• Глава первая СКОЛЬКО ОНИ ПРОДЕРЖАЛИСЬ?
  • Глава вторая «ОТКРЫВ ЛЮК, МЫ БЫ ИХ ПРОСТО УТОПИЛИ…»
  • Глава третья А БЫЛИ ЛИ СТУКИ?
  • Глава четвертая ГДЕ СПИТ БЫЛАЯ СЛАВА РОССИЙСКОГО ВОДОЛАЗА?
  • Глава пятая ОГНЕННАЯ РАЗВЯЗКА
  • Глава шестая «КУРСК»: ВСПЛЫТИЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ
  • Глава седьмая «ЗОЛОТАЯ РЫБКА» ПОД МАСКИРОВОЧНОЙ СЕТЬЮ
  • Глава восьмая НЕПРОЧНЫЙ КОРПУС…
  • Глава девятая ШТОРМ В МОРЕ ЗЛОСЛОВИЯ
  • Глава десятая БЛЕСК И НИЩЕТА РОССИЙСКОГО ФЛОТА
  • Глава одиннадцатая «ПУСТЬ ЭТО ОСТАНЕТСЯ МЕЖДУ НАМИ…»
  • Глава двенадцатая ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД НАСТУПАЕТ? Вместо послесловия
  • ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

    КАК СПАСАЛИ…

    Глава первая

    СКОЛЬКО ОНИ ПРОДЕРЖАЛИСЬ?

    Страшное совпадение…

    О том, что «Курск» будет затоплен в рамках специальных учений, Агентство военных новостей сообщило ровно за три месяца до катастрофы – 11 мая 2000 года:

    «…В июле – августе на Северном флоте пройдет учение аварийно-поисковых сил флота по оказанию помощи «затонувшей» атомной подводной лодке. План учений уже подготовлен и утвержден в Управлении поисковых и спасательных работ ВМФ… В соответствии со сценарием учения, атомная подводная лодка в результате «аварии» должна лечь на грунт, а спасательное судно «Михаил Рудницкий» обеспечит выход на поверхность «пострадавшего экипажа». Подъем людей с глубины свыше ста метров будет произведен с помощью специального спасательного «колокола».

    Увы, «Михаилу Рудницкому» и в самом деле пришлось выходить на помощь «Курску», но уже по другому сценарию, который написала Смерть.

    Вот самый острый и больной для всех вопрос – как спасали? По мнению людей, не представляющих себе, что такое море, глубина и подводные работы, – спасали из рук вон плохо. Можно понять родственников погибших – им все казалось слишком медленным, порой преступно медлительным и даже нарочно затянутым, чтобы «погубить последних свидетелей». Наверное, и я бы так же считал, если бы не знал, если бы сам не принимал когда-то участие в морских спасательных работах… Но я-то видел, с каким бесстрашием, с каким рвением уходят в глубины, в затопленные корабли наши водолазы-смертолазы…

    В отличие от всех прочих подводно-спасательных операций (на «Адмирале Нахимове», на С-178, на К-429), работы на «Курске» во многом носили ритуальный характер. Ибо кто-кто, а профессиональные подводники, поседевшие в своих «прочных корпусах», истершие зубы на лодочных сухарях, знали, чуяли, понимали, что после такого взрыва спасать в отсеках некого. Тут же оговорюсь: знать это на все сто процентов – никто не знал, но интуиция и опыт подсказывали – шансов продержаться в таких условиях, в каких оказались люди на «Курске», ничтожно мало. Адмирал Попов считает, что уцелевшие подводники продержались не дольше 13 августа.

    Все эти сообщения вроде итар-тассовских: «Медики и специалисты-подводники выражают надежду на то, что запасов кислорода на подлодке «Курск» хватит до 20 августа и к моменту подхода иностранной помощи члены экипажа ещё смогут передвигаться и будут в состоянии самостоятельно выбраться из лодки» – не более чем самоутешение, самообман. И все подсчеты запасов кислорода, которые и в самом деле внушали оптимизм, справедливы были только для подводной лодки, которая легла на грунт без таких повреждений и пожаров, какие были на «Курске». Но кто мог представить себе, что творилось в кормовых отсеках атомарины? Насколько задымлены они были неизбежными при таком взрыве электрозамыканиями, насколько подтоплены были через разорванные магистрали, загазованы парами масла, выхлестнувшего из поврежденной системы гидравлики, и прочими техническими жидкостями? Так что норма «кубометр воздуха на человека в час» была совершенно неприменима в расчете ресурсов жизни уцелевших подводников. «Кубатуры» в корме огромной атомарины хватало на долго. Но в этом абстрактном «кубометре» кислород был уже частично выжжен вспышками замыканий и пожаров, выдышан десятками ртов, жадно хватающих в тяжелой работе воздух. (Перетаскивать раненых из отсека в отсек для контуженых людей – тяжелая работа.) Да и объем отсеков был уже намного ниже расчетного, поскольку вода постоянно прибывала, сжимая загаженный всевозможными примесями воздух до степени, когда все токсины в нем становятся ядовитей и ядовитей. Правда, в отсеках были и «кислородные консервы» – жестянки с регенерационными пластинами, которые выделяют кислород сами по себе. Но при низких температурах их активность резко снижается. Да и срок действия их невелик.

    Капитан 1-го ранга М. Тужиков:

    «Вода пошла в девятый отсек. Заодно она выдавила в него весь оставшийся воздух из остальных отсеков. Когда давление в отсеке и давление воды сравнялось – 10 атмосфер, вода остановилась. Образовался воздушный пузырь, в котором моряки ещё некоторое время держались.

    Объем девятого отсека на «Курске» – 1070 кубических метров. Судя по тому, что люк аварийного выхода при вскрытии оказался затопленным, вода отсек заполнила процентов на 80, то есть осталось кубов двести, пусть даже триста. При нормальном давлении действует формула: один человек – один куб – один час жизни. При 10 атмосферах – времени для дыхания остается гораздо меньше. Если грубо, раз в десять. Потому что выдыхаемый углекислый газ тут же и вдыхаешь, причем под давлением, следовательно, кровь и легкие им перенасыщаешь в десять раз быстрее. По грубым прикидкам, один человек мог там продержаться часов тридцать, два – пятнадцать».

    А подводников было, как мы теперь знаем, больше двадцати. Расчет нетрудно продолжить… Вот почему адмирал Попов, как и другие опытные подводники, на вопрос: «Сколько они могли там продержаться?» – твердо отвечает: «Не больше первых суток». Вспомним – иностранные спасатели пришли и смогли приступить к работам только не ранее двух суток. Да ещё сутки ушли на попытки открыть люк.

    Так что наших спасателей совесть может не мучить – подводники погибли вовсе не потому, что запоздала их помощь.

    Но тут же другой вопрос: а если бы сумели продержаться ещё двое-трое суток в несколько иных условиях, что же – получается, что спасти не смогли?

    Конечно, морская медицина знает примеры поразительной живучести человеческого организма, но это лишь феномены.

    Продержаться в таких условиях долго было нельзя. Это хорошо понимали прежде всего те, кто сам уже побывал в подобных переделках. Но понимать и догадываться – одно, а убедиться – другое. Убедиться, выжил ли кто, жива ли хоть одна душа, можно было лишь вскрыв – всухую, герметично – обе крышки аварийной шахты в девятом отсеке. Только тогда можно было говорить – шапки долой! Вот почему спасательные работы Северного флота носили ритуальный характер – вскрыть вход в девятый отсек, чтобы не было сомнений – живых не осталось.

    Почему же сразу об этом не сказали всем?

    А кто бы посмел такое заявить, когда ещё мог оставаться хоть один шанс из тысячи? Да разве поверило бы хоть одно родительское сердце такому преждевременному заявлению? Разве не посыпались бы обвинения в том, что флот досрочно прекратил спасательные работы, «не захотел никого спасать»? Ведь даже, когда был объявлен траур, родственники требовали отменить его и продолжить спасательные работы.

    «Зачем ныряли на «Курск» спасатели, если с самого начало спасать было некого?» – вопрошает газета, а вместе с ней и миллионы читателей.

    Попробуй бы они не понырять!.. Пресса, родственники, общественное мнение, в том числе и мировое, никогда бы не простили российскому флоту подобного бездействия. Потому и ныряли, что не нырять не могли. Да, знали, что живых уже нет. Но объявить об этом можно было только тогда, когда бы был вскрыт отсек-убежище, последний приют уцелевших на время.

    Однако у газеты свое объяснение: «Наши подводники-спасатели обследовали корпус. Затем стали пытаться (как нам говорят) состыковаться с лодкой. И здесь начинается самое непонятное: можно попытаться сделать три, пять стыковок. На первых же убедиться: нормально сесть на комингс-площадку нельзя, она искорежена. Профессионалы-спасатели высокого класса сразу поняли это. Водолазов-глубоководников даже не вызывали: спасать некого. Но операция по нырянию к мертвой лодки упорно продолжается. Никто не вызывает иностранных водолазов, которые потом спокойно откроют люк, а бесполезные аппараты сутками бьются и бьются, как нам говорят, о стыковочную площадку. Зачем?!

    И бились ли они о неё все это время?

    В этом, мне кажется, и есть ключевой вопрос. Дай Бог нам ошибиться, но только одно объяснение может хоть как-то пролить свет на всю эту бурную деятельность: что, если глубоководники убирали с лодки (или из её окрестностей) нечто, что легко могли обнаружить прибывшие наконец иностранные специалисты, обследовавшие «Курск»? И что в корне перевернуло бы картину гибели атомохода?»

    Глава вторая

    «ОТКРЫВ ЛЮК, МЫ БЫ ИХ ПРОСТО УТОПИЛИ…»

    Почему автор версии решил, что «только одно объяснение может хоть как-то пролить свет на всю эту бурную деятельность» – именно его объяснение? Тут могут быть десятки толкований. Рассмотрим ещё одно, на мой взгляд, более здравое и логичное. Но сначала об этом «нечто, что легко могли обнаружить иностранные специалисты». Ну не торчало там из пробоины в борту «Курска» оперение «ракетоторпеды, прилетевшей с «Петра Великого», являя собой ту картину, которую никак не должны были увидеть иностранные специалисты. Сверхмощным взрывом, грянувшим в носовом отсеке, разметало по окрестностям все части ракеты (если она была), а также осколки и собственных ракетоторпед, множество ещё всякого разного рваного металла, деталей лодочных механизмов, и лежат они в этих окрестностях вовсе не как на солнечной лесной полянке, а погруженные во мрак глубины, и увидеть их даже с водолазными фонарями совсем не легко.

    К тому же никакой водолаз не определит ни на глубине, ни на поверхности, что за кусок железа попался ему в руки – осколок ли это ракеты с «Петра Великого» или это осколок ракетоторпеды с «Курска», кусок ли это «обшивки протаранившего российского надводного корабля» или обломок легкого корпуса подводной лодки. Такие вещи на глазок не определяются. Это устанавливают либо специалисты-ракетчики, либо ученые-металловеды после лабораторных исследований. Да и поднять какой-либо предмет с лодки ли, с грунта, незаметно «сунуть себе в карман», чтобы потом предъявить его независимой комиссии, журналистам, публике или иностранным спецслужбам, водолаз не может. После подъема на поверхность он сразу же поступает в барокамеру, при этом гидрокомбинезон его остается в руках других специалистов. Это как на фабриках, где печатают деньги, – полная смена одежды – так что никто ничего с собой за пазухой не унесет.

    Поэтому «коварное флотское начальство, пытавшееся замести следы убийства «Курска» собственным кораблем», могло не опасаться разоблачительных находок «на палубе лодки или из её окрестностей». Да и никто из водолазов-глубоководников просто физически не мог блуждать там, где ему заблагорассудится, – ни «по окрестностям лодки», ни по её палубе, поскольку опускают их на глубину в специальных клетях-беседках и каждый шаг контролируется и направляется сверху.

    Если бы адмиралы-виновники так опасались присутствия иностранных водолазов на «Курске», они могли поступить много проще и безопаснее, чем поступили на самом деле: достаточно было бы в первые дни открыть верхний аварийный люк, поступившись последним – одним из тысячи – шансом, что под люками шлюзовой шахты может чудом уцелеть хоть одна живая душа, а потом объявить, что спасать некого и все иностранные спасатели могут возвращаться по домам. И не надо было бы суетиться – прибирать морское дно от тех обломков, что «в корне перевернуло бы картину гибели атомохода». Открыть люк они могли и без помощи норвежцев – самым примитивным, можно сказать варварским, путем: подорвали бы его динамитной шашкой или подцепили бы тросом да и дернули любым кораблем. Норвежцы, например, сделали это с помощью гидравлического робота. Но весь смысл открытия люка состоял в том, чтобы открыть его в герметичных условиях, дабы не затопить десятый отсек сразу – при вскрытии шлюзовой шахты. Отрабатывался именно этот последний – ритуальный – шанс. И отрабатывался для того, чтобы и адмирал Попов, и любой матрос-спасатель могли с чистой совестью сказать – мы сделали все, что можно было сделать. Потому и бились сутками о стыковочную площадку наши «бестеры», рискуя жизнями своих пилотов.

    Прежде чем убедиться, что стыковочная комингс-площадка повреждена, на неё надо было опустить многотонный подводный аппарат. Посадить мини-субмарину на кольцо метрового диаметра так же сложно, как посадить вертолет на такой же пятачок высоко в горах. Тем не менее нашим акванавтам это удалось сделать, правда, не с первого и не с пятого раза. Три раза удалось состыковаться с горловиной спасательного шлюза. Три раза пытались откачать воду из шахты, прежде чем убедились в том, во что так не хотелось верить – вода не откачивается, шахта негерметична. Чудовищный взрыв повредил и её, где-то трещина, и сквозь неё приходится откачивать море. Определить место трещины из аппарата невозможно. И только окончательно убедившись, что войти в отсек, не затопив его, нельзя, и пригласили иностранцев: теперь делайте что хотите, вскрывайте как хотите – мертвым это уже все равно. Последний шанс был исчерпан с последней стыковкой «Бестера», когда стало предельно ясно – море из шахты не откачать.

    Капитан 1-го ранга Михаил Тужиков: «…К деформированной комингс-площадке не пристыкуешься, хотя снаружи на борту лодки у каждого отсека есть выгородки ЭПРОН. Под крышкой – штуцеры, через которые в отсек можно подавать воздух, электроэнергию и даже горячий кофе. Спустить водолаза, присоединиться…

    Впрочем, спасатели уже 14-го, в понедельник, знали – никого в живых нет. И тогда уже столкновение с чужой подводной лодкой стало одной из наиболее вероятных версий. Это значит, что наших моряков убили, пусть не умышленно, но убили. Вспомните слова Попова, командующего Северным флотом, ведь он не просто так сказал: «Я всю жизнь посвящу тому, чтобы взглянуть в глаза человеку, который все это устроил».

    На вопрос, почему не воспользовались эпроновскими выгородками, не подсоединили к отсеку воздушные шланги, исчерпывающе ответил пилот «Приза», едва ли не самым первым обследовавший затонувший крейсер, капитан 3-го ранга Андрей Шолохов:

    – Эпроновские выгородки – в них клапана для продувания балластных цистерн, штуцера подачи воздуха – были сорваны и валялись рядом с лодкой. Я думаю, они слетели при сильнейшей деформации корпуса после взрыва.

    Официальные сообщения из района спасательных работ то и дело «опровергались» журналистами, недопущенными в этот район: «Нам все врут… Не было там никаких подводных течений! Об этом нам говорили и пилоты-акванавты, и сами норвежские глубоководники».

    Течения, безусловно, были. Это открытое море, точнее, часть Северного Ледовитого океана. Два раза в сутки приливно-отливные течения весьма заметны над водой (у берега) и весьма ощутимы под водой. Просто первые спуски проводились экстренно – дорог был каждый час. Потом стали учитывать график приливов и отливов, поэтому водолазы смогли спокойно стоять на корпусе и пошли доклады, что «никаких течений» нет.

    Читатели газет и телезрители были очень недовольны действиями наших спасателей. Даже некоторые специалисты считали, что попытки стыковок, большей частью неудачных, были сколь трагичны, столь и банальны: «Видимо, экипажи спасательных аппаратов давно не выходили в море, не тренировались. Нет нормальных батарей, на аппаратах – под видом экономии – старые стоят, и прочее. И того навыка, который был у старых членов экипажей – там работали мастера высочайшего класса, – попросту нет. Спасательная служба флота в очень плохом состоянии…»

    Все это так. Но даже, несмотря на это, на старые батареи и потерю, быть может, былых навыков, пилоты «бестеров» и «призов» все же сделали то, что от них требовалось – состыковались с аварийно-спасательным люком атомарины. Они бы, безусловно, его открыли и спустились в отсек до прибытия норвежских водолазов, если бы шлюзовая камера этого люка не была затоплена…

    Поверим рассказу одного из опытнейших подводных спасателей капитану 3-го ранга Андрею Шолохову. Его «Приз» опустился на «Курск» 17 августа.

    – …При первом погружении мы работали чуть больше четырех часов. Восемь раз садились на комингс лодки и последний раз «сидели» на нем больше двадцати минут – четко на посадочной площадке.

    Как это происходит? Зависаем и, со всей дури работая винтами, придавливаем аппарат к посадочной площадке.

    …У нас есть устройство, захватывающее обух на крышке люка. Обух – обычный металлический выступ. Захватив его, мы стали подтягивать аппарат. Но так называемого присоса не произошло. И обух мы согнули, потом пришлось его переваривать.

    Почему не произошло «присоса»? Либо негерметичность стального стакана, в котором находится люк, либо негерметичность присасываемой камеры.

    Открывать входной люк при таких обстоятельствах было бессмысленно. Командир «Приза» поясняет это так:

    – Наша задача – пристыковаться к комингс-площадке (и они её выполнили! – Н.Ч.). Дальнейшие действия за двумя подводниками (с однотипной «Курску» лодки. – Н.Ч.), которые должны были спуститься в камеру присоса и в стакане комингс-площадки открыть специальный клапан. Открыть и посмотреть: если давление начнет повышаться – значит, в лодке вода.

    А поднимать люк было бессмысленно. Если бы в лодке были живые люди, они открыли бы люк сами и вышли на поверхность с индивидуальными спасательными аппаратами. Открыв люк, мы бы их просто утопили.

    Заметим, 17 августа российские акванавты установили, что обеспечить герметичный стык между тубусом спасательного аппарата и стаканом аварийного люка – невозможно. Невозможно по причине того, что стакан «не держит вакуум» – где-то трещина, до которой не добраться. С этого момента отпала необходимость в иностранной помощи, поскольку и пилоты английской мини-субмарины столкнулись бы с той же самой безысходной проблемой – трещина, которая возникла при взрыве ли, при ударе о грунт – не давала возможности осушить переходную камеру. Все. Это был приговор тем, кто ещё мог жить в девятом. Специалистам это было ясно как дважды два. Но высокое начальство, но родственники погибших, но читающая и припавшая к телеэкранам публика не хотели верить в такой исход.

    Отовсюду понеслись гневные крики: «Вы ничего не можете, у вас допотопная техника, вы растеряли все навыки! Надо было сразу просить иностранной помощи!»

    И тем не менее 17 августа полуживая, полуразграбленная, кем только не клятая спасательная служба Российского военно-морского флота в виде обшарпанного и немолодого судна «Михаил Рудницкий» доказала, что она м о г л а без посторонней помощи извлечь подводников из кормового отсека! Восемь раз за одно погружение садился «Приз» на комингс-площадку! Это что – утраченные навыки? Этого мало для того, чтобы убедиться в невозможности присоса к комингс-площадке?

    Представим на минуту: роковая трещина не повредила стакан аварийного люка – уже тогда, в то первое погружение «Приза» на его борт смогли бы перейти первые три подводника, если бы они были ещё живы, если бы их отсек был сухим и «держал» давление. Но не было ни того, ни другого, ни третьего…

    Право открыть входной люк, когда уже не было никакой опасности затопить уцелевших, предоставили норвежским водолазам, они-то и снискали себе ореол настоящих «профи», истинных спасателей, которых позвали слишком поздно из-за «морских амбиций» и «преступной медлительности» негодяев адмиралов.

    Одни комментаторы громко гневались и клеймили всех направо и налево, другие бесстрастно «информировали»: «Рудницкий» продолжает тщетные попытки закрепления спасательного снаряжения на корпусе подводной лодки… Спасатели применяют более совершенный аппарат «Бестер». Но он также оказывается неэффективным».

    Да не «Бестер» оказывается неэффективным, а неэффективна шахта выходного люка с трещиной от взрыва. И вовсе не тщетными были попытки «Рудницкого» закрепить спасательное снаряжение, то бишь автономные аппараты, на корпусе лодки. Восемь раз только за одно погружение садился «Приз» Андрея Шолохова на комингс-площадку и закреплялся на ней. Смысл был не в «закреплении спасательного снаряжения», а в невозможности осушить доступ к лодочному люку. И нет в том никакой вины тех, кто это героически пытался осуществить.

    Эх, если бы дали капитану 3-го ранга Шолохову сказать об этом перед телекамерой. Но мы узнали его правду только в сентябре, когда уже все вдоволь накричались и наплакались…

    Глава третья

    А БЫЛИ ЛИ СТУКИ?

    Итак, 12 августа в 23 часа 30 минут «Курск» не вышел на очередной сеанс связи. Такое иногда случается, и это ещё не давало повода к самым худшим предположениям.

    Спасательная операция началась сразу же, как только по флоту был объявлен поиск не вышедшего на контрольный сеанс связи «Курска». Поиск пропавшей субмарины, её обследование – это все спасательная операция, это её начальный этап. Невозможно спасать подводную лодку без информации о её реальном положение на грунте и техническом состоянии. Все это было проделано в рекордно короткие для таких аварий и таких гидрометеоусловий сроки.

    Для сравнения: «Курск» лег на грунт неподалеку от того места, где в 1961 году так же неожиданно и безвестно затонула со всем экипажем дизельная подводная лодка С-80. Ее нашли и подняли лишь спустя семь лет. «Курск» успели найти менее чем за сутки. Он лежал с большим креном и поднятым командирским перископом в 48 милях от берега. Эта важная подробность может сказать о многом. Несчастье произошло на перископной глубине, видимо, при подвсплытии на сеанс связи. Эта глубина для подводников опаснее предельной, так как субмарины всех флотов мира не раз и не два попадали под форштевни надводных судов именно на перископной глубине. Трудно представить, чтобы акустики «Курска» не услышали перед подвсплытием шумы надводного корабля. Трудно надводному кораблю скрыть факт столкновения с подводным объектом.

    Когда в Авачинской бухте затонул атомоход К-429, корабля хватились спустя почти сутки. Искать «Курск» адмирал Попов распорядился сразу же, как только ему доложили о невыходе подводного крейсера на связь. Именно он, командующий Северным флотом, провел потом все время в море, на борту «Петра Великого». Он сделал все, что мог, и даже более того. Человек великой отзывчивости, совести и интеллекта, он принял эту трагедию не как флотоначальник, а как истинный подводник, только чудом за тридцать лет подводной службы не разделивший участь своих собратьев по «Курску».

    С бортом «Комсомольца» держали довольно устойчивую связь и было ясно с первых часов аварии – пожар… Здесь же лишь невнятные стуки из отсеков… И никакой информации.

    Кстати, о стуках… Командующий Северным флотом в личной беседе с автором этих строк подтвердил, что гидроакустики записали их на пленку.

    – Но, – заметил при этом адмирал Попов, – тщательный инструментальный анализ этих звуков показал, что исходили они не из прочного корпуса «Курска»…

    Но это те стуки, которые записали, а ведь наверняка были и другие – с «Курска», которые, скорее всего, просто не успели услышать.

    «Да были ли они?» – сомневаются теперь иные мои коллеги.

    Стуки безусловно были, ибо первое, что станет делать подводник, оказавшийся в стальной могиле отсека – это почти рефлекторно бить железом в железо, надеясь, что откликнутся из смежных отсеков или услышат спасатели. Другое дело, как долго эти стуки продолжались. Их не могло не быть, поскольку подводник, оказавшийся в затопленном отсеке, будет подавать о себе весть ударами железа по железу. Впрочем, для этого не надо быть профессиональным подводником. Когда перевернулся линкор «Новороссийск», в его подпалубных помещениях не было подводников. Но моряки несколько суток стучали кувалдами в корпус, призывая помощь…

    История спасения с затонувших подводных лодок знает невероятные случаи. В открытом океане шел буксир, матрос вышел выбросить за борт мусор и вдруг услышал телефонный звонок. Ушам не поверил – из-за гребней волн звонил телефон. Доложил капитану. Подошли – увидели буй с мигалкой, выпущенный с затонувшей подводной лодки. Достали из лючка телефонную трубку, связались с экипажем, выяснили в чем дело, дали радио в базу. По счастью, в ней оказался корабль-спасатель. Подводников всех подняли на поверхность. Но бывало и так, что лодка тонула у причала и помощь оказать не удавалось… Англичане не смогли спасти свою подводную лодку «Тетис», у которой корма находилась над водой. Всякое бывало…

    Баренцево море… Третья неделя «черного августа». В точке гибели «Курска» собралась целая эскадра. Три тысячи моряков находились над погребенными заживо подводниками – сотни крепких, умелых, готовых пойти на любой риск людей. Их отделяло от подводного крейсера всего сто семь метров глубины и 80 миллиметров стали. Сознавать, что это расстояние непреодолимо, было убийственно и для спасателей, и для родственников погибающих.

    Гидрокосмос во сто крат труднодоступнее, чем просторы Вселенной. Когда подводные лодки освоили глубину только в триста метров, человек уже поднялся над землей на сотню километров.

    Нет пророка в своем отечестве, поэтому прислушаемся к тому, что говорит английский авторитет – бывший командующий подводными силами королевских ВМС контр-адмирал Б. Тэйлор: «Мы, подводники… отдаем себе отчет в том, что во многих случаях, в особенности с больших глубин, спасение невозможно. Мы сознаем, что нельзя ослаблять боевые возможности наших подводных кораблей, размещая на них слишком сложное и крупногабаритное спасательное оборудование. Короче говоря, мы ясно понимаем, что в нашем деле есть риск, но сознание этого не мешает нам выполнять свой долг».

    Понимали это и парни с «Курска», что гарантированного стопроцентного спасения, случись беда, не будет. Но беда случилась такая, что и спасать практически было некого.

    Ни один подводный аппарат, ни российский, ни зарубежный, так и не смог надежно пришлюзоваться к аварийно-спасательному люку кормового отсека – оказалось поврежденным зеркало комингс-площадки.

    Судя по тому, что подводники не открыли этот люк изнутри сами и не попытались всплыть, крышку люка заклинило от удара о грунт.

    Даже в обычных условиях не всегда просто открыть выходной, рубочный, люк – после обжатия корпуса на глубине его приходится иногда подбивать ударами кувалды. Неисправность кремальерного запора на крышке аварийно-спасательного люка на атомной подводной лодке К-8 не позволила открыть его изнутри во время пожара. Это стоило жизни шестнадцати морякам. С большим трудом его удалось открыть снаружи – в надводном положении. Что же говорить о попытках открыть такой люк после мощного удара тысячетонного корабля о скалистый грунт? Даже небольшое смещение крышки в своей обойме приведет к заклиниванию. Тем более что крышек две – нижняя и верхняя.

    Норвежские спасатели люк все же открыли, затратив на это более суток. Заметим, что это сделали не руки водолазов-глубоководников, а манипулятор подводного робота.

    Сначала был открыт перепускной клапан на крышке люка, чтобы стравить возможное избыточное давление. Мы все видели это, благодаря видеомониторам, укрепленным на их головах. Пузырьки воздуха из девятого отсека все же вырвались, но поднимались они недолго – это стравилась воздушная подушка, почти не содержавшая в себе кислорода… Отсек-убежище был затоплен. Теперь люк можно было вскрывать любым способом…

    Не успели закончиться спасательные работы, начались гневные нападки – почему вовремя не истребовали иностранную технику? Да потому, что чужие аппараты так же несовместимы с нашими люками, как не подходят евровилки импортных электрочайников к отечественным розеткам. У нас даже железнодорожная колея другая – на две ладони шире.

    Более-менее подошла британская спасательная субмарина… Но пока её доставили к месту работ, надобность в ней отпала – норвежские водолазы уже установили, что спасать некого.

    Глава четвертая

    ГДЕ СПИТ БЫЛАЯ СЛАВА РОССИЙСКОГО ВОДОЛАЗА?

    Итак, кормовой люк открыли норвежские водолазы… А ведь ещё недавно слава российских водолазов гремела по всему миру. Где вы, капитан-лейтенант Виктор Дон, где вы, мичман Валерий Жгун? Это они в лето 1984 года спустились на погибшую у болгарских берегов подводную лодку Щ-204. Они открыли верхний рубочный люк, и из него вырвался воздух сорок первого года… Дон и Жгун спустились внутрь лодки в громоздких медных шлемах-трехболтовках, волоча за собой шланги и страховочные концы. Торпеды на «щуке» были в полном комплекте, но они так прокоррозировали за сорок три года, что могли рвануть от любого сотрясения корпуса. Водолазы проникли в центральный пост, забрали сохранившиеся там корабельные документы, штурманскую карту, дневник и сейф командира – капитан-лейтенанта И. Гриценко, а потом извлекли и его останки, и останки тех, кто был рядом с ним.

    Я видел, как работал на затонувшем «Адмирале Нахимове» мой однофамилец Алексей Черкашин, старшина 1-й статьи, водолаз спасательного судна СС-21. Ему было чуть больше двадцати, но он делал то, на что не отважился бы и иной ас. Да он и сам был подводным асом. Он проникал в такие дебри затонувшего парохода, что нам, стоявшим на палубе под ярким солнышком, становилось страшно. Помню его доклад из подпалубного лабиринта пассажирских кают: «Вижу свет! На меня кто-то движется!»

    Решили, что парень тронулся, и было отчего… Командир спусков кричал ему в микрофон: «Леша, кроме тебя, там никого нет и быть не может! Спокойнее! Провентилируйся!» – «Он ко мне приближается!» – «Кто он? Осмотрись! Доложи где находишься!» Черкашин доложил, посмотрели на схеме – оказывается, водолаз вплыл в салон судовой парикмахерской и увидел в зеркалах свет своего фонаря… Он вылез из корпуса полуседым. А ночью, после барокамеры, снова ушел под воду. Командующий Черноморским флотом вручил ему потом орден Красной Звезды. После службы Алексей остался работать водолазом в Новороссийске. Его сбил на машине сынок большого начальника. Парень получил травмы, несовместимые с профессией водолаза. Никаких компенсаций он не добился.

    В его судьбе – судьба всей нашей Аварийно-спасательной службы. Символична и участь СС-21 – судна, идеально приспособленного для таких работ, какие велись на затопленном «Курске». Его продали то ли болгарам, то ли румынам в качестве буксира. Поднять бы документы да посмотреть, кто же это учинил…

    А водолазы у ВМФ были. И какие водолазы!.. Еще в 1937 году водолаз ЭПРОНа Щербаков на состязаниях в Англии погрузился в мягком снаряжении на рекордную глубину 200 метров. Были и другие рекорды, уже в наше время. Была отечественная школа водолазов. Но ведь платить им, глубоководникам, надо было – аж целый червонец за каждый спуск… А экономика должна быть экономной.

    Первым начал экономить на спасательной службе Главковерх Вооруженных Сил СССР Михаил Горбачев, который памятен подводникам тем, что, посетив одну из подводных лодок Северного флота, так и не рискнул спуститься внутрь по семиметровому входному колодцу. Под его верховной эгидой за несколько месяцев до трагедии в Норвежском море была расформирована единственная на Северном флоте спасательная эскадрилья гидросамолетов, тех самых, которые могли бы за час достигнуть места аварии «Комсомольца». Но «экономика должна быть экономной», а значит, спасение утопающих подводников должно стать делом самих утопающих. Под этим девизом и дожили до «Курска».

    «Раньше и на Северном, и на Тихоокеанском у нас эксплуатировались две спасательные подводные лодки типа «Ленок», – сетуют сотрудники СКБ «Лазурит». – С «Ленком» не страшны никакие штормы: она встает над терпящей бедствие лодкой, и через аппараты типа «Приз» или «Бестер» происходит спасение подводников прямо на эту лодку.

    Увы, эти лодки уже списаны».

    А ведь всего в трех часах хода от места гибели атомарины стояла в Екатерининской гавани та самая специально оборудованная спасательная подводная лодка типа «Ленок». Она и сейчас там – раскуроченная, обездвиженная, списанная «на иголки». Стоит как надгробный памятник некогда славной АСС – Аварийно-спасательной службе ВМФ.

    Ложь во спасение?

    Еще одно гневное письмо: «Зачем нам так много врали? – вопрошает читатель из Подмосковья Игорь Лучинников. – Вели спасательные работы, заранее зная, что никого в живых нет. Зачем тогда нужно было ломать комедь с норвежцами? И про эти стуки врали, когда никто уже не стучал…»

    Да, с самого начала специалисты предполагали, что живых осталось немного. Но знать, что никого в живых на «Курске» нет, – этого не было дано никому. Несколько моряков могли по стечению счастливейших обстоятельств уцелеть в кормовых отсеках и продержаться там сутки-другие. И вот ради них – возможно живых – спасательные работы надо было вести до последнего шанса. Этот последний шанс был исчерпан, когда открыли кормовой аварийный люк и убедились, что в отсеке вода.

    Анализ воздуха, вышедшего из-под крышки люка, показал, что кислорода в нем всего 8%. (Для поддержания жизни необходимо не меньше 19—20%.) Восемь процентов означает, что кислород был не выдышан, а выжжен из атмосферы отсека. Ибо при стремительном затоплении лодки соленая вода вызвала множественные короткие замыкания едва ли не всюду, где находились под напряжением мощные электроагрегаты.

    «Сказать правду»? Объявить сразу, что никого в живых нет и что спасать некого? Кому нужна была такая правда? Родственникам погибших? Они бы не поверили ни единому слову и все равно примчались бы в Видяево. И были бы правы, потому эта «правда» была бы неполной.

    Смертолазы

    Да, смертолазы. По-другому их и не назовешь. Ведь не просто же в воду они лазали; спуститься на глубину более ста метров, войти в искореженный отсек атомной подводной лодки, набитый трупами, и выйти потом в обнимку с мертвецом – тут такое мужество нужно, такая отвага, такое самообладание, что и сравнить-то не с чем, потому что никто никогда в мире такого не делал.

    25 октября 2000 года российские водолазы Сергей Шмыгин и Андрей Звягинцев, спустившись через прорезанную брешь в восьмой отсек и перейдя через переборочный люк в девятый, наткнулись на тела троих погибших подводников, затем нашли четвертого. Тела были подняты на «Регалию». В кармане одного из погибших нашли обожженный по краям листок, на нем – карандашные строки, те самые, что облетели теперь весь мир: «Писать здесь темно, но попробую на ощупь. Шансов, похоже, нет…»

    Мы знаем автора этой мужественной записки – капитан-лейтенант Дмитрий Колесников. Знаем всех, кого подняли водолазы, но мы не знаем пока имен тех, кто рисковал своими жизнями в подводной преисподней. На вопросы «кто они?» и «почему не называются их имена?» командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов ответил так:

    – Мы обязательно их назовем. Но, пока идет операция, надо думать об их родных и близких. Когда я поехал в Чечню, думаете, жена знала, что я на войне? Я для неё где был? На Новой Земле.

    …Эти ребята похожи на тех, кто хорошо знает войну. Как бы уже воевавшие. И все равно идущие на войну. Ну как мои морские пехотинцы, которые прошли Чечню. Неторопливые, скрупулезные, серьезнейшие мужики. Одним словом, профессионалы.

    Видеть лица этих людей довелось поначалу лишь одному журналисту – собственному корреспонденту «Красной звезды» по Северному флоту капитан-лейтенанту Роману Фомишенко. Он побывал на «Регалии» во время подводных работ. Вот его рассказ: «…Барокамеры. Их габариты не уступают железнодорожным цистернам. В округлых стенах небольшие иллюминаторы с мощными двойными стеклами. Заглядываю внутрь. С кроватей поднимаются двое рослых мужчин. Они улыбаются, приветливо машут руками. Видно, что с настроением у водолазов все в порядке.

    За работой акванавтов больших глубин я наблюдаю с одного из постов. Заместитель руководителя водолазных работ капитан 1-го ранга Василий Бех на правах хозяина терпеливо объясняет мне, что происходит на экране. На одном из них – рука водолаза, сжимающего газовую горелку. «Это норвежский водолаз, заканчивает удаление части шпангоута, мешающего установке на прочном корпусе специального оборудования, – комментирует Василий Федорович. – А на этом мониторе общий план отсека. Здесь хорошо видно технологическое окно в легком корпусе…»

    Заметно, как нелегко дается водолазу каждый поворот кисти. Движения замедленны. Виной всему тяжелейшие перегрузки. Тем не менее действия акванавта выверены до миллиметра.

    На глубину водолазы уходят тройками: один норвежский оператор водолазного «колокола» и два российских водолаза. Все работы ведутся в три смены по 12 часов. В каждой смене свои командиры спусков, врач-физиолог, контролеры проверки водолазного «колокола», снаряжения и декомпрессионной камеры. Это капитаны 1-го ранга Алексей Пехов, Василий Величко и Анатолий Храмов, полковники медицинской службы Сергей Никонов, Анатолий Дмитрук и подполковник медслужбы Степан Скоц, мичманы Александр Филин, Борис Марков и капитан-лейтенант Ринат Гизатулин. Они круглосуточно следят за безопасностью водолазов-глубоководников, каждый из которых за одно погружение проводит на глубине не менее 6 часов.

    Отработав положенное время, водолазы возвращаются в барокамеры, ставшие для них на все время операции домом. Там, как и на глубине, они постоянно находятся под давлением приблизительно в 10 атмосфер. Водолазы как бы постоянно пребывают на глубине. Таковы требования метода «насыщенных погружений», по принципу которого и трудятся акванавты.

    Автономный водолазный комплекс «Регалии» имеет три отдельные 6-местные барокамеры, два сообщающихся с ними «колокола» и спасательный катер с барокамерой (для эвакуации водолазов с глубины в экстренных случаях). «Колокол» – своеобразный лифт, доставляющий водолазов из барокамер к месту работ. Этот подводный снаряд оборудован автономной системой жизнеобеспечения, средствами связи и всем необходимым, что требуется для управления действия пары водолазов».

    «Регалия» уникальна ещё и тем, что может самопритапливаться, меняя осадку с 11 метров до 21. Это позволяет ей быть устойчивой даже в шестибалльный шторм. Необычна была и резка металла на глубине: мощная струя воды под давлением в тысячу атмосфер, насыщенная железными опилками, вгрызалась в самые прочные сплавы. Там, где дорогу преграждали трубопроводы, в ход шли гидравлические ножницы. Применялась и обычная газовая резка.

    – Морская вода хорошо сохраняет останки, – комментирует события старейший водолаз Северного флота Владимир Романюк. – Тела, пролежавшие столько времени в воде, имеют, как мы говорим, «нулевую плавучесть». Это означает, что все они очень легкие на вес, поэтому водолазам, работающим на «Курске», не нужно большой физической силы, чтобы поднять тела в специальный контейнер…

    Кстати говоря, на «Регалии» находились шесть врачей-психологов, которые индивидуально работали с каждым, кто побывал в затопленных отсеках. Во избежание «морально-психологических срывов», они не рекомендуют водолазам смотреть на лица погибших и вообще рассматривать их.

    Что видели водолазы?

    Наверное, самым первым увидел поверженный «Курск» командир подводного аппарата «Приз» капитан 3-го ранга Андрей Шолохов. Вот что он рассказал спустя несколько недель после своего погружения:

    – После обследования кормового аварийного люка мы получили задание пройти в нос. Я, как командир, сидел за перископом и видел… Лодка обшита резиновыми листами толщиной 15—20 сантиметров, листы подогнаны друг к другу так, что между ними не просунуть лезвие ножа. Так вот, у меня создалось впечатление, что между этими листами можно было просунуть два-три пальца. Они разошлись…

    На борту были ребята с лодки типа «Курск»: они должны были идти внутрь. (Внутрь девятого отсека, если бы удалось осушить входную шахту. – Н.Ч.) Один из них комментировал: проходим такой-то отсек…

    И вдруг – лодка кончилась! Представьте пропасть под углом в 90 градусов. Торчат какие-то трубы искореженные, загнутые листы… И парень этот говорит: «Первого отсека не существует!» Как будто его отпилили или отрубили гильотиной.

    Мы ещё походили осторожно над грунтом, а потом нам дали команду на всплытие.

    Затем в отсеки вошли российские глубоководники, спущенные с норвежской платформы «Регалия».

    Из беседы журналистки Наталии Грачевой со старшим инструктором-водолазом мичманом Юрием Гусевым на борту «Регалии»:

    «– Тела лежали свободно или их приходилось вытаскивать с трудом?

    – Да, приходилось вытаскивать. Тела были завалены, находились в труднодоступных местах.

    – Что вы увидели в четвертом отсеке?

    – Там все было завалено оборудованием… Мы там кое-какую документацию нашли. Но направлено все было, конечно, на поиски погибших.

    – Какую документацию? Вахтенный журнал?

    – Я не в курсе всего… Но из четвертого отсека какая-то документация была поднята. Я не знаю, был ли в том числе и вахтенный журнал…»

    Можно со всей определенностью сказать, что вахтенного журнала в четвертом отсеке не было и быть не могло. Он мог быть только в центральном посту, во втором отсеке. Бумаги, которые извлекли водолазы из четвертого отсека, скорее всего, были типовой «отсечной документацией», которая никоим образом не могла бы пролить свет на причины взрыва.

    «– Тела искали на ощупь? Или что-то видели?

    – Было что и на ощупь. А потом, когда девятый отсек уже промыли, появилась кое-какая видимость.

    – Вы говорите, что тела в девятом отсеке были завалены. Но при этом люди одеты так, как будто готовились выйти. Выходит, завалило их во время подготовки на поверхность? Или уже после смерти?

    – Вообще-то непонятно… Может, их после того уже, как они погибли, завалило. Вода стала поступать – ящики те, которые могли плавать, поднялись, потом воздух из них вышел – они затонули, опустившись на тела… Такая могла ситуация быть. Возможно…»

    Рассказ мичмана дополняет командир отряда глубоководников Герой России Анатолий Храмов:

    – Нервных срывов у нас не было. Тот период, когда нас в целях психологической подготовки водили по моргам, был куда тяжелее. При погружении самым неожиданным и тягостным оказывалось состоянии отсеков – в одном, жилом, все было завалено кроватями, шинелями, дверьми… В другом – все обгорело и покрылось какими-то жирными хлопьями, вероятно, результат химической реакции…

    Мы пошли в четвертый отсек, хотя работать там не было никакого смысла – он тоже был весь забит разрушенными конструкциями, тросами, все перемешано, как будто там прессом прошлись. Мы за полтора дня разгребли три метра прохода (родственники просили хоть что-то оттуда достать) – нашли тужурку с погонами, а в ней ещё документы оказались. Чьи – не знаю.

    На борту «Регалии» постоянно находились прокурор и следователь, и если первые записки нам ещё показывали, то последующие уже не стали.

    Когда один из водолазов, Сергей Шмыгин, зашел в восьмой отсек, который сохранился гораздо лучше других, то испытал просто-таки потрясение: чисто внутри, приборы на местах, следы пребывания людей видны, а людей нет. Сергей говорит: «Даже жутко стало – как в фильме «Сталкер». А в девятом отсеке как в аду: все обуглено, оплавлено, все в копоти, искали на ощупь…

    Мы очень надеялись на четвертый отсек – там могли сохраниться личные вещи, но он оказался очень сильно поврежден. На первый взгляд даже странно – переборка между третьим и четвертым цела, межотсечная дверь задраена, люк на месте, а внутри будто каток прошел. Мы доложили об этом генеральному конструктору «Рубина» Игорю Спасскому. Он сказал, что так и должно быть – взрывная волна прошла по незадраенным магистралям системы вентиляции».

    Сегодня мы знаем имена этих людей отчаянной отваги и высочайшего профессионализма: Сергей Шмыгин, Андрей Звягинцев, Юрий Гусев…

    Как и все, я с замиранием сердца следил по голубому экрану за работой наших парней и их норвежских коллег. Сердце екало при мысли, что в отсеках «Курска» может случиться то, что дважды стряслось в коридорах затонувшего лайнера «Адмирал Нахимов». Поднимая тела погибших пассажиров, два водолаза заплатили за это жизнью. А ведь пароход лежал на глубине вдвое меньшей, чем подводный крейсер. Тогда я оказался невольным свидетелем гибели опытнейшего черноморского водолаза мичмана Сергея Шардакова. Он проник в одну из самых труднодоступных палуб лежащего на борту парохода. Пробираться приходилось на четвереньках. Когда-то люди проходили, пробегали там, не задумываясь, сколько шагов им приходится делать. Теперь же в расчет брался каждый метр этого перекошенного, враждебного пространства. Мичман прополз под приподнятой и подвязанной пожарной дверью и стал осматривать каюты правого борта – одну, другую.

    Он походил на спелеолога, проникшего в разветвленный пещерный ход, чьи стены то, сужаясь, давят на тебя со всех сторон, то неожиданно расходятся, открывая пропасть, бездну. Но спелеологу легче – в пещере, пусть самой глубокой, воздух, а не вода, обжимающая тебя с пятидесятитонной силой.

    И в мирное, и в военное время у водолазов те же враги – глубина, холод, «кессонка», удушье…

    Осмотрев открытые каюты, Шардаков пробрался в самый конец малого вестибюля, перекрытого второй пожарной дверью. Отсюда уходил вглубь – к правому борту, к каюте № 41, двухметровый коридор-аппендикс. Мичман доложил, что раздвижной упор, который он притащил с собой вместе со светильником и ломиком, упереть не во что и что он попробует выбить дверь ногами. Однако дубовое дверное полотнище не поддавалось.

    – Стоп! – остановил его командир спуска Стукалов. – Отдышись. Провентилируйся. Попробуй поддеть петли ломиком.

    Офицер пошутил насчет того, что водолазам не помешало бы пройти курсы взломщиков, и все прекрасно поняли, что незамысловатой этой шуткой он попытался скрасить глухое одиночество Шардакова в недрах затонувшего парохода.

    Сергей работал рьяно, поддевая ломиком петли неприступной двери. Только тот, кто сам ходил на такую глубину, мог понять, чего стоило Сергею каждое усилие. Он дышал отрывисто, как молотобоец, но орудовал изо всех сил и даже вошел в азарт: колотил ломиком в дверь и после того, как Стукалов велел положить инструмент (для другого водолаза) и выходить. Время пребывания под водой истекло. Шардаков неохотно подчинился и двинулся в обратный путь.

    Я уже собрался было отправляться в каюту – самая интересная часть подводной работы закончилась, как вдруг из динамика раздался приглушенный стон.

    – Второй, как самочувствие? – всполошился Стукалов.

    – Хорошее, – скорее по привычке, чем по правде доложил мичман и тут же поправился: – Плохое…

    Он процедил это сквозь зубы, с натугой.

    – Сережа! Провентилируйся! – привстал из-за стола Стукалов.

    Динамик бесстрастно передавал звуки возни, борьбы, прерывистое дыхание, затем хриплое:

    – Не могу… Запутался… Не могу до переключателя дотянуться…

    Переключатель, которым водолаз вентилирует дыхательный мешок, висит на груди на трех коротких шлангах. Должно быть, его забросило на спину, а спутанные руки не могли до него дотянуться. Что там случилось, понять было трудно – Шардаков надсадно хрипел… Можно было только догадываться – что-то придавило его там, в темной тесноте подводной катакомбы.

    – Перевести Второго на аварийную смесь! – приказал Стукалов, и к задыхающемуся Шардакову пошел по шлангу воздух, обогащенный кислородом. Но и это не привело его в чувство. Шардаков дышал надрывно…

    – Сережа, вентилируйся, если можешь, – уговаривал его командир. – Не шевелись, не дергайся. К тебе идет страхующий водолаз. Вентилируйся!

    Страхующий водолаз – молодой моряк Сергей Кобзев – изрядно продрог на страховке, закоченел, срок пребывания его на тридцатиметровой глубине тоже подходил к концу, но он, не раздумывая, двинулся на помощь товарищу: бесстрашно спустился в кромешную темень коридора-колодца (светильник остался у Шардакова), на ощупь преодолевал повороты и спуски, перебирая в руках шланг-кабель застрявшего мичмана. Кобзев лез сюда впервые – до этого он всегда стоял на борту, у дверного проема, – и понимал, что тоже рискует зацепиться, ибо одно неосторожное движение – и кабель-шланги его и Шардакова перевьются, словно змеи. И все же он добрался до злополучной двери, вытащил из-под неё товарища, провентилировал его снаряжение.

    Их было двое живых в этом царстве мертвых, всего двое в этом огромном, некогда густонаселенном городе-судне, которое уходило теперь в придонный ил, подобно Атлантиде. Над их головами, точнее, над палубами, трубами, мачтами поверженного лайнера покачивалась целая эскадра спасателей, но сотни тысяч лошадиных сил её мощи ничем не могли помочь одному человеку вытащить другого. Едва Кобзев подтянул бесчувственное тело Шардакова к шахте коридора, как шланг мичмана снова за что-то зацепился. Зацепился безнадежно… Кобзев выбился из сил, сорвал дыхание, и Стукалов приказал ему подниматься к выходу, к водолазному «колоколу», висевшему над опрокинутым бортом «Адмирала Нахимова», словно спасительный воздушный шар. Приказ был отдан вовремя: Кобзев едва смог сам выкарабкаться из зева палубной двери. Шел четвертый час ночи…

    Я и не заметил, как в рубке собрался целый консилиум из корабельных инженеров, водолазных офицеров и флагманских врачей. Кто-то жадно пил воду из стеклянного кувшина, Стукалов смахивал со лба холодный пот и твердил в микрофон, как заведенный: «Сережа, провентилируйся! Сережа, провентилируйся…» Он повторял это в сотый, а может, в тысячный раз, надеясь только на то, что у Шардакова в мгновенья даже смутного прояснения мог рефлекторно сработать водолазный навык – пальцы сами собой нажмут рычажок переключателя. Так оно и случилось. Вахтенный у щита первым заметил, как дрогнула стрелка манометра, и радостно завопил:

    – Второй вентилируется!

    Мы все услышали шум воздуха, рвущего воду. Шардаков вентилировался в полузабытьи, подчиняясь настырным просьбам-приказаниям Стукалова. Все повеселели. На шкафуте спасательного судна лихорадочно готовилась к спуску партия новых водолазов. Но им требовалось добрых полчаса, чтобы добраться до Шардакова. Мичман же дышал редко и надрывно, словно легкие его были избиты в кровь… Порой казалось, что все это происходит не на яву, а в некоем страшном радиоспектакле. Увы, к Шардакову не успели. Он задохнулся…

    Я рассказываю эту печальную историю для того, чтобы была ясна мера риска тех акванавтов, которые выполнили нечеловечески трудную работу на «Курске». Она продолжалась 19 суток. И не в Черном, а в арктическом штормовом море. И на вдвое большей глубине, и в куда более тесном пространстве. Слава богу, обошлось без новых жертв.

    Кстати, командиром одного из спусков на СС-21 был тогда капитан-лейтенант Василий Величко. Именно он возглавил потом отряд российских глубоководников, вошедший в отсеки затопленного «Курска».

    Капитан 1-го ранга Василий Васильевич Величко и его группа из 12 специалистов вылетели в Мурманск из питерского аэропорта Левашово 8 сентября 2000 года.

    – Мои ребята – уникальные специалисты, – рассказывает он. – Выполняют любые работы на глубине: сварку, резку, взрывные работы. Половина личного состава группы – офицеры, остальные – мичманы.

    «328-й аварийно-спасательный отряд существует уже семь лет, – сообщает журналистка Марина Танина. – Создание его – заслуга капитана 1-го ранга Василия Величко, в прошлом главного водолазного специалиста Черноморского флота. Командование ВМФ поручило ему создать аварийно-спасательный отряд, равных которому нет в России. А поскольку водолазов-глубоководников в нашей стране не так много – всего около ста человек, Величко собрал лучших со всего бывшего Союза».

    – Почему же их не было в первые дни аварии на «Курске»? – недоуменно спросят многие.

    А потому что там были нужны спасатели совсем иного рода – акванавты, пилоты автономных подводных аппаратов, и они там были в самые первые дни. Потому что только на таких мини-субмаринах и можно было поднять на поверхность подводников, если бы они были живы.

    Могли ли наши водолазы открыть злополучный входной люк в девятый отсек? Не сомневаюсь, что могли, поскольку выполнили работу во сто крат более сложную – эвакуацию тел погибших из заваленных отсеков. Тогда почему же на позор нам всем люк открывали норвежцы?

    Объясняю себе только одним – это военная дипломатия: надо было показать, что мы не чураемся иностранной помощи – раз; надо было показать независимым специалистам, что люк в девятый так просто не открывался, его все-таки заклинило – два; наконец, важно было, чтобы иностранцы сами убедились, что шлюзовая камера и в самом деле оказалась затопленной после взрыва.

    Для профессионалов любого флота стало ясно – спасение при таких условиях невозможно. Тем более что и спасать-то уже было некого…

    11 ноября водолазы вернулись из Норвегии в Санкт-Петербург. В аэропорту Пулково их встречали с шампанским, обнимали, дарили цветы. Они разъехались по домам и весь день отсыпались. Ночью одному из них стало плохо, его тут же увезли на дополнительную декомпрессию. Остальные прошли полномасштабное медицинское освидетельствование и уехали с семьями на отдых.

    Как потом выяснили журналисты, пытавшиеся отыскать героев водолазной эпопеи, ни у одного из питерских «смертолазов», за работой которых следил весь мир, нет домашних телефонов, да и квартиры-то имеют далеко не все.

    В России все секрет и ничто не тайна. Водолазов не представили журналистам. А зря.

    Глава пятая

    ОГНЕННАЯ РАЗВЯЗКА

    Одна из разгаданных ныне мрачных загадок «Курска»: почему тела поднятых подводников, в том числе и тех, кто написал после взрыва записки (Колесникова и Аряпова), были обгоревшими, даже частично обугленными? Когда же они успели написать свои записки? Выходит, пожар был уже после того, как они перешли в отсек, слегка отдышались, провели перекличку?

    Да, так оно и было.

    Но что горело, почему вспыхнуло пламя, когда на лодке все уже было обесточено, все вроде бы стихло?

    Самая вероятная причина пожара, погубившего всех, кто пытался спастись в девятом отсеке, – вспыхнули пластины регенерации при попадании на них масла. Судя по тому, что посмертная записка Колесникова была в масляных пятнах, маслом, хлынувшим из лопнувших при взрыве гидравлических систем, было забрызгано все – и сами подводники, и стенки отсеков. При попадании масла, даже одной капли, на пластину химически связанного кислорода – «регенерации», как её называют подводники в обиходе, – происходит бурное горение, которое не останавливает практически ничто – ни вода, ни пена, ни порошок, ни наброшенная противопожарная кошма: горение не нуждается во внешнем кислороде, поскольку пластина содержит его в себе. Иногда вспышку «регенерации» вызывает даже вода, попавшая на пластину. От такого пожара погибла в Бискайском заливе атомная подводная лодка К-8 в 1970 году (первая наша потеря атомарины в море). Одна из металлических коробок, в которых хранятся пластины до применения, потеряла герметичность, в неё проникли вода, или масло, или вода, смешанная с маслом, «регенерация» тут же вспыхнула, и начался неукротимый пожар.

    На одной из подводных лодок возгорание «регенерации» случилось и вовсе по причине трагикомического свойства. Молодой матрос укачался во время шторма (был надводный переход) и «скинул харч», как говорят моряки, в пустую коробку из-под кислородных пластин. На беду, это произошло почти сразу после завтрака – флотский завтрак стандартен: чай и хлеб с маслом. На дне коробки оставались крошки от «регенерации», которые, соединившись с бутербродным маслом, сразу же вспыхнули.

    Короче, кислород с маслом такое же опасное сочетание, как огонь с порохом.

    Теперь представим себе обстановку в девятом отсеке. Подводники, чтобы насытить кислородом свой скудный воздух, вскрыли жестянки с пластинами и снарядили ими регенеративные дыхательные установки (РДУ – «эрдэушки»). Это железные контейнеры вроде тумбочек, в которых пластины устанавливают, как уточняет бывший командир-подводник капитан 1-го ранга Тужиков, «в резиновых перчатках на резиновом коврике, строго в вертикальном положении и желательно сухом отсеке. Потому что, не дай бог, попадет хоть капля масла или жира на такую пластину – огонь вспыхнет, как при аргонодуговой сварке. Использовать их в затопленном отсеке, при крене – нереально».

    Да, нереально, но ничего другого не оставалось, как снаряжать РДУ, возможно, в темноте, на ощупь, в отсеке отнюдь не сухом да ещё забрызганном маслом, которого в кормовых отсеках всегда в избытке.

    Тужиков: «На «Комсомольце», например, в кормовом отсеке была цистерна для слива грязного масла от главного упорного подшипника. А основные масляные цистерны – в турбинных отсеках, и это масло по трубочке идет туда самотеком…»

    Пожар мог вспыхнуть и при снаряжении «эрдээушек», и позже, когда обильно замасленная вода, наполнившая трюм девятого отсека после взрыва и удара лодки о грунт, стала подниматься и добралась через какое-то время до пластин в РДУ, которые и сработали как химический взрыватель замедленного действия. Так срок жизни подводникам в корме, скорее всего, был отмерен не столько наличием кислорода в воздушной подушке, сколько скоростью поступления воды, точнее, тем моментом, когда масло на её поверхности пришло в соприкосновение с кислородовыделяющими пластинами. Как скоро сработали эти клепсидры смерти, как быстро поступала в отсек вода и сколько её уже там было к тому моменту, когда в девятом собрались все, кто уцелел? Теперь уже никто точно не ответит на эти вопросы. Можно только предположить, что сразу же после взрыва в отсек хлынула вода из разорванных вентиляционных магистралей, которые проходят через все отсеки. Насколько быстро удалось перекрыть клинкеты внутрисудовой вентиляции и насколько легко и успешно они сработали после страшного удара, если задраивали их к тому же полуоглушенные матросы, – вопрос. Во всяком случае вода уже подтопила отсек. Но самый главный и самый неукротимый источник забортной воды – это два дейдвудных сальника в кормовой части девятого отсека. Через них уходят за борт гребные валы. Отверстия, проделанные в прочном корпусе под валы, – огромны, каждое размером с добрый бочонок. Их герметичность обеспечивается сальниками, которые вполне могли быть выбиты инерционным сдвигом (при ударе о грунт) самих многотонных валов, увенчанных семитонными гребными винтами. Пойди вода оттуда, остановить её практически невозможно, место труднодоступное да и сил ни у кого почти не оставалось… Море само милосердно ускорило развязку.

    Если к началу пожара хоть кто-то ещё и дышал, то огонь избавил всех от дальнейших мук.

    Горящая «регенерация» превратила девятый отсек в подобие крематория, пока и его не погасила вода.

    Водолаз Сергей Шмыгин, вошедший в девятый отсек, был поражен, помните:

    – Там было, как в аду: все обуглено, оплавлено, все в копоти, искали на ощупь. А в смежном – восьмом – все чисто, приборы на местах. Следы пребывания людей видны, а людей нет. Даже жутко стало – как в фильме «Сталкер».

    Все объяснимо – люди перешли в отсек-убежище, в девятый, и снарядили РДУ, вскрыв жестянки с «регенерацией»…

    Неужели наши химики не могут до сих пор придумать более безопасные способы добывания кислорода?

    «Почему так поздно обратились к норвежцам за помощью?!» – этот вопрос задают почти все. Но если бы каждый из гневных вопрошателей поставил себя на место спасателей, возможно, обвинительный тон был бы на градус ниже. Примеряю ситуацию на себя: случилась беда – известно только то, что лодка лежит на грунте и не подает признаков жизни. Задача: открыть кормовой рубочный люк. Действую, как учили, – спускаю спасательный подводный аппарат (батискаф «Бестер» или «Приз») – слава богу, они под рукой и экипажи в строю, дело за малым – сесть на комингс-площадку (которая вовсе не площадка, а широкое плоское кольцо из шлифованной стали), герметизировать место стыка, а потом открыть верхний рубочный люк. Мои люди и моя техника могут все это сделать. С какой стати мне заранее расписываться в собственной немощи, звать весь мир на помощь, если я знаю, что я могу это сделать сам? И мои люди это делают даже с помощью своей не самой новой техники – они стыкуют свои батискафы с кормовым люком и раз, и другой, и третий… Но тут выясняется невероятное: в толстенной стали комингс-площадки – трещина. Присос невозможен, открыть люк из переходной камеры аппарата невозможно, а значит, невозможен и переход подводников, если они живы, из кормового отсека в спасательный аппарат. Я понимаю – это конец. Это приговор тем, кто, может быть, ещё жив. Время вышло… Теперь открывание люка – это не спасательная задача, а техническая. Теперь его можно открывать с помощью водолазов-глубоководников – норвежских ли, китайских, российских.

    Российские глубоководники, оказывается, не вывелись на корню, они откликнулись из разных мест страны, куда их позабросила погоня за хлебом насущным. Нет сомнения – они бы открыли люк. Но лучше пригласить норвежцев, чтобы избежать тех обвинений, которые были брошены спасателям «Комсомольца» – вы отказались от иностранной помощи, дабы не раскрывать военных секретов. И я приглашаю норвежцев. А дальше начинается телевизионное шоу, смонтированное так, чтобы побольнее ткнуть и без того обескураженного российского спасателя. Нам показывают чудеса иноземной оперативности: на наших глазах в корабельной мастерской изготавливается «ключ» к люку – обыкновенная «мартышка», которая имеется на любом российском корабле – рычаг-усилитель нажима руки. Потом этот чудо-ключ спускают водолазу и тот открывает злополучный люк. Публика аплодирует норвежцам и клянет Российский флот, что и требовалось режиссерам действа. За кадром же остается то, что заклинивший люк открывает вовсе не рука водолаза, оснащенная ключом-«мартышкой», а стальной манипулятор робота, который распахивает её с усилием в 500 килограммов. Никто не говорит зрителям, что теперь, когда стало предельно ясно – живых в корме нет, люк этот все равно чем открывать – норвежским ли роботом или крюком российского плавкрана. Ибо теперь не страшно затопить затопленный отсек, вскрыв оба люка без герметизации выхода из подводной лодки. Никто не сообщил, что норвежцы бились с крышкой люка почти сутки. На экране все было эффектно и просто: пришли, увидели, победили; спустились, сделали, открыли… Никто не сказал об огромной разнице в задачах, стоявших перед российскими акванавтами и норвежскими водолазами. Первые должны были обеспечить герметичный переход в лодку, вторые – открыть люк любым удобным способом, не заботясь о том, что при открытии его в девятый отсек ворвется вода… Попробуй теперь скажи, что это мы могли сделать и сами, пригласив российских глубоководников из гражданских ведомств – из той же Южморгеологии… Так почему же не пригласили? Да потому что норвежцы оказались ближе, да потому что над командованием флота, как дамоклов меч, висело заклятье – «вы из-за своих секретов побоялись принять иностранную помощь! Вам ваши секреты дороже матросских жизней!».

    Однако не флот решал – принимать иностранную помощь или нет и когда её принимать. Решала Москва, и на самом высоком государственном уровне…

    Образ российского спасателя отпечатан ныне в общественном сознании в самых черных тонах: беспомощен, неразворотлив, преступно нетороплив… Плохо оснащен – да, все остальное – ложь! Развернулись и вышли в точку работ в рекордные сроки, работали под водой за пределом человеческих возможностей, рискуя собственными жизнями. О какой «преступной неторопливости» можно говорить, если в организации спасательных работ принимал участие офицер оперативного отдела штаба Северного флота капитан 1-го ранга Владимир Гелетин, чей сын, старший лейтенант Борис Гелетин, находился в отсеках «Курска»? Родители погибших подводников создали свою комиссию по оценке спасательных работ, куда вошли три бывших флотских офицера. По распоряжению адмирала Попова они были доставлены на вертолете в район спасательных работ. Вернувшись в Североморск, они поблагодарили комфлота за все то, что было сделано для спасения их сыновей, увы, не увенчавшегося успехом.

    Глава шестая

    «КУРСК»: ВСПЛЫТИЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ

    В Баренцевом море вот-вот начнутся судоподъемные работы. О том, надо поднимать «Курск» или не надо, споры ведутся почти весь год, отделяющий нас от трагедии в Баренцевом море.

    На моем столе лежит обращение председателя Санкт-Петербургского клуба моряков-подводников Игоря Курдина к Президенту России Владимиру Путину. В обращении – просьба не извлекать тела погибших из отсеков, дабы избежать новых жертв и возможной экологической катастрофы. Этот документ подписали семьдесят восемь родственников погибших подводников, проживающих в Видяеве, Севастополе, Санкт-Петербурге, Курске…

    Тем не менее мнения всех причастных к этой проблеме специалистов резко разделились. Одни считают, что останки подводников надо извлекать лишь с подъемом подводного крейсера. Другие утверждают, что лучше не разорять братскую могилу подводников.

    – Длительное воздействие морской среды, – говорит начальник 124-й центральной лаборатории медико-клинической идентификации Владимир Щербаков, – стирает значимую для экспертов нашего профиля информацию. Но, несмотря на все это, я уверен, что в 60—70% будет достаточно обычного визуального опознания. И дело даже не столько в работе экспертов: у моряков лучше всех в вооруженных силах развита маркировка одежды и других ориентирующих признаков.

    Так-то оно так, на робе каждого матроса нанесен его боевой номер, на куртке каждого офицера или мичмана нанесена аббревиатура его должности. Но… Вспомним взрыв в переходе на Пушкинской площади. Людей, попавших в ударную волну, просто вытряхивало из одежды. Это при трех килограммах тротила, а на «Курске» рванули сотни килограммов взрывчатки… Что толку от маркировки на сорванных робах?

    Да, морская вода обладает бальзамирующими свойствами. Когда спустя пять лет со дна Тихого океана были подняты носовые отсеки затонувшей по неизвестной причине советской подводной лодки К-129, в них обнаружили довольно хорошо сохранившиеся тела подводников, по их лицам легко определялся возраст и национальные особенности. Но лодка лежала на глубине в пять с лишним километров. Трупы сохранились, потому что пребывали в анаэробной среде, при довольно низкой температуре, в закрытых отсеках. «Курск» же, по образному выражению одного из водолазов, обследовавших корпус, напоминает стакан – чудовищной силы взрыв продавил прочные переборки едва ли не до самого реакторного отсека. Это значит, что останки подводников доступны всем придонным обитателям моря.

    Еду в Мурманск. Там живет один из самых авторитетных специалистов-подводников – контр-адмирал Николай Мормуль, который возглавлял в свое время техническое управление Северного флота, участвовал во многих спасательных операциях. Он тоже обратился с письмом к Президенту и в Правительственную комиссию по расследованию причин гибели «Курска»:

    «Я – бывший подводник из первого экипажа первой атомной подводной лодки Советского Союза. За 30 лет морской службы принимал участие в спасении людей и ликвидации шести аварий на подводном флоте и их последствий… Не всем известны сложные детали извлечения погибших из аварийной подводной лодки. В 1972 году мне пришлось заниматься этим, когда после жестокого пожара в девятом отсеке АПЛ К-19 пришла в базу на буксире, имея на борту тридцать два трупа. Операция по извлечению погибших моряков потребовала хирургического вмешательства врачей. Дело в том, что тела их застыли в самых неудобных для вытаскивания через люки позах, в так называемой «крабьей хватке», когда руки погибших обхватывали механизмы, кабельные трассы, агрегаты. Врачам пришлось расчленять тела. Замечу, что все это происходило не на стометровой глубине, а в надводном положении – у причала родной базы. Не представляю, какими нервами должен обладать водолаз, чтобы заниматься «хирургическим вмешательством» в тесноте затопленного отсека.

    Мое мнение – коль Судьба, Бог и Природа распорядились их жизнями таким образом, не обернется ли подобная «эвакуация» невольным кощунством над их телами? Как подводник, я предпочел бы себе могилой океан, если бы мне выпал подобный жребий. Думаю, что и все мои коллеги по суровой и опасной профессии придерживаются подобного мнения».

    – Николай Григорьевич, а надо ли вообще поднимать «Курск»? Если это делать ради оздоровления радиационно-экологической обстановки в Баренцевом море, то надо сначала поднимать то, что было затоплено там в 60-70-е годы.

    – Вы правы, реакторы «Курска» после всего того, что было затоплено возле Новой Земли и в Карском море, не делают особой экологической погоды, тем более что, как уверяют их создатели, они заглушены и фона нет. Правда, трудно представить себе, что после такого взрыва, после удара лодки о грунт 90-тонные махины реакторов не сдвинулись с места, не пришли в непредсказуемое состояние. Теперь они как гранаты на боевом взводе – только тронь…

    Кстати говоря, «Курск» не одинок в арктических водах. В Карском море лежит ещё один затопленный атомоход – К-27…

    Так я узнал о ещё одной морской трагедии, о которой, если бы не «Курск», наверное, и не вспомнили.

    Глава седьмая

    «ЗОЛОТАЯ РЫБКА» ПОД МАСКИРОВОЧНОЙ СЕТЬЮ

    В Карском море, омывающем скалистые утесы Новой Земли и берега Ямала, лежит в заливе Степового атомная и навечно подводная лодка К-27. Как она там оказалась? Неизвестная миру катастрофа вроде «Комсомольца» или «Курска»? Да, катастрофа, но совсем иного свойства…

    В октябре 1963 года была спущена на воду и сдана Богу в руки, а флоту в опытовую эксплуатацию уникальная атомарина. Нарекли её К-27. Литера «К» означала принадлежность её к классу подводных крейсеров. Это была, как утверждают старожилы Северного флота, первая в мире атомная охотница на подводные лодки. Уникальность её определялась тремя буквами – ЖМТ, что в расшифровке обозначает жидкометаллический теплоноситель. Это значит, что в парогенераторы вместо воды, как на других атомаринах, поступала расплавленная жаром реактора свинцово-висмутовая лава.

    О первых походах необычного корабля рассказывает старший помощник командира К-27 капитан 2-го ранга Юрий Воробьев:

    – В 1964 и 1965 годах К-27 (получившая у моряков на Северном флоте название «Золотой рыбки») совершила два автономных похода. Первая «автономка» по длительности пребывания под водой стала для ВМФ рекордной для того времени и подтвердила высокие эксплуатационные качества корабля. В походе на борт поступило сообщение, что создателям АПЛ (часть из них была на борту) присуждена Ленинская премия. Впоследствии высокие государственные награды получили и члены экипажа.

    Огромный интерес проявляла к нам американская военная разведка. Первый выход «Золотой рыбки» в дальние моря осуществлялся в условиях строжайшей секретности. Лодка вышла из базы на Кольском полуострове, погрузилась и после перехода всплыла в Средиземном море, у борта находившейся там плавбазы с заранее натянутым тентом для скрытности. Так вот сразу после всплытия подлетел вертолет американских ВМС, снизился и из него в мегафон на чистом русском языке поздравили командира и экипаж с благополучным прибытием…

    О дальнейшей судьбе «Золотой рыбки» поведал Николай Григорьевич Мормуль:

    – Вернувшись из Средиземного моря, лодка пришла в Северодвинск на судоверфь, которая её родила, и встала к тому же причалу, от которого её оторвали, словно ребенка от пуповины. Здесь К-27 снова прочно и надолго связали береговыми коммуникациями, обеспечивавшими жизнь реактора. Предстояла перезарядка реакторов, и кульминационным моментом этой операции была выемка из реактора отработанной активной зоны. После этого, длившегося несколько месяцев, первого этапа последовал осмотр внутренностей корпуса реактора и загрузка в расплавленный металл свежей активной зоны.

    Хочу пояснить: «активная зона» – это блок, в котором вмонтированы урановые стержни. Забавно вспоминать, но в первые годы обучения экипажей в Обнинске слово «реактор» произносить запрещалось. Это приравнивалось к разглашению государственной тайны. Даже на лекциях перед своими слушателями преподаватели реактор называли «кристаллизатором». Хотя из магазинных очередей в Северодвинске наши жены приносили порой такие тайны, что мы только диву давались…

    После перезарядки реакторов надо было вновь смонтировать системы и механизмы, а также провести швартовые и ходовые испытания.

    В мае 1968 года субмарина совершила переход из Северодвинска в главную базу и приступила к отработке курсовых задач. За 2-3 дня К-27 должна была провести контрольный выход и развить 100-процентную мощность. Однако парогенераторы на левом борту давали хронические микротечи, и это благоприятствовало образованию окислов и шлаков теплоносителя. Командир БЧ-5 Алексей Анатольевич Иванов давно требовал температурной регенерации сплава. Эту операцию производят при стоянке подлодки у причала, а такую возможность найти было не просто, ведь лодка связана с другими системами флота, зависит от погоды, авиации и прочего. И хотя Иванов записал в журнал: «БЧ-5 к выходу в море не готова», мнение главного инженера корабля попросту проигнорировали. Лодка вышла в полигон боевой подготовки. Кроме 124 человек штатного личного состава, на её борту находились представители главного конструктора по реакторной становке В. Новожилов, И. Тачков и представитель НИИ А. Новосельский.

    – И что же потом случилось?

    – Вот вам моя только что вышедшая книга «Катастрофы под водой». Читайте!

    Читаю: «В 11 часов 35 минут 24 мая 1968 года стрелка прибора, показывающего мощность реактора левого борта, вдруг резко пошла вниз. На пульте управления главной энергоустановки находился в это время и командир БЧ-5. Иванов понял: то, чего он опасался, все-таки случилось… Окислы теплоносителя закупорили урановые каналы в реакторе, как тромбы – кровеносную систему человека. Кроме того, вышел из строя насос, откачивающий конденсат. Тот самый, от которого образовались окислы.

    В последующем расчеты показали, что разрушилось до 20 процентов каналов. Из этих разрушенных от температурного перегрева – попросту говоря, сгоревших – каналов реактора теплоноситель разносил высокоактивный уран по первому контуру, создавая опасную для жизни людей радиационную обстановку. Даже во втором отсеке, где расположены кают-компания и каюты офицеров, уровень радиации достиг 5 рентген. В реакторном отсеке он подскакивал до 1000 рентген, в районе парогенераторов – до 500… Напомню, что допустимая для человека норма – 15 микрорентген. Переоблучился весь экипаж, но смертельную дозу получили в первую очередь те, кто работал в аварийной зоне».

    – В марте 1998 года, спустя 30 лет после аварии на К-27, – продолжает свой рассказ Николай Мормуль, – я в очередной раз находился на излечении в Научно-лечебном центре ветеранов подразделений особого риска и встретился там со своим сослуживцем по атомным подводным лодкам на Северном флоте контр-адмиралом Валерием Тимофеевичем Поливановым. Рассказал ему, что продолжаю работать над атомной темой о подводниках, и просил поделиться своими воспоминаниями и фотографиями в период службы на 17-й дивизии подводных лодок в Гремихе. Через некоторое время он прислал мне письмо, в котором написал об аварии на К-27. В 1968 году капитан 1-го ранга Поливанов был начальником политотдела дивизии и о событиях на лодке осведомлен был очень хорошо. Вот что он сообщил:

    «25 мая 1968 года мы с командиром дивизии контр-адмиралом Михаилом Григорьевичем Проскуновым около шести вечера прибыли на плавпричал – встречать пришедшую с моря подводную лодку К-27. Это была плановая встреча, никаких тревожных сигналов с моря не поступало. После швартовки на пирс вышел командир капитан 1-го ранга Павел Федорович Леонов и доложил:

    – Товарищ комдив, лодка прибыла с моря, замечаний нет!

    Мы с ним поздоровались, а следом за командиром на причал сошли заместитель командира по политчасти капитан 2-го ранга Владимир Васильевич Анисов и начальник медслужбы майор медицинской службы Борис Иванович Ефремов. Оба, словно в нерешительности, остановились в нескольких шагах от нас. Я подошел к ним, и после приветствий доктор доложил: обстановка на подводной лодке ненормальная… Специалисты и командир реакторного отсека едва ходят, больше лежат, травят. Короче, налицо все признаки острой лучевой болезни. Я подвел их к командиру дивизии и командиру корабля Леонову и попросил доктора повторить то, о чем он только что рассказал мне. Командир корабля Леонов посмотрел в его сторону и произнес:

    – Уже, доложились!..

    Доклад врача Леонов прерывал комментариями, дескать, личный состав долго не был в море. В море – зыбь, поэтому травят… И не стоит поднимать паники, если моряки укачались.

    В это время к нам подошел специалист из береговой службы радиационной безопасности с прибором в руках и заявил:

    – Товарищ адмирал, здесь находиться нельзя, опасно!!!

    – А что показывает твой прибор? – спросил я. И услышал в ответ:

    – У меня прибор зашкаливает.

    Оценив обстановку, комдив объявил боевую тревогу. Подводные лодки, стоявшие на соседних причалах, были выведены в точки рассредоточения. Мы с комдивом убыли в штаб дивизии. Командующему Северным флотом доложили о ЧП по «закрытому» телефону и шифровкой. Я доложил в Политуправление флота.

    Было принято решение убрать весь личный состав с подводной лодки, кроме необходимых специалистов, которые должны обеспечивать расхолаживание энергоустановки. Я вновь поехал на причал. По пути приказал сажать в автобус в первую очередь спецтрюмных, вышедших с подводной лодки, видел, как вели под руки лейтенанта Офмана. Его держали двое, и он с трудом двигал ногами… Остальные спецтрюмные выглядели не краше. Автобус сделал несколько рейсов до казармы, пятнадцать человек, наиболее тяжелых, сразу же поместили в дивизионную санчасть. Посильную помощь оказывали корабельные врачи, в гарнизонном госпитале спецотделений тогда ещё не было.

    Около 23 часов нам стали звонить из Москвы, Обнинска, Северодвинска и других городов, связанных со строительством и созданием этой подводной лодки. Все просили информации о случившемся и давали рекомендации по своей части. Вспомнив о подобной ситуации с К-19, мы с комдивом пошли в госпиталь: надо было поить облученных апельсиновым соком и спиртом. На флоте бытовало мнение, что алкоголь повышает сопротивляемость организма к радиации. На следующий день к нам, в забытый богом край, прилетел вертолет с военным и гражданским медперсоналом. С ними же прибыл главный радиолог Министерства здравоохранения СССР А. Гуськова. Посетив больных, которые ещё не пришли в себя, она пожурила нас за самодеятельность со спиртом. Гуськова безотлучно находилась при больных до самого момента их отправки в первый Военно-морской госпиталь Ленинграда.

    Был установлен воздушный мост из вертолетов (аэродрома в Гремихе нет), и в дивизию оперативно доставляли нужных специалистов, материалы, оборудование и медикаменты. 27 мая прибыли академики А.А. Александров и А.И. Лейпунский (он был разработчиком отечественной ЖМТ-установки), заместитель министра судостроительной промышленности Л.Н. Резунов и другие важные персоны.

    Командование ВМФ решило отправить весь экипаж в 1-й госпиталь ВМФ в Ленинград. Пробыли больные там до конца июля. В течение первого месяца умерло восемь человек. А остальные были освидетельствованы, признаны годными к службе на атомных лодках и отправлены в отпуск».

    Но вернемся за хлебосольный стол старого адмирала:

    – Как-то в ноябре 1999 года я, будучи в Питере, зашел в клуб моряков-подводников, что на Васильевском острове, и получил там ксерокопии писем старшины 2-й статьи Мазуренко Вячеслава Николаевича, который служил на К-27 турбогенераторщиком.

    «Вот уже более 30 лет, как произошла авария ядерного реактора на К-27, которая повлекла гибель нескольких моих сослуживцев по атомоходу. 28 мая на личном самолете командующего Северным флотом адмирала Лобова, – пишет старшина Мазуренко, – нас, первых десять человек, отправили в Ленинград. Через пару недель пятеро из прибывших умерли. За эти 30 лет жизнь разбросала моих друзей в различные уголки нашей бывшей великой страны. Я стараюсь поддерживать связь, ни на Украине, ни в России никто не получил материальной компенсации ни за потерю кормильца, ни за потерю здоровья».

    Увы, но это так…

    – Николай Григорьевич, как сложилась судьба самой «Золотой рыбки»?

    – Почти пятнадцать лет К-27 простояла в Гремихе. На ней проводили различные технические эксперименты, даже вышли на мощность правым бортом. Потом перебазировали в Северодвинск, чтобы подготовить к затоплению.

    В конце 1981 года, будучи начальником технического управления Северного флота, я зашел на стоящую в заводском доке субмарину. Встретил меня капитан 2-го ранга Алексей Иванов. Да-да, тот самый инженер-механик, взявший на себя смелость записать в журнале: «БЧ-5 к выходу в море не готова». Во время аварии Иванов получил более 300 рентген, однако, отлежавшись в госпитале, попросил оставить его на «своей» лодке. Он ведь в состав первого экипажа К-27 вошел ещё в 1958-м. Лейтенантом, командиром турбинной группы принимал подлодку из новостроя и более 20 лет преданно ей служил.

    Конечно же, для Иванова не было секретом, что авария навсегда угробила уникальный атомоход. И что выйти в море ему больше не суждено, понимал тоже. Единственное, что светило его кораблю в будущем, – это «саркофаг» для реактора да могила на глубине 4000 метров (такова была рекомендация МАГАТЭ в качестве минимальной глубины захоронения твердых радиоактивных отходов). Однако привязанность моряка к своему кораблю – самая трогательная, самая непостижимая вещь в суровых, порой жестоких буднях военного флота…

    Мы прошлись с Ивановым от центрального отсека до кормового. В основном меня интересовал реакторный – там готовили «слоеный пирог» из твердеющей смеси битума и других защитных долговечных материалов. И я, и Иванов знали, что подводную лодку готовят к захоронению, но об этом, не сговариваясь, молчали.

    Поразило идеальное содержание отсеков. Чистота там царила такая, что за поручни можно было держаться в белых перчатках. И это – при сокращенном в три раза экипаже. С какой же любовью содержал корабль его последний командир и старожил Иванов!..

    Распрощавшись с Мормулем, я отправился в Питер искать теперь уже почти легендарного Иванова.

    Последний командир К-27 капитан 1-го ранга в отставке Алексей Анатольевич Иванов живет на Васильевском острове; еду к нему на улицу Кораблестроителей. Встретил меня высокий, сухощавый, очень спокойный и очень грустный человек. Расспрашиваю Алексея Анатольевича, что и как было дальше.

    – Стали мы готовить К-27 к её последнему погружению. Сняли турбины, ещё кое-какие агрегаты… Восстановили плавучесть, навели в отсеках такую чистоту, какая и на боевых кораблях не снилась. Все-таки в последний путь голубушку провожали…

    – Почему её решили затопить? Ведь столько старых атомарин в отстое ныне…

    – Дело было не в возрасте. Дело в том, что после аварии, после мощного перегрева, расплавленный уран вместе с металлом-теплоносителем вымыло в первый контур. При скоплении в системе урана более килограмма могла возникнуть критическая масса со всеми вытекающими из неё в виде цепной реакции последствиями…

    – А с реакторами как поступили? Почему их не вырезали?

    – Активные зоны в них были новые, невыработанные… И не поддавались выгрузке. Поэтому весь первый контур залили фурфуролом, он кристаллизируется и становится как гранит. Весь реакторный отсек залили битумом. Подгоняли на причал асфальтовозы и через съемный лист в отсек… Говорили, что на сто лет такой защиты хватит.

    – Ну вот уже 18 лет прошло, а что будет через оставшиеся 82 года?

    – Поднимать её, конечно, надо. Вот на «Курске» новые судоподъемные технологии освоят, и хорошо бы К-27 заняться. Она лежит на недопустимо малой глубине. Все в Арктике почище будет.

    – Почему же её затопили всего на 33 метрах?

    – Точку затопления определяли в Москве. Со мной, сами понимаете, не советовались.

    В сентябре 1982 года лодку отбуксировали в Карское море. Недалеко от северо-восточного берега Новой Земли было намечено место её затопления. Открыли кингстоны, заполнили главную осушительную магистраль. Я поднялся на мостик, снял флаг и положил его за пазуху. Сходил с корабля последним. Вся моя жизнь практически была отдана этой подводной лодке… С буксира торопили криками и жестами, я прыгнул в шлюпку. Стальное тело лодки, каждый сантиметр которого был мне знаком, спокойно колыхалось совсем рядом. Я поцеловал корабельный металл и, не выдержав, заплакал…

    Но субмарина не спешила тонуть: она все больше заваливалась на нос и, наконец, застыла с задранным хвостовым оперением. Было ясно, что её нос уперся в грунт: длина лодки составляла всего 109 метров, а топили её, вопреки рекомендациям МАГАТЭ, на глубине 33 метров. Оставить К-27 в таком положении, конечно, было невозможно. Буксир-спасатель «наехал» на хвост, пробив балластные цистерны, и вскоре вода сомкнулась над ней. Это произошло в точке с координатами 72°31 северной широты и 55°30 восточной долготы.

    – А как вы себя сегодня чувствуете?

    – По врачам не хожу. Курить бросил… Правда, головные боли дают знать, кровь иногда беспричинно из носа идет. Зуб только один остался… А в остальном – держусь.

    – А дозу большую схватили?

    – Кто же её знает? Нам не объявляли… Думаю, не меньше 400 рентген.

    Алексей Анатольевич, слава богу, держится ещё молодцом, чего не скажешь о его сослуживцах, нахватавшихся «бэров». Как и большинство бывших подводников, ударился он в огородничество – огурчики, капуста, все свое, с дачного участочка на Карельском перешейке.

    Если бы американские коллеги Иванова, инженеры-механики с таких же «термоядерных исполинов», увидели его дом (по средним питерским меркам вполне нормальное жилище), они бы решили, что это многоэтажный барак для военнопленных, взятых после исхода Холодной войны. Панельные стены, сработанные грубо, зримо, неряшливо если не рабами Рима, то уж наверняка военными строителями со всей пролетарской ненавистью к тем, кто будет жить в этих многоэтажных «хоромах». Как и повсюду у нас, стены лифта исписаны матом и хитом – названиями поп-групп, именами поп-звезд и прочих «поп…». Исполосованные бритвой объявления на стенах… Всюду следы вандализма, бунтующей злобы. Это тоже радиация, не менее зловредная для души, чем жесткие «гаммы» уранового излучения для тела. Среда нашей жизни отравлена точно так же, как воды Северного Ледовитого океана.

    С чего мы начнем свое великое очищение? С подъема «Курска»? С подъема К-27? С подъема затопленных ядерных реакторов ледокола «Ленин»?

    Глава восьмая

    НЕПРОЧНЫЙ КОРПУС…

    В сентябре из поселка Видяево разъехались последние родственники погибших подводников. Я возвращался на автобусе, который был подарен курянами экипажу атомного крейсера «Курск». Теперь крейсера нет, а автобус остался. Такие дела… В салоне беседовали военные психологи, врачи-психиатры из Военно-медицинской академии. Они покидали поселок последними из всех, кто прибыл сюда по зову беды. Кстати, вместе с ними работала и дочь министра МЧС Шойгу. Я разговорился с полковником-медиком – доктором наук, питерским психиатром Владиславом Шамреем.

    – История отечественной психиатрии не знает ещё столь массированного воздействия средств информации на и без того травмированную психику людей, потерявших своих близких. Некоторые из них были в пограничном состоянии между жизнью и смертью. Многие родственники уже пережили прощание со своими близкими в Видяеве, выдержат ли их нервы ещё одни похороны?

    В дни, когда водолазы прорезали в корпусе «Курска» отверстия для того, чтобы извлекать из отсеков тела погибших подводников, молвил свое возмущенное слово один из самых опытных российских судоподъемщиков контр-адмирал-инженер в отставке Юрий Сенатский (на его счету подъем с глубины 200 метров затонувшей подлодки С-80):

    «Если бы мне предложили сделать все, чтобы исключить возможность подъема «Курска», я бы поступил так, как сейчас поступает ЦКБ «Рубин» с благословения вице-премьера Клебанова, – заявил Юрий Константинович в «Аргументах и фактах». – А поскольку и академика Спасского, и вице-премьера Клебанова заподозрить в неразумности или злом умысле трудно, то остается думать, что они вполне осознанно и довольно грубо прячут концы в воду…

    Мой без малого 40-летний опыт спасательных и судоподъемных работ позволяет делать подобные утверждения… Первостепенной заботой спасателей и судоподъемщиков должно быть сохранение, а может быть, и восстановление утраченной герметичности. В этом свете решение по прорезанию больших отверстий – окон в легком и прочном корпусах – выглядит убийственным.

    Во имя чего идет эта лихорадочная бестолковая спешка? То, что сейчас делается, приведет к ещё большим страданиям родственников погибших подводников, а сам «Курск» сохранит тайну своей гибели и останется на дне Баренцева моря».

    Того же мнения придерживается и заведующий научно-исследовательской лабораторией повышения эксплуатационных качеств судов и подводных объектов Санкт-Петербургского государственного морского технического университета Владимир Тарадонов. Он говорит о том, что прорезать «окна» в прочном корпусе «Курска» нецелесообразно, так как это резко затруднит подъем субмарины. Ослабленный корпус может переломиться при подъеме, да и невозможно станет нагнетать воздух в отсеки с ненарушенной герметичностью, которые могут с успехом сыграть роль «внутренних понтонов» и значительно облегчить подъем гигантской субмарины.

    Оба специалиста, безусловно, правы: огромный подводный крейсер с брешами в прочном корпусе не поднять. Я не думаю, что их будут прорезать для того, чтобы академик Спасский смог «спрятать концы в воду». В подобной ситуации «Рубину» просто нечего прятать, ибо он меньше всего виноват в гибели «Курска». Другое дело – надо ли вообще поднимать атомный ракетоносец?

    Если мы хотим поднять «Курск» для того, чтобы оздоровить радиационно-экологическую обстановку в Баренцевом море, то – и тут абсолютно прав контр-адмирал Мормуль – надо сначала поднять те ядерные реакторы, что были затоплены в наших арктических морях в годы советского экологического беспредела.

    Если мы хотим поднять «Курск» для того, чтобы понять, что его погубило, то и это не удастся, поскольку первого отсека, где могли бы сохраниться какие-либо следы первопричины взрыва, почти не существует. Аналог того, что произошло на «Курске», – подводная лодка Б-37: в 1962 году при стоянке в базе на ней рванули торпеды. И хотя подводная лодка была полностью предоставлена военным криминалистам, до сих пор нет однозначного мнения о первопричине взрыва, как нет безоговорочных выводов и по большинству подводных катастроф – будь это гибель американской атомарины «Скорпион» или печальной памяти «Комсомольца».

    В подводных катастрофах нам становятся известны – в лучшем случае – лишь фатальные следствия роковых первопричин, но никак не сами первопричины.

    Наконец, если мы хотим поднимать «Курск» для того, чтобы извлечь из отсеков тела погибших и предать их земле, то и это благое дело обречено на неудачу, поскольку останки далеко не всех подводников отыщутся да и предстанут в целостном виде. Взрыв был колоссальной мощи… А лучшей гробницы, чем та, в которой они сейчас находятся, у них на суше не будет.

    Гибель «Курска» всколыхнула все российское общество. Медики спорят с атомщиками; атомщики и медики – с моряками; спасатели и инженеры-судоподъемщики – с теми, и с другими, и с третьими.

    Вдруг выяснилось, что одно из самых современных спасательных судов «Анадырь», ходившее под военно-морским флагом России, продано в Турцию, где уникальное оснащение с успехом применяется в нефтяных работах на морском шельфе. «Анадырь» до недавнего времени входил в состав Тихоокеанского флота. «Сделку века» осуществили два тыловых адмирала, которыми весьма заинтересовалась военная прокуратура. Надолго ли хватит этого государственного интереса? Но отрадно и то, что вопиющее положение спасательных служб привлекло к себе внимание властных структур.

    Как бы не решилась в спорах специалистов посмертная судьба «Курска», последнее слово остается за Баренцевым морем. А оно пока против подъема всеми своими штормами. Тем не менее, вопреки мнению специалистов и прогнозам синоптиков, Илья Клебанов заявляет, что работы будут начаты, несмотря на погодные условия в Баренцевом море. Такое впечатление, что никто не в силах остановить запущенную машину, несмотря на бессмысленность её трудоемкой работы. Такое впечатление, что все делается для того, чтобы умиротворить обличительную прессу, которая, конечно же, не упустит случая обвинить Путина в том, что он не держит слова. Обещал поднять – поднимай!

    «Между тем, – сообщают хорошо осведомленные источники, – субмарину поднимут не всю: решено, что передние отсеки «Курска», разрушенные взрывом, в этом сентябре отрежут и оставят на дне. При этом непонятно, каким образом будет поставлена точка в расследовании причин трагедии: ведь именно исследование передних отсеков могло бы пролить свет на истинные причины аварии…» Ситуацию уточнили: останки носовых отсеков в силу их секретности будут поднимать только российские спасатели.

    При самых удачных обстоятельствах из искореженного «Курска» извлекут лишь несколько тел.

    Мертвые ни сраму, ни воли не имут, за них отвечают живые. Но имеем ли мы право разлучать тех, кого судьба соединила навечно?

    Глава девятая

    ШТОРМ В МОРЕ ЗЛОСЛОВИЯ

    Информационное сообщение должно было быть таким: «Во время учений Северного флота, на которых негласно присутствовали и три подводные лодки блока НАТО, в носовом отсеке атомной подводной лодки «Курск» произошел взрыв большой мощности, не повредивший ядерные реакторы. Число жертв неизвестно. Подводная лодка лежит на глубине 108 метров там-то и там-то. Принимаются все меры, чтобы выяснить наличие оставшихся в живых подводников и спасти их. Причины взрыва устанавливаются. Поднять субмарину немедленно – невозможно. Но шансы на спасение живых – есть».

    Эта горькая правда была известна командованию флота с первых же суток. Такой же она ушла и в высшие – околопрезидентские сферы. Но тут началось «подслащивание пилюли» для народа, как в старые советские времена… Никто из новых «сусловцев» не ожидал, что игра с постепенным дозированием «негативной информации» превратится в глобальное телевизионное шоу и растянется на несколько недель. Но так все и произошло.

    То, что пытались если не замолчать, то смикшировать, получило всемирную огласку, как Чернобыль, как гибель «Комсомольца».

    Теперь никто не верит никаким сообщениям клебановской комиссии, никаким авторитетам, никаким версиям. «Все все врут!» Этот информационный дефолт пострашнее финансового кризиса в 1998 году, ибо нашей жизнью правят не валютные потоки, а Слово, которое всегда было в начале всех начал.

    Хотели обмануть начальство, а обманули народ.

    Катастрофа «Курска» ещё раз показала, что ВМФ совершенно не готов к той информационной войне, в которую он уже давно втянут и которая ведется против «военно-морского монстра России» асами средств массовой информации, точнее сказать – средствами формирования общественного сознания. Проигрывать в этой войне так же опасно, как и в реальном сражении.

    Уважаемые коллеги, собратья по журналистскому цеху, если б вы только знали, как нас не любят на флоте! Некоторых просто ненавидят. Причем не только адмиралы, а, что обиднее всего, корабельные офицеры, мичманы, матросы. Нелюбовь эта пошла с 1989 года, после гибели «Комсомольца». Потеря корабля, а тем более подводной лодки, воспринимается на флоте чрезвычайно остро и болезненно всеми – от главкома до матроса-свинаря на подсобном хозяйстве. И когда вокруг тел погибших подводников развернулась беспрецедентная вакханалия поспешных дилетантских обвинений, подтасовок, явной лжи, флот обиделся. Весь флот, а не только Главный штаб. Хорошо представляю себе, как и сейчас, едва пришли первые тревожные известия о «Курске», кто-то из московских адмиралов распорядился: «Этих м… – не пускать!» И флот с большой охотой стал исполнять это приказание. А кому понравится, когда на похороны близкого вам человека вдруг ввалится настырная крикливая бесцеремонная толпа да ещё начнет задавать вопросы: признавайтесь, а не вы ли ухайдакали покойничка?!

    Приказ – журналистов не пускать – эмоционален и, как все эмоциональное, неразумен. Флот не прав. Ему никогда не удастся вычлениться, отгородиться от того общества, которое его породило и часть которого и составляет-то «личный состав ВМФ». За каждым журналистом, даже самым «длинноволосым и расхристанным, наглым и полузнающим» (именно такой образ нашего брата сложился у моряков), стоят тысячи читателей и миллионы телезрителей, которые жаждут информации о том, что резануло по сердцу всех. Флот обязан был, несмотря на все свои обиды, предоставить журналистам офицера, хорошего знающего морское дело и владеющего правильным русским языком, (а не чудовищным канцеляритом – «личный состав «Курска» пресек критическую границу своего существования»), который бы не дергался в предписанных ему рамках, а внятно объяснил что к чему, да ещё бы провел корреспондентов по отсекам ближайшей подводной лодки, пусть и не самой современной. Многие бы сменили тон своих выступлений. Увы, ничего этого не было сделано. Начальство объявило прессе бойкот и получило мощный удар «информационным бумерангом».

    Одна из журналисток подслушала телефонный разговор замначальника пресс-службы Северного флота капитана 2-го ранга Игоря Бабенко со своим отцом. Тот высказал ему свое личное мнение, что в отсеках «Курска» вряд ли кто остался в живых. Фонограмма этого разговора была опубликована в газете чуть ли не как свидетельство «заговора адмиралов» – сами уже все знают, а нам гонят туфту. И никого не смутило, что журналистка вторглась в частную жизнь человека, который делился своими предположениями не как должностное лицо, а как сын, отвечавший на вопросы отца. Имел ли Бабенко на это право? Думаю, что да. Имела ли право журналистка подслушивать частный разговор, записывать его да ещё обнародовать? Насколько это совместимо с журналистской этикой да и с законом о праве на невмешательство в личную жизнь граждан? Предвижу её возмущение – а что же он, начальник пресс-службы, не говорил нам всей правды? А он и не обязан был говорить вам «всей правды», тем более что «вся правда» о том, есть ли жизнь в отсеках «Курска», не была известна никому.

    Беда ещё и в том, что нашими и ненашими стараниями сформирован образ подводного флота России. Он определяется одним словом – «катастрофа». «Комсомолец», «Курск»… Неважно, что трагедии этих кораблей разнесены по времени на десять с лишним лет, неважно, что за эти погромные годы наши подводники уходили от своих причалов в глубины арктического океана, обошли его весь по периметру ледовой кромки, всплывали на Северном полюсе, запускали из-под воды спутники в космос… Об этом и многих других достижениях старательно умалчивали. Но уж когда пришла беда, сделали из неё всемирное телевизионное шоу. Разве что гибель принцессы Дианы собрала подобную зрительскую аудиторию. Им бы, ребятам с «Курска», при жизни хоть чуточку такого внимания…

    Не думаю, что Пентагон бы в подобной ситуации позволил то, что позволено было российским телерепортерам, – вести прямой репортаж с места гибели атомохода. У адмиралов с берегов Потомака давно заготовлена для настырной прессы универсальная формула: «Мы никогда не комментируем действия своего подводного флота». «Никогда»! – понимаете, это наша традиция, и нет причин нарушать её в данном конкретном случае. Очень удобно – традиция! И никому в голову не приходит мысль возмущаться закрытостью военного ведомства США. Умалчивается даже о том, какие именно подводные лодки находились в российских полигонах в дни учений Северного флота. Верьте нам на слово: «Ни одно военное судно США не было вовлечено в происшествие с «Курском». И верьте нашим сонарам. Что расшифруем и что огласим (официально или неофициально в виде «утечки информации»), в том и будет разгадка гибели русского подводного крейсера. А для тех, кто засомневается – коронная фраза – «мы никогда не комментируем»…

    А мы комментируем. Да так, что покойники в затопленных отсеках переворачиваются… Я не удивлюсь, если в следующий раз (не дай бог ничего подобного!), при иной экстремальной ситуации тот же начальник пресс-службы Северного флота заявит наседающим на него журналистам: «Господа, мы не комментируем действия своего флота! Отныне это наша новая традиция».

    На международном конгрессе моряков-подводников я подошел к бывшему командиру американской подводной лодки «Халибат» капитану Муру. Эта субмарина тридцать два года назад была направлена на поиски бесследно сгинувшей в Тихом океане советской подлодки К-129. Об этом сообщалось в открытой печати. Мне нужно было кое-что уточнить, но Мур, сказал, что он не уполномочен давать каких-либо сведений о том походе. Прошлым летом я обратился к бывшему командующему подводными силами Израиля контр-адмиралу Микаэлу Кесари с просьбой поделиться своей личной версией гибели израильской подводной лодки «Дакар», останки которой были обнаружены спустя более тридцати лет в восточной части Средиземного моря.

    – Я не имею права излагать никаких версий, – ответил израильский адмирал.

    А мы трясем за грудки наших адмиралов, возмущаясь тем, что у них могут быть какие-то военные тайны от корреспондента газеты «Московская моська». И вот выводят старательно на чистую воду этих коварных и кровожадных флотоначальников: сенсация за сенсацией – вокруг затонувшего «Курска» шныряют водолазы спецназа, заметают следы, собирая осколки попавшей в подводный крейсер ракеты… Охотно допускаю мысль, что боевые пловцы ГРУ или иного ведомства уже обследовали носовую оконечность «Курска». Они просто обязаны были это сделать, чтобы выяснить размеры разрушения, чтобы найти возможные обломки легкого корпуса иностранной подводной лодки, наконец, попытаться изъять наисекретнейшие шифродокументы, если они сохранились после чудовищного взрыва, блоки секретной электронной аппаратуры, если от них хоть что-то осталось.

    «Обломки попавшей в лодку ракеты» навсегда останутся не на морском дне, а на совести ретивых «разоблачителей».

    Капитан 1-го ранга запаса Георгий Баутин позвонил из Ульяновска, где он живет, в редакцию:

    – Мне непонятно, почему депутаты нашей Госдумы вроде Немцова, столь озабоченные судьбой «Курска», даже не пытаются сделать запрос в американское посольство о состоянии носовой части подводной лодки «Мемфис», на которое пало столь тяжкое подозрение? Это что – очень секретно? Требовать, чтобы британцы или норвежцы обследовали российский корабль из состава стратегических сил – в порядке вещей. Но где же ответный шаг? Где та открытость и то взаимное доверие, о которых прожужжали нам все уши господин Немцов с компанией? Может быть, ему – как-никак бывший физик – доверят посмотреть в щелочку в заборе, ограждающем военно-морскую базу, где стоит «Мемфис»?

    Однако посмотреть на «Мемфис» доверили лишь одной норвежской журналистке, которая никаких царапин, вмятин и разрушений на нем не обнаружила.

    С «Курском» флот потерпел не одну, а сразу две катастрофы; вторую – информационную. Как флот не был готов к спасательным работам, так же военное ведомство в ещё меньшей мере было готово к информационной обороне, политике, тактике – все едино. А ведь уже был печальный опыт «информационной Цусимы» с «Комсомольцем»!..

    Понятно стремление властей «не пугать народ» в первых сообщениях, смягчить их как только можно, заменив слово «катастрофа» на «неполадки» или вместо «упал на грунт» сказав «лег на дно». Но как можно было лепить в официальных заявлениях о том, что с экипажем установлена двусторонняя связь, что на затонувшую подлодку «подается кислород и топливо»?! Какое топливо может подаваться на атомоход? Ядерное? По шлангам? Или, может быть, соляр подавали для успешного всплытия? С этой идиотской лжи началось привычное недоверие народа к «сводкам Информбюро».

    Но и это можно было бы пережить. Дальше донельзя обидный – непростительный! – скандал со списком членов экипажа «Курска». Он должен был появиться прежде всего на страницах правительственной «Российской газеты» и главного военного издания – «Красной звезды», но никак, да ещё с такой скандальной подачей – «мы купили его у одного из офицеров флота!», в иных таблоидах.

    Потом специалисты информационной службы военного ведомства оправдывались: мы не хотели публиковать список моряков «Курска» до окончательного выяснения их судьбы; если бы мы дали его до завершения спасательных работ, все бы решили, что это – посмертный список и никаких надежд нет.

    Жалкий лепет. Имена членов экипажа «Курска» должны были быть обнародованы сразу же, как только прозвучало название аварийного корабля. Никто бы не воспринял его как преждевременный мартиролог, если бы он был предварен хотя бы такой фразой: «Эти люди сейчас борются за живучесть своего корабля, и мы делаем все, чтобы помочь им». По крайней мере матери, чьи сыновья служат на других кораблях, не стали бы хвататься за сердце при словах «авария на подводной лодке».

    Думаю, что на самом деле было так: никому из клерков не захотелось лезть к раздраженному начальству с советами «давайте, мол, опубликуем список членов экипажа». Кому хочется нарываться на окрики вроде «не лезьте не в свое дело!». А само начальство, погруженное в транс, сделать этого не догадалось. Пока «ушлые журналисты», как всегда, не нанесли опережающий удар. Только тогда в «Российскую газету» пришли официальные списки подводников со всеми их данными и даже адресами семей. А раньше – до скандала с покупкой «засекреченной информации» – сделать этого было нельзя?

    И так во всем, что касалось официальных сообщений, – горькая правда мешалась со сладкой ложью, отчего тошнило всех: и тех, кто сообщал, и тех, кто слушал.

    Никогда не забуду пресс-конференцию вице-президента Ильи Клебанова в Белом доме. Она была посвящена проблеме подъема «Курска». Собрались около полусотни журналистов и телерепортеров едва ли не всех аккредитованных в столице информационных агентств. А информации-то из уст председателя правительственной комиссии прозвучало 0, 0001 бита. В моем блокноте осталась единственная запись: из 500 предложенных проектов комиссия остановилась только на одном. Каком именно – секрет. Тогда зачем собирали столь представительную аудиторию? Отрывали стольких людей от более насущных дел? Стало в очередной раз обидно за себя и своих коллег.

    Нет, вопросы сыпались градом, но ответы были либо совсем не на тему (попробуй переспроси потом высокого гостя), либо по-горбачевски изворотливые – «процесс пошел, но его надо углубить, держа руку на пульсе и под контролем». Клебанов разительно походил на наглого школьника, который пришел в класс, не выучив урока, зная, что ему за это ничего не будет.

    Хотел бы я знать, была ли у этого чиновника возможность отказаться от назначения на пост председателя Комиссии по расследованию обстоятельств гибели «Курска»? Или он ничтоже сумняшеся взялся за совершенно неведомое ему дело только потому, что печальный выбор пал на него?

    И последнее. В «Морской газете» очень точная реплика известного подводника контр-адмирала Валентина Козлова:

    «Кому-то очень нужен был информационный бум тех августовских дней. И не только ради особых сенсаций. Видна здесь политическая подоплека, попытка приструнить новую власть, наступившую на хвост тем, кто фактически владеет средствами информации в стране. А заодно и побольнее задеть ВМФ с его надеждами на возрождение морской мощи и океанской стратегии».

    Глава десятая

    БЛЕСК И НИЩЕТА РОССИЙСКОГО ФЛОТА

    Ни одна страна в мире не подвергала свой флот такому разорению и разграблению, как послесоветская Россия.

    Но именно в эти немыслимо трудные и невероятно обидные для военных моряков годы, когда не выслужившие свой срок российские крейсера продавали под китайские увеселительные центры, когда из российских подводных лодок, распроданных по всей Европе, Америке и даже Австралии, делали плавучие рестораны, выставляя на потеху публике чучела в тужурках наших офицеров. Когда офицеры-подводники в это время, чтобы прокормить семьи, подрабатывали ночными сторожами и ночными таксистами, когда из нетопленых домов офицеры забирали на зиму своих жен и детей в жилые отсеки подводных лодок; даже в эти немилосердные издевательские глумливые годы флот делал свое дело, и как делал! Осваивал подледное пространство Арктики… Ракетами – из-под воды! – выводил в космос спутники, ставил мировые рекорды в точности и дальности стрельбы.

    В январе был в родном Полярном. Некий капитан-лейтенант, командир тральщика, не буду называть фамилию, чтоб не взгрели его, пригласил к себе на корабль. Зачуханный, забытый начальством, шефами и богом номерной рейдовый тральщик ютился в дальнем углу гавани. И командир под стать кораблю – щупленький, невзрачный. Сидим в его каюте, пьем чай…

    – А знаете, Николай Андреевич, мы сейчас тонем.

    – ??!

    – У меня в носовом трюме течь. Сейчас мы воду откачиваем насосами с берега, а выйдем в море – будем своими помпами качать. В док нас пятый год не ставят – платить нечем.

    – Так вы и в море с течью выходите?

    – Так мы ж тральцы… Если мину рыбаки выловят, кто, кроме нас, пойдет…

    Я встал и обнял этого парня в обтерханной корабельной тужурке. Ну что я мог ему сказать?

    Дай бог тебе, кап-лей, стать однажды главкомом!

    Пишу все это, не видя строк из-за слез.

    Мой письменный стол превратился в причал погибших кораблей: «Новороссийск» и «Нахимов», С-80 и Б-37, К-129 и К-56… Душа устала стенать. Морские трагедии не повторяют друг друга ни одним мгновением. Всякий раз море принимает в жертву неповторимый венок человеческих судеб, где черные ленты моряцких смертей перевиты цветами счастливых – спасительных! – озарений, вспышек высокого духа…

    Вот уж совсем было гиблая ситуация. Атомная подводная лодка К-56 попала под удар надводного судна «Академик Берг». Прочный корпус атомарины, как, надо полагать, и на «Курске», взрезан таранным ударом чужого форштевня. Даже в том же месте – на стыке носовых отсеков. В первом, куда поступала ледяная вода, находилось двадцать два человека. Дыхательных же аппаратов было только семь – столько, сколько подводников расписаны в торпедном отсеке по боевой и аварийной тревогам. Пятнадцать моряков обрекались на гибель от удушья и утопления. Среди них был и лейтенант Кучерявый, взявший на себя командование отсеком. Он не имел права на изолирующий дыхательный аппарат (ИДА), потому что был «чужим», из другого экипажа. Его изолирующий противогаз остался на родной подводной лодке – К-23. Спасительные «идашки» могли надеть только те, чьи имена были написаны на их бирках: семеро из двадцати двух…

    В тот день жена лейтенанта рожала первенца. В отсеке об этом знали. И мичман Сергей Гасанов, старшина команды торпедистов, отдал Кучерявому свой аппарат:

    – Наденьте, товарищ лейтенант, хоть дите свое увидите…

    Лейтенант Кучерявый не стал натягивать маску. В ней трудно было отдавать команды. И тогда остальные – шестеро счастливчиков, которым судьба бросила шанс спастись, сняли дыхательные аппараты:

    – Погибать, так всем вместе…

    Самому старшему в отсеке – лейтенанту Кучерявому – было двадцать пять; матросам – едва за восемнадцать… Никто не хотел умирать. И потому все рьяно выполняли каждый приказ лейтенанта. Понимали его с полуслова. Все они остались живы.

    До сих пор крупнейшая в истории подводного плавания катастрофа приходилась на долю британского флота. В ночь на 31 января 1918 года при выходе из главной базы Розайт из-за неразберихи в походном порядке погибли сразу две новейшие по тем временам подлодки и три получили тяжелые повреждения. Тогда лишились жизни сразу 115 матросов и офицеров. Надо заметить, что британское адмиралтейство скрывало трагедию своего подводного флота от своей общественности 14 лет. Однако никто из англичан не подвергал сомнению необходимость адмиралтейства и флота для Британии. У американцев в 1963 году погибло на канувшем в бездну «Трешере» 129 человек. Это была первая в мире катастрофа атомной подводной лодки, через пять лет грянула вторая: «Скорпион» – 99 жертв. Однако никто не требовал лишить Америку атомного флота.

    У нас первая гибель подводного атомохода случилась в апреле 1970 года – Бискайский залив, К-8… Большую часть экипажа удалось спасти. Капитан медслужбы Арсений Соловей в задымленном отсеке надел свой дыхательный аппарат на прооперированного перед пожаром старшину Юрия Ильченко. Знал, что сам погибнет от угарного газа, но отдал свою маску больному, потому что был Врачом, а не начальником медслужбы.

    Потом ушли на дно океана К-219, К-278 («Комсомолец»)… На всех них беда начиналась с пожара. Свыклись с мыслью, что самое опасное для подводной лодки – это пожар. Однако смогли справиться и с катастрофой, подобной той, что случилась на «Курске». В 1981 году на траверзе острова Русский затонула взрезанная форштевнем рыбацкого рефрижератора С-178. В носовых отсеках осталось 36 человек. Рядом с затонувшей субмариной легла спасательная подводная лодка «Ленок». Впервые в мире была проведена уникальная спасательная операция: подводники выходили через торпедные аппараты и водолазы помогали перейти им под водой в шлюз спасательной подлодки. Блестяще справились сами. Старпом С-178 капитан-лейтенант Сергей Кубынин сумел вывести своих моряков через трубу торпедного аппарата. Последним вышел сам. Это был подвиг. Однако не нашлось для Сергея Кубынина Звезды Героя ни тогда, ни сейчас, хотя представление к награде было подписано боевыми адмиралами.

    Помощь японцев или норвежцев не потребовалась и тогда, когда в 1983 году в Авачинской бухте затонула атомная подлодка К-429. Через торпедные аппараты вышли свыше ста человек, благодаря решительным и мужественным действиям командира корабля капитана 1-го ранга Николая Суворова и старшего на борту Героя Советского Союза капитана 1-го ранга Алексея Гусева. Такого массового исхода из затонувшей субмарины история спасательных работ ещё не знала. Прошло всего семнадцать лет, точнее, десять последних – и на флоте почти не осталось водолазов-глубоководников. Понятно почему – платить им нечем за их сверхтяжелый и опасный труд…

    Гибель «Курска» – это не катастрофа, «допущенная по вине личного состава». Это не просчеты конструктора… Нельзя упрекать человека в плохом здоровье, если он скончался от того, что в темном подъезде ему врезали молотком по голове. «Курск» – это убийство. Пусть непреднамеренное, неосторожное, но убийство.

    Флот начинается с берега. А берег, обустроенный из рук вон плохо, встречает усталые подлодки щедротами нищей мачехи. Любая насущная забота – от бани до смены перископа – становится делом ловкости и героических усилий всего экипажа. Худосочная инфраструктура ВМФ – гавани, доки, арсеналы, и прежде всего судоремонтная база, – из пятилетки в пятилетку определялась одним и тем же программным принципом: перетерпят, перебьются, пере…

    Эти слова были сказаны во времена пятилеток, когда хоть денежное довольствие моряки получали исправно. С тех пор жизнь на флоте стала неизмеримо хуже. А где она стала лучше? Что в стране, то и на флоте…

    Воистину, как говорил герой Достоевского, – «сначала накорми, а потом спрашивай». У нас все наоборот. Сначала разорили, а потом спрашивают и удивляются – что это у нас за флот, который сам себя не спасает? Спасает. Но не сам себя, а государство, которому продолжает служить, несмотря ни на что. Флот чудом сохранил пока свое боевое ядро – атомные подводные ракетоносцы. Все остальные «излишества» отмерли, отпали. В том числе и спасательные службы.

    Флот – живое существо, срощенное из множества людей, которые погружены в опаснейшую среду опаснейших механизмов (ракет и торпед), находящихся в опаснейшей стихии – океанских глубинах.

    Биологи знают – при кислородном голодании в первую очередь гибнут наиболее высокоорганизованные структуры. То же и с флотом. После затяжного финансового голодания погибли, рассеялись, растеклись по другим ведомствам и даже странам многие «мозговые центры» ВМФ, решавшие задачи неимоверной технической и организационной сложности.

    Впервые (!) за всю историю подводного флота СССР и России был объявлен траур по погибшему экипажу. Не прошло и ста лет, как нас оценили в общегосударственном масштабе. И град благодеяний просыпался на черные вдовьи платки. Уцелевшие ветераны линкора «Новороссийск», потрясенные трагедией «Курска», прислали свои пенсионерские деньги. «А то как нам сунули по пачке «Беломора», так и им…»

    Нет, в этот раз все было иначе. Нет худа без добра: десять дней весь мир не отходил от телеэкранов, весь мир сострадал вдовам и матерям русских подводников. Пожертвования – искренние, от души – пошли отовсюду. Даже наши олигархи поспешили откупиться от той вины, которую каждый за собой знал. Ведь именно тех, нахапанных ими денег, спрятанных в заграничных банках, и не хватило на содержание спасательных сил Военно-морского флота.

    Кажется, Россия впервые прочувствовала все величие и проклятье судьбы моряка подводного флота.

    В Германии, чьи подводные лодки со времен обеих мировых войн, сотнями лежат на океаническом ложе, умели и умеют чтить своих подводников. Если офицер с эмблемами подводного флота входил в присутственное место, вставали все – даже те, кто был старше по чину, даже дамы… У нас подводника, если только не сверкает на тужурке командирский знак, отличит лишь наметанный глаз – по микроскопической лодочке на жетоне «За дальний поход». «Но моряки об этом не грустят», как поется в песне. Грустят они о другом… Да и как не печалиться, если уничтожен лучший подводный крейсер лучшего нашего флота – Северного. Как это случилось, по чьей вине, кто ответит за гибель ста восемнадцати молодых моряков? Не война ведь унесла их жизни…

    Море умеет хранить свои тайны. Прошло восемьдесят пять лет, но мы до сих пор не знаем, что погубило (или кто погубил) лучший дредноут Черноморского флота «Императрица Мария». Нет по-прежнему однозначной версии гибели линкора «Новороссийск». Американцы не смогли установить, почему не вернулась в базу атомная подводная лодка «Скорпион». До сих пор десятки независимейших экспертов не могут назвать точной причины трагедии пассажирского парома «Эстония». Ясно только с одним «Титаником» – айсберг. И то каждый год возникают новые версии – одна фантастичнее другой. Море умеет хранить свои тайны, особенно если заинтересованные лица помогают ему в том…

    Для меня сейчас важно другое: вины экипажа «Курска» в гибели своего корабля нет. Об этом прямо и ясно заявил командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов. Он тоже «заинтересованное лицо». Заинтересованное в том, «чтобы посмотреть в глаза человеку, который организовал эту трагедию». Слова эти толкуют по-всякому – и Попов-де знает, о ком говорит – о создателях нового подводного супероружия, о монстрах из ВПК… Но с таким же успехом можно адресовать эти слова и командиру «иностранной подводной лодки», столкновение с которой могло инициировать взрыв в торпедном отсеке. Американцы и британцы обижаются на такие намеки. Но ведь любой следователь непременно «возьмет в разработку» тех, кто находился в момент убийства рядом с жертвой. Не ходили бы в наши полигоны, не было бы и подозрений. Тем более что по вашей, господа, вине, у берегов Кольского полуострова, а не у берегов Флориды произошло уже не одно столкновение ядерных субмарин.

    Глава одиннадцатая

    «ПУСТЬ ЭТО ОСТАНЕТСЯ МЕЖДУ НАМИ…»

    ПОДВОДНЫЕ ЛОДКИ – ЕДИНСТВЕННЫЙ ВИД ТРАНСПОРТА, ДЛЯ КОТОРОГО НЕ ПИСАНЫ ПРАВИЛА БЕЗОПАСНОГО ДВИЖЕНИЯ.

    Вопрос – как сделать так, чтобы они не сталкивались под водой, давно занимает умы моряков, юристов, политиков.

    Капитан 1-го ранга Юрий Бекетов – один из опытнейших командиров атомных подводных ракетоносцев стратегического назначения, когда-то он первым в Российском ВМФ произвел ракетный залп всем бортом; вот его мнение по затронутой проблеме:

    «За последние три десятка лет инцидентов, связанных со столкновениями под водой с американскими лодками наших лодок, было предостаточно – около двадцати. Из них 11 случаев имели место в наших морских полигонах. На Северном флоте таких случаев было девять. Вот некоторые из них: столкновение АПЛ К-19 с американской АПЛ «Гэтоу» в 1969 году, столкновение АПЛ К-276 с американской АПЛ «Батон Руж» в 1972 году, столкновение ракетной подводной лодки (РПЛ) «Борисоглебск» с американской АПЛ «Грейлинг» в 1993 году.

    В результате столкновения под водой погибла в 1968 году вместе с экипажем дизельная РПЛ Тихоокеанского флота К-129. Виновником, видимо, стала американская АПЛ «Суордфиш». Имеются данные, что и РПЛ К-219 в 1986 году погибла не без помощи американской лодки.

    И последнее. Советский Союз, а в дальнейшем и Российская Федерация начиная с 1983 года неоднократно предлагали США заключить соглашение о создании зон, свободных от противолодочных действий, а также о предотвращении инцидентов с подводными лодками (о безопасном плавании подводных лодок за пределами территориальных вод). Предлагалось осуществить комплекс мер организационного и технического характера для обеспечения безопасности подводного плавания. Однако, несмотря на обещания руководства США поискать «возможные пути решения этой проблемы», как говорится, воз и ныне там. Американская сторона уклоняется от конструктивного решения этого важного вопроса».

    Пожалуй, самый авторитетный специалист по проблеме безопасности подводного плавания – контр-адмирал Валерий Алексин, бывший главный штурман ВМФ. Предысторию вопроса он осветил в «Независимом военном обозрении»:

    «Еще в 1992 году, после столкновения АПЛ К-276 и «Батон Руж», нами был подготовлен проект «Соглашения между правительством Российской Федерации и правительством Соединенных Штатов Америки о предотвращении инцидентов с подводными лодками в подводном положении за пределами территориальных вод». Оно включает в себя организационные, технические, навигационные и международно-правовые мероприятия. С осени 1992 года между штабами ВМФ РФ и ВМС США велись переговоры, которыми какое-то время руководил автор. Затем уровень переговоров поднимался все выше. По свидетельству очевидцев, в 1995 году в Вашингтоне министру обороны РФ Павлу Грачеву и первому заместителю главкома ВМФ адмиралу Игорю Касатонову сказали: «Пусть это останется между нами. Подписывать никаких соглашений мы не будем. У вас больше никогда не будет вопросов к нам по этой проблеме».

    Однако вскоре после этого тогдашний начальник штаба ВМС США адмирал Бурда застрелился, а АПЛ НАТО продолжают ходить в Баренцево море, как в свой огород, подвергая опасности подводные лодки ВМФ России, жизнь их экипажей и угрожая экологическими катастрофами всей Северной Европе.

    Полагаю, что Верховный главнокомандующий Президент России Владимир Путин теперь, после гибели «Курска» и 118 человек его экипажа, обратится сам к президенту США и премьер-министру Великобритании, даст указания главам МИДа, Минобороны РФ, главкому ВМФ, а также порекомендует главам обеих палат Федерального собрания РФ обратиться к их коллегам в Соединенных Штатах и Великобритании с предложением готовить и подписать двусторонние соглашения с Российской Федерацией о предотвращении инцидентов с подводными лодками в подводном положении. Необходимые тексты соглашений имеются в Генеральном штабе ВС РФ, в МИД РФ, в Главном штабе ВМФ… В ином случае работа комиссии Ильи Клебанова в разделе «Предложения по предупреждению подобных происшествий» закончится пустыми разговорами и новыми катастрофами».

    Задумаемся над словами командира однотипной «Курску» атомарины капитана 1-го ранга Аркадия Ефанова:

    «Я глубоко убежден, что подводная среда Мирового океана должна быть освобождена от любого оружия. Решиться на это трудно, но сказать об этом – значит сделать первый шаг.

    Космос свободен от оружия, а чем подводный мир хуже? Представьте себе, что вы ведете машину по дорогам, где правил движения не существует. Под водой именно такая ситуация. В надводном флоте есть международные соглашения, правила по предупреждению столкновения судов. Столкновения разбираются в судебном порядке. А в подводном флоте ничего подобного нет даже близко. Более того, до недавнего времени правила плавания не касались субмарин, даже если они находились в надводном положении. Они не должны были ни поднимать флаг, ни вывешивать бортовой номер».

    Услышат ли эти благопожелания государственные лидеры? Но вот обнадеживающий факт, о котором сообщила «Морская газета»:

    «28 апреля 2001 года главнокомандующий ВМФ России адмирал флота В. Куроедов впервые в истории двусторонних отношений прибыл в Японию с официальным визитом. Он выступил в Токио с инициативой прекратить ведение разведки подводными лодками у берегов других стран. Он предложил ввести мораторий на действия подводных лодок по разведке у территорий других государств до тех пор, пока не будут выработаны меры доверия в подводной среде. Такой запрет, по мнению адмирала, важен особенно в районах боевой подготовки, на полигонах и в местах отработки подлодками боевых задач.

    Владимир Куроедов сообщил, что к этой идее его подтолкнула трагедия с атомной подводной лодкой «Курск». По его словам, планы по подъему «Курска» остаются в силе».

    Будем надеяться, что к моменту выхода в свет этой книги подъемные работы на «Курске» уже начнутся, а главное, начнутся и переговоры о предотвращении подобных трагедий. Это будет единственным оправданием (хоть и далеко не полным) тех жертв, которые мы все понесли…

    Глава двенадцатая

    ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД НАСТУПАЕТ?

    Вместо послесловия

    «Ежели мореходец, находясь на службе, претерпевает кораблекрушение и погибает, то он умирает за Отечество, обороняясь против стихий, и имеет полное право наравне с убиенными воинами на соболезнование и почтение его памяти от соотчичей».

    Эти вещие слова были сказаны ещё в XIX веке командиром фрегата «Диана» Василием Михайловичем Головниным.

    Все уже было… В октябре 1916 года Черноморский флот понес потерю, сравнимую с той, что претерпел в августе 2000-го Северный флот. По неизвестным до сих пор причинам взорвался, перевернулся и затонул флагманский корабль линкор «Императрица Мария». Внутри его корпуса, как и в отсеках подводной лодки «Курск», находились живые моряки, но спасти их, несмотря на все старания флота, не удалось. Тогда погибло 216 человек. Недавно назначенный командующим флотом вице-адмирал Колчак написал рапорт об уходе с должности. Получил ответ от государя:

    «Телеграмма Николая II Колчаку 7 октября 1916 г. 11 час. 30 мин.

    «Скорблю о тяжелой потере, но твердо уверен, что Вы и доблестный Черноморский флот мужественно перенесете это испытание. Николай».

    Едва ли не впервые после 1917 года такой рапорт написал и командующий Северным флотом адмирал Попов. И получил, слава богу, подобный же отказ. Одна не самая любезная флоту газета заметила сквозь зубы: «Пожалуй, впервые поведение военачальников более или менее ответило чаяниям общественного мнения – ни у кого не поднимется рука теперь кинуть камень в адмиралов Куроедова и Попова…» Зачем же столь усердно кидали эти камни в самые трудные для них дни?

    Взыскивать с флота имеет право лишь тот, кто его создавал, кто помогал ему чем мог, кто спасал его в лихую годину, а вовсе не тот, кто платил налоги в Гибралтаре. Я позвонил в Ниццу в самый дорогой на Лазурном берегу отель «Негреско», над которым среди прочих развевается и наш трехцветный флаг в честь многих постояльцев из России. Увы, в день траура по морякам «Курска» никому не пришло в голову приспустить его. Улюлюканье нуворишей, которое несется со страниц их газет, из эфира их телеканалов, позорит не флот и президента, а тех, кто ради красного словца не пожалеет и отца. Тем паче, что слова не красные, а черные, злорадные, лживые.

    К сожалению, и голоса некоторых бывших моряков вольно или невольно попали в хор наемных «обличителей» флота. Их легко понять – небывалое горе вызвало в душах прежде всего подводников (о родственниках говорить не приходится) невероятное смятение, горечь, отчаяние: никто не может себе объяснить, как такой корабль, как «Курск», мог рухнуть замертво на дно морское. Так горевали в свое время о «Титанике». Чего не рубанешь в сердцах!…

    Смотрю на снимок – моряки «Курска» в парадном строю. Воистину, последний парад наступает… Экипаж в основном офицерский и добровольческий, на подводных лодках по принуждению не служат. Вижу за их спинами тени таких же молодых и преданных отечеству офицеров, что полегли в офицерских шеренгах под Каховкой и Перекопом…

    – Мы потеряли лучший экипаж подводной лодки на Северном флоте… – с болью заявил адмирал Вячеслав Попов родственникам погибших. – Это огромное горе для вас, для всех нас, для всего флота и для меня как для командующего… Я буду стремиться к этому всю жизнь, чтобы посмотреть в глаза человеку, кто эту трагедию организовал… Три тысячи моряков Северного флота пытались спасти экипаж… Но обстоятельства оказались сильнее нас. Простите меня за то, что не уберег ваших мужиков…

    Я верю адмиралу Попову – вины экипажа «Курска» в своей беде нет. За свои двадцать пять подводных походов Попов как минимум двадцать пять раз мог бы разделить жуткую участь моряков «Курска», «Комсомольца», К-219… Ему выпала другая горькая доля – стоять над стальным гробом своих собратьев по оружию, не в силах помочь тем, кто остался ещё жив после страшного удара.

    Верю отцу погибшего старшего лейтенанта Митяева – бывшему флотскому офицеру Владимиру Анатольевичу Митяеву, возглавившему независимую родительскую комиссию по изучению спасательных работ на «Курске». Он сказал, что Северный флот сделал все, что было в его силах, и даже более того, чтобы прийти на помощь узникам затонувшего корабля. Стальная западня оказалась сильнее. Легко теперь утверждать задним числом, что норвежцы или англичане непременно бы спасли.

    Помню тост адмирала Попова на праздновании юбилея Третьей флотилии атомных подводных лодок в Гаджиеве. Помню его тост:

    – Север делает нашу службу чище, чем она могла бы быть в иных климатических условиях… Нам сегодня многого не хватает, того нет, другого… Но пуще всего не хватает нам гордости и достоинства…

    Отец адмирала Попова уже оплакал однажды гибель своего сына-лейтенанта. К счастью, устная «похоронка» не подтвердилась. Но вот теперь адмиралу понадобилось немалое гражданское мужество, чтобы выйти к вдовам и матерям подводников «Курска» и сказать им: «Простите меня…»

    До него лишь «выражали соболезнование» и «приносили извинения». «Простите» – смог сказать только он…

    В такие дни нужно вспомнить старую воинскую команду «Сомкнуть ряды!».

    Когда после Цусимы морские офицеры старались не появляться на Невском в форме, капитан-лейтенант Колчак пришел в Государственную думу и выступил перед кипящими гневом депутатами. Спокойно, доказательно, уверенно он объяснил им всем, что произошло и что надо теперь делать. Офицер, а не вельможный адмирал трижды выступал перед не самой лицеприятной аудиторией. И Дума отпустила деньги на строительство нового флота. Колчака расстреляли в Иркутске. Видимо, такие адмиралы появляются на Российском флоте раз в столетие… Кто убедит нашу Думу отпустить деньги хотя бы на возрождение былой аварийно-спасательной службы?

    И кто ответит на вопрос: почему в благополучном и в общем-то сытом советском флоте (жалованье получали день в день) матросы БПК «Сторожевой» поддержали однажды мятежного замполита и помогли ему вывести корабль в открытое море? А сейчас, когда на иных кораблях кормят так, как не снилось матросам «Потемкина» в страшных снах, флот (тьфу, тьфу, тьфу!) молчит. Сам себе отвечаю на этот вопрос так: флот молчит, потому что прекрасно сознает: бунтовать во время аврала – обрекать себя на погибель. Тем более что иные депутаты уже спешат прочитать приговор: «Флот России не нужен». А вот вдова инженер-механика «Курска» Ирина Саблина нашла в себе силы сказать: «Флот России нужен».

    И Дума боярская мудрее была – приговорила: «Флоту быть!» Как приговорила, так и стало, так и будет.

    Не забудем при этом и слова, которые английский журнал «Гардиан» привел в одном из своих размышлений по поводу «Курска»:

    «Россия – главный конкурент Запада на рынке оружия, и западные страны испытывают большое искушение в подрыве российской марки. Их сочувствие к трудностям России, скорее, притворно».

    Да, Север делал нашу службу много чище, чем она могла бы быть в иных климатических условиях. Но дело, конечно же, не в метелях и штормах… Не знаю более мужественной профессии, чем профессия командира подводной лодки. Геннадий Лячин, Евгений Ванин, Игорь Британов, Всеволод Бессонов, Владимир Кобзарь, Николай Затеев… Их лица сливаются ныне в одно – с твердо сжатыми губами, с тревожно-взыскующим взглядом: помните ли нас? Пойдете ли снова в моря? Не предадите ли нас?

    Слава богу, на российских радиостанциях и телеканалах ещё сохранились люди, которым дорог наш флот. Это они «крутили» в те августовские дни рвавшую душу песню: «Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт…» В коротком сухом плаче содрогались и Севастополь, и Камчатка, и Кронштадт. Вся Россия обрела себя заново в этих святых слезах.

    Мы ждали их живыми. Мы будем ждать их такими, какими они придут к нам из своих отсеков…

    В Баренцевом море неуютно и тревожно, как в доме, где стоит гроб. Жутковато даже спускаться в подводную лодку, стоящую у пирса. Моряки повесили головы. Именно поэтому главнокомандующий ВМФ России адмирал флота Владимир Куроедов и командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов вышли в море на атомном подводном крейсере стратегического назначения «Карелия». Это был первый выход российской подлодки после трагедии «Курска». И он совершенно необходим для поднятия духа североморцев. Оба адмирала – и Куроедов, и Попов – совершили поступок в традициях русского офицерства.

    «Карелия» всплыла в районе гибели «Курска» и экипаж отдал воинские почести своим боевым товарищам.

    Это неправда, что Россия не может управлять своим атомным флотом. Она создала это самое грозное оружие века без иностранной помощи – сама. И сама решит все его проблемы.

    Так получилось, что трагедия подводников разыгралась на фоне архиерейского собора в Первопрестольной. Жутковато при мысли, что эти сто восемнадцать погибших моряков есть некая искупительная жертва вечерняя.

    Собор канонизировал Николая II, царственную семью, пятьдесят семь новомучеников. Как бы хотелось сказать патриарху, молившемуся за спасение подводников: «Ваше Святейшество, новомученики «Курска» все до единого достойны причисления к лику святых».

    Ищу утешения в стихах замечательного поэта из подводников Владимира Тыцких. Будто о «Курске» написал:

    И всем экипажем морскому помолимся богу, хоть знаем, что нам, кроме нас, не поможет никто!

    О них ещё скажут возвышенным слогом. А пока реквием им – незамысловатые слова матросской песни, которую яростно отбивают сейчас на гитарах бывалые парни, глотая слезы:

    Встаньте все, кто сейчас водку пьет и поет,
    Замолчите и выпейте стоя.
    Наш подводный, ракетный, наш атомный флот
    Отдает честь погибшим героям…

    Когда экипаж «Курска», разбившись, как положено по большому сбору, на боевые части и службы, предстанет пред вратами небесного чертога, Привратник увидит на их темно-синих лодочных робах белые буквы «РБ» («Радиоактивная безопасность») и спросит, что сие означает, ему ответят: «Ради Бога»…

    Москва – Санкт-Петербург – Североморск – Видяево.

    Август 2000 – июль 2001 года








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх