Загрузка...



  • Два монаха
  • Глава 8

    Град Божий

    Религия была вплетена в самую ткань общества. Она была такой же неотъемлемой его частью, как золото в торговле или солдат на войне. Самая маленькая деревушка имела свою церковь, самый надменный город – кафедральный собор, целые поселения существовали лишь благодаря соседству с монастырем или центром паломничества. Пожалуй, не было семьи, которая не могла бы похвалиться родством со священником. На больших дорогах монах был столь же обычным путником, как солдат или торговец. В городах рясы, коричневого, черного, серого или белого цветов, вливались ровной нитью в пестроту улиц. Даже ругательства, которыми обменивались люди, так называемая «божба», имели в основе образы, связанные с историей Христа, превращенные в невнятную скороговорку. Они были кощунственными, но от долгого употребления утратили свой прямой смысл и выразительность. Время могли измерять продолжительностью молитвы. Крестьяне и дворяне, купцы и ремесленники пускались в религиозные споры со страстью, которую в иные времена вызывает только политика. Люди тысячами умирали на войне или на эшафоте из-за точной интерпретации какого-то теологического пункта.


    Рис. 101. Церковь как место встреч


    Церковь являлась естественным центром общины, поселения (см. рис. 101). Вплоть до второй половины XVI века, когда стали появляться здания, предназначенные только для театров, храм оставался единственным строением для публичных сборищ под крышей. Часто церкви добровольно строили крестьяне или горожане и содержали на свои пожертвования. К ним привыкли, можно сказать относились с фамильярностью, у людей притуплялось ощущение сакрального характера храма. И они относились к этим зданиям без уважения, несмотря на бурные протесты священников. Ежедневное посещение мессы было общепринятым делом, и, естественно, церковь становилась местом встреч. В нефах устраивались пирушки, а во время войн массивное здание превращалось в убежище или склад. Все это приучило людей использовать церкви как крытый проходной двор или того хуже.

    Собор Святого Павла в Лондоне приобрел печальную известность как «дом болтовни, драк, менестрелей, соколов и собак». Каждой большой церкви приходилось терпеть кощунственное присутствие ростовщиков, занимающихся своим делом в виду главного алтаря. Коробейники торговались в нефах, а уличные женщины, укрывшись от непогоды, искали клиентов. Церковный двор также был и проезжим и торговым местом.

    Иногда, как в соборе Святого Павла, там пристраивался книготорговец, но чаще там предоставляли непристойные услуги. Вряд ли намеренное осквернение церквей фанатиками-пуританами было хуже этого непреднамеренного осквернения, которое осуществлялось походя задолго до Реформации.


    Рис. 102. Папа Лев Х в соборе Святого Петра


    Пилигримов, все еще продолжавших совершать паломничества, теперь едва можно было отличить от путников, едущих по своим делам. Ушли в прошлое темная ряса, посох и кошель, заявлявшие об их статусе и защищавшие их от всех, кроме самых отъявленных злодеев. Теперь они одевались как люди, отправившиеся на отдых или в путешествие. В пути они развлекались, а приехав к месту назначения, исполняли свои обязанности формально, в манере, раздражавшей истинно верующих. Паломничество превратилось в некое подобие туристической прогулки, а не покаянного исхода, каким было ранее. Как и туристы нашего времени, пилигрим привозил домой сувениры, только они были священного или сверхъестественного рода. Перья из крыльев архангела Гавриила, сомнительного происхождения кости, предположительно какого-то святого, слезы Богоматери в дорогом флаконе, частицы истинного креста – все шло на продажу и легко находило покупателей. Коробейниками обычно бывали «святые братья», которые хорошо наживались на доверчивости невежественных. В Италии особенно эти монахи были причиной жестокого антиклерикализма, существовавшего бок о бок с искренней и глубокой верой. «Они обманывают и воруют, а когда оказываются без гроша, представляются святыми и устраивают чудеса. Один показывает плащ святого Винсента, другой – собственноручное письмо святого Бернардино» или уздечку коня еще какого-нибудь святого. Они устраивали целые представления: один из них притворялся слепым, или хромым, или прокаженным, дабы быть излеченным «чудесным» прикосновением плаща своего сообщника, лоскутья которого потом они продавали. Обитатели монастырей также подвергались нападкам за их праздный и роскошный образ жизни.

    «Эти раскормленные господа в просторных рясах не проводят время в босоногих странствиях и проповедях, но посиживают в элегантных домашних туфлях, скрестив руки на объемистых животах в очаровательных кельях, отделанных кипарисом. А когда им приходится выходить из дома, едут с удобством на мулах или гладких и кротких лошадях. Они не перенапрягают свои умы изучением книг из боязни, что знания могут превратить монашескую простоту в гордость Люцифера».

    Горечь этих обвинений свидетельствовала об истинной преданности христианской церкви, которую многие люди свято хранили. Если бы они были равнодушны к доктрине и организации, они проявляли бы такое же равнодушие к ее хранителям. Они сами превратили свои приходские церкви в рынки, во время паломничества напивались и воровали, но от своих духовных наставников ждали чего-то лучшего. То, что стражи Града Господня использовали свою власть для удовлетворения плотских аппетитов, было источником позора для тех, кто сознавал природу таинства, которое низводили в грязь. Пусть на каждого распущенного монаха или кардинала приходились сотни достойных и честных священников, отдавшихся своему трудному призванию от всей души. Именно меньшинство привлекало к себе внимание общества и стрелы сатириков, усердно клеймивших его на удивление потомкам. При этом меньшинство худшего толка устраивалось при папском дворе, в самом сердце церковной организации (см. рис. 102). Яростные политические баталии в Риме, скандалы вокруг непотизма (семейственности), упадок морали ставили клеймо на весь христианский мир. Разочарование ученых, надеявшихся посвятить себя служению величайшей организации в мире, изливалось в яростных диатрибах[19]. Один из них признавался, что, будь на то его воля, он последовал бы за Лютером, «лишь бы увидеть, как эту свору негодяев поставят на заслуженное ими место, дабы они были вынуждены жить либо без пороков, либо без власти». Хватало высших священнослужителей (кардиналов, епископов и даже пап), которые пытались очистить Град Божий, но в узком и закрытом властном кругу почти невозможно ввести новые принципы. Реформа, когда пришла ее пора, прорвалась снизу.

    Два монаха

    Попытки провести локальные реформы предпринимались в Европе не раз. Некоторые сами собой сходили на нет, некоторые были заклеймены как ереси, другие находили дорожку в церковь и после получали там признание. Великие движения часто возникали без лидера и руководства, будучи спонтанным бунтом людей, доведенных до отчаяния природными или рукотворными катастрофами. Они обращались к Богу как к последней надежде. Таковыми стали огромные процессии флагеллантов, пронесшиеся по Европе в годы Черной Смерти. В них приняло участие столь громадное число людей, что власти не имели возможности их подавить, а церковь мудро не пошла наперекор потоку и плыла с ним, пока он не пошел на убыль. Церковь могла себе это позволить, потому что эти массовые эмоции не имели цели и могли быть направлены в безвредное русло. Однако вновь и вновь поднимались движения с лидером, умевшим сформулировать бесформенные надежды и страхи им ведомых, что угрожало существующему строю, и духовному и мирскому. Два таких лидера родились через поколение друг от друга. Оба были монахами. Один – итальянец Джироламо Савонарола, другой – немец Мартин Лютер. Итальянец на краткий миг добился абсолютной политической и духовной власти в пределах города Флоренции, но кончил смертью уголовного преступника. Немец почти нехотя оказался поборником и защитником веры для половины Европы.

    Савонарола пришел к власти во Флоренции во время очередных беспорядков (см. рис. 103). Медичи были изгнаны, горожане передрались, и угроза французского вторжения нависла над Италией. Люди отчаянно нуждались в каком-нибудь вожде, выразителе их чаяний, и они нашли его в лице монаха-доминиканца, который уже совершил огромную работу по очистке своего монастыря Сан-Марко от непристойностей и порока, составлявших, как представляется теперь, неотъемлемую часть монашеской жизни. Он не был привлекателен, ни внешне, ни речью. Выразительный портрет работы Фра Анджелико, которого он обратил в свою веру, показывает нам лицо сильное, но некрасивое, с толстыми губами, большим крючковатым носом и горящими глазами. Отзывы современников о его проповедях свидетельствуют, что они были обыкновенными, и по содержанию, и по исполнению. Но итальянцы привыкли к блестящим ораторам, произносящим страстные проповеди с холодным совершенством. Эти речи производили впечатление на слушателей, пока длились, но забывались вскоре после того, как были произнесены. Однако никто не мог усомниться в искренности речей Савонаролы, в абсолютной убежденности, с которой он предостерегал Италию о нависшем над ней гневе Господнем. Его пророчества и предсказания принесли ему славу, разнесшуюся далеко за пределами Флоренции. Лоренцо ди Медичи схлестнулся с ним, был предупрежден, что умрет в течение года… и умер в том же году. В далеком Риме папа Александр VI Борджиа, воплощавший все пороки и злодейства папства, взял на заметку вспыльчивого монаха, поскольку его нападки на коррупцию в церкви становились все резче.

    Однако временно Савонарола находился в безопасности среди жителей Флоренции. Он клеймил их за аморальность, а они толпами стекались на его проповеди. Он приказывал им очистить свои дома от дьявольских безделушек, и они сжигали драгоценные украшения на главной площади. То было аутодафе, но не людей, а вещей. Люди собирали в кучу духи, зеркала, парики, музыкальные инструменты, карнавальные маски… Даже книги со стихами не только языческих поэтов, но и почтенного христианина Петрарки. Эта огромная куча представляла собой не просто некий разрез искусства Ренессанса, но также имела значительную денежную ценность. И один венецианский купец, случайно там оказавшийся, предложил за эти предметы 22 тысячи флоринов. Флорентийцы ответили тем, что, прежде чем зажечь кучу, швырнули туда и его портрет. Реформаторское рвение перешло в фанатизм. Причем одной из неприятных его сторон были шайки «святых детей», шнырявших по городу, выискивая укрытые предметы искусства и безделушки дьявола.


    Рис. 103. Савонарола проповедует


    Рис. 104. Продажа индульгенций


    Флорентийцы отказались от своей гражданской конституции, за которую столетиями проливали кровь. Христос был объявлен королем города, а Савонарола его викарием. Последовала неизбежная реакция: всего через год после триумфального аутодафе (1497 г.) его власть рухнула. Люди предали его могущественным врагам, которые только ждали момента. Он признался, что впал в заблуждение, что видения и пророчества его ложны, и был сначала повешен, а затем сожжен на той же самой площади, где поверил, что стал свидетелем торжества Господа над всем миром (см. фото 17).

    Девятнадцать лет спустя после того, как пепел Савонаролы бросили в реку Арно, другой монах-доминиканец разъезжал по Германии, исполняя роль разносчика духовных товаров. Его звали Иоганн Тетцель, а продавал он листки бумаги с напечатанным обещанием спасения от грехов в обмен на золото (см. рис. 104). Папой в то время был Лев Х, одна из самых блестящих личностей эпохи Возрождения: образованный, культурный, доброжелательный, способный находить удовольствие в бесчисленных сатирах, которые на него писали. На его долю выпала неимоверная задача завершить возведение нового собора Святого Петра, начатое его предшественниками. Для выполнения этой работы требовались сотни тысяч золотых монет, и он выискивал их, где только мог. Случилось так, что епископ Магдебурга возжелал стать архиепископом Майнца. Лев согласился, при условии, что тот поднимет плату за службы, которая в данном случае пойдет на строительство собора Святого Петра.

    Епископ в свою очередь занял денег у Фуггеров и, чтобы выплатить им долг, с согласия Льва Х, поставил Тетцеля на продажу индульгенций. Учение церкви относительно этого вопроса было весьма сложным, но Тетцель его упростил, сведя к постой формуле: заплати, и будут прощены не только души усопших, но и покупатель индульгенции будет практически волен совершить любой желанный ему грех.

    Как только монета в ларце зазвенит,
    Душа из чистилища улетит.

    Так трактовали современники циничное искажение Тетцелем одного из постулатов веры. Он шел по городам Германии поистине с триумфом. Светские и церковные чиновники встречали его в каждом городе, торжественная процессия сопровождала его в какое-нибудь публичное место, где он устанавливал свой киоск и начинал сладкие речи, выманивая деньги. Рядом с ним, подсчитывая сыпавшееся в сундук золото, стоял представитель Фуггера. Он был очень занят: покупатели напирали со всех сторон. Кстати, изготовление маленьких клочков бумаги с текстом дало дополнительный толчок новорожденному искусству книгопечатания.

    Однако среди многочисленных покупателей находились люди, которых оскорбляло это ужасное святотатство. Именно от кого-то из них копия индульгенции попала в руки Мартина Лютера с просьбой прокомментировать ее. 31 октября 1517 года Лютер прибил гвоздями свои 95 тезисов к дверям церкви в Виттенберге.


    Рис. 105. Мартин Лютер. Гравюра Лукаса Кранаха. 1520 г.


    Лютер был тогда августинским монахом (см. рис. 105), и его поступок ни в коей мере не был дерзким вызовом папе. Церковные двери в ту пору часто использовали как доску объявлений. Лютер всего-навсего намеревался (и был именно так понят) показать, что готов отстаивать свои тезисы в публичном споре с любым, кто придет на дебаты. Годом позже он предстал перед папским посланником в Аугсбурге, где защищал свою позицию. Он все еще не имел ни желания, ни намерения возглавлять какое-либо раскольническое движение. В апреле того же года он публично признал и честность папы, и свою преданность ему. «Теперь у нас наконец-то есть замечательный папа, Лев Х, чьи честность и ученость радуют всех верующих… Благословеннейший Отец, я припадаю к стопам Вашего Святейшества. Я признаю голос ваш голосом самого Христа, который находится в вас и говорит через вас с нами». Со своей стороны Лев Х откликнулся на происходившее с достойной уважения мягкостью, даже выпустил буллу, в которой были прокляты те, кто употребляет индульгенции во зло.

    Затем Лютера вызвал на публичные дебаты некто Джон Экк из Лейпцига. Современник, которому довелось там присутствовать, дает следующее описание отца Реформации: «Мартин имеет средний рост и выглядит таким истощенным от учения и забот, что можно почти что пересчитать сквозь кожу все кости его черепа. Он в расцвете сил, имеет ясный и звучный голос. Он человек ученый и наизусть знает Ветхий и Новый Заветы. В его распоряжении целый лес идей и слов. Он общителен и дружелюбен, никоим образом не высокомерен и не угрюм. Он способен справиться с чем угодно». Не осталось никаких записей о результатах дебатов, но в ходе их Лютер окончательно сформулировал свои взгляды. В июне 1520 года Лев Х был вынужден объявить его еретиком и дать ему 60 дней на то, чтобы одуматься или подвергнуться отлучению. Ни та ни другая сторона не могли отступить. Лев Х говорил от имени громадной и почитаемой организации, которая на протяжении веков своего существования видела бунтовщиков, подобных Лютеру, приходивших и уходивших сотнями. Лютер требовал для неизмеримого числа верующих права поступать в соответствии со своей совестью. Это была интеллектуальная ссора, но каждая из сторон была глубоко погружена в национальные и политические интересы. И папу, и монаха толкали силы, которые они могли привести в движение, но потом не имели возможности их контролировать. Драма в парламенте Вормса в апреле 1521 года, когда одинокий монах защищал себя перед императором христианского мира и был им официально приговорен, готовилась на протяжении столетий. Град Божий в конце концов сам себя разделил.


    Рис. 106. Крестьяне грабят монастырь. С рисунка XVI в.


    Раскол поначалу выразился в жестокой словесной войне. Ни в какой иной области так не проявилось огромное и немедленное влияние книгопечатания. А по мере того как эта распря распространилась по всему континенту, ручеек памфлетов и книг превратился в половодье. В одной Германии число выпускаемых книг выросло со 150 в 1518 году до 990 в 1524-м. Ругательства дополняли злобные карикатуры. Художники всех мастей и уровня таланта обратили свои способности на издевки по поводу религиозных противников. Однако словесной эта война оставалась недолго, и вскоре дело дошло до мечей. Масса простолюдинов, особенно немецкие крестьяне, не умевшие выразить обуревавшие их чувства словами, поверили, что нашли наконец защитника и поборника своих идей. Как и в любом восстании, невежественные люди приписывали вину за все беды властям, на которых нападали. Дороговизна хлеба, наглость местных чиновников, монополии купцов – все это теперь ставилось в вину папству. Если разрушить власть пап, наступит райская жизнь, гордые будут низвержены, униженные вознесутся. Так думали крестьяне и сбивались в отряды, чтобы сокрушить рабство. Они были убеждены, что Лютер приведет их в землю обетованную. Сочувствуя им поначалу, он, тем не менее, как все ответственные люди, страшился свирепости тех, кто рвался в этот новый мир, чей уклад еще не успел сложиться. Крестьяне протестовали против рабских условий жизни. «Было в обычае у этих людей держать нас за свою собственность, и это достойно жалости, потому что Христос выкупил нас своей кровью. А посему в согласии со Священным Писанием мы свободны». – «Нет, – отвечал им Лютер, – это не так: даже пророки имели рабов». – «Ваши слова идут против Евангелия… [потому что тогда] это сделало бы всех людей равными, а это невозможно». Они заклеймили его как предателя и толпами ринулись по Европе в безумном приступе насилия, вымещая на подвернувшейся знати жажду мести, копившуюся столетиями.

    Общество, называвшее себя протестантским или реформированным, не могло терпеть угрозу своему существованию. Сам Лютер громогласно осудил крестьянскую войну, встав со всем своим авторитетом на сторону тех, кто их подавлял. Неизбежно прилив сменился отливом. Ведь бунтари были недисциплинированной ордой, сбродом, вооруженным большей частью орудиями труда, а против них выступали люди, обученные войне как искусству. В результате в Германии погибло около 130 тысяч крестьян. Они окрестили Реформацию своей кровью и стали первыми из многих погибших, когда в Европе начиная с Германии разорвалось полотно христианского мира.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх