Верста восьмая

Най, Сорни-най и Наина

Но слушай: в родине моей
Между пустынных рыбарей
Наука дивная таится.
Под кровом вечной тишины
Среди лесов, в глуши далекой
Живут седые колдуны;
К предметам мудрости высокой
Все мысли их устремлены;
Все слышит голос их ужасный,
Что было и что будет вновь,
И грозной воле их подвластны
И гроб, и самая любовь.
(А. С. Пушкин. Руслан и Людмила)

«Россия — славяно-финно-угорская страна, — заявил однажды мансийский поэт Юван Шесталов. — Само слово "Москва" угорское и говорит о том, что славяне, осваивая угорские земли, перенимали многое из культуры и обычаев угров. Даже великий Пушкин не избежал этого. Еще бы: ведь его любимая нянюшка Арина Родионовна сама с детства воспитывалась на финском фольклоре и передавала его своему питомцу. Впитанные с молоком сказки не смогли в дальнейшем не отразиться на творчестве Пушкина».

Весь мир отмечал 150-летие со дня смерти Пушкина и говорили и писали о Пушкине много. И все же высказывание Шесталова мне тогда запомнилось. Захотелось самому разобраться в справедливости сказанного, и я вновь засел за книги. Подобрать литературу оказалось не трудно: библиотека как раз развернула к юбилею обширную книжную выставку — только знай читай. С нее и началось мое близкое знакомство с Пушкиным.

Не ошибся Юван Шесталов: многие века русские жили в близком соседстве с финно-угорскими народами: карелами, финнами, эстами, вепсами, коми, мордвой, марийцами, удмуртами, вогулами, остяками. Случалось между соседями всякое, бывали и военные стычки, но больше славяне и угры мирно соседствовали и торговали. Взаимные контакты обогащали не только материально. Постепенно стирались грани между двумя культурами. Столетиями жили рядом угры и русские, дружили семьями, ходили в гости, верили одним суевериям, слушая сказки, перенимали сюжеты и героев друг у друга. Порой и не разобрать, какая сказка древнее — угорская или русская. Сделать такой вывод так же сложно, как определить, какой народ сформировался раньше. Одно несомненно: культура финно-угров оказала самое непосредственное влияние на формирование фольклора северных славян, проникла в религию и обряды православной церкви, оказала эмоциональное воздействие на многих российских литераторов. И совершенно не случайно появление в первой поэме Пушкина героев из северной страны Суоми — Финна и Наины.

А. С. Пушкин обратил свой поэтический взор к Северу еще в молодые годы в период работы над «Русланом и Людмилой». Вероятно, к тому времени Пушкин был достаточно наслышан о некогда могущественной в необозримых северных просторах касте языческих колдунов. Выросшая на финской мызе Суйды няня Пушкина Арина Родионовна могла с самого детства впитывать в сознание яркие образы северного финского эпоса: седобородого добродушного колдуна Вяйнямейнена и злобной колдуньи Лоухи. Романтическое воображение, подпитанное сказками Арины Родионовны, нарисовало в поэме коварную колдунью-северянку Наину. Вот как рассказывает о родине Наины Финн: «…Природный финн, в долинах нам одним известных, гоняя стадо сел окрестных, в беспечной юности я знал одни дремучие дубравы…Тогда близ нашего селенья, как милый цвет уединенья, жила Наина…»

Из этих строк можно с уверенностью заключить, что красавица Наина проживала поблизости от затерянного в лесах финского Севера селения, жители которого занимались по-видимому оленеводством, поскольку никакие другие стада не пасут в дремучих дубравах. Из текста также следует, что юная красавица проживала отдельно от людей, в уединенье. Такой способ расселения чрезвычайно распространен у северных народов, занятых охотой, рыболовством и оленеводством, поскольку, в отличие от группового поселения, позволяет рационально осваивать большие территории.

То, что хорошо и привычно для северянина, удивляет и настораживает русского земледельца, привыкшего жить большой общиной. Рискнувший поселиться в одиночестве, на выселках, неизменно приобретал славу человека нечистого: разбойника, а то и колдуна. Пушкин строкой об уединении Наины предварительно информирует читателя о ее странном поведении, пытается настроить на особое отношение к ней. Из дальнейшего описания места обитания и деятельности Наины можно заключить, что живет она среди финно-угорского народа коми, поблизости от полунощных (уральских) гор — обители ее приятеля Черномора, о котором еще вся речь впереди:

…Тогда он встретил под горой
Старушечку чуть-чуть живую,
Горбатую, совсем седую.
Она дорожною клюкой
Ему на север показала.
«Ты там найдешь его» — сказала.

Итак, Черномор — северянин. У коми-пермяков еще в незапамятные времена появился миф о существе, обладающем одновременно чертами Яги и Черномора. Это существо человеческого облика носило имя Яг-Морт. Яг — на языке коми означает сосновый лес, бор. Морт — человек. Яг-Морт — лесной человек: «…уводит жен, уводит детей, угоняет скот, режет его». К тому же слыл Яг-Морт великим колдуном… Так сообщает о нем миф народа коми. У их соседей и соперников остяков существовал эпос о волшебном богатыре Яге. (Что наводит на мысли об общем прототипе, положительном для одноплеменников-остяков и отрицательном для страдавших от его набегов коми.) А вот как у Пушкина о Черноморе: «Узнай, Руслан: твой оскорбитель волшебник страшный Черномор, красавиц давний похититель, полнощных обладатель гор». Полнощных — значит, находящихся на севере Сибири. Современник Петра I, Григорий Новицкий, в «Кратком описании о народе остяцком» пишет: «Сибирское государство содержится в полнощной стране…» Явно, что Черномор генетически происходит от Яг-Морта. Яга, как и Наина, одинокая обитательница леса. Несомненно, что это близкие по облику и по духу персонажи и появились они из одного фольклорного источника. Но Яга значительно старше и приходится Наине «крестной матерью», если так можно сказать о нечистой силе. Как и Яга, Наина не ведьма — существо сверхъестественное, а колдунья — существо человеческое, способное вершить чудеса при помощи магической науки, заговоров и заклинаний, иначе говоря — шаманка.

В том, что у Пушкина надменная красавица северянка становится в конце концов колдуньей, нет ничего необычного. У языческих финно-угорских племен с их культом женского божества женщины-шаманки встречались довольно часто. Вероятно, сведения о языческих шаманах и волхвах, почерпнутые Пушкиным из литературы о Севере, преломившись в его воображении, нарисовали нам образ колдуньи, чье имя и характер схожи с данными главной зырянской богини Йома-Бабы и хантыйской великой богини Вут-Ими, а внешность более всего напоминает знакомую нам всем с детства Ягу.

В 1938 году в Архоблгизе вышел чудесный сборник «Фольклор народа коми» со вступительной статьей А. А. Попова. В него вошли мифы, предания и сказки коми-зырян, начиная с древнейших времен. Читая их, нетрудно заметить, как с течением времени зырянская богиня Йома-Баба постепенно становится прообразом Бабы-Яги, а затем Ягой, наделяя их присущими себе свойствами. В раннем фольклоре коми Йома приобретает попеременно черты то мужского, то женского пола (возможно, проявилась борьба между патриархатом и матриархатом), пока не приобретает окончательный женский облик. В одном из немногих памятников древнейшей мифологии — мифе «Как сотворилась земля» — близнецы Йома и Войпель родятся на небе и от них происходят все народы на земле. Здесь Йома — положительная богиня, прародительница человечества, существо женского рода.

В сказках более позднего периода Йома — уже женщина, но не богиня.

Из сказок своей няни юный Пушкин мог усвоить, что «в краю пустынных рыбарей» на финском Севере «живут седые колдуны». И навеянные сказками Севера образы Пушкин включил в свою поэму, в которую они органично влились, как сливались между собой культуры славян и финно-угров.

«Далеко отсюда, на самом восходе солнца, жили когда-то два брата. И был у тех братьев бог Йомаль, страшный бог. Питался он человеческим мясом, запивая мясо теплой овечьей кровью. Пока братья приносили ему раз в семь дней жертвы, бог любил и защищал их. Но как-то однажды они забыли принести очередную жертву: двух мальчиков, двух девочек и трех овец, и свирепый Йомаль разгневался и напустил на братьев большого черного коршуна…»

В угорских мифах и эпосе коршун представляет божество зла. Почти как у Пушкина: «Бьется лебедь средь зыбей, / Коршун носится над ней». Переход персонажей из сказок и мифов в литературные произведения дело обычное, и он не должен удивлять.

В глубокой древности, по-видимому, с культом Йомы были связаны человеческие жертвоприношения, при которых мясо поедалось. Это не являлось принадлежностью исключительно культа Йомы, а было присуще всем религиям древности. Отголосок этого обряда мы находим в святом причастии, когда вкушается «тело и кровь Христовы». Взаимопроникновение сюжетов коми и русского фольклора ясно заметно, если сопоставить сказки народа коми и сказки собраний Афанасьева, Зеленина, Ончукова. При наложении сюжетов они калькируются, но по объему, яркости сюжета, обилию деталей, красочности и образности языка русский вариант представляет собой значительно ухудшенную копию пермяцких сказок, видимо более ранних.

Распространение коми-пермяцкой сказки и проникновение ее в русский фольклор объясняется давним соседством русских и коми и особенно обязано рабочим коми — отходникам, работавшим в традиционных местах отходных промыслов на Каме, уральских заводах, архангельских лесопилках и других местах.

Однако пора от коршуна перейти к волшебным лебедям, если верить сказкам, заслужившим себе далеко не ангельскую репутацию: «Гуси-лебеди давно себе дурную славу нажили, много шкодили и маленьких детей крадывали». В русском фольклоре мало отыщется примеров, когда гуси или лебеди, при всем народном почтении к ним, выступают в качестве положительных героев.

Случайно ли людская молва наделила этих красивых и сильных птиц нелестной репутацией приспешников Бабы-Яги? Похоже, что далеко не случайно и в основе сказок о гусях-лебедях лежат сведения о том, что в окружении Золотой Бабы и некоторых других великих кумиров были болваны в виде Гуся и Лебедей.

П. П. Инфантьев, совершивший путешествие к кондинским манси в начале века, рассказывает о культовом амбарчике: «Кукла была одета в разноцветные лоскутки и стояла посреди амбарчика. По ту и другую сторону истукана были расставлены 14 медных лебедей — семь самцов по правую и семь самок по левую руку. Лебеди считались покровителями птицелова…»{5} Может быть, именно эта медная стая дала неизвестному сказочнику сюжет для сказки о Гусях-Лебедях, утащивших Ивашечку к бабе-в-яге? Очень похоже. И на этот вопрос еще предстоит найти ответ.

Почитание лебедя мы находим также у многих других урало-алтайских народов, а также у финских и тюркских племен (сибирских татар). У вотяков-язычников в честь этого представителя богов ежегодно устраивался праздник, который проходил в священных рощах. Главный бог Soltan приносился на это торжество двумя лебедями{6}.

Обратим внимание на имя главного бога — Солтан и оставим в памяти.

По мнению идолопоклонников, сильные шаманы способны превращаться в зверя, рыбу и большею частью в птицу — ворона или коршуна. Могут вызывать пожары, град, гром. На шамана надо было учиться, начиная с молодых лет. Часто шаман сам выбирал себе преемника, чувствуя приближение старости или тяжелой болезни. Важной частью шаманской науки считалось камлание. Вот как описал его Г. Старцев в своей этнографической книге «Остяки»: «Шаман принимал самые различные позы: вертелся, приседал, скакал. Иногда же казалось, что его трясла лихорадка и тошнило; губы, туловище и ноги начинали дрожать. В бессвязном крике, пении и плаче можно было уловить определенные мотивы с повышением или понижением голоса.

Крайне характерными были моменты, когда шаман приставлял края бубна к пояснице, к изгибу левой ноги и туловища, прикасался к детородному члену и орал. При этом правая нога и левая рука поднимались и опускались одинаково равномерно и делали одни и те же движения в разных направлениях. Было семь сеансов — колен с перерывами. С каждым коленом шаман становился энергичнее, лютее, страшнее. Жуткое впечатление произвел он на зрителей, вызывая духа женщину. Тогда он трясся и ревел…» И хотя книга Старцева вышла лет на сто позже «Руслана и Людмилы», в описании северных колдунов в них упоминаются одни и те же присущие шаманизму атрибуты: ученичество у колдуна, глухой лес, гром и молния, вызов женского духа и последующие отрицательные эмоции:

…Творю поспешно заклинанья,
Зову духов — и в тьме лесной
Стрела промчалась громовая,
Волшебный вихорь поднял вой,
Земля вздрогнула под ногой…
И вдруг сидит передо мной
Старушка дряхлая, седая…
…Ах витязь, то была Наина!..

Мы уже говорили, что Наина должна была принадлежать к одному из финно-угорских народов Северного Урала, которым обязана своим именем, не упомянутым ни в одном из известных толкователей имен собственных.

Пушкинская Наина унаследовала свое имя от хантыйского «най», что означает одновременно и «женщина» и «пламя». Наина, най — женщина-пламя, жгучая красавица, душа огня, фея пламени. Сегодня трудно предполагать, где подсмотрел Пушкин Финна и шаманку Наину, но совпадение слишком явно, чтобы быть случайным. И если все-таки допустить, что Наина — результат авторского вымысла поэта, то Йома и Сорни-най — реальный, некогда существовавший языческий идол, главное женское божество уральских угров, известный под именами Има, Йомаль, Юмала.

В древней языческой Руси влияние кудесников и волхвов было чрезвычайно велико, но с приходом христианства постепенно ослабело. В этом процессе язычество приобрело новые причудливые формы: от канонизации языческих святых до превращения их в сказочные персонажи, подобные Яге и Наине.

Ведуны и ведьмы со временем утратили свое искусство, затаились на далеких окраинах и в глухих лесах. Дольше других просуществовали колдуны в безбрежных сибирских урманах, дожив до тех дней, когда принадлежность к шаманской касте стала считаться контрреволюционным деянием со всеми вытекающими последствиями.


Примечания:



5 Инфантьев П. П. Путешествие в страну вогулов. СПб., 1910. С. 70.



6 Афанасьев А. Н. Изв. И.О.Г.О. 1881. Вып. Y. С. 281.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх