии — уже упоминавшимся нами А.П.Кутеповым — участником уличной борьбы в Петрограде 27 февраля 1917 года.

Вот как об этом рассказывает соратник А.И.Деникина и П.Н.Врангеля генерал Е.И.Достовалов. Неназванное имя молодого офицера, которым не заинтересовался сам Кутепов (мало ли кого он приказал расстрелять по гораздо меньшим поводам — не будешь же помнить их имен!), устанавливается по другим источникам:

«Вспоминаю характерный для настроения восставшего офицерства рассказ генерала Кутепова из первых времен существования Добровольческой армии, который он любил повторять и который неизменно вызывал общее сочувствие слушающих.

— Однажды, — рассказывал Кутепов, — ко мне в штаб явился молодой офицер, который весьма развязно сообщил мне, что приехал в Добровольческую армию сражаться с большевиками «за свободу народа», которую большевики попирают. Я спросил его, где он был до сих пор и что он делал, офицер рассказал мне, что был одним из первых «борцов за свободу народа» и что в Петрограде он принимал деятельное участие в революции, выступив одним из первых против старого режима. Когда офицер хотел уйти, я приказал ему остаться и, вызвав дежурного офицера, послал за нарядом. Молодой офицер заволновался, побледнел и стал спрашивать, почему я его задерживаю. Сейчас увидите, сказал я и, когда наряд пришел, приказал немедленно расстрелять этого «борца за свободу».»

Кутепов, узревший живой символ революции, уничтожил его и остался страшно доволен собой, продемонстрировав при этом типично языческое восприятие действительности — как и убийцы Распутина.

Подобный стиль мироощущения выдает все же достаточно низкий уровень организации мышления у тогдашних лидеров контрреволюции. Не случайны элементарные просчеты стратегии Белого движения, да и в эмиграции многие генералы стали беспомощными жертвами агентов ОГПУ: если того же Достовалова среди прочих уговорили вернуться в Россию на погибель, то Кутепов, как известно, был похищен среди бела дня в Париже в январе 1930 года.

Вот так и завершилась жизнь величайшего героя России ХХ века Тимофея Кирпичникова.

Что касается оценки его личности, то он был, конечно, случайной фигурой — во вполне определенном смысле: если бы он оказался в феврале 1917 не в Питере, а где-то еще, то и не сыграл бы столь результативной роли. Стал бы, в лучшем случае, еще одним маршалом, расстрелянным в 1937–1938 гг., а не то просто сгинул бы, как погибают безвестными многие одаренные люди, захваченные потоками крови, уносящими миллионы жертв. Вот такие, как Гучков или Кутепов, всегда вылезают наверх, даже не имея никаких шансов принести пользу делу, за которое выступают!

Страшные уроки дает история России — как прижизненной, так и посмертной судьбой таких своих величайших героев, как Кирпичников и тот же граф М.А.Милорадович, к последним двум дням жизни которого мы, наконец, вернемся.








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх