Верста девятнадцатая

Государева таможня

Город новый златоглавый,
Пристань с крепкою заставой.
Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят…
(Пушкин. Сказка о царе Салтане)

С возведением на берегах Таза торгового города-крепости Мангазеи в его великолепии потускнело и стало стираться из памяти понятие «Лукоморье», пока окончательно не подменилось названием «Мангазея». Так произошло и с городом Чимги-Тура, унаследовавшим новое имя от древнего царства Тюмень, и с северным улусом Орды — Джучи, получившим от русских новое наименование по имени его столицы Сибирь.

Плавание русских мореходов в Мангазею и на Обь с конца XIV и в первой половине XV столетия стало делом привычным. Сохранился русский документ, содержащий очень краткое изложение плавания В. Баренца в 1596–1597 годах и сведения о Новой Земле: «Новая Земля отдалилась к северу, чаят от самого материка отдалилась, потому что меж нею и Печорским берегом есть пролива, именуемая Вайгац… За тою проливою Татарское или Льдоватое море, в которое многие сибирские реки впали…»

Для поморов же поездки на Обь были делом обыденным, и можно считать вполне установленным широкое использование поморами вплоть до 1620 года морского пути для проезда в Мангазею.

В донесении, посланном из Тобольска в Москву Федором Яновым 6 февраля 1616 года, сообщается: «Да нам, холопам твоим, сказывал тот же торговый человек, который сказывал про енисейскую дорогу, Кондрашко Куркин, да тобольский стрелец Кондрашко Корела, что де от Архангельского города в Мангазею по все годы ходят кочами многие торговые и промышленные люди со всякими немецкими товарами и хлебом».

К этому времени Мангазея представляла собой уже город-крепость с пятью башнями высотой до 4 саженей и городской стеной в полторы сажени. Внутри города две церкви, воеводский двор, съезжая и таможенная избы, гостиный двор, торговая баня, амбары, лавки и тюрьма. На башнях — девять крепостных пищалей, направленных на окружающую тундру и на реку. Миновать город, чтобы проехать на торга к мангазейским и енисейским самоедам, было невозможно. Население города составляли: поп, дьякон, дьячок, пономарь, два подьячих съезжей избы, подьячий таможенной избы, голова таможенный, палач, сторожа, пять толмачей и служилых людей с полсотни. Такой была Мангазея, когда в ее таможне служил современник и родственник Гаврилы Пушкина — Борис Пушкин. Видать, служба в заполярном городке оказалась ему в тягость, потому что Борис Пушкин не дождался окончания срока своего воеводства и, не дождавшись подмены новым воеводой, оставил город на попечение своего товарища Спиридонова, за что в Москве угодил в сибирский приказ, где с него был взят «расспрос» с пристрастием. Уже первым воеводам Тазовского острога Мосальскому и Пушкину правительство строго предписывает следить, чтобы торговые люди платили десятую пошлину не только с товаров, но и со всяких съестных запасов, кроме хлеба, если последний провозится не для продажи. Затем в наказ 1603 года вторым мангазейским воеводам читаем: «И ныне государь Борис Федорович указал в Мангазее для торговых людей поставить гостиный двор и велел всяким торговым людям, приезжая, торговать в Мангазее с самоядью и десятинную пошлину платить на гостином дворе, а по городским волостям, по юртам, по лесам и зимовьям торговать не велел».

Таможенные порядки были очень строги, и от таможенных голов и целовальников требовалось неукоснительное исполнение обязанностей, и за упущение при сборе пошлин они не только отвечали своим имуществом, но и подвергались великой «опале и казни». Все товары переписывались, провезти можно было только то, на что имелся пропускной лист какой-либо сибирской таможни.

В свете вышеизложенной информации о Мангазее некоторые строки «Сказки о царе Салтане» оборачиваются новой, неожиданной стороной. Оказывается, по Акияну-морю студеному, мимо острова Белый плыли на торг в Мангазею поморские кочи, на лодках спускались по Оби азиаты в те времена, когда там воеводствовал Борис Иванович Пушкин (1635–1639). Его брат, Иван Иванович Пушкин, служил воеводой на главной таможенной заставе Сибири в Верхотурье. Возможно, именно сведениями о службе предков на сибирских таможенных заставах и существовавших на таможне писаных и неписаных порядках навеяны строки «Сказки»:

Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят.
Пристают к заставе гости.
Князь Гвидон зовет их в гости.
Он их кормит и поит
И ответ держать велит:
«Чем вы гости торг ведете
И куда теперь плывете?»

Картина таможенного досмотра тех времен передана весьма достоверно. Иллюстрацией интереса Пушкина к организации таможенной службы служит наличие среди книг его личной библиотеки сугубо специфического справочника: «Общий тариф для всех портовых и пограничных таможен Российской империи, кроме состоящих таможен в Астраханской, Оренбургской, Тобольской и Иркутской губерниях. Ч. 1. О привезенных из чужих краев в Россию товарах». В его начале помещен Указ Сенату Павла I от 12 октября 1797 года. Возможно, именно Указ более чем тарифы или, иначе говоря, пошлина привлек внимание Пушкина, чтобы появиться в строке: «Торговали мы не даром, неуказанным товаром…», т. е. товаром, не разрешенным Указом, контрабандой. Да и сам перечень разрешенных к ввозу и вывозу товаров не мог не представлять для поэта интереса. Такие книги, как «Общий тариф таможен», не покупают для семейного чтения, и Пушкин, приобретая ее, надеялся извлечь из книги вполне определенные сведения, чтобы использовать их затем в своих сочинениях.

Златокипящая Мангазея приносила ощутимый доход казне, и Москва вполне обоснованно стала опасаться потери своей доходной вотчины в результате захвата иноземцами или восстания инородцев. Чтобы не вооружать склонных к набегам самоедов, торговым гостям указывалось: «с собой оружия и топоров и ножей не брать, и того им ничего не продавать, а заповедных товаров — пищалей, зелья, саадаков, сабель, луков, стрел, железец стрельных, доспехов, копий и рогатин и иного какого оружия на продажу не возить». Посланное в начале 1616 года в Москву известие от тобольского воеводы Куракина, что немцы нанимают русских людей, чтобы из Архангельска провести их суда в Мангазею и Енисейское устье, перепугало царя Михаила Федоровича так, что он запретил под страхом опалы и кары плавать тем путем в Мангазею и обратно. С 1620 года стала хиреть некогда златокипящая Мангазея. Центр пушной торговли постепенно стал перемещаться в Енисейский острог, в котором служил еще один родич Александра Сергеевича — Матвей Степанович Пушкин, внук Гаврилы Григорьевича Пушкина.

Пока оставался свободным морской путь в Мангазею, гостиный двор и заставу можно было обходить: не доплывая до тазовского городка, высаживаться и идти в ненецкие чумы в тундре. С закрытием морского пути купцы изыскали другой путь для обхода таможни: из Енисейского края выходили на реку Вах и спускались по ней до Оби, на которой предстояло миновать сургутскую таможенную заставу. Что было далеко не просто из-за бдительности сургутского воеводы Пушкина.

В столбцах «сибирского приказа» приводится доклад о мягкой рухляди, незаконно «отписанной на государя» у промышленных людей сургутским воеводою Никитой Остафьевичем Пушкиным. Сын Остафия Пушкина Никита служил государю не за страх, а за совесть. И поэтому, когда в Сургуте появились промышленные люди с Пинеги Петр Прокопьев и Назар Матвеев с товарищами, которые, вопреки государеву указу, миновали Мангазею и не уплатили пошлину, строгий сургутский воевода, недолго думая, всю пушнину у них отобрал в казну, а самых незадачливых торговцев отправил под стражей в Москву.

В приказе Казанского дворца этих пинежан, бивших челом на незаконные действия воеводы, с пристрастием расспросили и определили, что сургутский воевода Пушкин «не взял с пинежан десятой пошлины», предполагая, что ее следует взять на Москве. Что касается отписки мягкой рухляди, то воевода поступил также неправильно: по государеву указу велено отбирать только дорогую, ценою более 200 рублей, рухлядь, которую и положено только присылать в Москву, а промышленным людям возмещать стоимость мехов на месте. У пинежан дорогих мехов не было и отправлять их в Москву не стоило. «И государь царь… отписки и выписку слушал и указал: у тех промышленных людей взять их с мягкой рухляди десятую пошлину собольми, а остальных отдать им, потому что сургутский воевода Никита Пушкин отобрал ее и прислал к ним не делом. К Пушкину же отписать с осудом, что он своими действиями промышленым людям учинил волокиту и убытки…»

Конечно, в приказе не возникло вопроса о вознаграждении пинежан, напрасно прогулявшихся от Сургута до Москвы и потерпевших от того большие убытки, из-за незнания законов и превышения власти воеводой. Для Пушкина царский выговор никакого практического значения не поимел — он продолжал воеводствовать и, судя по тому, что сын его Иван Никитич вскоре получил почетное назначение воеводой в Верхотурье, процветал, Иван Никитич Пушкин из Верхотурья получил перевод в Мангазею, после нее служил в Пелыме, где и умер в 1652 году. Начиная с Остафия, он был третьим коленом сибирских воевод Пушкиных. Когда Иван Никитич отбывал на службу в Мангазею, на его место в Верхотурье заступил Иван Федорович Пушкин — сын тюменского воеводы Федора Бобрищева-Пушкина. Таможенная служба становилась наследственным занятием сибирской ветви рода Пушкиных.

И когда через много лет петербургский комильфо Александр Пушкин пишет о корабельщиках, в их ответах присутствуют ориентиры, позволяющие определить географическое местонахождение царства «славного Салтана». Думается, это не случайно. Отзвуки мангазейского торжища слышатся в речи отважных корабельщиков:

Мы объехали весь свет,
Торговали соболями,
Черно-бурыми лисами;
А теперь нам вышел срок,
Едем прямо на восток
Мимо острова Буяна
В царство славного Салтана…

Именно в Мангазее закупали корабельщики соболей и чернобурок, чтобы затем торговать ими по всему свету. А когда наступал срок тобольской ярмарки, можно было плыть от лукоморских берегов, минуя остров в Карском море и в устье Оби, на восток — в царство сибирских салтанов. С XVII века все дороги стали вести к Сибири. На вопрос: знал ли Александр Пушкин о Мангазее, можно ответить только однозначно — знал из книг из своей библиотеки. Из «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина. Во времена Пушкина Сибирь еще оставалась далекой неизведанной провинцией и скудные сведения о ней еще были окутаны таким же таинственным ореолом, как сведения о Крыме или Кавказе. Неудивительно, что к вестям из Сибири у поэта было горячее пристрастие, и книгам о Сибири и народах, ее населяющих, отводилось в его библиотеке почетное место.

Сибирь манила поэта своей романтической историей и страшила как возможное место будущей ссылки. Очарованный Сибирью, автор «Бахчисарайского фонтана» многие годы вынашивал мысль о большой сибирской поэме.

В записках о своем предполагаемом разговоре с Александром I Пушкин пишет, что разговор этот мог бы окончиться ссылкой в те места, где он мог бы написать поэму о Ермаке или о Кучуме. В этом его «ИЛИ» заключается глубокий смысл, означающий, что поэт раздумывал, кого сделать главным героем будущей эпической поэмы — Ермака или Кучума.

Друзья поэта прекрасно знали о его задумке, да и сам Пушкин не скрывал этого и до конца своих дней тщательно, по крупицам, собирал сведения о Сибирском царстве, чтобы использовать их в поэтическом произведении, а может, в труде, подобном «Истории Пугачевского бунта». (Примечание. Одним из источников написания «Истории» стали «Дневные записки о самозванце и разбойнике Емельяне Пугачеве, веденные города Оренбурга церкви Благовещенской, что на Гостином дворе, священником Иваном Осиповым», которые значились в числе документов «пугачевского портфеля Миллера». По просьбе А. С. Пушкинас «Записок» была снята копия. Потомственый священник И. Осипов служил в Оренбурге, а также в районе Тобольской и Ишимской пограничных линий, на которых располагался Оренбургский драгунский полк. Как священник различных воинских частей он имел представление о состоянии и возможных способах ведения ими боевых действий, а также о мятежных настроениях казачества. События 1773–1774 годов он встретил священником сразу двух церквей в Оренбурге. «Записки» Осипова попали в бумаги Миллера в Московском архиве Министерства иностранных дел, а оттуда к А. С. Пушкину. Для нашего исследования важно заметить, что Пушкин имел доступ и к документам Миллера, с которыми мы еще не раз встретимся, и к фондам Архива МИДа.)

Однако чтобы написать серьезную историческую работу, необходимо доскональное знание исторического и этнографического материала, культуры, языка и обычаев основного населения Сибири — тех, кого неправильно окрестили сибирскими татарами и которые сами себя так не называли. Пушкин понимает это и собирает необходимые материалы и книги.

Читал Александр Сергеевич перевод с персидского «Истории монголов от древнейших времен до Тамерлана», не миновала его и другая уникальная книга с предлинным, но исчерпывающим названием: «Любопытнейшее путешествие монаха францисканского ордена Плано Карпини, посыланного в 1246 году в достоинстве легата и посла от папы Инокентия IV к татарам, им самим написанное и заключающее в себе достоверные известия о тогдашнем в Европе и Азии могуществе татар, об их одежде, пище и питии; о политическом и гражданском правлении, об обряде богопочитания их, о поведении их на войне; об обрядах, наблюдаемых при свадьбах и погребениях, и о многих достоверных происшествиях, касающихся до Российских Великих Князей».

Плано Карпини сообщал о татарах: «Разбили они Венгерцев и всю их землю разорили, потом, возвращаясь оттуда, прошли через землю Мордвинов, которые были язычники, и их также победили, оттуда пошли против Бил еров, которые жили в большой Булгарии, где они все предали огню и мечу. Обращаясь к Северу или против Басхарта, или против Паскатара, т. е. против большой Венгрии (Югории. — А.З.), которую они покорили, а оттуда следовали далее к Северу противу Паросситов, у которых рот и желудок очень мал и которые не едят мяса, но только сварив оное, питаются паром, от него происходящим, и живут тем; если и едят его, то очень мало. Следуя далее, пришли они в землю Самогитов (самоедов), которые живут охотою и вместо платья носят звериные кожи и меха. Оттуда дошли они до Океана…» Не будем говорить о верности сообщения монаха и других авторов, цитаты из произведений которых приводятся в настоящей книге. Точность и достоверность их варьируется в широких пределах, но не это обстоятельство представляет наибольшую важность для нас. Главное — как воспринимал подобную информацию поэт и как она могла повлиять на его богатое воображение.

Неизвестно, когда был приобретен Пушкиным один из наиболее значительных трудов о Сибири, написанная в XVIII веке книга Г. Ф. Миллера «Описание Сибирского царства и всех происшедших в нем дел, от начала и особливо от покорения его Российской Державе и по сии времена». Сочинение Миллера было хорошо известно современникам Пушкина, как и имя ее автора — знаменитого историографа Сибири, участника экспедиции Академии наук в Сибирь в 1733–1743 годах, во время которой академик вел подробнейшие записи по истории и географии городов, заметки о нравах, быте, вере, языке и искусстве народов Сибири. Его непредвзятые объективные записи не потеряли своей значимости и в настоящее время. Читая Миллера, Пушкин узнал, что во времена присоединения Сибирского царства его правителей на Руси официально именовали «Сибирскими салтанами». В книге Миллера на страницах 70 и 117 Кучум неоднократно назван «Сибирским салтаном». Несомненно, Пушкин хорошо знал книгу Миллера. В 1825 году по просьбе Кондратия Рылеева он рецензировал его поэму «Войнаровский». В ответ на замечания Пушкина Рылеев писал: «Благодарю тебя, милый чародей, за твои замечания на Войнаровского — ты во многом прав совершенно, особенно говоря о Миллере…»

О Миллере Пушкин упоминал в письме к Вяземскому в марте 1830 года и в набросках статьи о Шаппе де Отроше — аббате, совершившем в 1761 году путешествие в Тобольск и издавшем в Амстердаме кнгиу «Путешествие в Сибирь». Чтобы писать об известных путешественниках, необходимы высокая компетентность и информированность об их делах и книгах. Пушкин этими качествами обладал в достатке, и от его внимания не могла ускользнуть грамота Ивана IV Строгановым, в которой Кучум назван «Сибирским салтаном».

Необычный титул запомнился поэту и когда он задумал «Сказку», присвоил ее главному герою необыкновенное имя, одновременно обозначающее и царский титул: царь Салтан — царь Царь. Правильно было бы писать Царь (Салтан). Знал ли Пушкин истинное значение слова «Салтан»? Думается, знал. В сибирской черепановской летописи, с которой Пушкин был знаком и которая была у него в библиотеке, один из противников Ермака назван царевичем Салтаном. У Кучумова сына Алтаная, который жил в Ярославле на царском жаловании, было два сына, именовавшихся царевичами: Дост-салтан и Иш-салтан. Оба они, равно как жены и дети их, погребены в Новоспасском монастыре в Москве, и им придан титул царевичей, который и остался за последующим поколением. «Сибирские царевичи» в начале XVIII столетия были переименованы в «князей сибирских». Постепенно слово «салтан» перестает быть титулом и приобретает значение имени собственного — Салтан. От него пошли фамилии Салтановых, Салтанаковых, Салтановских.

Говоря о Салтане, нельзя обойти вниманием князя Гвидона. В XVII–XVIII веках на территории Югры существовали удельные княжества во главе с князьями. До начала колонизации Сибири Россией им удавалось сохранять относительную независимость от своего южного соседа, сибирского салтана, почти так же, как князь Гвидон — от царя Салтана. Вопрос: знал ли Пушкин об остяцких княжествах? Ответ находим в самом неожиданном месте его произведений. Некоторые считают, что в главном герое поэмы «Цыганы» — Алеко Пушкин изобразил самого себя — Александра, мечтателя о беспредельной свободе. В черновой рукописи поэмы «Цыганы», монологе Алеко над колыбелью сына, Пушкин начертал:

И я б желал, чтоб мать моя
Меня родила в чаще леса
Или под юртой остяка,
Или в расселине утеса…

Жилище ханта-остяка поэт правильно называет юртой, а не чумом, не ярангой или кибиткой, скажем. Выходит, знал поэт детали быта сибиряков, их обычаи, образ жизни и государственное устройство. Настолько точно, насколько позволяли доступные источники. В источниках информации о Сибири поэт недостатка не испытывал. В имевшемся у него пятом томе «Окончание записок путешествия академика Лепехина», изданном в 1822 году, находилось описание его «Путешествия от Тюменя до города Архангельска», в которой есть строки: «Зимние вогульские жилища, юртами прозываемые, состоят из нескольких изб».

В библиотеке Пушкина был и 4-й том «Записок Путешествия академика Фальца» (1824), в первой части которых описано «Путешествие от Санкт-Петербурга до Томска». В эти годы Пушкин внимательно читает 9-й том «Истории государства Российского» Карамзина, б-я глава которого вся посвящена завоеванию Сибири. Не могли миновать его внимания и статьи знаменитого историографа Сибири П. А. Словцова, публиковавшего свои «Письма из Сибири» в «Московском телеграфе». В них описывалось его путешествие от Тобольска до Березова и от Иркутска до Якутии, делался критический разбор Строгановской Сибирской летописи, изданной в 1821 году Спасским. Одних этих книг было вполне достаточно, чтобы использовать накопленные в них сведения не только для «Лукоморья» и «Сказки о царе Салтане», но и в целом ряде других произведений о Сибири.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх