• ИЗУМРУДЫ УРАЛА
  • Доуральская история изумруда
  • Открытие на Токовой
  • Казенный прииск
  • Частные разработки изумрудных приисков
  • Художник и промышленник
  • Хитники
  • Советская история изумрудных копей
  • Немного об искусственных изумрудах
  • МАЛАХИТ
  • ЗОЛОТО
  • КАМЕННОЕ МАСЛО КАМЕННОГО ПОЯСА
  • ПРИЛОЖЕНИЯ

    ИЗУМРУДЫ УРАЛА

    Драгоценный камень прекрасен, редок и неподвластен времени. Уже одно это обстоятельство объясняет веру в таинственную магическую силу драгоценного камня, в способность изготовленных из него амулетов и талисманов вмешиваться в человеческую судьбу — оберегать и спасать, даровать счастье и талант, но порой и притягивать злой рок.

    Во всей человеческой истории трудно найти такой период, когда бы угасало увлечение драгоценными камнями. Всегда они прельщали и соблазняли, притягивали и пугали. Волшебные сказки и красивые истории о камнях распространялись одновременно.

    Разные народы в разные времена проявляли необъяснимую склонность к одному какому-нибудь камню. Изумруд был любим и ценим повсюду и во все времена…

    Природный кристалл изумруда хороших ювелирных качеств — редчайшее чудо. Поэтому он и стоит безумно дорого. В наши дни один карат (а это всего 0,2 грамма!) ограненного изумруда высокого качества, если судить по сводкам Американского института минералов и металлов, оценивается минимум в 1000 долларов. Но стоимость камня резко возрастает с увеличением его размера, так что, к примеру, ограненный кристалл изумруда густого зеленого цвета маcсой в 2,41 карата недавно был продан на американском (самом емком в мире) рынке драгоценных камней уже по 12 000 долларов за карат. А за камень массой около 18 карат там же было уплачено по 30 000 долларов — да, за один карат. Причем вот что еще примечательно: что бы ни происходило на товарном рынке, как бы ни плавали курсы валют, а цены драгоценных камней неуклонно ползут вверх, возрастая ежегодно на 5–15 %.

    К большим деньгам всегда тянутся нечистые руки, так надо ли удивляться, что изумруд, этот извечный символ нетленной красоты и богатства, с незапамятных времен обрел и дурную славу криминального камня? К сожалению, эта слава не изменила ему до сих пор. Подтверждение тому — несколько газетных публикаций самого последнего времени, в том числе — интервью в «АиФ» (1993, № 2) с полномочным представителем российского президента. Признав, что «на Урале воруют, как и во всей России, только намного больше», В. Машков перечислил наиболее вожделенные объекты воровства — медь, танки, изумруды.

    А воровать есть что: уральская земля не оскудела. Совсем недавно — в 1989 году — из забоя Мариинского рудника был извлечен поразительной красоты сросток из шести отменного качества кристаллов изумруда размером 30 х 12 х 10 см и весом 6550 г; общая масса ювелирного изумруда в этой находке составила около 10 000 карат. Уникальную друзу нарекли «Шахтерской Славой» и восторженно описали не только наши, но и зарубежные репортеры. А вот предложить должную цену за этот раритет наш отечественный монополист Гохран поначалу поскупился. Он оценил чудесный дар природы в 117 тысяч наших маломощных рублей. Лишь после того, как нашлось несколько понимающих покупателей, готовых выложить за «Шахтерскую Славу» три миллиона долларов, Гохран спохватился и приобрел это чудо за три миллиона рублей.

    И сегодня шахты Мариинского рудника продолжают выдавать превосходные образцы камня, достойные его тысячелетней романтической и… криминальной славы.

    Доуральская история изумруда

    Этот камень со многими именами (замортал, маракат, зумрут, смарагд, эмеральд) упоминается в эпосе разных народов, и все эти народы приписывают изумруду необыкновенные свойства. Царь Соломон (безусловно, выражая представления современных ему обитателей Средиземноморья и Ближнего Востока) говорил, что изумруд веселит сердце, отводит черные мысли и отгоняет дурные сны. Что его боятся змеи и скорпионы и, если подержать изумруд перед глазми змеи, «из них польется вода и будет литься до тех пор, пока змея не ослепнет». Что толченый смарагд дают отравленному ядом человеку вместе с горячим верблюжьим молоком, а растертый с шафраном и приложенный к больным глазам, он исцеляет куриную слепоту…

    И в более поздние времена европейцы считали, что изумруд обладает замечательной целебной силой. Его прописывали в качестве лечения падучей, и многие богатые люди украшали себя изумрудами, надеясь отпугнуть страшную болезнь. Автор старинной немецкой рыцарской поэмы утверждал, что стоит только пристально всмотреться в изумруд, как тело наполнится силой, а дух — крепостью. Армянские эскулапы пользовались изумрудными порошками от кровавых поносов и черного кашля. Грузинские мудрецы в X веке верили, что кристаллы изумруда, как волшебное зеркало, могут открыть человеку потаенное далекое будущее.

    Считалось, что этот камень вообще может влиять на судьбу человека и на поведение животных и рыб. Примечательную историю такого рода приводит в своей знаменитой «Естественной истории» Плиний Старший. На острове Крит на гробнице царя Гермиаса поставлен был мраморный лев, глаза которого украшали два огромных изумруда. Эти камни сверкали так сильно, что пугали подплывающих к озеру рыб. Рыба ушла от берегов Крита, и рыбаки начали откровенно бедствовать. И только после того как в мраморные глазницы вставили другие камни, рыба вернулась к знакомым берегам.

    Прекрасный камень часто оказывался вестником беды, так что совсем не случайно легендарный перстень Поликрата был украшен огромным изумрудом. Геродот, записавший предание о Поликратовом перстне, сообщает, что гранил камень, делал золотую оправу и вырезал печать Поликрата — лиру, окруженную пчелами, — известный античный мастер Теодор и что знаменитый перстень стоил столько же, сколько все царство Поликрата, — остров Самос. Всю жизнь царю необыкновенно и неотступно везло, и в этом было что-то страшное: ведь человек, которому все удается, обычно добром не кончает. Желая помочь Поликрату, его друг и союзник египетский царь Амасис посоветовал расстаться с тем, что ему всего дороже. Поликрат послушался и выбросил в море бесценный перстень. Но вскоре рыбак-самосец поймал очень крупную и красивую рыбу и отнес ее на царскую кухню. Из ее желудка извлекли царский перстень. Поликрат понял, что это конец. И действительно, смерть его была ужасна…

    Счастливый или несчастливый камень изумруд — однозначно, наверное, не скажешь. Но вот красота камня, бесспорно, завораживает всех. Считается, что добывать изумруд в промышленном, так сказать, масштабе люди стали где-то за две-три тысячи лет до нашей эры. Места его добычи и сегодня в мире наперечет. А в ту пору, полагают, единственным местом, откуда шел изумруд на рынки всего света, были залежи на северо-востоке Африки. Их обнаружили египетские рудознатцы в песках Аравийской пустыни, между берегами Нила и Красного моря, и развернули здесь обширную систему разработок, протянувшуюся на многие километры вплоть до берегов Средиземного моря. Археолог М. Кайо вновь открыл их миру, ведя в этом месте раскопки в 1818 году. Кажется, с его же легкой руки древние выработки стали называть копями царицы Клеопатры. Властительница Египта была страстной поклонницей изумрудов, и, по многим свидетельствам, большая часть извлеченных из аравийской земли камней пошла на украшения для самой Клеопатры, ее приближенных, а также для убранства храмов и дворцов. Трудно поверить, но существует предание, что в египетском лабиринте была установлена статуя бога Сераписа, вырезанная из цельного изумруда высотой не менее девяти локтей (то есть почти четыре метра!). Римского поэта Марка Аннея Лукана восхитили украшенные изумрудами двери покоев, в которых царица Клеопатра принимала Юлия Цезаря. О богатстве ее нарядов со смарагдами ходили легенды по всему Древнему миру.

    Может быть, благодаря заразительному примеру Клеопатры мода на изумруды стремительно распространилась среди сильных мира сего. Близорукий Нерон повелел выточить для себя специальную линзу из смарагда, чтобы наблюдать через нее бои гладиаторов. Знатные римлянки носили роскошные уборы с изумрудами. И уж после того, как Марк Аврелий изобрел специальный головной убор римского правителя — корону, в число украшающих ее самоцветов решительно и навсегда вошел изумруд. Он блистает в английской короне Святого Эдуарда, в великолепном праздничном уборе австрийской императрицы Елизаветы, даже римские первосвященники;не смогли устоять перед этой модой. Папа Юлий II приказал изготовить себе тиару из золота и драгоценных камней. На нее пошло множество отборных жемчужин, около девятнадцати тысяч бриллиантов, но главным ее украшением был ограненный в цилиндр дюймовый кристалл изумруда, синклитом ювелиров единодушно признанный лучшим из существовавших в то время эмеральдов.


    В XV веке мода на изумруды захватила и правителей Руси. Еще Иван III и Иван Грозный почитали смарагды и усердно набивали ими свои сокровищницы. Позже, когда российский престол после разрушительной смуты был передан Михаилу Федоровичу, первому государю из рода Романовых, было решено подкрепить непрочный еще авторитет нового самодержца выразительными знаками царской власти, подобающими его сану. Для торжественного «большого наряда» юного царя были изготовлены венец и скипетр, а их навершия были выточены лучшими иностранными ювелирами из замечательных по красоте крупных кристаллов изумруда.

    А когда в Берлин приехал внук Михаила Федоровича Петр I, в дар высокому гостю преподнесли перстень, украшенный опять-таки крупным изумрудом, на котором искусными немецкими мастерами был вырезан российский герб с полным титулом государя. Этот перстень, как редкую и драгоценную реликвию, Петр повелел выставить в своей кунсткамере. Все это были заморские, не русские камни. И хоть такие авторитеты Древнего мира, как Геродот и Плиний, считали лучшими на земле скифские изумруды, все-таки до XVI века практически единственным источником, откуда драгоценный зеленый камень поступал к ювелирам всего мира, были «копи царицы Клеопатры». А в XVI веке испанские и португальские конкистадоры добрались до изумрудов Центральной Америки. «Просвещенные» европейцы грабили сокровищницы правителей, храмы и могилы ацтеков и майя. Караваны судов с драгоценной добычей потянулись в метрополию. Не всё, конечно, доходило до Европы. Сохранилось свидетельство, что Эрнан Кортес сокрушался о гибели пяти громадной ценности крупных изумрудов чистой воды во время кораблекрушения у берегов Алжира. Поток изумрудов из Нового Света значительно усилился после 1555 года, когда конкистадоры, подавив сопротивление индейцев племени мюзо, прорвались к богатейшим месторождениям драгоценного камня на территории нынешней Колумбии. Здешние изумруды были отменного качества — не то, что трещиноватые, слабоокрашенные смарагды из истощенных за тысячелетия «копей царицы Клеопатры». Американский камень на долгие триста лет стал монополистом на ювелирных рынках мира. До той поры, как были открыты уникальные залежи изумрудов на Урале.

    Открытие на Токовой

    Карамзин в своей «Истории государства Российского» приводит летописный факт: будто бы некий инок Мефодий преподнес Борису Годунову вывезенный им откуда-то с Камня большой смарагд чистого зеленого цвета. Царь Борис повелел огранить тот камень; за работу взялся венецианский шлифовщик и ювелир Франциск Асцентин. В 1600 году заказ был выполнен: мастер отшлифовал кристалл и вырезал на нем распятие Христово. Довольный царь наградил ювелира собольей шубой, горлатной шапкой и сотней червонцев.

    В 1669 году случилась другая сенсационная находка. Царев рудознатец Дмитрий Тумашев, охотясь на гусей в междуречье Невьи и Режа, в зобах убитых птиц обнаружил… несколько самоцветов: «два изумруды камени, да три камени с лаловыми искрами, да три камени тумпасы». Редкостные находки так его обрадовали, что он сразу махнул в столицу на доклад к государю, никому не доверив везти ошеломляющую новость. Но после он, сколь ни пытался, не смог найти изумрудную залежь. Так и остался в недоумении.

    И после случались находки отдельных кристаллов. Изредка их обломки попадались, например, в россыпи галек неприметной уральской речушки Вагран, о чем сообщает минералог В. Севергин в своей книге, вышедшей в конце XVIII века. Но интригующие знаки так и не были разгаданы. Дагоценный клад не давался в руки.

    Неудачи искателей изумрудного клада на Урале позже получили вполне убедительное объяснение. Вот что по этому поводу было написано в 1862 году: «Только крайность или слепой случай могли занести человека в тот дикий угол Екатеринбургского уезда, где природа вложила в недра драгоценный камень. Все пространство, начиная от Пышминского завода до изумрудных приисков (40 верст), покрыто сплошным лесом, рядом небольших ключей, горных речек и, главное, болотами, которые не просыхают в самые жаркие летние дни; оттого переход этого пространства, даже в лучшее время года, чрезвычайно труден, а во время дождей возможен только верхом; кроме того, по случаю часто свирепствующих ветров в этой местности, проезжая тропа совершенно заваливается деревьями и много стоит трудов, чтобы сколько-нибудь расчистить ее после бури…»

    Эти слова принадлежат не изнеженному светскому вояжеру. Их опубликовал в «Горном журнале» весьма бывалый и выносливый землепроходец подполковник Корпуса горных инженеров России Миклашевский, который по высочайшему повелению обследовал разработки уральских изумрудов в 1860 и 1861 годах. Трудно сказать, какая нужда загнала в эту глухомань зимою 1830/31 года трех белоярских крестьян. Перебравшись на левый берег речки Большой Рефт, они добрались до бурелома в верховьях небольшой речушки Токовой. Крестьяне эти в зимнюю пору подрабатывали смолокурением — гнали из пней на порубках, сушняка, валежника смолу и скипидар. Поэтому и стали присматриваться к поваленным деревьям, приноравливаться к предстоящей работе. Вот одному из них — прыткому, ухватистому Максимке Кожевникову — и случилось заметить, как что-то необычно высверкивает в корнях вывороченного дерева. Он маленько поковырял и извлек из комка мерзлой земли… кристалл изумруда. Правда, поначалу он и думать не мог, что пофартило найти такой редкий и драгоценный камень. Подумал, не очень хороший аквамарин, их-то он знал. Окликнул товарищей, вместе поковыряли корни, поворошили комья — и подобрали еще несколько растрескавшихся обломков такого же бледно-зеленого камня. Большого значения находке не придали, но все ж решили прихватить с собой «в город» (так окрестные мужики называли Екатеринбург), предложить тамошним мастерам-камнерезам. Решение естественное, уральские крестьяне почти все камень понимали и даже, случалось, в межстрадную пору самоцветами прирабатывали, умея их находить и недорого сбывать местным кустарям-ювелирам или наезжим любителям и коллекционерам.

    Как было задумано, так и вышло: принес Кожевников камешки в Екатеринбург, продал, надо полагать, знакомому мастеру. Только эффект получился неожиданный: «плохой аквамарин» вызвал интерес, слух о зеленых камешках дошел до самого Якова Коковина — исполняющего должность начальника Екатеринбургской гранильной фабрики. Тот распорядился и уже через несколько дней один из этих камешков держал в руках. Случайность наложи л ась на случайность — счастливая находка встретилась с человеком, способным ее оценить.

    Яков Коковин был великолепным знатоком камня. До описываемого времени он два с половиной десятка лет отдал поиску и обработке самоцветов. А до того он окончил (в 1806 году) с медалью скульптурное отделение Петербургской академии художеств, успел поработать в мастерских «императорского Эрмитажа», где имел дело с камнями со всего света. Коковин внимательно обследовал принесенный камешек, определил его твердость, удельный вес — нет, не аквамарин! Коковин достал находившийся у него в обработке заморский смарагд, сравнил. Так и есть — одна порода. И тут уж он не медлил. С курьером был доставлен Кожевников. Проворно собрана команда рабочих с необходимым инструментом.

    И 23 января 1831 года свершилось: заданный Коковиным шурф прямо из ямы под корнями того вывороченного дерева вошел в жилу с добротными кристаллами изумрудов. Так же удачно были заданы еще несколько шурфов. И Коковин уверился: в этом месте вполне может быть крупная залежь драгоценного камня. Оставив подробные инструкции по продолжению работ, Коковин ринулся на фабрику. Ему не терпелось огранить несколько прозрачных, чистого зеленого цвета кристаллов, полюбоваться игрой лучей на их гранях. Один ограненный и несколько «сырых» камней были с нарочным спешно отосланы в столицу вице-президенту Кабинета Его Императорского Величества (Е.И.В.).

    По случаю такой находки был собран консилиум петербургских ювелиров, который подтвердил: да, несомненно, это изумруды. Немедленно в Екатеринбург полетела депеша с категорическим указом сделать все необходимое для самого спешного развертывания масштабных работ по добыче редкостного самоцвета.

    Коковин всегда был старательно исполнителен. И тут не ударил в грязь лицом. Уже летом 1831 года на протяжении восьми верст в многочисленных ямах копошились горные работники, прослеживая изумрудосодержащую жилу. В нескольких были найдены пуды изумрудов, немало было кристаллов высоких ювелирных качеств.

    Когда эти камни попали в руки столичных ювелиров, об уральских изумрудах восхищенно заговорил весь мир. Как водится, посыпались награды. Перепала толика и истинным первооткрывателям. Яков Коковин получил орден, а Кожевникову выдали деньгами. Сгоряча, ошалев от радости, петербургские чиновники разогнались было «в ознаменование заслуги первого открывателя изумрудов крестьянина Кожевникова, покуда еще находится в живых, бюст его изваять из мрамора и пьедестал поставить на месте открытия с обозначением года». Но угар первой радости прошел, и хотя Максим Кожевников был жив еще и в год отмены крепостного права, бюст его «на месте открытия» так и не появился…

    С тех пор и по наши дни длится эпопея разработки одного из самых известных в мире месторождений зеленого самоцвета — Уральских изумрудных копей.

    История разработки месторождения не была однолинейной. По имущественной принадлежности и способу организации работ можно в ней выделить три основных периода: государев казенный прииск, частный подряд, советский рудник. И параллельно с основными, официальными хозяевами на протяжении всей истории месторождения — хитный промысел.

    Казенный прииск

    С момента открытия и до 1862 года уральское изумрудное месторождение разрабатывалось казной. В окружении российского императора находилось тогда немало толковых людей. Один из них, князь Волконский, служивший при нем министром двора, уже 26 февраля 1831 года проявил изрядную эрудицию касательно ювелирного и хозяйственного значения зеленого камня. Доклад заключался утверждением, что «после прошлогоднего открытия графом По лье алмазов нынешнее открытие в Уральских горах настоящих изумрудов есть событие весьма достопримечательное и сколько в отношении к науке и, следовательно, к отечественной славе, сколько и потому, что сии драгоценные камни представляют новый источник государственного богатства».

    Против приращения государственного богатства государь возражать не стал. Однако время, в течение которого прииск был казенным, необходимо тоже разделить на два этапа: до декабря 1835 года и после него. Первый этап был связан с именем Якова Коковина. То ли первый руководитель изумрудных разработок, помимо прочих своих талантов, был еще и замечательный рудоискатель, то ли ему так везло, но развернутая им сеть приисков пришлась на самые, как впоследствии выяснилось, обильные скопления драгоценных кристаллов. Из копей доставали пуды превосходных изумрудов, немалая часть которых была великолепным ограночным материалом. И так длилось четыре года подряд. Судьба улыбалась Коковину. Ему доставляли просто уникальные камни. На шестом прииске были открыты такие редкостные экземпляры изумрудных кристаллов, каких уж после до конца века не находили.

    Драгоценности шли потоком, запах больших денег становился все притягательней. Вот тут-то в игру вступает Лев Александрович Перовский — вице-директор Департамента уделов и личный друг самого императора.

    Многосторонне талантливый человек и ловкий карьерист, Перовский был известен и как покровитель российских художественных промыслов. А. Е. Ферсман утверждает, что именно Перовскому принадлежит честь возрождения славы Петергофской гранильной фабрики. В начале XIX века заведение совсем пришло в упадок: работы велись вяло, продукция не пользовалась спросом. Перовский решительно изменил положение дел. Он отыскал толкового начальника, талантливых художников, мастеров по обработке камня, ювелиров. Добился, чтобы на фабрику поступал первосортный каменный материал со всех концов света — и фабрика буквально ожила! Изделия ее нарасхват шли в европейских столицах и высоко оценивались знатоками.

    Естественно, Перовский употребил все свое влияние и добился того, чтобы уральский изумруд поступал в опекаемую им фабрику. Коковину послана была высочайшая депеша, чтобы часть копей он закладывал именно для нужд Департамента уделов. В 1832 году Л. А. Перовский прибыл на Урал, дабы лично удостовериться, должным ли образом и с надлежащим ли усердием выполняется эта государева воля. Дотошный, любящий вникать во все детали принятого на себя дела, этот холеный столичный сановник не только стойко перенес все тяготы путешествия по таежной глухомани и болотным топям от Екатеринбурга до приисков, но и полез в мутную грязь одной из выработок — она значилась у Коковина под номером три. И не просто полез, а взял в холеные руки обушок и стал ковырять стенку ямы, где выходила изумрудная жила. И тут ему несказанно повезло. Нет, он добыл не редкостный изумруд. Он добыл свое бессмертие. Он выковырял из жилы камень, до того науке не известный. Потом его назвали «фенакит», и был он ближайший родственник изумруда, сходный с ним по химическому составу. С тех пор и навсегда во всех геологических справочниках упоминается и будет упоминаться, что этот минерал открыт Л. А. Перовским.

    Но не только этим приятным сюрпризом украсилась инспекторская поездка Перовского. Представитель высшей государственной власти лично убедился, что Коковин весьма энергично развернул разработку месторождения. На основанных им приисках повсюду были поставлены добротные жилые избы, необходимые службы. Из глубоких выработок велась интенсивная откачка воды. И самое главное — с приисков устойчиво шел поток драгоценных самоцветов — изумрудов, фенакитов, хризобериллов…

    Но, видимо, прав был египетский царь Амасис, не бывает сплошного везения без страшного возмездия. Не могло Коковину везти бесконечно!

    Беда стряслась в декабре 1835 года — вот она, дата, разделяющая два этапа в хронологии месторождения. В этом памятном декабре Коковина арестовали, потом судили, лишили орденов, чинов, дворянского звания. Свыше двух лет он провел в тюрьме. Естественно, первопричиной этой катастрофы стала причастность Коковина к «криминальному» камню.

    Существует, однако, две версии происшедшего. Обе они исходят из того факта, что с 1834 года стал падать объем добычи драгоценного сырья на Уральских изумрудных копях. Да так резко, что и в Кабинете Е.И.В., и в Департаменте уделов крепко забеспокоились. А тут — анонимный донос: мол, утаивает начальник Екатеринбургской гранильной фабрики часть добычи, не все шлет в столицу.

    Чтобы разобраться во всем на месте, из Санкт-Петербурга в июне 1835 года в Екатеринбург инкогнито прибывает ревизор — чиновник Департамента уделов статский советник Хрошевицкий. Задача ревизора была предельно проста: установить, не оседает ли в самом деле часть добытых драгоценных камней в руках Коковина. И уж потом поинтересоваться, как там идут дела на руководимых им предприятиях. Хрошевицкий прибыл в Екатеринбург 6 июня. Три дня он присматривался, вынюхивал, размышлял. А 9-го решил, что пришла пора раскрыть свое инкогнито. Явился к главному начальнику Екатеринбургских горных заводов генерал-лейтенанту Дитерихсу и потребовал у него помощи и даже личного участия в обыске квартиры Якова Коковина. И хотя Дитерихс от предложенной «чести» уклонился, обыск там был проведен. Хрошевицкий установил: на дому у Якова Васильевича действительно хранилось немало добротных камней. Одних крупных изумрудов ограненных 661 штука, да еще не меньше других, тоже ограненных, драгоценных камней. Было там и несколько десятков отменного качества необработанных больших кристаллов изумруда. И главная находка, как продиктовал Хрошевицкий, — «один самого лучшаго достоинства весьма травяного цвета весом в один фунт, по мнению моему есть самый драгоценный и едва не превосходящий достоинством изумруд, бывший в короне Юлия Цезаря…» Тут же ревизор установил: никакой описи камней в конторе фабрики не имеется, присылаемые сюда с приисков камни тоже никак не регистрируются.

    Но не из-за отсутствия отчетности, которое, конечно же, давало в принципе возможность любого злоупотребления, а из-за этого самого фунтового изумруда закатилась звезда Якова Коковина. Потому что с камнем случилось нечто загадочное. Ревизор Хрошевицкий в присутствии нескольких свидетелей упаковал редкостную драгоценность в ящик, запечатал ящик двумя печатями и отослал в Санкт-Петербург почтовой тройкой. Сам отправился инспектировать фабрики. Когда же в столице вскрыли присланные ящики, уникального камня в них не нашли. Исчез. О пропаже доложили императору, тот рассвирепел. Немедленно для объяснений был призван Лев Перовский, чей чиновник отсылал ящики. Результатом аудиенции стало следующее распоряжение Николая I, полученное Л. А. Перовским: «Повелеваю вам: отправясь в Екатеринбург, употребить по ближайшему своему усмотрению решительные меры к раскрытию обстоятельств, сопровождающих сказанную потерю, и к отысканию самого изумруда».

    19 декабря 1835 года Яков Коковин был арестован. С этого момента версии разнятся. По первой, получившей широкую известность после публикации Малахова в «Еженедельном обозрении» за 1884 год, Яков Коковин в самом деле проворовался. Малахов не утруждал себя доказательствами. Он просто привел рассказ местного старожила, современника открытия уральских изумрудов, который услышал при поездке на эти копи: «Работа на копях шла бойко, что ни день, то и новые добывались самоцветы, все баские (красивые), дороже золота. Вестимо дело, что все это шло в Питер, в казну, земля-то ведь казенная. Все бы ничего, да управитель-то наш был завидущ. Завидно стало ему, что все это богатство из-под рук да в Питер уходит; все ведь через него посылалось. Ну и надумал он тут, оказия, одно слово! Стал он утаивать самоцветы, что подороже были, да заместо их другие победнее посылать. Навернулся тому самому управителю человек сподручный… Открылся ему управитель… Думали они да гадали и порешили увезти те каменья к нехристям в землю немецкую, да там и продать. Приехал его дружок в те земли. Стретилась ему смазливая девка немецкого рода. Полюбилась она ему… дарить ее стал… Одарил даже самоцветом, чрез то и голову свою сгубил. Знакома она была и другому нашему русскому генералу, что из столицы приехал… Стал генерал испытывать: как и что и откуда к ней камень попал. А та поди да разболтай. Ну сыр-бор и загорелся. Генерал написал в Питер, а оттелева… приказ, чтоб следствие сделал… Не долго ему голубчику на воле пришлось пожить, забрали его да в тюрьму и посадили, там он потом Богу душу отдал».

    Малахов опытный публицист, талантливый. Рассказ «старожила» хорошо стилизован, воспринимается вполне естественной местной побасенкой. Только старожил-то уж не мог не знать, что Коковин Богу душу отдал не в тюрьме, выпустили его оттуда в 1837 году, хоть и больного, но живого. А вот что он умер в тюрьме — такое ошибочное сообщение было отправлено в Петербург и хранилось в тамошних архивах. Так что Малахов явно при подготовке очерка в печать знакомился с «делом Коковина» в столичных архивах.

    В наши дни версию Малахова взялся перепроверять большой любитель и знаток камня писатель Рустем Валаев. В содержательном очерке, посвященном Коковину, Рустем Георгиевич утверждает, что факты у Малахова в главном соответствуют действительности. Что действительно Яков Васильевич начал тайно подторговывать изумрудами. Сначала он через посредника — местного ювелира — удачно сбыл в Москве двоим тамошним фабрикантам да какой-то баронессе маленькую партию драгоценных камней. Вырученные деньги пошли на покрытие недостачи, образовавшейся в отчетах фабрики. Хватило их и на приобретение казачьего седла с серебряными стременами. Но дальше у Коковина вызрело решение сорвать крупный куш. Он решил сбыть где-нибудь уникальную находку 1834 года — громадный изумруд весом 2226 граммов. Купить такой редкостный камень было по средствам только очень богатому человеку.

    В России были богатые люди, но сделка могла получить огласку. Посредник-ювелир предложил поискать покупателя в Париже. Но и там был велик риск огласки. И порешили сообщники в конце концов, что пытаться реализовать камень надо в Берлине. Посредник отправился в Берлин. Там он остановился в пансионате у некой Гретхен. И действительно, видимо, влюбившись, презентовал ей колечко платиновое с золотой чашечкой, в которой была уложена виноградная лоза с листьями из мелких изумрудов.

    На беду, колечко это попалось на глаза русскому генералу Лапшину. То ли генерал был ревнивым соискателем любви Гретхен, то ли был агентом русского правительства и что-то заподозрил, но он нанял частного сыщика, и тот выведал: человек, подаривший кольцо Гретхен, является екатеринбургским ювелиром, выходцем из Польши. В Берлин, как удалось установить, он прибыл, чтобы встретиться с приезжавшим в Гамбург господином Ротшильдом. На этой встрече ювелир предложил Ротшильду купить редкостных качеств изумрудный камень весом в 2226 граммов. Господина Ротшильда предложение заинтересовало, но он продолжение переговоров согласился вести только после осмотра самого камня, которого у ювелира на данный момент нет. Где, когда и с кем будут вестись дальнейшие переговоры, сыщик не установил.

    Генерал немедленно сообщил об узнанном в Санкт-Петербург. Так вышли на Коковина.

    По другой версии, высказанной таким авторитетным знатоком камня, как А. Е. Ферсман, арест Коковина был инспирирован… Л. А. Леровским, который якобы сам и присвоил этот редкостный камень. И решил обвинить в краже Коковина, чтобы скрыть свое воровство.

    Версию А. Е. Ферсмана углубил и детализировал в прекрасном очерке «Загадка уральского изумруда» уральский историк и публицист И. М. Шакинко. Игорь Михайлович бесповоротно отмел факты, приведенные Малаховым и Бадаевым. Он даже не стал и припоминать их в своем очерке. И все свои усилия сосредоточил на подборе аргументов в пользу утверждения Ферсмана, что Коковина упрятал в тюрьму ни за что беспринципный царедворец Перовский, который, в свою очередь, сам явился жертвой неуемных своих страстей. И действительно, Л. А. Перовский был пылким увлекающимся коллекционером. Его казенная квартира в здании департамента уделов была самым настоящим музеем — в ней были собраны поистине уникальные коллекции монет, фарфора, произведений искусства. Отдельную комнату занимал минералогический кабинет. Там Перовский любовно собирал, по возможности, самые лучшие образцы минералогических богатств России. В его коллекцию попали и первые русские алмазы, и, конечно, великолепные экземпляры изумрудов из копей на берегах речушки Токовой.

    Коллекция Перовского впоследствии была приобретена князем Кочубеем — богатейшим помещиком, любителем и ценителем камня, водившим дружбу с виднейшими своими современниками — минералогами Н. И. Кокшаровыми А. В. Гадолиным. Действительно, украшением той коллекции был темно-зеленый кристалл изумруда весом в 2226 граммов, местами прозрачный и заключенный в оторочку из блестящего слюдяного сланца. Можно ли усомниться, что «тот самый»? Правда, вот вопрос: когда и откуда он вошел в коллекцию Кочубея?

    Кочубей хранил эту коллекцию в своем родовом поместье — в Диканьке. В 1905 году взбунтовавшиеся крестьяне сожгли его имение, а коллекцию разметали по саду и покидали в пруд. После подавления крестьянских волнений сын Кочубея долго собирал разбросанные камни-экспонаты, и ему удалось-таки три четверти их отыскать. Нашелся, слава Богу, и уникальный изумруд. Спасенное было вывезено сначала в Киев, а потом в Вену. Там владелец коллекции издал ее подробный каталог, распространил его и начал вести переговоры о продаже своего собрания крупнейшим музеям Европы и Америки.

    Узнав об этом, В. Л. Вернадский подал запрос в Государственную думу, в котором призвал ее членов не допустить, чтобы такая уникальная коллекция, по сути, русское национальное достояние, ушла за границу. Дума нашла деньги, и коллекция была приобретена у Кочубея за 150 тысяч рублей для минералогического музея Российской академии наук. Причем знаменитый изумруд составлял треть стоимости всей коллекции — его оценили в 50 тысяч рублей.

    При транспортировке ящиков с коллекцией из Вены в Санкт-Петербург исчезли два ящика с экспонатами. Но и на этот раз редкостный изумруд не пропал. И поныне он является гордостью Музея, ныне носящего имя А. Е. Ферсмана.

    Изумруд весом 2226 граммов в коллекции Кочубея — аргумент в пользу второй версии сильный, но, по сути, единственный, если не считать убеждения, что азартный коллекционер ради удовлетворения своей страсти не остановится ни перед каким преступлением. Так что судите сами, какая версия правдоподобнее. Так или иначе, но после ареста Коковина дела на изумрудных копях пошли на спад. Конечно, пытались вести добычу и позже: углубляли старые прииски, даже закладывали новые, — увы, камень не шел. Казалось, что природная кладовая истощилась. С 1837 года работы на приисках постепенно начинают сворачиваться, а к 1852 году почти полностью прекращаются. Генерал-майор Вейц, сменивший Коковина на посту начальника Екатеринбургской гранильной фабрики, трезво понимал, что оживить работы на увядших приисках можно, лишь применив новые способы разведки и добычи. Необходимо было выйти на более глубокие горизонты месторождения, а значит, нужны были мощные водоотливные машины… Все это требовало больших денежных инъекций.

    Вейц написал об этом Перовскому, ставшему уже графом и министром уделов. Но тот за прошедшие годы неудачливой добычи уверился в том, что месторождение иссякло. И потому денег не дал, а послал на прииски горного офицера Гревинга — обследовать их. Тот в 1852 году выдал заключение о малой перспективности дальнейших здесь работ, и Кабинет Е.И.В. распорядился законсервировать прииски. И только разведка новых изумрудоносных отложений была продолжена вплоть до берегов реки Исети.

    В декабре 1859 года новый глава Кабинета барон П. К. Мейендорф обратил внимание на заброшенные прииски и приказал вновь их обследовать горному инженеру подполковнику Миклашевскому. Он рьяно принялся за порученную работу, два года обследовал старые выработки, пробивал новые шурфы, но ничего особо выдающегося не выявил, хотя и наткнулся на четыре совершенно новых залежи изумрудоносных пород.

    О результатах своих трудов Миклашевский опубликовал обстоятельную статью в «Горном журнале», где констатировал, что успех в поисках новых изумрудных гнезд возможен только при планомерном обследовании всей продуктивной площади. Но это потребует, предупреждал Миклашевский, огромных затрат сил и средств, что вовсе не гарантирует безусловный успех. Предложил Миклашевский и другой путь — передать дальнейшую разработку месторождения в частные руки, ибо «в руках частного человека эти прииски могут принести большую пользу, в том отношении, что он воспользуется всякой вставкой или искрой, которые могут иметь сбыт в продаже по цене, соответствующей достоинству камня, но во всяком случае надо откровенно сказать, что разработка этих копей сопряжена с большим риском», — так заканчивает свою статью Миклашевский.

    Всего за 1831–1862 годы уральские изумрудные копи дали около 142 пудов изумрудов, из которых получено 20 248 карат ограненных камней и искр (искра — это если масса камня меньше 0,002 грамма).

    Частные разработки изумрудных приисков

    То ли Кабинет Е.И.В. счел разумными предложения Миклашевского, то ли казна вконец деньгами оскудела, только вскоре решено было действительно сдавать месторождение изумрудов в аренду. Одним из первых в 1863 году решился попытать счастья некто Трунов. Он поначалу широко развернулся, нанял около шести тысяч рабочих, но вскоре на чем-то погорел, разорился и лишился аренды в 1871 году, до установленного срока ее окончания.

    Следующим решил попытать свой фарт известный уральский золотопромышленник Поклевский-Козелл. Он взял копи в аренду на 10 лет — с 1878 года с уплатой по 10 000 рублей в год. Поклевский-Козелл был обстоятельный человек. Прежде чем заключить договор об аренде, он попросил квалифицированного горного инженера составить записку о состоянии копей, вычертить их геологическую карту, указать на ней выработки Трунова. Два с половиной года новый арендатор действовал довольно активно. Удалось ему добыть 22 пуда изумрудов да два с половиной пуда александритов. Но потом его энтузиазм иссяк, работы стали вестись вяло, и по окончании срока аренды в 1878 году он ее не возобновлял.

    Два десятилетия потом никто не решался браться за разработку этого месторождения.

    Работа на них оживилась только в 1891–1892 годах, когда на Урале случился страшный недород, свирепствовал голод, и правительство, чтобы хоть как-то поддержать людей, стало выдавать особые билеты на право перемывать старые отвалы выработок. Утверждают, что крестьяне, работая восемь лет на перемывке этих отвалов, добывали немало отличных кристаллов.

    В 1897 году копи на 24 года решил арендовать Нечаев. Но его хватило на два года, в течение которых он прошел две шахты, убедился, что с наскоку его удача не встретила, и он в конце 1899 года переуступил свою аренду лондонской «Новой компании изумрудов», которая владела также копями Мюзо в Колумбии.

    Эта компания разрабатывала уральские копи вплоть до Первой мировой воины. В аренду ей были отданы все прииски изумрудов, раскинувшиеся к тому времени на пространстве в 25 верст длиной и версту шириной. Таким образом, сосредоточив в своих руках и копи Америки, и уральское месторождение, «Новая компания изумрудов» стала мировым монополистом по добыче этого драгоценного камня. Причем надо учесть, что американские копи к тому времени были практически выработаны и уральское месторождение осталось единственным местом в мире, где велась промышленная добыча изумрудов.

    Став мировым монополистом, компания повела себя довольно осмотрительно. Хотя она имела права на разработку всех уральских приисков (их тогда насчитывалось семь), она за шесть первых лет сориентировалась и сосредоточила все работы на том из них, который обещал наиболее эффективную добычу. Это был Троицкий прииск на берегу речушки Старки — в центре изумрудной площади.

    В деятельности компании для нас интересны и поныне два аспекта: способ добычи самоцветов и система их обработки и продажи. Поначалу «Новая компания изумрудов» решила вести добычу наиболее дешевым, открытым способом, благо глубины выработок в ту пору редко превышали 12–15 саженей. Заложили два огромных карьера. И — чуть не разорились. Оказалось, при такой организации работ невозможно уследить, куда утекает большая часть добываемых изумрудов. Они растаскивались, припрятывались, проносились мимо кладовых компании прямо на глазах многочисленных надсмотрщиков. Тогда компания решила перейти на шахтный способ: хоть и дороже обойдется, зато легко проконтролировать всех входящих и выходящих. Расчет оправдался: по свидетельству инженера Юдинсона, одного из управляющих, количество изумрудов, поступавших на склады компании, сразу намного увеличилось.

    Дальнейшая работа с самоцветами была организована так. На столах обогатительной фабрики Троицкого прииска мальчишки выбирали драгоценные кристаллы из пустой породы и складывали их в надежно запечатанные «копилки». «Копилки» эти укладывались в специальные контейнеры и отправлялись в парижское отделение компании. Там уже парижские мальчишки и девчонки очищали изумруды от облегающих их сланцев, после чего камни представлялись оценщикам ювелирной фирмы Бордье, которой вся добыча изумрудов была запродана компанией на много лет вперед.

    Оценка изумрудов проводилась грубо, на глазок и, конечно, не в пользу компании. Однако две трети названной суммы Бордье тут же отдавал компании в качестве аванса. Остальное — за вычетом 10 процентов комиссионных — он доплачивал после реализации камней через свой магазин, Ежемесячно Бордье представлял компании отчет о продаже камней. С бухгалтерией все было в ажуре, и, похоже, такая форма расчетов устраивала обе стороны. Что касается Бордье, то его отношение к этим расчетам можно объяснить хотя бы таким примером. Упомянутый Юдинсон свидетельствует, что в представленных ему отчетах парижского ювелирного магазина Бордье сумма продажи изумрудов за январь и февраль 1912 года была определена в 25 тысяч франков ежемесячно. Но позже он узнал совершенно точно, что лишь за несколько камней из числа тех, что были проданы в эти месяцы, было заплачено 200 тысяч! И это не исключительный случай, а скорее правило. И если при таком «балансе» компания получала приличный доход, то можно себе представить, сколько добра выкачивали из уральских недр дельцы «Новой компании изумрудов»!.. Опять же, чем объяснить ту легкость, с которой матерые дельцы из Лондона позволяли обводить себя вокруг пальца парижскому хитровану? Очень похоже на то, что для кого-то из ответственных служащих компании в том была особая, персональная выгода…

    С началом мировой войны фронты разделили Европу, и компания сочла дальнейшую аренду уральского изумрудного месторождения невыгодной для себя. Но полтора десятилетия ее работы наглядно доказали, что изумрудные залежи на Урале не иссякли, и поэтому тут же нашлись отечественные охотники заполучить право на дальнейшую разработку приисков.

    Последними перед революцией 1917 года хозяевами приисков стали российские предприниматели, взявшие их в аренду на 20 лет: генерал Шенк, получивший право на эксплуатацию южной части месторождения за 4500 рублей в год, некто Липин, получивший в распоряжение северную часть изумрудоносной провинции за такую же сумму, и известный екатеринбургский художник и предприниматель Алексей Козьмич Денисов-Уральский, обосновавшийся в центральной части месторождения за 10 000 рублей в год. Первые два предпринимателя были дельцами, о стиле работы которых можно судить по выразительному отзыву С. С. Смирнова, студента Петроградского горного института, делавшего разведку для Шенке: «Небольшие финансовые средства и слишком большие аппетиты».

    А. К. Денисов-Уральский сразу показал себя рачительным и умелым хозяином.

    Художник и промышленник

    Иначе и быть не могло. Для Алексея Козьмича эта аренда стала естественным и логическим продолжением всей его предшествовавшей деятельности по раскрытию богатств Каменного Пояса — края, который он безумно любил и пропаганде которого отдал все свои силы.

    А. К. Денисов (1864–1926) был выходцем из потомственной уральской горняцкой семьи. Внук государева горнозаводского крестьянина, сын горнорабочего, 20 лет отработавшего в Березовских шахтах, он хорошо знал и понимал цену уральского камня. К тому же он с 9 лет уже работал вместе с отцом. Отец, талантливый самородок-художник, скопил на подземных работах немного деньжат и открыл небольшую мастерскую по обработке камня. Особенно удавались ему знаменитые уральские наборные картины, у которых задний план прорисован красками, а передний выкладывался из цветных камней.

    Алексей сызмала помогал отцу и в мастерской и в походах за камнем для работы. Козьма Денисов умер в 1881 году, оставив сыну свою мастерскую. И тот сразу умело начинает расширять отцовское дело. Уже в 1882 году Алексей решает, что может предложить кое-что и столичной публике. И посылает «в Москву на выставку собранную им с большим вкусом коллекцию» уральских минералов, свои изделия из уральского камня и красивую рельефную карту Урала, которую у него почти сразу же приобрела известная московская гимназия. Работы юного мастера были отмечены наградой.

    С тех пор он был непременным участником всех крупных промышленных выставок России и Европы, на которых представлялись изделия из камня.

    Хитники

    Вот что писал о хитничестве и хитниках горный инженер Е. В. Гомилевский: «В непроходимых лесных дебрях, на всех оставленных приисках, давнишних выработках и отвалах работают целые полчища вольных людей в поисках изумрудов, которые легко сбываются скупщиками — уральским торговцам самоцветами. Для этого промысла выработалось даже особое наименование „хита“ — или хитнический промысел. Этимология этого слова показывает, что промысел не является похищением, кражей, а чем-то другим, более благородным».

    А. Е. Ферсман, много общавшийся с уральскими горщиками, с хорошим знанием предмета описал своеобразную психологию хитников, для которых, по его свидетельству, «камень Божий», несомненно, является продуктом общей земли, общим достоянием, и, стало быть, никому нельзя запретить его добычу. С такими представлениями, рассказывает Ферсман, ему приходилось встречаться в разных районах Урала — не только вблизи изумрудных копей. В них уживается какая-то смутная идея общенациональной собственности с традициями «захватного права»; к тому и другому, однако, всегда примешивается жажда легкой наживы: «Одним камнем, как ударом, богат станешь».

    Гомилевский полагал, что истоки хитничества восходят к разрешению правительства в голодные 1891–1892 годы крестьянам промышлять по особым билетам, сроком на восемь лет выданным, в отвалах старых изумрудных приисков. Это их право было оговорено и при заключении договора на аренду с Нечаевым и снова подтверждено, когда концессия на разработку месторождения передавалась «Новой компании изумрудов».

    И хотя в отвалах приисков стали копаться и многочисленные пришлые искатели быстрого счастья (их прозвали зимогорами), большинство хитников были все же местные, которые по попустительству правительства постепенно пообвыкли к мысли, что рыться возле изумрудных копей — вроде как их естественное право.

    И хитникам, хоть и не очень часто, но улыбалась удача. Один из них, В. Тоголев, копаясь вблизи южного фланга месторождения, наткнулся на великолепную щетку изумрудов, которую продал скупщикам за три тысячи рублей. Другой, Степанов, продал екатеринбургскому скупщику кристалл изумруда за 2000 рублей.

    Такой куш казался столь привлекательным, что хитничать начали очень многие крестьяне, мастеровые и даже люди интеллигентных профессий, напрочь отбившиеся от прежних своих занятий. Еще, так сказать, один вариант искательной лихорадки. И ведь жизнь-то хитника — не сахар. Во время поиска они жили большей частью прямо под открытым небом, питались хлебом и водой. И сами их копошения в земле бывали очень опасны. Ведь работать им приходилось нередко в заброшенных глубоких шахтах и шурфах, в которых крепление или напрочь отсутствовало, или давно сгнило. И это не единственная опасность, которая их подстерегала. Все время им приходилось быть настороже: все же работали на чужой, часто неплохо охраняемой земле, зазеваешься — охрана вмиг сграбастает вместе с добычей. И хорошо еще, если просто отправят в полицию: бывали случаи, и убивали непрошеных копальщиков.

    Специалисты по охране из «Новой компании изумрудов» утверждали, что в начале нашего века на арендованных компанией землях каждое лето промышляли не менее тысячи хитников. Многих охранники знали пофамильно — не раз случалось отлавливать. В 1911 году зарегистрировано полторы тысячи посягнувших на чужое владение, в 1912 году — тысяча восемьсот.

    Но ни протоколы, ни штрафы, ни даже тюрьма не останавливали хитный промысел. Наказанные одним-тремя месяцами тюрьмы, ловцы удачи выходили и немедленно принимались за старое. Среди них попадались своего рода рекордсмены — они представали перед судом до тридцати раз! И — как с гуся вода.

    И все же, рассуждая о хитничестве, нельзя не помнить, что именно вольными старателями и рудознатцами открыты почти все залежи самоцветов Урала. И изумруды — не исключение.

    Максим Кожевников ведь принес свою первую находку на тайную продажу в Екатеринбург, и только после этого о ней прознал Коковин. Следует припомнить и то, что впоследствии самые знаменитые копи изумрудов стали тому же Коковину известны по находкам вольных старателей — горнощитского мастерового Егора Костоусова, указавшего своей находкой на жилу прииска № 16, давшего изумительные кристаллы, крестьян Карелина и братьев Григория и Дениса Козьминых, своими находками указавших границы месторождения; на приисках, заданных по их заявкам, и сегодня добывают этот камень.

    Да и сама «Новая компания изумрудов» бороться-то боролась с хитниками, но при этом и пристально следила: а где они больше копаются? И немедленно переводила туда своих рабочих.

    Так что хитники были не только расхитителями чужого добра, они были и отрядом самой дешевой разведки новых залежей. И недаром некоторые прииски носили такие, к примеру, имена: «Старый хитный» (в южной части месторождения), «Хитные ямы» (там же). И прииски эти давали весьма неплохие камни.

    Но вольные старатели изощрились не только в нелегальной добыче драгоценного камня. Широко развитое хитничество породило и великолепно отлаженную систему тайной скупки самоцветов. С ней был хорошо знаком великий минералог А. Е. Ферсман, которого горщики и старатели приняли в свою среду и не таили от него не подлежащих огласке сторон своей не всегда согласной с законом жизни.

    И вот о чем, в частности, узнал Александр Евгеньевич:

    «Около Изумрудных копей создался свой рынок теми хищниками (Ферсман, как видите, не воспользовался народным, „смягченным“ вариантом обозначения промысла. — Л.С.), которые незаконно добывали камни вне работ Французской Компании. Часть камней сбывалась рабочим Асбестовских копей, часть — продавалась у некоторых определенных лиц в Белярском, но большую часть можно было купить только в самом лесу и через знающего ямщика; если удастся заслужить его доверие, можно легко попасть к тем центрам хитных работ, где продается камень. Этот путь покупки изумрудов хорошо был известен екатеринбургским ювелирам, часто навещавшим этот район и здесь в лесу скупавшим хороший камень. Трудно найти более своеобразную обстановку для каменного рынка, обстановку, в которой протекали очень крупные сделки и приобретались превосходные камни.

    Последние годы хитники и местные рабочие сами приносили материал в „город“ (как называется Екатеринбург в широком округе Среднего Урала), где сбывали его знакомым гранильным мастерским, с которыми они завязывали более определенные связи. Среди этого приносимого в город материала оказывалось много подделок, дублетов, покрытых лаком камней, и, потому, к таким покупкам в Екатеринбурге у незнакомых крестьян надо относиться с большой осторожностью…»

    Здесь надо расшифровать кое-что из сказанного Александром Евгеньевичем. Хорошего качества изумруды, абсолютно прозрачные, без всяких включений и трещинок, глубокого травянозеленого цвета встречаются чрезвычайно редко.

    Собственно, поэтому они так высоко и ценятся. Абсолютное же большинство добываемых камней имеют те или иные изъяны. Это и трещинки и разного рода включения — пузырьки газов, капельки жидкости и другие пороки. Даже если кристалл и кажется с виду безупречным, то в нем все равно оказываются микротрещинки. И вот тут-то перед продавцом возникает проблема: как низкокачественный кристалл выдать за камень высокого сорта?

    Уральские хитники проделывали подобные операции тремя способами. Первый, самый примитивный. Добытый кристалл изумруда покрывали специальным лаком. На небольших кристаллах это иногда проходило у малоискушенных покупателей. Опытный же скупщик всегда царапает камень кончиком ножа: лак соскребется, камень же не должен повредиться.

    Второй способ тоже незатейлив. Учитывая, что некоторые очень мелкие трещинки могут проявиться лишь при высыхании камня, продавец старается держать камень влажным — в сырой ли тряпке, в кожаном мешке, а то и прямо во рту. Кстати, влажный камень всегда имеет лучший блеск.

    Есть и более сложные и тонкие способы фальсификации, отработанные поколениями ловких хитников. Иногда камень распиливали и плоскость распила окрашивали зеленым лаком, снаружи же места распила замазывали слюдяным сланцем на клею. К тем же способам относится и выдалбливание в камне отверстий и заливка их зелеными растворами хрома или никеля. А иногда трещиноватые изумруды… проваривали в деревянном масле. При этом достигалось довольно прочное заполнение трещинок маслом зеленого цвета. Масло держалось в камне гораздо дольше воды. Этот способ применяли даже специалисты по обработке изумрудов.

    Но более честные мастера-гранилыцики всегда находили способ избавиться от мелкого порока драгоценного камня, выбирая наиболее подходящий к данному случаю способ огранки. Их существует довольно много — «каре», «изумрудная грань», «кабошон» и др. Выбрав из них тот или другой, можно за счет небольшой выемки убрать мелкую трещинку или инородное включение, причем это не только не портит камень, но и придает ему некое своеобразие. Кстати, еще не так давно даже специалисты считали, что наличие мелких изъянов (трещинок, газовых, жидких и твердых включений) в камне является как бы своеобразной гарантией его подлинности, «знаком качества». Теперь-то любые включения очень даже просто можно изготовить в процессе выращивания кристаллов на заводе. По заказу. А поскольку природный изумруд на порядок, если не больше, ценится выше синтетического, то более надежно будет определять подлинность камня специальными лабораторными способами.

    Конечно, среди хитников попадались и более бессовестные обманщики, которые пытались сбыть за изумруд вообще его имитации — из берилла, фенакита, а то и просто из стекла. В общем, старались, кто как умел и с кем имел дело. Понятно, что и законные владельцы копей, и власти пытались вести борьбу с вольными охотниками за камнем. Были и охранные меры, и наказания, и расправы, но были также и разумные попытки ввести криминальную стихию в рамки законности.

    Так, в 1913 году «Новая компания изумрудов» объявила, что любой, кто желает принять участие в перемывке старых разработок, может это сделать, уплатив пошлину за билет и по 6 рублей за воз этих самых отвалов. Немедленно на всем Среднем Урале поднялась «изумрудная горячка», как оценила случившийся ажиотаж газета «Уральская жизнь». Крестьяне из восьми близрасположенных волостей часто продавали свой скарб, землю, лишь бы наскрести денег хотя бы на пару возов отвалов. Стремление приобрести такую возможность непрерывно подогревалось слухами, непрестанно циркулировавшими среди этого народа, о крупных удачах, приваливших то одному, то другому старателю. К примеру, много говорили о том, что из одного воза счастливчику подфартило намыть изумрудов на 12 000 рублей, что один камень был оценен даже в 600 рублей.

    Компания распродала отвалов на 22 000 рублей — она оговаривала при сделке право скупки намытых изумрудов. Но компании продавали, как правило, мелкие кристаллы. Большинство крупных качественных камней ушло на сторону. И утверждают, что многие скупщики погрели на том руки. И все-таки все, кто наблюдал работу хитников, в один голос утверждали: хоть работали они и донельзя примитивно, но при этом чрезвычайно тщательно. Они прощупывали буквально каждый комочек жилы, и скрыться от них даже самому маленькому обломку кристалла драгоценного камня было практически невозможно.

    Но пришел, пришел и на «хитную» улицу праздник. И пришел он вместе с революцией.

    Летом 1917 года арендаторы еще пытались, повторив опыт «Новой компании изумрудов», втиснуть «хитную» вольницу в какие-то рамки. Они объявили распродажу отвалов со своих копей всем желающим. По одним данным — цена воза была 5 рублей, по другим — 25 и 50 рублей. Вновь на распродажу нахлынули толпы искателей быстрого счастья, вновь были перемыты огромные горы скопившихся отвалов. И опять забродили по всему Уралу легенды о сказочных удачах перемывщиков. Но осенью 1917 года все права арендаторов, как и прочих «эксплуататоров пролетариата», были хитниками аннулированы, и всем пространством изумрудных копей завладели их самочинные артели.

    Ходили разговоры, что в ту пору особенно повезло тем, кто хитничал возле разработок, ранее принадлежащих Денисову-Уральскому. В 1917 году там было выбрано немало весьма недурных кристаллов самоцветов. Но власть пролетариата тогда на Урале установилась еще не окончательно. В 1918 году территорию копей вновь заняли «войска порядка», и вновь там появились надсмотрщики арендаторов. И будто предвидя такое развитие событий, когда частников совсем отстранят от разработки земных богатств, природа уральская решила подбросить им несколько утешительных находок. Так, буквально перед окончательным отступлением белых войск с Урала, в июле 1919 года, Липину сказочно повезло: на его прииске добыли уникальный кристалл изумруда темно-зеленого цвета, длиной около 18 сантиметров и около 6 сантиметров в поперечнике. Правда, кристалл этот с одной стороны был сильно растреснут, были трещинки и на других сторонах кристалла, но обрадованный Липин, несмотря на это, все равно надеялся сбыть камень не меньше чем за 200 000 рублей.

    Но хитники, конечно же, не прерывали своего промысла ни с приходом чехословацких войск, ни с возвращением прежних арендаторов: кому под силу было отменить вольную, не облагаемую государственным налогом добычу зеленого самоцвета?

    Советская история изумрудных копей

    Межвременье 1918–1919 годов, когда на Среднем Урале распоряжались то большевистские Совдепы, то чехословацкие комендатуры, то колчаковские администраторы, запечатлелось в истории разработок уральских изумрудов одним небезынтересным обстоятельством: смертельно враждовавшие между собой власти, сменявшие друг друга, в одном отношении были поразительно единодушны — они знали цену изумрудам и беспрепятственно финансировали работы геологов по изучению района этого уникального месторождения.

    А работы эти ох как назрели!

    Еще А. К. Денисов-Уральский в своем достопамятном письме министру торговли и промышленности России констатировал, что «площадь Уральского хребта занимает не меньше 400 тысяч квадратных верст. Безошибочно можно считать разведанными не более 4 тысяч квадратных верст». То есть разведано всего-навсего около одного процента всей площади. Столь же мало, добавим мы, была разведана и территория изумрудного месторождения.

    Еще в 1862 году подполковник Корпуса главных инженеров Миклашевский предлагал: дабы поставить добычу изумрудов на твердую научную основу — организовать «правильную», то есть планомерную, разведку и разработку района месторождения. Но и спустя шестьдесят лет эта разумная идея не была реализована. Если не единственное, то одно из главных объяснений этому — последовавшая годом позже (по совету того же подполковника!) передача добычи драгоценного камня в частные руки. Мера эта поспособствовала увеличению выдачи минерала, но вовсе не помогла расширить перспективы месторождения. Быстро сменявшие друг друга арендаторы вовсе не были заинтересованы в том, чтобы вести работы «правильно», — они стремились урвать кус пожирнее да отвалить. Велась типичная хитническая «верхушечная» добыча.

    Правда, копошение возле поверхности получило и более объективные, так сказать, объяснения. Во-первых, углубление выработок потребовало бы установки дорогостоящих водоотливных машин, что в свое время остановило Л. А. Перовского. Во-вторых, еще в первые годы эксплуатации месторождения сложилось мнение, что с углублением выработок уменьшается количество и ухудшается качество добываемых в них камней. Об этом писали еще Коковин и Вейц в «записках», представленных в Кабинет Е.И.В.

    Так или иначе, но за первые 80 лет эксплуатации месторождения шахты и разрезы углубились лишь с 13 до 17,5 саженей (или, по нынешнему, до 37,5 метра). При этом не были определены границы расположения изумрудоносных пород.

    И вот тут, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Революция загнала в Екатеринбург крупные научные и производственные силы — вдобавок к немалым силам, ранее уже здесь обосновавшимся. Сейчас это кажется невероятным, но ведь это факт: в октябре 1917 года в Екатеринбурге открылся Уральский горный институт. И в то же время в городе обосновалась эвакуированная из столицы Академия Генерального штаба России, в составе которой всегда были отменные специалисты по картографии.

    Так что создалась великолепная возможность наконец-то создать надежную основу для систематизированного научного геологического поиска — детальные карты местности, где расположены изумрудные месторождения. И если учесть отмеченную выше заинтересованность всех сменявших друг друга властей в изумрудах, то не стоит удивляться размаху развернувшихся в то время работ. Были устанавлены геодезические знаки-пирамиды, начались топографические съемки. Работа прерывалась разве что в те дни, когда стрельба шла совсем уж близко. Стоит отметить деятельное участие в съемках профессора геодезии Николая Келля — одного из основателей Горного института.

    Работы шли настолько успешно, что к декабрю 1920 года была полностью завершена топографическая съемка всей зоны месторождения. К этому времени на Среднем Урале всерьез и надолго утвердилась советская власть. Изумрудные копи были национализированы. Добычей самоцветов стало управлять новосозданное учреждение с красивым названием Райруда.

    Поначалу большевистские власти, не менее своих предшественников нуждавшиеся в твердой валюте, решили организовать изучение и разработку месторождения в лучших традициях военного коммунизма. Как вспоминал инженер В. А. Вознесенский, руководивший в то время разведочными работами, «рабочие откомандировывались в порядке трудовой повинности местным профессиональным союзом горнорабочих, которым была установлена норма выработки и оплата работ. Норма была дана такая, какая соответствовала дурному питанию рабочих, состоявших на государственном, весьма скудном пайке… Ввиду недостатка в рабочих непрерывности работ не удавалось достигнуть, и промежутки застоя оказывались гораздо больше, чем в работе… Во многих местах вода не давала возможности довести глубину шурфа до коренных пород… Попытка получить бур ни на ближайших асбестовых рудниках, ни в Екатеринбурге не привела к благоприятным результатам…»

    Так велись работы в южной части месторождения.

    Не лучше обстояли дела и на разведке в центральной части месторождения. «Работы, хотя и были признаны боевыми, даже ударными, как со стороны Уралгоркома, так и Райрудою, ввиду требования, предъявленного за границею на драгоценные камни и предположения начать добычу изумрудов в возможно непродолжительном времени, велись весьма вяло. Рабочих было откомандировано на них всего 12 человек, между тем приходилось силами тех же рабочих производить ремонт бараков, организовать выпечку хлеба, заготовлять дрова, ездить на рудники в Екатеринбург для получения инструментов, материалов и продовольствия. Все это, а в особенности последнее было сопряжено с большою затратою времени…»

    Остается только поражаться энтузиазму геологов и горняков, сумевших в таких условиях и за столь короткий срок и составить точную и достаточно детальную карту практически всего района месторождения, и установить полосы распространения изумрудоносных сланцев в пределах ранее проводимых разработок, и найти неизвестные ранее места, где с уверенностью можно было закладывать совершенно новые выработки. И самое главное, удалось разобраться с геологической позицией изумрудных залежей во вмещающих их породах. Особенность, подмеченная еще Коковиным, удостоверенная позднее наблюдениями и опытом инженера

    Михеева и теоретически объясненная А. Е. Ферсманом, была подтверждена новейшими исследованиями: изумруды появлялись здесь на свет именно в жилах пегматитов.

    Теперь самым главным представлялось выработать правильную стратегию добычи и обработки изумрудов.

    Разумную стратегию организации работ предлагал в своей записке геолог Ф. Кандыкин: прежде всего, утверждал он, «необходимо подготовить это поле детальной разведкой до начала работ на глубину хотя бы в 10 сажен от поверхности шахтами через 50 сажен по простиранию жил. По мере вскрытия жил производить возможно полное извлечение камней из добытых изумрудоносных пород… Эта работа большая, требующая и времени и… средств таких, какие непривычны для всех предшествующих на это дело затрат и едва ли посильны частным предпринимателям. Поэтому… представляется более осуществимым, если… за дело добычи и обработки изумрудов во всем его объеме примется государство, рассматривая это дело, как чеканку драгоценной монеты… При государственной обогатительной фабрике должна быть сорганизована гранильная мастерская, в которую необходимо привлечь и русских и иностранных первоклассных мастеров для постановки и гранения добываемых камней…»

    Кандыкин предлагал не отказываться и от вольного старательства, полагая, что «для развития добычи изумрудов в новых местах… полезно привлечь частную инициативу… вольно-старательский труд в виде отдельных предпринимателей или небольших артелей».

    Не то чтобы большевики вняли голосу разума и опыта — просто, следуя догматам своей марксистко-ленинской веры, они были безусловными противниками частной собственности. Так что предсказания геологов о том, что на глубине уральские недра не скудеют, сполна оправдываются. И это обстоятельство могло бы послужить приятным поводом для оптимизма при рассуждении о дальнейшей судьбе уральского месторождения, если б не…

    Дело в том, что прочно встает на ноги мощная индустрия по производству синтетических изумрудов, способная выдавать кристаллы высоких ювелирных качеств. И, кроме того, на Западе открыты богатейшие залежи изумрудов.

    Немного об искусственных изумрудах

    Первую успешную попытку вырастить кристалл изумруда в лабораторных условиях предпринял в 1848 году естествоиспытатель Дж. Эбельмен, о чем он тут же сообщил на страницах парижских «Анналов химической физики». Но лишь через сто лет была освоена промышленная технология изготовления зеленых кристаллов, вследствие чего их стоимость стала существенно ниже стоимости природного камня.

    Чтоб прийти к этому итогу, науке пришлось разгадать множество непростых ребусов, загаданных природой. Самый легкий из них — определение химического состава чудо-камня. Довольно быстро ученые установили, что изумруд — это бериллиево-алюминиевый силикат, содержащий примеси хрома, ванадия, тантала. И еще железа. Все эти примеси и определяют его замечательную зеленую травяную окраску со всеми ее оттенками. А образуется изумруд, во всяком случае, на Урале, в столбообразных геологических телах — жилах, возникающих в трещинах земной коры из остывающих в них расплавов особого вида горных пород — пегматитов. Струи этих расплавов, состоящие из газов и жидкости, под огромным давлением проникают в трещины коренных пород, и из них-то и выпадают и начинают расти драгоценные кристаллы. Удалось в конце концов установить, что образование изумрудов в растворах и расплавах происходит при температурах 200–500 градусов по Цельсию и давлениях 30–100 мегапаскалей (примерно от 300 до 1000 атмосфер).

    Химический состав, температура, давление — это был как бы ключ к тайне рождения изумруда. Дело было за малым — найти дверь, что открывается тем ключом: воспроизвести в заводских условиях все открытые наукой закономерности. Лишь при массовом производстве стоимость искусственно полученного камня могла быть ниже стоимости природного изумруда. К тому же сама затея имела смысл только при условии, если удастся в точности воспроизвести и глубокую зеленую окраску, и прозрачность, и прочие чудесные свойства минерала.

    Путь к успеху был не прост. Оказалось, что для выращивания изумруда в заводских условиях не годятся методы, успешно применяемые для получения других драгоценных камней. Оказалось, не хочет изумруд выпадать в осадок из пересыщенных растворов химических веществ, входящих в его состав. И тут нашли выход: придумали расплав-флюс (для него использовали молибдат лития), смешали с ним раствор бериллия, алюминия, кремния — основных компонентов изумруда, сконструировали специальную установку, и «процесс пошел». На все это как раз сто лет и понадобилось.

    Сегодня искусственных изумрудов изготавливается уже немало. Мировые лидеры их выращивания — фирмы американца К. Ф. Чатема (Сан-Франциско) и француза П. Жильсона — поставляют на рынок десятки тысяч карат синтетических камней. Один только Жильсон производит ежегодно сто стограммовых кристаллов, из которых не менее 10 процентов — великолепные ювелирные экземпляры, не только сопоставимые с природными образцами, но нередко и превосходящие их по равномерности и густоте окраски, по разнообразию ее оттенков. А специалисты фирмы Чатема получают изумруды с любыми видами включений в тело кристалла, имитирующими природные образцы. Они добиваются получения желаемого оттенка зеленого цвета.

    Ученые из наших отечественных лабораторий тоже разобрались с цветами уральских изумрудов. Оказалось, что оттенок легкой голубизны нашего камня объясняется привнесением в его кристаллическую решетку ионов двухвалентного железа, а желтоватый оттенок придается камню присутствием в его кристаллической решетке марганца и трехвалентного хрома.

    В наши дни большинство синтетических драгоценных камней намного дешевле соответствующих природных аналогов. К примеру, один карат искусственных рубинов стоит 5–6 долларов, а один карат природного рубина может стоить на американском рынке от 1200 до 29 000 долларов (в зависимости от массы камня и его ювелирных свойств). С изумрудом так не получилось. Пока что искусственные изумруды стоят всего в 5–10 раз дешевле природных камней.

    МАЛАХИТ

    «Этот камень должен считаться поистине русским, так как ни одно месторождение в мире (Австралия, Северная Америка) не может сравниться с богатством этого поделочного материала на Урале».

    Такой фразой академик Ферсман в книге «Драгоценные и цветные камни России» начинает описание малахита.

    Глубокий знаток камня Александр Евгеньевич Ферсман был увлекающимся экспансивным человеком. Не слишком ли восторженно и тенденциозно?

    Не слишком.

    Вот свидетельство «постороннего» для России авторитета.

    Знаменитый естествоиспытатель Александр фон Гумбольдт посетил Урал в 1829 году. Его спутник, ведший записи — дневники путешествия, Густав Розе отметил после осмотра Гумешевского рудника: «…Малахит в Гумешевском руднике находится в наибольшем среди прочих руд количество. Бывает либо в виде шаров и шариков, либо сплошными массами, либо в виде почковидных, капельниковатых и трубчатых масс. Почковидные и капельниковатые разности превосходят по красоте малахиты из всех прочих известных месторождений на Земном шаре…»

    Заметен сразу, не правда ли, среди сухого академического описания месторождения тот же, что и у Ферсмана, восторженный тон: «…превосходит по красоте…»

    Впрочем, иного и нельзя было ожидать от настоящих знатоков.

    Ведь он воистину прекрасен, этот камень. Даже если не «раскрыт» просто зеленая бугорчатая масса, и то притягивает, привораживает. А если разрезать, да приполировать, да оправить.

    Ныне общепризнано, что малахит по полному праву может считаться «русским» камнем. Не будет большим преувеличением назвать малахит и «поистине» уральским камнем. Издавна повелось, что для изучения малахита ученые со всего света съезжались на прославленные уральские месторождения его. Отсюда, с Урала, пошла и современная техника обработки малахита, признанная во всем мире как техника «Русской мозаики».

    Но об этом чуть позже.

    Сейчас посмотрим поближе, что это за природный феномен — зеленый камень малахит.

    Цитированный выше Густав Розе исчерпывающе описал формы нахождения малахита в природе как натёчные образования в карстовых полостях. Почти на полвека ранее побывал на Урале академик Пал л ас. Виденные им малахиты он разделил не только по внешнему облику. По Палласу малахит, как поделочный камень, бывает двух родов: «…первый род скорлуповат… к полированию весьма способен… по граненым кускам самые прекраснейшие цветные темно-зеленые полосы…» Еще красочнее академик описывает малахит второго рода: «…изнутри к наруже разлучист, цветом темен, тяжел, богатее первого, на поверхности, как бархат, а в изломе как атлас…»

    Интересно проследить, как классификация академика соотносится с делением тех же камней мастеровым людом Урала. Среди уральских горщиков палласовский «малахит первого рода» известен под названием «бирюзовый», иногда — «корпусной, ленточный». По рисунку — это самых разнообразных оттенков и сочетаний зеленого цвета ленты, уложенные параллельными волнистыми струями или свернутые в концентрические зональные кольца. Бирюзовый считается высшим у мастеров сортом малахита. Он более твердый и потому лучше «берет» полировку.

    Малахиты второго рода горщиками прозваны были «плисовыми» или «бархатными». В самом деле, если всмотреться, в структуре камня явственно ощущается тонкая зернистость бархата. Эти малахиты в полировке более трудны и ценятся у гранильщиков ниже.

    Десятилетием ранее Палласа изучавший Гумешевское месторождение академик Иван Иванович Лепёхин описал еще одну — третью, но, может быть самую поразительную разновидность малахита, названную им «мелкоузорчатой»: «…Тут можно было увидеть разные шурфы, в которых природа разновидными изображениями играла: иные изображали порядочно начертанные геометрические тела; иные представляли вид растений, другие разных натуральных вещей показали начертания…» В народе этот вид малахита был призван «кудрявистым» или «как карельская береза». Он и в самом деле напоминает в некоторых образцах густую крону березы на фоне раскаленного полуденного июльского неба, когда несильный ветерок ее слегка раскачивает и она колыханием ветвей и листвы создает причудливейшие рисунки.

    Один такой «узор редкостный» описан в сказе Павла Петровича Бажова: «…будто из середины-то дерево выступает, а на ветке птица сидит и внизу тоже птица. Явственно видно…»


    Малахит, крупнейшие и непревзойденнейшие по качеству и запасам руд месторождения которого были обнаружены в начале XVIII века на Урале, в общем-то известен людям издавна. Объясняется это довольно просто. Историки достоверно установили, что вслед за каменным веком цивилизации человечество вступило сразу в медный век. Медь стала первым металлом, чье название обозначило целую эпоху в развитии человечества. По всей видимости, медь тогда использовалась достаточно широко, коль заслужила такое право. А право это подтверждено многочисленными находками во многих местах земного шара. Очевидно, в хозяйственный обиход были вовлечено достаточно много крупных месторождений меди. Видимо, первые рудознатцы научились отыскивать и добывать медные руды. А малахит, при всей своей необыденности, обычный минерал меди, и известен не менее широко под другим своим названием — «медная зелень». Химически медная зелень на 57,4 % состоит из чистого купрума. Минерал этот типичен для зон окисления медных руд и встречается практически во всех их месторождениях.

    В большинстве случаев медная зелень не представляет интереса как поделочный камень. Чаще это тонкая, иногда мелкозернистая однородная зеленая корка. Будто мазнул нерадивый маляр плохо протертой да к тому же и полузастывшей зеленой краской. Так она и присохла, на что попала, неопрятными зелёными лоскутами. Узорный же вариант медной зелени природой создается тогда только, если меднорудная залежь отложилась на мраморах либо известняках. Вследствие каких-то геологических причин залежь эту с годами выносило на уровень глубин, где активно подвижны грунтовые воды. В ситуации, которая сейчас рассматривается, на грунтовые воды природой возлагается роль той доброй феи, которая из Золушек творит принцесс. Только методы у этой феи очень земные.

    Вначале грунтовые воды растворяют ребристые ярко-желтые кубики пирита. Его обычно много бывает в первичных рудах меди. Это действие обогащает грунтовую воду серной кислотой. Такая вода обретает способность переводить в раствор соединения меди, делая их сульфатами, и просачиваясь, уносит их с собою вниз, в мраморную постель оруденения, где заранее она уже проела изрядное число пустот — карстов. Выгрызая карст, вода в карбонатной среде делается щелочной. В щелочных же условиях просачивающиеся в мраморные погребки сульфаты меди выпадают в осадок. Процесс этот медленный. Так говорится — выпадают в осадок. На самом деле происходит неспешное ритмичное наслоение микроскопических выделений медной зелени, иногда в форме нескоро нарастающих трубочек сталактитов, чаще в форме бугорчатых наростов на крышках и стенках погребка, нередко в виде радиально-лучистых конкреций — стяжений вокруг каких-либо центров кристаллизации. Иногда водный поток усиливается и срываются капельковатые струйки, рассыпаются по дну пустотки, дробятся, но новыми наплывами объединяются, и этот вновь и вновь повторяющийся во всех видах процесс созидает из меняющихся по концентрации, интенсивности, химизму осадков водного бикарбоната меди меняющиеся по расцветке, толщине и рисунку слоёчков агрегаты удивительного по цвету и неповторимости узора зеленого минерала — сказочно прекрасного малахита.

    Фея закончила работу — принцесса перед вами…

    Затем у природы бывало два пути.

    Либо она решала больше не вмешиваться — и заданный ею процесс непрерывного превращения вещества продолжался далее и на новом его этапе узорная медная зелень разрушалась, замещаясь силикатами либо фосфатами меди, а также лимонитом, соединениями марганца и еще бог весь чем, либо на природу находил стих хозяйской рачительности и она решала кое-что приберечь из своих поделок: и она «консервировала» малахит, укутывая его образования в карстовой полости плотною упаковкой из глинистых частиц, сберегая тем от разложения его агрессивными водами.

    Несомненно, что первые добытчики меди докопались и до этих погребков. И открылся миру необычайный зеленый камень с русалочьими глазами.

    Познание малахита прошло все обычные ступени людского познания природы. Бросающаяся в глаза необычность его рисунков прежде всего навела людей на мысль, что здесь не обошлось без вмешательства высших сил.

    Камень становится фетишем.

    Древнейшие известные разработки малахитовых залежей расположены на Синайском полуострове. Им не менее шести тысяч лет. Древние египтяне первыми, по-видимому, и определили, что «мафек» (именно таким названием они определили малахит, Джордж Кунц переводит это слово как «лучший из зеленых камней») является самым надежным защитником носящего его от ядовитых гадов, от дурного глаза, и вообще от колдовства. Особенно могущественным талисманом мафек становился, если на его поверхности награвировывалось солнце. Ведь общеизвестна, что солнце, как источник всего светлого, является естественным смертельным врагом сил темного царства, всех чародеев, колдунов, демонов, ведьм. Они ничего ведь так не боятся, как яркого солнечного света. Понятно, что объединение двух столь могущественных сил делало носящего малахитовый с солнцем талисман практически неуязвимым.

    С легкой руки египтян в это поверил весь Древний мир.

    И вот уже первые иудейские священнослужители, как предполагает исследователь того периода Майер, навешивают на себя нагрудные амулеты из этого камня (священный же), а на нем гравируют имя «Хам». Для верности, чтобы иудейский амулет не путали с талисманом иноверцев-египтян, камень, из которого он был изготовлен, назвали «шохэм».

    Достойным богов считался этот камень и древними греками. Они облицевали этим камнем колонны храма Афродиты в Эфесе. Видимо, это один из наиболее древних дошедших до нас фактов использования малахита как поделочного камня. Древним грекам малахит обязан и своим теперешним названием — маляхэ, в переводе — «мальва».

    «Чудесные» свойства малахита не были забыты и в Средние века.

    В Италии его чтили за непревзойденное другими предметами умение ограждать владельца от влияния дурного глаза. Видимо, итальянцы пришли к такой мысли от сходства концентрически-зонального рисунка малахитов в некоторых его штуфах с формой зрачка глаза. А еще итальянцы называли малахит «павлин-камень», потому что и по форме и по цвету его рисунок походит на окраску павлиньего хвоста. В Италии амулетам из малахита придавали треугольную форму (так повелось ещё от этрусков) и оправляли камень в серебро.

    В Германии малахит почитался как камень, предохраняющий от падений и вообще предостерегающий своего хозяина о приближении несчастья. В последнем случае он подавал ему знак, разрываясь на части.

    Но особенное признание малахит заслужил на ниве охраны младенчества. Он признанный защитник детей. Весь Древний мир знал, что если к колыбели ребёнка привязать кусочек малахита, то все злые духи будут держаться поодаль от неё и спать он будет мирно и крепко.

    Это свойство малахита почиталось и на Урале.


    До начала XVIII века в основном тем малахит был и известен. Экзотический камень, не более. Для того чтобы малахит стал там популярен и как поделочный камень, надо было совсем немного. Надо было, чтобы нашли его достаточно много.

    Вот это-то как раз и случилось в то время на Урале.

    Первым было открыто Гумешевское месторождение, расположенное на нынешней северо-западной окраине города Полевского Свердловской области. Нашли его в 1702 году жители Арамильской слободы Сергей Бабин и Козьма Сулея. Нашли по следам древних разработок и не менее древним остаткам от плавки руд — «изгаринам». И позднее при разведке и разработке месторождения находили многочисленные следы деятельности рудознатцев и металлургов ушедших поколений: медные ломы, кожаные сыромятные сумы, обрывки одежды, «изгарины», а однажды обнаружили и их останки. Историки датируют время этих древних разработок серединой — концом первого тысячелетия до н. э.

    В 1735 году по распоряжению В. Н. Татищева казна приступила к разработке Гумёшевского месторождения. Но, видно, тогдашние царёвы металлурги достаточно не знали технологии обработки и плавки подобных руд. Завод работал в убыток. Так продолжалось до 1759 года, когда титулярный советник купец Алексей Турчанинов «выходил» в столице себе убыточный рудник вместе с Сысертским, Полевскими и Северским заводами. Турчанинов к этому времени прогорел на солеварении и крупно задолжал. Гумёшки были его последней ставкой; чтобы их заполучить, он, по собственному потом признанию, не одни башмаки износил и не одну площадь истоптал в столице, да и долгов это прибавило, ему, наверное, немало.

    Турчанинов действовал не вслепую. Предварительно он показал гумёшевские руды своим пермским мастерам и они обдумали новую технологию выплавки меди. Знал Турчанинов и о частых находках малахита на Гумёшках. Новый хозяин, по всему видать, был рачителен и прибыль извлекать умел. Он сразу понял, что осваивать месторождение надо комплексно, что не только медь, но и узорный зеленый камень могут принести ему солидный куш. Вначале нашел мастеров. Затем организовал умелую рекламу. Для пропаганды камня щедро и широко дарил его музеям. Приглашал на Гумёшки ученых и коллекционеров. И всяко поощрял полевских мастеров творить разные поделки из него. И добился-таки. И толковая реклама сработала, и красота камня во всю мощь мастерами была показана — с 60-х годов XVIII века и навсегда уральские малахиты приобрели мировую славу. Не остался внакладе и Турчанинов. Своим наследникам он оставил два миллиона рублей.

    Воспреемники его дела хорошо понимали роль малахита в прибылях хозяйства. Не без умысла поклонился в 1789 году Турчанинов-младший Екатерине II полуторатонным голубой красы камнем — и императрице угодил и престиж камня поднял. И вот уже используют цари его для дружеских подношений. Самым ценным подарком Александра I Наполеону считались стол, ваза и канделябр из малахита. Несколько высоко ценим стал этот камень, подчеркивает факт, что посещение малахитового рудника было включено в программу поездки императора Александра I на Урал в 1824 году наряду с посещением гремевших тогда на весь мир Миасских золотых россыпей. Есть даже картина — державный горщик любуется своеручно добытой глыбиной этого камня. Добычу глыбы той ему, видимо, умело организовали, по аналогии с добычей пары золотых самородков, что император тоже своеручно намыл из двух либо трех тачек песка на реке Ташкутарганке.

    Скоро Гумёшевское месторождение не могло уже удовлетворять спроса, все увеличивающегося и умело подогреваемого.

    И тут подоспело открытие сказочно богатых малахитовых залежей на Меднорудянском руднике возле города Нижнего Тагила. Владельцы этого рудника, Демидовы, не растерялись. Им хорошо был ведом путь, надежный и кратчайший к прибылям. Из первых же крупных находок Анатолий Демидов велит вырубить малахитовый храм — восьмиколонную ротонду, изысканно-строгую и нарядную, и подносит ее Николаю I для установки в Исаакиевском соборе.

    Но красный день в биографии Меднорудянского месторождения состоялся в 1836 году, когда несколько севернее шахты «Авроринской» был добыт уникальной величины малахитовый монолит. Специальную статью этой находке — «Колоссальная глыба малахита Тагильского меднорудянского рудника» — посвятил санкт-петербургский «Горный журнал». В статье отмечалось: «Тагильский же малахит, обнаженный от пород, заключающий в себе вес до 3000 пуд, имеющий плотное сложение и нежный бирюзовый цвет, есть произведение, которого до сих пор еще не встречали в коре земного шара… Малахит вид имеет мелко и крупнопочковатый и венчатый, цвета от темно-зеленого до высокого бирюзового, выходящего с превосходными к полировке фигурами. Если употребить сей малахит на украшения, то ими можно выложить поверхность в 13 440 квадратных вершков…»

    По имеющимся материалам, эта находка и по сей день нигде в мире не превзойдена.

    Теперь в Росси малахита стало достаточно. Ещё и по другому случаю находка состоялась вовремя. В 1837 году приключился пожар в Зимнем дворце. Надо было восстанавливать царскую резиденцию. И, подготовленный подношением Демидова, Николай I принимает предложение архитектора А. П. Брюллова восстановить сгоревший яшмовый зал зодчего Монферрана с заменой в облицовке колонн яшмы на малахит.

    Пятьдесят тысяч рублей стоило казне изготовление на Екатеринбургской и Петергофской гранильных фабриках малахитовых пластинок для отделки колонн, других деталей этого зала из меднорудянского малахита. Хватило этого малахита и на огромную вазу, посланную в подарок Николаем I Фридриху-Вильгельму III в Берлин, где она и поныне хранится в Берлинском музее. Хватило и на множество ваз, столешниц, других всяких поделок, что сейчас хранятся в Эрмитаже и иных знаменитейших музеях мира, вызывая восторженное изумление и поклонение и искусствоведов, и знатоков камня.

    Искусствовед А. Н. Воронихина: «В камнерезном искусстве того периода столешницы из различных цветных камней, отличающиеся красотой и яркостью, занимали значительное место. Но такого богатства сочетаний цвета, оттенков и рисунков, как это можно наблюдать в малахите, не встречается ни в одном камне. Столешницы начала девятнадцатого века выполнены сочно и живописно. Цвет и оттенки камня звучат в них в полную силу…»

    Академик А. Е. Ферсман: «Надо посетить залы Эрмитажа, окинуть взором его вазы и чаши, надо в малахитовом зале Зимнего дворца научиться ценить этот кричащий вычурный камень, надо посмотреть эти достижения русской техники и искусства, чтобы сказать, что можно сделать из русского камня…»

    Максимальная добыча малахита пришлась на годы, когда в России творили талантливые зодчие Монферран, Брюллов, Гальберг, Штакеншнейдер. Малахит хорошо пришелся к нарядной парадности барокко и изысканной витиеватости рококо — господствовавших тогда стилей архитектуры и искусства. И даровитые мастера широко применяли этот камень для архитектурной отделки и для изделий прикладного искусства. Вазы Гальберга и Штакеншнейдера, столешницы Монферрана, малахитовые колонны Брюллова, выполненные руками мастеровых Екатеринбурга и Петергофа, — сегодня национальная гордость России.

    А еще малахит в старые годы шел на изготовление очень прочной зеленой краски. Наш современник ужасается: малахитом красили крыши. Действительно, посмотрев на сплошную зеленую бесчисленность крыш старого Полевского, можно ужаснуться: сколько же здесь размазано малахитовых шкатулок и эрмитажных ваз! Но не стоит уж слишком сокрушаться. Для приготовления краски использовали предки наши не поделочный малахит, а крошку от поделок из малахита, либо вовсе уж бросовый камень.

    С годами запасы малахита на Урале уменьшались и к началу XX века практически истощились. Стали строго учитываться даже небольшие находки малахита. Администрация Меднорудянского рудника принимала в начале 1900-х годов чрезвычайные меры для предотвращения хищений малахита. Вся территория рудника была обнесена высоким забором. Вход и выход возможен стал для всех только через проходную, где проходящих подвергали досмотру и обыску. Руды, в которых мог быть малахит, подавались в специальное помещение, где глинистая порода старательно промывалась, а обнаруженные куски плотного малахита протирались и отправлялись в браковочный зал.

    С уменьшением запасов малахита резко уменьшился и поток изделий малахитовой промышленности.

    Это положение сохранилось и до сих пор. В любом сегодняшнем уральском ювелирном либо сувенирном магазине навалом экзотического чароита и сибирского тоже нефрита, есть изделия из яшмы, агата, родонита, змеевик пошел в ход, а малахита практически не бывает, разве что африканский завезут.

    Видимо, кардинально положение может измениться только с открытием на Урале новых малахитовых залежей. Возможно ли это? Что говорят специалисты?

    Крупный ученый-минералог, доктор геолого-минералогических наук, профессор Свердловского горного института Г. Н. Вертушков полагает, что:

    «…Для возрождения в полном объеме малахитовой промышленности на Урале необходимо найти новые контактово-метасоматические месторождения меди типа Меднорудянска или Гумёшек, в коре выветривания которых будут окисленные медные руды и поделочный малахит. Выход малахита от количества меди в коре выветривания составляет около 1 %, следовательно, в новом месторождении… должны быть запасы меди порядка пятидесяти — ста тысяч тонн. В этом случае камнеобрабатывающая промышленность будет обеспечена запасами малахита в пятьсот — тысячу тонн».

    В общем-то это месторождение меди средних размеров, меньше Меднорудянского в три-пять раз. Но его ещё надо найти. А помнится, А. Е. Ферсман говаривал, что руду можно найти там только, где она есть.

    Профессор Вертушков полагает, что такая руда на Урале еще есть. Вообще, по его мнению, «…поиски контактово-метасоматических месторождений меди на Урале — одна из важнейших задач не только для обеспечения камнеобрабатывающей промышленности малахитом, но и для обеспечения медной промышленности Урала рудной базой…» Ведь «в прошлых двух столетиях на Урале большая часть меди была получена из того типа месторождений; достаточно указать такие месторождения, как Турьинские рудники, где медные руды добываются более двух столетий. Поиски этого типа месторождений за последние 70–50 лет были прекращены».

    Действительно, усилия современных уральских геологов главным образом направлены на отыскание медных руд колчеданного типа (как южноуральские, к примеру) или меднопорфирового. Г. Н. Вертушков полагает, что «забытый» тип месторождений на Урале может быть выявлен, и перспективной для его поисков является огромная площадь в десятки тысяч квадратных километров, опоисковать которую, по его мнению, даже не в состоянии одно поколение геологов. Поэтому поиски сейчас надо сосредоточить на наиболее перспективных участках, и Вертушков указывает их. Это заболоченные площади в районе Нейво-Рудянки — Кировграда и далее на север до Быньгов, район Левихи — Черноисточинска и многие еще места на Урале.

    Может быть, он и прав.

    Может быть, в скором времени вновь пойдет с рудников «большой уральский малахит», возродя его былую славу.

    А что — может и быть.

    Но у этой радостной надежды есть еще одна сторона.

    Коль пойдет малахит, кто же его обрабатывать станет? Кто возьмет на себя нелегкую ношу носителя традиций непревзойденных уральских камнерезов?

    Старые мастера ушли. Недавно умер и Оберюхтин. Умелец, каких поискать. Недаром его приглашали реставрировать малахитовый зал Эрмитажа. Умер и унес с собой секрет зад ел очной мастики — святая святых малахитчиков. Малахит ведь камень хрупкий, часто пористый, с раковинками. Для целостности рисунка эти поры и раковинки мастера заделывают мастикой, в состав которой входят воск, канифоль, толченый малахит, еще кое-что. Так вот, у всех почти что мастеров заплатки быстро тускнели на основном-то фоне, а оберюхтинская годы и годы стоит, и неотличима.

    Последние свои годы Оберюхтин прожил почти молча. Он тихо возился со штучными работами в своем закутке на заводе «Уральский самоцвет» и лишь иногда тихо бурчал: «Разве же они камень работают?.. Им лишь стекло резать, а и то б поглядеть — доверил бы… К нему камень пришел… Погляди, что он есть, какого строю… Подумай, как его людям оказать. Нет, он хвать, да сразу — шир-шир пилой. Норму накромсал — и доволен. Одно слово — резун…»

    И только немногим близким по духу людям он выговаривался: «Ведь в нашем деле что само важно? А то важно, что не ты рисунок камню даешь, а ты из камня рисунок вынимать. У каждого — от камня свой лик. Ты его и окажи. Ты камень-то огляди сперва. Камень — он блазнить любит. Кажись, уж все ухватил да увидел. Хвать молоток. Ан еще погоди. Околтать всегда успеешь. У молодого рука да глаз скорые да неточные. Чуть-чуть не доглядел — вся красота и ушла в обой. А тогда не поворотишь. Неспешно еще разок огляди, да смекни. Камень — он тоже сурьезный подход чувствует. И тогда уж себя непременно окажет».

    А разошедшись, понимающим ученикам показывал и как узорную поделку из малахита набирать:

    — Самый простой набор — это ленточный. Напили из корпусного камня дощечек и складывай, чтобы лента вилась. Это простой набор. А то есть еще набор «мятым бархатом». Для него идет… Мастер открывал какой-то ящичек и доставал небольшую плитку зеркально отполированного мелкоузорчатого малахита, — …камень «кудреватого» сорта. Режешь его аккуратненько — и прилаживай. Красота, кто понимает. Чинил я одну такую вазу в Эрмитаже…

    Мастер замолкал. То ли вспоминал, то ли по-стариковски отдыхал… Его не торопили. И спустя немного он продолжит:

    — Посложнее будет набор глазками. Для этого напилишь из бирюзовых почечек дощечек ровненьких и составляй с пониманием. Тут уже хорошая сметка нужна, чтобы все дощечки в узор сплести, а не просто все их на одну доску скласть. Как в этом наловчишься, берись за набор на две стороны. Это как узор к зеркалу поднесть, да так их вместе и скласть. Работа эта выдумку любит. Часто делают так — режут узор пополам и обратно складывают. А кто с выдумкой, тот бабочку подберет, аль еще кого покрасивше. Иногда годы уйдут, пока рисунок найдешь да камень подберешь.

    И опять умолкал мастер. Обведет взглядом учеников, помолчав: не устали? Не устали, внимание в глазах. Тогда и продолжит:

    — А еще повыкрутасистей — набор на четыре стороны. Здесь много камня переберешь, пока сберешь потребные дощечечки. Мудреный узор. Как делаешь-то. Разделил круг начетверо, и складывай по четвертинкам, да чтоб сходно во всех было. Большая работа. Но и красота большая… А сбирать лучше на железном листе, в крайности на дереве. Поклеишь все, тогда швы да ямочки и заделывай. Коли «мягкий бархат» работал, там можно швы со щебеночной класть. Набил малахиту меленько, да с мастикой и заложил. В другие набери швы лучше делать прямые — удобнее так поделку-то складывать. А уж коли узор на камне напрямую его резать не дает ал и поделка такая, веди кривой шов. Работы, конечно, поболе, да делу получше. Только плотненько подгоняй. Да мастику-то клади на горячий камень — так она лучше во все поры пройдет…

    В хорошую почву сеял умение старый мастер. Славны его ученики. Из них — Бакулин Владимир Яковлевич — главный художник завода «Уральские самоцветы», член Союза художников СССР…

    И он уже ныне покойный…

    Добрых мастеров-камнерезов готовило в своё время Екатеринбургское художественно-промышленное училище. Недаром его выпускников без испытаний брал к себе на работу знаменитый мастер Фаберже.

    В советское время преемником традиций художественно-промышленного училища стало известное в городе Свердловске училище № 42, начавшее свою работу первого сентября 1945 года. Большая гордость училища — его музей. Все экспонаты здесь сработаны его учениками. И сработаны знатно. Вот кубок «Мир» — участник выставки в Лондоне в 1962 году.

    Шкатулка из яшмы выставлялась в Брюсселе в 1958 году.

    Есть, конечно, здесь и «малахитовая шкатулка». Её представляли в 1964 году на Выставке Достижений Народного Хозяйства, в Москве. И вообще, училище имеет на этой выставке свою постоянную экспозицию. В 1984 году удостоили его экспозицию дипломом I степени.

    Значит, живо мастерство?..

    Но хмур общественный смотритель музея, мастер-камнерез Анатолий Александрович Кузнецов, элегантный интеллигент с широкой плоской ладонью мастерового.

    — Конечно, — говорит он, — и сейчас есть толковые ребята. Вот в моей группе в 1985 году окончили Володя Елисеев, Пыжьянов, еще кое-кто — камень уже видят, понимают. Да ведь их до толку-то учить да учить надо. А где учить? Раньше у нас камнерезных мест рабочих было шестнадцать, а теперь всего три. А с другой стороны взять. На чем учить? Учебника стоящего нет. Так вот из рук в руки только навык и передаешь. И еще. Учиться у больших мастеров надо бы. А где они, мастера? На весь Свердловск осталось только три члена Союза художников — камнерезов по твердому камню. Это в камнерезной-то столице России!

    Хмур и сосредоточен мастер. Говорит он, а руки его заняты. Бережно, даже нежно пеленают они в бумагу ребячьи работы из музея: готовится мастер к походу в дальнюю школу, на урок профориентации…

    Этажом ниже, прямо под музеем, зал, где установлены шлифовальные станки. Почти все они включены, гудят, и у одного забрызганный полировочной зелёнкой веснушчатый паренек деловито протирает ветошкой какую-то замысловатую выточку из бирюзового малахита. Видно, не привлекла его простая работа — снял фасочку, и гуляй. Пошёл за рисунком, заложил сложный срез в поделку.

    А что, может, камень ему себя и окажет…

    ЗОЛОТО

    Уралу, уральцам — особая честь в истории русского золота. И потому, что именно на Урале первую русскую залежь самородного золота нашли, и потому, что не кем иным — уральцами открыты богатейшие золоторудные провинции в Сибири, ставшие и поныне основой процветающей мощной золотопромышленности страны.

    Золото долго не давалось в руки русским рудознатцам. Издревле, казалось бы, всем было ведомо — много в уральских недрах драгоценного металла. Загляните в труды Геродота. Этот ученый, «отец истории», жил в v веке до н. э. Он собрал и записал очень многие и поныне не потерявшие ценность сведения о жизни давно ушедших народов и государств. Немало страниц Геродот посвятил золоту скифов. Он не знал достоверно, где они брали металл для изготовления многочисленных золотых вещей, но приводит несколько легенд об этом. По одной из них, скифы брали золото в Рифейских горах, где было его видимо-невидимо, поскольку оно ежегодно прорастало там из глубин земли обильными пшеничными стрелами и затем, подобно зернам с перезревшего колоса, осыпалось на землю драгоценными крупинками.

    Если вдуматься, в этой легенде примитивно понята и изложена принятая повсеместно и бытующая до сих пор гипотеза о происхождении многих золотых залежей. Из раскаленных недр к поверхности по пронизывающим земную кору разломам и трещинам вздымались струи золотоносных горячих растворов. Проникая в верхние, уже остывшие горизонты горных пород, они остывали и становились сгустками и ниточками драгоценного металла в ветвящихся кварцевых жилах. Примерно так формируются многие так называемые «коренные» месторождения золота.

    Описанный выше процесс происходит большей частью в горах. Горы с годами разрушаются. Многие ветви кварцевых жил появляются на дневной поверхности, и здесь, под действием воды, льда и солнца, раскалываются, дробятся, высвобождая, рассыпая вокруг кусочки, крупицы драгоценного металла. Ручьями, речками, вешними потоками эти кусочки сносятся в речные долины, где они, тяжелее намного по удельному весу всех обычных песчинок, скапливаются на дне, образуя золотые россыпи.

    Просто диву даешься: разве не запечатлен в легенде Геродота этот процесс?

    Сохранились и достоверные сведения о древнем уральском золоте. Сегодня мы располагаем точными сведениями о том, что золотодобыча на Урале велась уже в древнейшие времена.

    Вот, к примеру, документ{3}, датированный 1670 годом: «В прошедшем, во 7177-м{4} году, в ведомостях Сибирской губернии из Тобольска показано, что в Тобольском уезде, около р. Исети и по окружности оной, русские люди в татарских могилах или кладбищах выкапывают золотые и серебряные вещи и посуду, чего ради велено взять известие: откуда те татары в прежние времена такое золото и серебро получали, или из какого государства оно к ним привожено было? На то в ответствие далматского монастыря от старца именем Лота объявлено: что от башкирцев уведомился, в башкирском-де дистрикте за каменными горами при устьях (вернее, в вершинах. — Примечание историка.) рек Уфы, Гадая и Яика, в горах бесчисленное сокровище золотых и серебряных руд обретается, и в прежние времена старинные сибирские татары и калмыки из тех гор золотую и серебряную руду добывали и плавили; что-де и ныне те признаки плавильных печей и копаных ям видны, и об оных рудах те башкирцы нагайской нации у престарелой женщины, которая была в полону в улусе царевича Рючука и оной от роду имелось более ста лет, — уведомились, что в древние лета оные люди, которые в тех местах жили, означенную руду копали и плавили». «…И по тому старцеву объявлению для подлинного проведения и свидетельства означенных гор посланы были из Тобольска некоторые служилые люди, которые в том свидетельстве объявили, что около помянутых гор нашли они реку, называемую Тасми, которая впадала в реку ж Вай (точнее, в Ай. — Примечание историка.) и гора обстоит в длину на семь верст, шириною в одну версту, а в вышину на 200 сажен и больше. На оной горе никакого жилища не имеется токмо башкирское кочевье, или жилище, от оной горы расстоянием состоит на один день или с небольшим езды. И от того их жилища на оной горе проложена дорога, по которой они, приезжая, из оной горы добывают золотую и серебряную руду, и из оной выплавляют золото и серебро, и тайным образом продают российскому народу по 12 рублев пуд».

    А вот интересное сообщение В. П. Яркова, известного деятеля уральской золотопромышленности и писателя:

    «На Султанском прииске Рамеевых, расположенном на реке Султанке, правом притоке реки Кизил, во время работ были обнаружены следы древней разработки золотоносных кварцевых жил при помощи каменных орудий. Найдены куски дробленого кварца, а на обнаженных верховой разработкой жилах установлены следы простого соскабливания вкрапленности металлического золота…

    На этом же прииске, наряду с коренным, добывалось и россыпное золото. В золотоносном песке были найдены медные или бронзовые орудия, проушный топор, долото и два куска глиняного сосуда. Найденные предметы датируются примерно тысячным годом до новой эры».

    По данным Д. Д. Соколова, «…на зауральских приисках бывшего Орского уезда при выборке золотоносного песка были найдены три обломка каменных орудий, поступившие затем в Оренбургский музей. Один из обломков сопровождался черепками глиняной посуды с орнаментом».

    Как видим, истоки для возникновения звенящих изобильным золотом легенд и преданий были самые весомые.

    Розыски золота русскими на Урале начались сразу же после 1472 года — завоевания князем Федором Пестрым «пермской земли». Но дело оказалось далеко не простым. Золото не давалось. А новые подданные царя, очевидно, не жаждали делиться с пришельцами тайнами его местоположения. Разуверившись, по всей видимости, в доморощенных рудознатцах, Иван III обратился в 1486 году к венгерскому королю Матвею Корвину и австрийскому императору Фридриху III с просьбой прислать мастеров, которые бы умели выискивать золотую и серебряную руду: «…понеже (как писал царь Корвину) в моей земле руда золотая да серебряная есть, да не умеют ее разделити с землею». Уже в 1491 году первые иностранные рудоискатели, «немцы Иван да Виктор», возглавили поисковые работы в Северном Приуралье.

    Несмотря на все усилия и помощь иностранцев, золото на Урале не было обнаружено еще на протяжении двухсот пятидесяти лет. Первое же «домашнее» золото в России было получено в начале XVIII века{5}, после открытия в Сибири в 1689 году знаменитых Нерчинских месторождений серебряных руд. Промышленную разработку этих месторождений начали в 1704 году. А через десять лет, в 1714 году, любознательный пробовальный мастер первой химической лаборатории России — «Купецкой палатки» — Иван Мокеев, произведя по собственной инициативе пробы доставленных из Нерчинска руд, установил в них значительную примесь золота. И в жарком споре с иностранцем-пробирером доказал техническую возможность его извлечения из исходных руд. В 1719 году Мокеев начал систематическую работу по выделению золота из нерчинских серебряных руд, дав России первое отечественное золото. Одновременно он показал потомкам замечательный пример комплексного использования месторождений минерального сырья. Правда, золота из нерчинских руд извлекали не очень много. С 1719 до 1747 года Мокеев получил всего 1 пуд 5 фунтов (18 килограммов) драгоценного металла.

    Но в дальнейшем подвижнический труд Мокеева стал практически не нужен.

    Россия получила наконец залежи своего самородного золота. Они нашлись на Урале.

    Первооткрывателем российского самородного золота стал крестьянин, раскольник из деревни Шарташ Екатеринбургского ведомства Ерофей Марков. Это произошло 21 мая 1745 года.

    Вот как описано знаменательное событие в документе тех лет:

    «1745 года мая 21 дня в здешней (Екатеринбургской. — Л.С.) канцелярии главных заводов правления помянутый раскольник Марков объявил и сказал сего же года до Николина или после Николина дня, а подлинно в который не упомнит, едучи он в проезд от той Шарташской к Становской деревне, отъехав версты с три, усмотрел между Становской и Пышминской деревнях дорог наверху земли светлые камушки, подобные хрусталю, и для вынятия их в том месте землю копал глубиною с человека, сыскивая лучшей доброты камней. Только хороших не нашел и между оными нашел плиточку, как кремешок, на которой знак с одной стороны в ноздре как золото и тут же между камешками нашел таких же особливо похожих на золото крупинки три или четыре, а подлинно не упомнит…»

    Марков предъявил в Канцелярии «…один камешек, в коем находятся частки, подобные золоту». Конечно же, тот камешек был немедленно опробован. «…В объявленном камешке, по усмотрению Канцелярии, явилось, что в оном подлинно имеется малыми частицами самородное золото…»

    От первой находки до первого месторождения еще много воды утекло. И отчаивались, и Маркова чуть жизни не лишили, озлобясь, что золото не сразу в руки далось. Но, по всему, под счастливой звездой родился раскольник Марков, легкий был у него глаз. Именно там, где впервые выкопал он «камешок с частками, подобными золоту», в 1747 году была заложена шахта, давшая начало богатому руднику, известному как Первоначальный. С 1748 года в нем добыли около 340 килограммов драгоценного металла.

    Рудник этот поистине оказался первоначальным. В его окрестностях к началу XIX века было выявлено еще около 70 золоторудных мест, почти на каждом из которых были заложены и работали рудники. Постепенно выяснилось, что Марков открыл месторождение мирового класса — уникальное Березовское месторождение, вошедшее в геологические учебники всех стран мира. К 1806 году счет золота, добытого здесь, шел уже на сотни пудов.

    Находка Маркова вызвала к жизни золоторудную промышленность России. Поэтому думается, надо привести хотя бы краткие сведения: кто он, откуда, как попал на Урал.

    Пожалуй, исчерпывающе о том сказал известный краевед Н. К. Чупин в книге «Географический и статистический словарь Пермской губернии». Книга вышла в 1873 году. В ней при описании Березовского месторождения автор посвятил несколько строк и его первооткрывателю: «…одновременно с Екатеринбургом завелась в 6 верстах к северо-востоку от него довольно людная деревня Шарташ при озере того же имени, населившаяся пришлыми из разных мест внутренней России (преимущественно из Балахны и с р. Керженца) раскольниками, между которыми было много ремесленников и торговых людей. Многие из них переселились вскоре потом в Екатеринбург, что весьма много способствовало его экономическому развитию. В числе первых поселенцев-раскольников был Ерофей Марков из Московского уезда, крестьянин Троице-Сергиевского монастыря, пришедший на Урал в 1724 году (как это видно из переписной книги 1735 года)…» А в книге написано: «1735 года Перепись живущим в Екатеринбурге городе и за городом и в деревнях Варташской и Становской незаписным, с пачпортами и без пачпортов, кои имеют раскол неремесленные, живущие для купечества и работы и в раскол впади в малых летах по наущению родителей своих… В Екатеринбурге… Ерофей Марков, Московского уезда, Вохонской волости с 1724 года… В своем дворе Ерофей Марков сын сказал се он от роду 40 лет у него сестра родная Ксения 20 лет. Родом он Московского уезда, Вохонской волости деревни Демидовы Троице-Сергиева монастыря крестьянин. Здесь живет по данному пашпорту со штапного двора Коломенского полку с 724 г. В раскол впал в малых летах по наущению родителей своих, понеже и родители его в таком же расколе были и в оном расколе в оклад нигде не полажен и за раскол денег не плачивал. А ныне желает в оный раскол в оклад приписаться с сестрою здесь при Екатеринбурге и за раскол платить деньги». Кстати, это немаловажно, что Марков раскольник. Ведь, как свидетельствует Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк, «раскольники были отличными работниками, самыми надежными поставщиками разных припасов, и, особенно, были полезны по части приискания новых руд». Подчеркнем: имение «по части приискания новых руд».

    И хотя основной их деятельностью была крестьянская работа, кержак Марков, как и многие его братья по вере, кроме крестьянской работы, пробавлялся еще поиском и продажей «строганцев» и «тумпасов» (так в старину назывались кристаллы горного хрусталя). И в счастливый для России день он отправился набрать кристаллов (видимо, по заказу) для икон Троицкой лавры.

    Удача кержака подняла на поиски золота многих уральцев. Воистину можно сказать, что последовавшее затем выявление золоторудных месторождений Урала было делом всенародным. Кого только не найти в списке первооткрывателей! Здесь и екатеринбургские рудоприказчики Петр и Степан Бабины, и невьянский крестьянин Полевин, казак Иванов и рядовой Попов, и многие, многие другие.

    Остановимся на нескольких этапных открытиях.

    9 июля 1797 года. Официальная дата открытия миасского жильного золота. Честь его обнаружения принадлежит профессиональному рудоискателю обер-берггауптману 3-го класса Евграфу Мечникову. Это было первое золото Южного Урала.

    17 января 1799 года. В Канцелярию главного заводов правления в Екатеринбурге поступило донесение от отставного казака из Чебаркульской крепости Родиона Волхина: «Прошлого 1798 года, найдены мною той же губернии от Санарской крепости в 10 верстах по течению реки Санары на левую сторону в горе прииски: первый примерно от оной реки в одной, от того в пяти, а третий в четырех, а от него четвертый в одной версте…» Так было открыто одно из самих известных месторождений золота на Урале — Кочкарское. В том же году границы месторождения уточнились находками казака Уйской крепости Спиридона Фоминых и его товарищей.

    1814 год. Красная дата в истории уральской, российской и мировой золотопромышленности. В этот год на Урале было сделано эпохальное открытие — впервые в России обнаружено россыпное золото. Немного найдется в истории цивилизации геологических открытий такой значимости для жизни целой страны, как это. Вот лишь одна сторона появления уральских россыпей. До их открытия доля России в мировой добыче золота едва достигала трех процентов. Вскоре после начала разработок россыпного золота Россия стала ведущей золотодобывающей страной планеты.

    Нашел первую россыпь золота на Урале Лев Иванович Брусницын. Он не был случайным человеком в горном деле. Сын мастерового, на одиннадцатом году жизни поступил промывальщиком на Екатеринбургские золотые прииски. Выучился грамоте и быстро — сметливый, упорный, труд любит — пошел вверх. К тридцати годам он уже технический директор крупной по тем временам золотопромывальной фабрики. Затем становится руководителем ряда больших промыслов. Его опыт и хватку ценили. Посылали осваивать новые производства, «вытягивать» отстающие — по всему Уралу и даже в Сибирь.

    Брусницын имел значительные успехи в золотоискательном деле. В частности, обнаружил новые участки богатых руд на уфалейских месторождениях. Хорошее знание коренного золота и помогло Брусницыну сделать вершинное дело жизни — открыть россыпное. При обследовании отвалов Березовского рудника Петропавловской фабрики он обратил внимание на две крупинки металла, совершенно не похожие на прошедшие фабричную обработку. Дело в том, что золото коренных руд после протолочки и промывки кварцевых жил становится расплющенным, имеет рванины по краям. Найденные крупинки были более светлого цвета, округлые, без всяких следов прохождения через дробильные толчеи. Россыпное золото! Многих трудов стоило Брусницыну найти место, откуда попали необычные золотинки в его лоток, он добрался до богатых золотоносных песков.

    Л. И. Брусницын составил «записку» о своем открытии: «В 1814 году я нередко промывал пески прежде протолоченных руд… так как они, от несовершенства их до того обработки, заключали в себе еще довольно золота, и тем умножал вымывку его».

    Отметим: Брусницын тогда уже тогда руководил работами фабрики, но тем не менее лично мыл песок, чтобы уменьшить отходы производства. «Вот была, — писал Брусницын, — радостная для меня находка; это было все равно, что блуждавшему в море и потерявшему уже надежду, вдруг попасть на берег. Тогда я, кажется, горы срыл бы земель и пустился отыскивать пески золотые…» Кончается записка тоже характерно: «О! Такая это была радость, которой нельзя передать… Надобно сказать, что ощущать такой восторг в целую жизнь доводится немногим. Я доныне и в особенности видя теперь такое развитие золотого промысла, источники которого доставляют государству нашему огромное богатство, не могу вспомнить об открытии без особенного восторга».

    Брусницын, несмотря на сделанное им для отечества, в служебных чинах далеко не вышел. В отставку в 1845 году отправился в незначительном по его трудам звании оберштейгера и с незначительной наградой — серебряной медалью для ношения на шее. А память о сделанном им постепенно стерлась. Его постигла частая участь благодетелей своего народа: его просто забыли. В этой связи хочется сказать вот еще что.

    15 января 1987 года исполнилось 130 лет со дня смерти Л. И. Брусницына. В России было напечатано только одно газетное сообщение в год кончины о нем — в «Санкт-Петербургских ведомостях». Потрясенный автор писал: «Кто-то из почитателей его заслуг сказал однажды чрезвычайно наивно: „Льву Ивановичу, по всей справедливости, следовало получить чин коллежского регистратора, но он не искал этого“. Мы же думаем, что он сошел в могилу, если не коллежским регистратором, зато истинным благодетелем тех, которые разумно воспользовались его открытием, и надеемся, что со временем имя Брусницына займет почетное место в истории нашей промышленности и капиталы, возрождения которых он был виновником, — дадут процент на сооружение памятника русским открывателям золота».

    Советские исследователи отвели Льву Ивановичу достойное его место в истории российской золотопромышленности. А вот до памятника разговор пока не дошел. А жаль…

    Открытие Брусницыным нового типа золоторудных месторождений — легкообогатимого, доступного для отработки самыми примитивными способами и даже одному человеку — положило начало волне русской золотой лихорадки. В короткое время стихия искательства явила миру беспримерные золотые клады Урала, Алтая, Сибири.

    Даже царствовавший тогда Александр I не мог устоять перед манящим признаком старательского «фарта». Дело было так. В 1824 году, невдалеке от мест, где Евграф Мечников обнаружил первое южноуральское золото, на маленькой уральской речке Ташкутарганке, приток Миасса, была найдена богатейшая россыпь, на которой заложили прииск и назвали его Царево-Александровским. 23 сентября того года на «свой» прииск пожаловал сам император. Он потребовал старательский инструмент, чтобы лично попытать счастья. 22 пуда песка перелопатил «государь Всея Руси», и был по-царски вознагражден его пот. В этой груде песка обнаружился более чем трехкилограммовый самородок золота. Правда, легенды говорят, что подбросило его под царскую лопату услужливое приисковое начальство.

    В свой «золотой век» — первую половину прошлого века да и позднее — Урал из года в год изумлял своими сокровищами. Особенно находками уникальных даже по мировым меркам самородков золота. Они чаще попадались старателям Южного Урала.

    Именно здесь были найдены самые большие самородки в истории русской золотодобычи. Каждый из них удостоился имени. Наиболее известны самородки «Большой треугольник», «Большой» и «Малый Тыелгинские», «Заячьи уши».

    Самородок «Большой треугольник» весом около 32,04 кг до сих пор чемпион в истории отечественной золотопромышленности. Найден он был тоже возле речки Ташкутарганки. К 1842 году знаменитые Царево-Александровский и расположенный рядом с ним Царево-Николаевский прииски почти совсем оскудели. Недолог век золотых россыпей. От знаменитых недавно еще месторождений остался невыработанным только один целик пород — под золотопромывательной фабрикой. Решили фабрику разобрать и промыть оставшиеся пески. 26 октября 1842 года под самым основанием фабрики и была обнаружена эта редчайшая по размерам глыба золота в 2 пуда 7 фунтов 92 золотника весом. И это была не единичная находка. Под фабрикой сохранялось необыкновенно богатое гнездо: из одного пуда намывали до 300 грамм золота, здесь же было найдено еще более полусотни самородков весом от одного до семи фунтов. Уникальный клад природы.

    Тыелгинские самородки также были обнаружены возле города Миасса. На речке Тыелге, левом притоке Миасса, находился заброшенный Староандреевский прииск, работы на котором велись в 30–40-х годах прошлого столетия. Потом работы там по неизвестным причинам прекратились. Ходили слухи, что богатейшую золотую жилу скрыли рабочие, обозлившиеся на начальство прииска. В 1935 году на старую шахту пришла бригада старателей А. Сурова. За считаные дни разработки в шахте было добыто более 40 килограмм золота, и среди них два уникальных самородка — «Большой» (весом 14 кг 231 г) и «Малый (весом 9 кг 386 г) Тыелгинские».

    Вообще 1935 год был счастливым для южноуральских старателей. К югу от Миасса, невдалеке от Царево-Александровского прииска, после Октябрьской революции переименованного в Ленинский, чуть ли не на обочине дороги старатель Петр Симонов решил пройти шурф. Дело было в октябре, земля промерзла и очень туго поддавалась. Притомившийся старатель присел отдохнуть. Мимо проходили две девушки. Озорные, решили они «утереть нос» мужику. Недолго думая, взяли у него лом и кайло и быстро сняли мерзлый слой! «Теперь, мол, старайся!» И убежали, смеясь. Симонов, отдохнув, подошел к шурфу и не поверил своим глазам: прямо под слоем обледенелой земли выказался нестерпимым блеском самородок золота. За удивительную похожесть на головку зверька самородок получил название «Заячьи уши». Веса в самородке оказалось 3 кг 343 г.

    История открытия уральских залежей золота хранит и другие курьезные случаи.

    Есть выражение: «открытие на кончике пера». Это когда кто-нибудь приходит к находке на основании долгих бдений за письменным столом, в результате сложных вычислений и умозаключений, работы пером по обработке косвенных данных.

    А одна из крупных золотоносных жил на Урале была открыта… по анализу художественного произведения — анализу, написанного другим пером. Было так. А. П. Серебровский, начальник управления «Главзолото», любил художественную литературу. Однажды ему в руки попал роман Мамина-Сибиряка «Золото». Сюжет романа строился на описании горестной судьбы горного мастера, которому колоссально повезло — он нашел жилу, содержащую очень много золота. Но… находка не принесла старому штейгеру покоя и довольства. Напротив, его семью стали преследовать несчастья. Погиб старший сын, куда-то сгинула дочь. Решив, что корень всех бед его — в найденной жиле, он в припадке яростного безумия затопил шахту с жилой и сам погиб при этом.

    Серебровского поразили не красоты стиля писателя и не тонкие сюжетные находки повествования. Он, много поработавший на Березовском месторождении, с удивлением обнаруживал в описаниях Мамина-Сибиряка многочисленные точно примеченные детали и расположения жилья жителей рудничных поселков и описания тамошних шахт и даже геологического строения участка. Справился — действительно Мамин-Сибиряк писал этот роман по фактам жизни березовцев. Тогда он приказал проверить по архивам, были ли такие случаи на шахтах в Березовске. И действительно, в одном из документов была описана точно такая ситуация… «впав в безумие, затопил шахту». Серебровский приказал отыскать эту шахту, и если действителен таковая окажется, откачать из нее воду и поглядеть, может, в самом деле там есть что-то стоящее.

    Эта шахта была названа Адамовская. И дала стране немало золота.

    В XIX веке золотые россыпи Урала разрабатывались столь интенсивно, что, по мнению многих специалистов, к началу Первой мировой войны на Урале не осталось россыпей нетронутых. Перспективы золотодобычи здесь не вызывали оптимизма тогдашних ученых. Преобладающее мнение выразил в 1897 году В. Я. Кричевский, написав в журнале «Научное обозрение»: «Пройдет еще немного времени, как на Урале будет брошена на вашгерд последняя лопатка золотосодержащих песков». Так он подвел итог докладам о состоянии золотой промышленности Урала на состоявшемся тогда Международном геологическом конгрессе.

    Суровый приговор. Но позднее появились и другие мнения. Так, известный исследователь Урала Е. Н. Барбот-де-Марни писал в опубликованной в 1910 году книге «Урал и его богатства»: «Количество известных коренных месторождений золота на Урале с содержанием, вполне дающем возможность выгодной их эксплуатации, и не требующих особенно сложных методов добычи и обработки, весьма значительно, начиная с самых северных районов и кончая южными приуральскими степями. Но число разрабатывающихся кварцевых жил, не говоря уже о других типах коренных месторождений, сравнительно невелико… Нет никакого сомнения, что разработка коренных месторождений на Урале еще находится в зачаточном состоянии и что с течением времени центр тяжести золотого дела переместится с россыпей на коренные месторождения».

    Далеко смотрел ученый. На Урале сейчас действительно разрабатываются активно несколько месторождений коренного золота.

    Но и россыпи еще рано списывать со счетов.

    В 1942 году знаменитый геолог, академик В. А. Обручев написал: «Целый ряд опытов, выполненных в разное время и на разных приисках Союза, выявили с полной убежденностью, что в отходах промывки золотоносных россыпей содержится золото в количестве, часто в несколько раз превышающее количество, добываемое при промывке и могущее быть извлечено. Ни одну россыпь нельзя считать окончательно выработанной и в общем запасы золота в россыпях Союза очень велики».

    Так что не стоит раньше времени списывать Урал из золотодобывающих провинций планеты.

    Об этом говорит и современное состояние золотодобычи в мире и на Урале, в частности…

    «Золото нужно всем, везде и всегда. И так будет вечно!» — утверждал еще в стародавние времена древнегреческий философ.

    XXI век доказал — развитие цивилизации только повышает запросы общества и промышленности на этот замечательный металл. После некоторого периода спада мировых цен за золото, весьма, кстати, кратковременного и незначительного, на мировых рынках вновь улучшается его конъюнктура. И хотя прежние мировые лидеры золотодобычи — Южно-Африканская республика, Северная и Южная Америка — несколько снизили объемы извлечения из недр валютного металла, это было немедленно, и с лихвой, компенсировано. Серьезно увеличили добычу золота Индонезия, Австралия, Китай. Хотя и в Южной Америке она не везде уменьшилась. Добавила свой взнос в рост мировых его запасов бурно развивающаяся республика Перу.

    В 2003 году рудники и прииски мира выдали 2600 тонн золота. Астрономическая цифра…

    Россия, некогда лидер мировой золотодобычи, не отстает. В 2003 году ее шахтеры и старатели поставили около 180 тонн золота. Немалая доля. И тоже добавили — выдали на 6 почти тонн больше, чем в предыдущем году. Стабильно наращивают добычу и предприятия Урала. Свердловская и Челябинская области и сегодня идут здесь в первых рядах. И, что приятно отметить, в крае увеличивается число золотодобывающих предприятий. Если в 2002 году на Урале работали на драгоценный металл 12 приисков и рудников, то в начале 2003-го — уже 18. А всего на сегодня запрошены и выданы около 30 лицензий на разведку и разработку уральских коренных и россыпных месторождений золота.

    Поэтому обоснованными видятся расчеты, что в 2010 году страна получит уже 205 тонн, а в 2020 году — 235 тонн этого металла.

    Помогают росту добычи и применение новых приемов извлечения металла из недр.

    Самый разительный пример — отработка коренных месторождений. Теперь металл из них все чаще извлекают не шахтами.

    На Светлинском руднике, в частности, золото добывают методом кучного выщелачивания. Это когда в землю через один строй скважин закачивают химические реактивы, а другим строем их, уже обогащенных золотом, откачивают.

    На Березняковском добыча идет другим способом — бактериального выщелачивания. Нашли таких инфузорий-сластен, что приобрели вкус к ауруму, питаются им. Вот и удалось применить это их свойство при разработке месторождений. И небезуспешно. В 2002 году такими способами из 400 тысяч тонн руды было получено почти полтонны золота. И с намного меньшими затратами.

    В заключение добавим: золото было и остается основой экономической устойчивости стран. В золотовалютных резервах Центрального банка России на 1 ноября 2005 года из 165 миллиардов долларов 3,7 миллиарда приходится на золото…

    КАМЕННОЕ МАСЛО КАМЕННОГО ПОЯСА

    Уральцам нефть, гудрон, асфальт были известны с незапамятных времен. В старинных хрониках сохранились описания, как башкиры разводили костры в ненастную погоду. Они поливали их каменным маслом. Да и упоминания о нефтепроявлениях многократно встречаются в тех же хрониках. Правда, чаще всего при описании неприятных житейских ситуаций у переселенцев. Например, приводилось с досадою бросать уже почти законченные колодцы. Нередко получалось: не успевали добраться до воды, как поверх нее образовывалась радужная пленка и из сруба начинало разить дурным запахом.

    На Урале исстари знахари собирали лепешки гудрона, использовали его, обкладывая больные места. Хорошо помогало от ломоты в костях, нутряных хворей. Быстрее заживлялись раны.

    Известно, что чуть ли не в самые первые годы своего царствования Петр I повелел набрать бочонок нефти из печорских болот и отправить на исследование голландским медикусам. Пусть определят, на что можно употребить. Задумав выпускать в России газету, он в первом же номере приказал поместить такую заметку: «Из Казани пишут, на реке Соку нашли много нефти и медной руды…» Кстати, на реке Сок раскручивалась через два столетия вся интрига поисков нефти в уральских предгорьях.

    Первым естествоиспытателем, который описал места на Урале, где встречаются нефтепроявления, был Петр Иванович Рычков — первый член-корреспондент Российской Академии наук — в 30-е годы XVIII века. В своей фундаментальной работе «Топография Оренбургская» он перечисляет ряд мест, где будущие исследователи обнаружат богатейшие месторождения. Вот выдержка из его труда: «…На заяицкой же степи, от Оренбурга в полуденную сторону верховой езды дней двенадцать, в вершинах реки Сагыз (коя впадает в реку Эмбу), на степи, в полуверсте от той речки, сказывают, есть нефтяное место, кое по тамошнему Смоляным называют, в длину сажен на полтораста, а в ширину до ста сажен. Сия материя завсегда поднимается, опускается и расплывается, так как бы кипела, но не горяча, и ежели верблюд или лошадь зайдет в сию место, то так увязнет, что и вытащить невозможно. Такой тяжелый тут дух, что никакая птица сего места перелететь не может…» А ведь это прямое указание на перспективы найти большую нефть на южном фланге Урало-Волжской нефтяной провинции.

    Много еще подобных мест указал П. И. Рычков. Среди них упоминалась и река Сок, как и нефтяные ключи по речке Нармаде.

    Именно на этих ключах и было затеяно первое, вероятно, в российской истории нефтеперерабатывающее предприятие. Задумал его местный житель, башкир Надир Уразметов, волостной старшина по должности. В 1752 году он затеял на свой страх и риск обследование выходов нефти на Уфимском уезде. Причем целью его было приискать надежное место для заведения предприятия по добыче и расфасовке целебного «горного масла». Он бомбардировал необычными просьбами столицу. Наконец упорство башкирского старшины было вознаграждено. Берг-коллегия дозволила-таки ему возведение небывалого заводика. И строил он его усердно несколько лет. Только смерть оборвала исполнение мечты этого пионера российской нефтепромышленности на уральской земле.

    Труды Рычкова и Уразметова не остались незамеченными. Наверняка памятуя о них, академик Иван Лепехин, объезжая в научной командировке уральские земли, в 1770 году сделал пометочку в своих записках «о небольшом ключике горной нефти, которую испускала из себя жила каменного угля», и о густом асфальте в самом яру (реки) Белой близ деревни Копсякуловой и Яр-Биш-Кодака. Лепехин писал о тех самых местностях, где через сто шестьдесят лет взовьются первые мощные южноуральские нефтяные фонтаны. Почему пришлось ждать столь долго? Ведь уже в 1859 году в Пенсильвании из скважин выбросило струи нефти, и сразу же мир обуяла «нефтяная лихорадка»! Тому есть несколько причин. Одна — в борьбе в России двух научных школ нефтяников.

    В 1837 году «Горный журнал» опубликовал отчет геогноста штабс-капитана горных инженеров Александра Родионовича Гернгросса (второго) о его «поисках в Симбирской, Казанской, Оренбургской губерниях для открытий месторождений асфальта». Особенностью этого отчета была не только похвальная старательность обследования, но и фиксация новых способов употребления нефти: «…возле деревни Костичей, — читаем мы, — где всякий асфальт встречается больше, чем в других местах, кузнецы употребляют его для воронения железных изделий, что предохраняет их от ржавчины и придает им более опрятный вид». Нечто подобное уже давно испытал в деле другой талантливый офицер корпуса горных инженеров, проходивший службу недалеко от мест, где работал Гернгросс, на Златоустовском оружейном заводе, Павел Петрович Аносов, в своих изысканиях по раскрытию секрета изготовления булатных сталей…

    Гернгросс не ограничился описанием находок асфальта, но и приметил много других видов нефтепроявлений: «кроме асфальта, находится на обследованном пространстве… нефть различной густоты и чернобурого цвета… (как например) в яме, глубиною в три, а шириною в четыре фута вода покрывается с поверхности черною и весьма липкою нефтью, и хотя ее довольно часто счерпывают, но в продолжение нескольких дней она снова наполняется…» К сожалению, последующими исследователями не придано должное значение такому из отмеченных им фактов: «Сера, растворенная в воде, находится в чрезвычайном изобилии почти по всей Оренбургской губернии…» А ведь сера — важнейший поисковый признак нефтеносности. Гернгросс (второй) первым ввел в научную литературу обоснование для вывода о практически сплошной нефтеносности Урало-Волжского региона. Только через сто лет этот вывод будет подтвержден трудами советских геологов.

    Нельзя не остановиться еще на колоссальной важности выводах, к которым пришел штабс-капитан. Первый из них: «Обнаруживающиеся в трещинах мелового рухляка (т. е. в разрушенных отложениях мела. — Л.С.) и более всего в нижних частях его, накипи асфальта рождают мысль, что он и в настоящее время образуется от соединения каким-либо химическим процессом смолистых частиц и что коренное месторождение его скрыто в каменном черепе Земли…» Выводы из «мысли» Гернгросса на многие годы определили канву дискуссий об уральских нефтепроявлениях. Он считает, что нефть — это «соединение смолистых частиц», т. е. образована из органического, как он полагает, скорее всего растительного исходного вещества. Вывод этот и поныне разделяют многие советские специалисты. Существенно и прямое указание Гернгросса, что основные нефтяные богатства края залегают в нижних горизонтах земных слоев, до них глубоко, добраться будет непросто, но они там непременно есть. Если бы к нему прислушались, когда появилась соответствующая буровая техника, то нефтяные фонтаны Урала взвились бы значительно раньше. К сожалению, к мнению молодого ученого тогда не прислушались.

    Одной из решающих причин недоверия к выводам Гернгросса послужило обстоятельство, что совсем другого мнения об уральских нефтепроявлениях придерживался другой естествоиспытатель — английский ученый Мурчисон, геолог с мировым именем, оказавший огромное влияние на понимание геологии Урала и Предуралья. В частности, именно он первым выделил в истории развития Земли достаточно протяженный период (сорок пять миллионов лет), наиболее полно изученный им тогда на Урале и в память о том названный пермским.

    Мурчисон изучал геологию нашего края в 1841 году. Осмотр нефтепроявлений входил в его программу. Тщательный анализ условий их залегания, положения в разрезах отложений, сопоставление вмещающих их пород в разных местах и определение окаменелых остатков фауны и флоры привели великого ученого к однозначному выводу. Все виденные им нефтепроявления приурочены к выделенному им периоду в истории Земли — пермскому. Вывод этот и поныне учеными подтверждается. Великолепный пример блистательной научной работы.

    Но там, где ученый ушел от анализа конкретных фактов, вступил на почву «теоретических» рассуждений, его выводы отнюдь не обладали такой же доброкачественностью. По вопросу происхождения нефти Мурчисон оказался категорическим сторонником гипотезы ее неорганического происхождения. Он был убежден, что нефть образовалась вместе с серой и одновременно с накоплением других отложений в заливавшее тогдашний Урал пермском море. Небезупречное утверждение. Правда, Мурчисон был также убежден, что пропитанные нефтью и серой пермские отложения распространены по всему Уралу.

    Как мы видим, гипотезы Гернгросса по всем основным идеям весьма противоречили весомым заявлениям очень уважаемого специалиста с мировым именем. Понятно, к кому больше прислушивались геологи.

    В 1863 году «Горный журнал» поместил на своих страницах докладную записку генерального консула России в Нью-Йорке барона Остен-Сакена и заключение на нее ведущего тогда специалиста по геологии России генерал-лейтенанта горной службы Гельмерсена и комментарий к документам ученого комитета горного ведомства.

    Что же сообщал барон-дипломат, по долгу службы своей вроде бы весьма далекий от геологии? В Соединенных Штатах тогда поднимался нефтяной бум. Незадолго до того в штате Пенсильвания была пробурена первая промышленная нефтеносная скважина.

    Он, оказывается, обратился к правительству по весьма немаловажной причине. В офис к российскому генконсулу заявился некий весьма бойкий американец. У посетителя оказались далеко идущие планы. Поначалу он стал прояснять перспективу экспорта в Россию американского «петроля» (масла, приготовленного из нефти, пояснил Остен-Сакен), а потом сообщил, что вознамерен лично заняться этим делом и весьма рассчитывает на поддержку российского представителя.

    Остен-Сакен проявил себя истинным патриотом. Не торопясь выдавать авансы предпринимателю, он решил поначалу досконально разобраться в состоянии нефтепромышленности и в Америке, и в России, и лишь затем что-либо советовать своему правительству.

    Первым делом дипломат провел несколько встреч со знающими людьми. Один из них, видный геолог доктор Ньюберри, недоуменно справился у барона: «А зачем вам наш петроль»? Оказалось, Ньюберри неплохо ориентируется в особенностях геологии многих уголков России и пришел к абсолютной убежденности: нефти здесь можно отыскать никак не меньше, чем в Америке. Ученый азартно вызывался лично приехать в России и указать чуть ли не точные места, где надобно бурить на нефть.

    И барон пишет обо всем услышанном своему правительству, настоятельно убеждая взвесить мнение авторитетного американца «о вероятности открытия источников петроля во внутренних губерниях России». Остен-Сакен предложил подумать о приглашении доктора Ньюберри или другого столь же знающего геологию нефти ученого.

    Докладная записка генерального консула в Нью-Йорке была немедленно передана для изучения и рекомендаций императорскому Горному ведомству. Здесь заняться им поручили генерал-лейтенанту горной службы Гельмерсену, известному всей Европе геологу. Он отнесся к предположению и предложению американца без должного оптимизма: «Не видно, на чем, собственно, господин Ньюберри основывает заключение, что петроль может находиться во многих местах Европейской России, но видно, что он недостаточно знаком со свойствами наших почв… За исключением меловой почвы (меловой период в истории развития Земли более поздний, чем пермский. — Л.С.) во всех прочих осадочных образованиях России в разных местах и с разною целью были углубляемы буровые скважины, доведенные иногда до 800 футов (244 метра. — Л.С.) и ни в одной из них не оказалось признаков нефти… Отсюда резюме: На основании этих данных, надобно полагать, что в России (не говоря о западном побережье Каспийского моря) нет надежды на открытие нефти и что поиски и разведка, предлагаемые бароном Сакеном, едва ли могли бы увенчаться успехом… В России черные смолы нигде не заключаются в горных породах в виде капельной жидкости, но бывает тесно смешаны… то со сланцевыми глинами нижней силурийской почвы в Эстляндии, с горючим сланцем тиманских гор, также с горючим сланцем юрской почвы в Сибирской и Оренбургской губерниях и с глинами и рухляками… на Волге и на реке Соке, около Сергиевских серных вод. В последней местности, по показаниям некоторых лиц, нефть в малых количествах всплывает на воде. Это единственный в России пункт, на котором поиски на нефть имели бы некоторое основание, но, полагаю, что поиски эти должны быть предоставлены частным лицам, а не горному ведомству».

    Заключение Гельмерсена поступило на рассмотрение к его коллегам по руководству императорской геологией. В ученом горном комитете трудились тогда большей частью высокие профессионалы. Случаи нефтепроявлений и условия их расположения многие их них знали отнюдь не понаслышке, а из личных наблюдений. И большинство решилось возразить почтенному академику. Не так, мол, все просто и к умному слову и из-за океана не грех прислушаться. Было принято решение: материалы обсуждения предоставить на суд геологической общественности. Пусть она определит, чья позиция вернее — оптимистическая заокеанская или пессимистическая отечественная.

    В то же время комитет предложил капитану корпуса горных инженеров Романовскому (третьему), командированному на Волгу и в Предуралье на поиски каменного угля, внимательно следить при ведении работ за признаками нефтеносности, определять место для специальной скважины под разведку нефти. Кстати, Гельмерсен побывал на месте, у Романовского, и опубликовал в 1865 году в третьем номере «Горного журнала» свое заключение: только у Сергиевска на реке Сек мажет быть и можно поискать нефть. И больше нигде в Центральной России.

    Точку зрения Гельмерсена веско подтвердил своими работами инженер Васильев, в то же время, что и Романовский, по поручению оренбургского генерал-губернатора проводивший разведку на уголь. На берегу реки Белой — в деревне Яшбикардак, в месте, указанном еще Лепехиным как перспективное на поиски нефти, были пройдены штольни, несколько шахт и пробурена скважина. Именно в том месте, где пузырились нефтяные ключики, описанные Иваном Лепехиным, горные выработки Васильева подсекли несколько тоненьких выклинок угольных пластов. Гельмерсен открыто торжествовал, и совсем не к месту в нашем уже веке выяснилось, что здесь мы имеем место с обычной ошибкой в диагностике породы. Васильев назвал каменным углем маломощные пластики асфальта. Можно предположить, что ошибся геолог из-за твердой убежденности, что нефти здесь быть не должно; думал он так не без глубокой веры в авторитет Гельмерсена.

    Кто знает, как было все на самом деле?

    Во всяком случае, находка «каменного угля» у деревни Яшбикардак послужила немаловажным «подтверждением» позиции тех, кто полагал поиски нефти здесь бесперспективными.

    И уже ничего не смогло изменить мнение Романовского вопреки Гельмерсену (третьему), после проведения своих работ на каменный уголь возле Сергиевска и по другим местам Самарской луки, результаты которыя подтвердили, что нефть здесь искать следует.

    Пока ученые набирали аргументы и факты, в своих дискуссиях апробировали их, будоражащие слухи о сказочных барышах американских нефтепромышленников не давали покоя русским предпринимателям.

    «Горный журнал» в седьмом номере 1867 года поместил отчет подполковника горной службы Еремеева о поиске им нефти. Особое внимание в нем заслуживает описание второй после Надыра Уразметева попытки промышленного освоения гудронных песчаников. Он обнаружил залитые водою три шахты и буровую скважину. Работы эти были предприняты в прошедшем году бугульминским помещиком Н. Я. Малакиенко с целью открытия благонадежного месторождения нефти. Но, к сожалению, по причинам, от него не зависящим, буровую скважину пришлось оставить на глубине 14 сажен. По журналу: «…шахты густо пропитаны нефтью. Но собрано всего двадцать ведер ее… На откосе ручья, в сажени от уровня воды вытекал ключ нефти и серы. Он образовал пропластки и отдельные неправильные гнезда вязкого асфальта иногда до пуда весом. Месторождение это заарендовано у крестьян г. Малакиенко на 12 лет. Он добыл здесь более 2000 пудов асфальта, из которого получал превосходного качества керосин…»

    Вот он, характернейший момент!

    Пока ученые мужи горного ведомства терзались сомнениями, поисками несомненных доказательств — есть ли здесь крупные залежи нефти, близко или глубоко они залегают, предприимчивые люди уже стремились пробиться к ней, запустить в хозяйственный оборот, и, естественно, получить от нее прибыль.

    Только прибыток далеко не всегда покрывал огромные расходы на разведку и разработку мелких залежей. Вот и доход Малакиенко от полученного им «превосходного качества керосина» далеко не уравновесил затраты его на проходку штольни, шахт, ведение бурения. Малакиенко разорился.

    Пожалуй, разорение этого подвижника российской нефтепромышленности, в непосильных потугах попытавшегося в одиночку разрешить все проблемы урало-волжской нефти, было практически неизбежно.

    Подать руку помощи начинающему нефтепромышленнику решился Г. Д. Романовский (третий), успевший к тому времени съездить в США, изучить тамошние месторождения нефти. Он предлагает правительству «помочь предприятию г. Малакиенко казенными средствами», поскольку у того уже вчистую на осталось средств на ведение разведочных работ, а станки установлены в перспективных местах. Удача придет, надо только углубить скважины, убеждает Романовский. Что же до нахождения средств на продолжение поисков, то он предлагает тратить казенные средства лучше на них, нежели на дорогостоящие командировки инженеров в Америку.

    Вроде бы убедительно звучали доводы Романовского, настолько убедительно, что нашелся промышленник, решивший и рискнуть заложить разведочные скважины на выходах отложений верхнего девона по берегу реки Ухты напротив устья ее притока Нефть-Иоль. И привалила удача рисковому купцу М. К. Сидорову. В первой же скважине был им получен приток и нефти, и газа.

    Казалось бы, удача Сидорова должна была радикально повлиять на темпы разведки, ведь прогноз Романовского блестяще подтвердился. И действительно, вроде бы что-то стронулось. В 1865 году горное ведомство решилось наконец-то заложить проходку двух глубоких скважин для поисков каменного угля и оценки нефтеносности глубоких горизонтов в зоне Самарской луки. Да не судьба была найти тогда здесь нефть. Зааварилась скважина, хотя и достигла самых больших в ту пору глубин в России, пройдя 446 метров. Через много лет стали бурить глубже и оказалось — до нефти еще столько же. Сказалась эта неудача сокрушительным ударом по аргументации Романовского в глазах руководителей казенной геологии в России. Кстати, вскоре ее главой был назначен уже знакомый нам Гельмерсен, верно убежденный в том, что нефти в России, кроме Баку, нет и тратиться на поиски ее в других местах поэтому просто безрассудно.

    Тем не менее находились рисковые предприниматели, искавшие нефть на свой страх и риск. Двое из них — Некернов и Попов — облюбовали места, указанные еще Лепехиным у Ишимбая и Копсягулово. Арендовав землю у башкир, они принялись копаться в песчаниках, пропитанных здесь нефтью и гудроном. Отсутствие значительных средств, возможности вести достаточно глубокое бурение, обусловили провал и этой попытки.

    Такой результат сильно никого не удивил.

    Ученые геологи сразу же припомнили десятилетней давности малоутешительный опыт разведок Малакиенко, который пытался найти нефть в похожей геологической обстановке. Потому неудача Некернова и Попова была определена ими как естественный итог бесперспективных поисков в заведомо неблагонадежном месте.

    Такое вот бесстрастное резюме на крах надежд и разорение энтузиастов.

    И даже предпринятое в 80-х годах блестящее по тщательности, замечательное по тонкости наблюдений и эффектности выводов исследование профессора А. П. Павлова, доказавшего, что почти все известные нефтепроявления Заволжья и Южного Урала приурочены к огромному вертикальному разлому в земной коре, по которому, как писал он, «…нефть и асфальт проникли извне, найдя себе путь на поверхность из глубины по трещинам пород… в те породы, строение которых допускало такое проникновение…», не изменило позиции официальных кругов.

    Ну и что, сказал приехавший из Петербурга проверить доводы Павлова виднейший тогда специалист Геологического комитета С. Н. Никитин, после того как внимательно просмотрел предъявленные ему доказательства, — есть эти ваши трещины. Да, действительно, признаки нефти, лепешки гудрона встречаются здесь в земных слоях разной древности. А промышленной нефти в этих местах все равно нет. Потому что быть не должно. И все тут. Сильна оказалась традиция, заложенная Гельмерсеном.

    Но если в профессиональной среде мнение Никитина звучало весомо, почти непререкаемо, то в среде деловых людей все заявления ученых пробовались, как говорится, на зуб. Слишком высоки ставки.

    В конце прошлого века увлекается поиском нефти городской голова Мензелинска А. Ф. Дубинин. На паях с купцом Резаковым в тех же местах он бурит пять скважин. Недостаток средств снова не позволил забраться поглубже в землю — только до 64 метров. Но и там обнаружили обнадеживающие признаки нефти.

    Но добраться до сколько-нибудь заметных притоков нефти им также не удалось. Дубинин обращается за помощью в Горный комитет. Он берет на себя смелость утверждать: пропитанные нефтью песчаники, в которые вгрызлись буры его скважин, — только буйки, вестники богатейших залежей нефти, затаившихся здесь на больших глубинах. Убежденный сторонник неорганической теории происхождения нефти, ссылаясь на доводы ее апологетов, Дубинин верит, что область распространенности глубинных нефтяных залежей простирается здесь на сотни и сотни километров. Он заявляет, что выходы нефти по рекам Сок и Белой — проявления этой огромной нефтеносной провинции, главные запасы которой сконцентрированы на Урале. Увы, Петербург не разделяет его прозорливой гипотезы! «Затраты на разведки нефтяных месторождений, известных по реке Белой и в бассейне рек Сок и Шемша, могут быть оправданы лишь тем, что, будучи ведены с достаточной научной подготовкой, они могут дать ответ и на другой, практически важный вопрос, а именно, на распространение и возможность эксплуатации в новых районах гудронных песчаников…»

    Да, в этом послании-отписке сконцентрировалось многое.

    И прозрачный намек на некомпетентность корреспондента («с достаточной научной подготовкой») и неколебимая убежденность в невозможности открыть здесь нефтяные залежи, а только «гудронные песчаники» и, естественно, только в пермских отложениях, и осознанная исключительность — только этому ведомству подвластно истинное понимание государственного интереса — «другой практически важный вопрос»!

    О, есть ли пределы самоуверенности российских бюрократов?!

    Однако вернемся к берегам реки Белой.

    Чтобы окончательно добить провинциального выскочку, в 1901 году в места его разведок прибыл старший геолог Геологического комитета действительный статский советник А. А. Краснопольский. Его заключение категорично: «Ходатайство господ Дубинина и Резяпова об организации за счет правительства разведочных на нефть работ близ Н.-Буранчиной удовлетворению подлежать не может…» А чтобы окончательно добить нахальных дилетантов, бросает в дело главный козырь: «…потому что около деревень Урман-Кодак и Яр-Биш-Кодак, находящихся от Н.-Буранчиной в 10 и 7 верстах, были уже произведены от правительства разведки на каменный уголь в 1864 году горным инженером Васильевым и не дали положительных указаний на счет признаков нефти, о которых писал еще Лепёхин…» Закрепило его ошибку мнение видных геологов В. А. Меллера, А. П. Карпинского.

    Тут самое, думается, время приостановиться и немного разобратьс: а были ли, так сказать, объективные основания у ученых споров о «праве на существование» уральской нефти. Не попахивало ли в них «лысенковщиной», как бы мы определили сегодня попытки решать научные споры силовыми методами и подтасовками.

    Пожалуй, нет.

    Геологическая наука того времени только осваивала все многообразие проблем, связанных с поисками нефти. И важнейшим перед ней тогда (да и сегодня во многом они не утратили своей остроты) стояли существенные вопросы: как произошла нефть, в каких местах она отлагается, каким образом скапливается? И более тонкие вопросы, возникающие уже при изучении конкретных залежей в конкретных местностях: в какого возраста отложениях она образовалась и если где и залегает, то здесь же и образовалась или была выдавлена из других мест, или сама мигрировала в поисках более комфортного места расположения?

    Малая геологическая изученность огромной территории от Волги до Урала, отрывочность сведений о нефтепроявлениях здесь, десятки лет тянущаяся разведка их, не давшая за десятки лет определенного ответа — есть или нет здесь надежда открыть значительные залежи нефти на глубине, породили в ученой среде своего рода агностицизм. Появились высказывания видных специалистов — наука не может помочь искать здесь нефть. Вот что написано по этому поводу известным геологом Ивановым в 1904 году в журнале «Нефтяное дело» — органе очень авторитетном среди предпринимателей: «…мы должны признать, что данных для признания этих месторождений благонадежными нет. Однако к этому заключению мы пришли не потому, что буровые скважины гг. Малакиенко и Шандора дали отрицательные результаты, а просто потому, что вообще не существует никаких указаний на благонадежность нефтяного месторождения, кроме прямой добычи нефти скважиной или шахтой… ответить на это может только буровая скважина, проведенная до глубины, доступной для выгодной эксплуатации…» Столь откровенный призыв к доизучению урало-волжских нефтепроявлений, неприятие состояния, в котором оказывался любой специалист, вынужденный делать выводы о нефтеносности района и не имеющий для этого нормального обоснования, могли подвигнуть на действия кого угодно, но не державный Геологический комитет. Он величаво отмолчался. Но ни мнения своего, ни, естественно, позиции, не изменил.

    Неуверенность в перспективах района, много раз доказанная ненадежность помещения капитала в разведки нефти здесь могли смутить авантюриста из любой страны, да только не отечественных наших купцов-ухарей. Им не привыкать стать играть с судьбой в орлянку.

    В 1911 году один из рисковых предпринимателей — подполковник А. И. Срослов — сделал последнюю перед революцией попытку добраться до глубинных нефтяных залежей Урала. Он пошел по проторенному пути — арендовал на двенадцать лет у башкирской общины участок земли от Ишимбаевой до Копсякуловой и заложил там шахту. Шахта наткнулась под наносами речными на трехметровую толщу гудрона, а на глубине десяти метров — еще метр гудрона с пропластками засохших сгустков нефти в полтора сантиметра… Тогда же служивший на Урале геолог Ф. И. Кандыкин сделал скрупулезный обзор зафиксированных нефтепроявлений в Предуралье: «…между Нижне-Буранчинским селением и Ишимбаевским островом, по правому берегу Белой на всю длину надельных земель башкир-вотчинников… замечается нефтяной запах в породах над горизонтом реки Белой… то же — на землях Копсякуловских башкир… По левому берегу смолистые прослойки попадаются и ниже острова, так что вся длина реки, где в породах слышен запах нефти и есть скопление смолы в песках, будет не меньше 5 верст. Около Ярмыс-Куля по его левую сторону на 163 сажени вверх по протоку Белой наблюдается истечение нефти из круто поставленных пористых пермских слоев. В одном месте на южном участке рассматриваемого обнажения истекающей нефтью песчаников обогащены галечники р. Белой и теперь они представляются гудронным пластом до полутора аршин толщиною, расположенному полосой по берегу длиной до трех сажен… Сгустки смолы появляются иногда довольно высоко над пермскими коренными породами в 1–1,5 квадратных аршина и толщиною 1–2 вершка. Около Ишимбаевского острова было известно местным жителям, что по средине Белой можно достать в незаиленном месте насыщенную нефтью серовато-синюю глину. Щупом мы добыли такую породу, причем замечалось большое выделение пузырей, что всплывали и разливались по воде радужными пленками до 2,5 аршин. Поднятие пузырей нефти наблюдалось и во многих других местах между Ярмыс-Кулем и Ишимбаевским островом…

    Около Ярмыс-Куля скважиной I Дубинина (находится от берега в 80 с небольшим саженях), пройден ряд серых глин с западом сероводорода и в конце (ее) попадались довольно крупные куски самородной серы. Нефть показывалась в их горизонтах 10, 26, 29 саженей. Скважина 2 подсекла немного нефти на 12 сажени…»

    В отчете угадывается вопрос коллегам из Геологического комитета: Как же это вы, господа, за столько лет не пожелали как следует разобраться в сути вопроса? Ведь такое обилие фактов не может быть случайным. Но Кандыкин молод был еще тогда. Не по плечу ему было тягаться с генералами от геологии. Тем не менее он готовился к бою.

    Подходящий для этого момент наступил, когда Срослов и поддержавший его по поручению Уфимского земства окружной инженер Н. С. Ставровский обратились к правительству с ходатайством продолжить разведку за счет казны. Кандыкин решительно поддерживает их.

    «За истекшие пятьдесят лет вопрос о нефтеносности Урало-Волжского бассейна не продвинулся ни в ту ни в другую сторону. Как были признаки нефти, так они и остались. Теперь вопрос стоит здесь более или менее определенно… Чтобы определить практическое значение этих залежей, надо делать разведку… По обилию признаков нефтеносности Стерлитамакское месторождение выделяется из всех известных нам в этой области и поэтому начинание г. Срослова нельзя не приветствовать и если он ходатайствует об организации казенных разведок, ему следует помочь…

    По имеющемуся кредиту геолога при Уральском горном управлении можно пройти две скважины… Если этой разведкой будет установлено, что кроме двух известных гудронных залежей на этой глубине окажутся и другие или будет заметно обильное выделение газов, то тогда следует поставить тут глубокое бурение…»

    Кандыкин подписал эти строки в 1913 году.

    Ответ из столицы ждать пришлось недолго. Геологический комитет не порекомендовал горному ведомству проведение разведок на Урале за счет казны. Снова провал.

    Чем объяснить такое устойчивое невнимание людей, определяющих геологическую политику в России? Возможно, взятками людей, не заинтересованных в новых открытиях нефти. Академик И. М. Губкин свидетельствует: «…поиски новых нефтяных районов не были в программе тогдашней хищнической политики и деятельности нефтяных акул. В Баку, например, они задерживали не только поиски новых месторождений и их разведку, но задерживали саму разведку уже открытых месторождений. В стране перед империалистической войной все время ощущался недостаток в нефти — был постоянный нефтяной голод. Зато цены на нефть росли непрерывно…

    Нет сомнения, что капиталисты имели в геологических рядах свою хорошо осведомленную агентуру, точка зрения которой значительно расходилась с официальной точкой зрения (на перспективы недр Поволжья и Урала на нефть. Л.С.)… В период 1910–1914 годов некоторые районы (Урало-Волжской) области были объектом пристального внимания нефтяной фирмы Нобель. Представители фирмы Нобель объезжали некоторые районы и заключили договоры с крестьянскими сельскими обществами. Договоры заключались о том, что сельское общество выносило решение о запрещении производства на его землях каких то ни было геологических и горных работ. За это решение представитель Нобеля платил крестьянам изрядные деньги. Платил, следовательно, за то, чтобы они не допускали открытия тайн земных недр. Для Нобеля, самого богатого нефтепромышленника в России, открытие новых нефтяных районов в России было нежелательно, так как это повело бы к снижению цен на нефть и, следовательно, к сокращению его баснословных прибылей.

    Но очевидно, что Нобель был твердо уверен в наличии нефти в Урало-Поволжской области, так как под фантазию ни один промышленник денег бы давать не стал.

    Интересно отметить, что особым вниманием Нобеля пользовался район Туймазы… Хорошая была осведомленность у Нобеля…»

    Однако было бы неверно утверждать, что все геологи на тогдашней государственной службе были недальновидными либо получали денежное содержание за недальновидность. Уральское горное ведомство, например, создало представительную комиссию, чтобы разобраться наконец с проблемой- ведомство стоит или не стоит вкладывать значительные средства в разведку глубоких горизонтов недр Южного Урала. В результате обстоятельного и серьезного изучения и геологии района и всего спектра мнений о ней комиссия заключила: «…ввиду общегосударственного значения нефтяных месторождений желательно произвести средствами казны поиски для определения наиболее насыщенных нефтью… отложений в районе Нижне-Буранчинского и Ишимбаевского селений и по изучении полученных данных выбрать места для заложения средствами казны глубокого бурения, каковым надлежит дознать действительную ценность данного месторождения…»

    Эти строки появились через 50 лет после заключений Романовского перед Первой мировой войной. К поиску подтолкнула и активность иностранцев. Англичане, например, организовали компанию «Казан Ойл Филд», активно принялись за разведку в Приволжье, и уже появились у них обнадеживавшие результаты.

    В 1916 году, пожалуй, впервые после Романовского (третьего), официальный представитель центральной геологической службы России Замятин признал, что заволжские нефтепроявления и гудронные пески на Урале имеют общие источники, чем наконец-то официально признал право на существование Урало-Волжской нефтяной провинции. Свое мнение он подтвердил и при советской власти.

    У молодой Республики Советов положение было просто отчаянное. Обратимся к свидетельству академика Губкина: «…царил настоящий топливный голод: не было нефти, не было угля, не было дров. Страна замерзала, прекращалось ее кровообращение — транспорт. Великий Ленин искал выхода из чрезвычайно трудного положения… В начале 1918 года по его приказу была организована экспедиция в Ухтинский нефтеносный район… Он не давал покоя такому сонному и неповоротливому учреждению, как Геологический комитет и понуждал его искать для молодой республики и нефть, и уголь, и свинец…»

    Владимир Ильич в то время был немыслимо перегружен, но он не упускал из-под внимания проблему волго-уральской нефти и для ее разрешения приказал подключить к делу авторитетных геологов, таких, как К. П. Калицкий и И. М. Губкин. Кстати, они — сторонники полярно разнящихся точек зрения. Первый полагал, что асфальтовые лепешки и нефтяные лужи — остатки некогда обширных залежей, второй решительно утверждал, что это выплески с далеких глубин.

    Известный основательностью своих исследований, Калицкий тщательно описал все имевшиеся нефтепроявления, разнес их по продуманной классификации. Да только одного не захотел увидеть он, убежденный сторонник мнения, что залежи нефти не мигрируют в принципе, — что у мнения этого нет фактического обоснования, за ним только механизм самовнушения. Калицкий был убежден, что в случае с уральскими нефтепроявлениями он встретился с остатками первичных нефтяных залежей. И «что с самого начала в пластах было слишком мало нефти, говоря точнее, материала для образования нефти…»

    Позиция Калицкого и его единомышленников предполагала практическое свертывание поисков нефти на Урале и в Заволжье. Губкина и его сторонников — предполагала развертывание здесь глубинного бурения широкого размаха.

    Как и прежде, руководство Геологического комитета придерживалось первой позиции. «Обращаясь к вопросу о так называемых первоисточниках нефти, необходимо прежде всего исключить мысль о связи указанных признаков с какими-либо глубокими отложениями… Необходимо ограничиться в данном случае рамками отложений, вмещающих признаки нефти, т. е. пермской системой, — пишет в 1928 году один из видных его геологов. И подводит итог: — …вряд ли интересны районы с обнаженными пластами нефтеносных свит в Самарской губернии, по западному склону Среднего Урала и тому подобных местах».

    И. М. Губкин, ставший в 1920 году профессором Московской горной академии, его единомышленники, известные геологи А. Н. Розанов, А. Л. Архангельский, ряд других категорически с тем не согласны. Они непрестанно указывают «первичникам», что те «в упор» не желают видеть неудобные для них факты: «…присутствие битуминозных пород в девонских и каменноугольных отложениях западного склона Урала в бассейне Сима и Инзера, наличие включений битума в каменноугольных отложениях не только Самарской луки, но и у деревни Камышлы и в Стерлитамакском месторождении на реке Белой…», что по их мнению, указывает на очень реальную возможность обнаружения здесь «…второго, более глубокого, возможно, более мощного и лучше сохранившегося от истощения нефтеносного пласта…»

    Стараниями Губкина и поддержавших его специалистов в 1928 году была сформирована комиссия, которая еще раз должна быль взвесить аргументы обеих сторон. Но в том же году противники Губкина эту комиссию и прикрыли.

    Руководство в геологии сменилось, и его мнение о постановке поисковых работ на Урале и в Заволжье на нефть было безапелляционным и уничтожающим: «Это такая же авантюра, как и Курская магнитная аномалия».

    Впрочем, они торжествовали недолго. Грандиозный рывок индустриализации страны требовал надежного сырьевого обеспечения, и осенью 1928 года Директорат нефтяной промышленности категорично заявил, что без обнаружения новых обильных нефтяных месторождений не может быть и речи о стабильном снабжении страны керосином, бензином, мазутом. Сторонники поисков нефти на Урале и в Поволжье были снова замечены.

    Час большой уральской нефти пробил в апреле 1929 года. Следует сказать: обстоятельства этого эпохального открытия похожи в главных чертах на обстоятельства всех почти больших открытий. В том смысле, что случаются они вроде бы всегда неожиданно. А было так.

    Профессор П. И. Преображенский производил онтуривание открытых им на Западном Урале залежей крупнейшего в мире Соликамского месторождения калийных солей. Все шло по скрупулезно продуманному плану. И вдруг из скважины № 20 в районе поселка Чусовские Городки с глубины 332 метра выбросило мощнейший нефтяной фонтан.

    Весть мигом облетела всю страну. «Эта скважина, — отмечал позднее Иван Михайлович Губкин, — сыграла ту роль, которую сыграла в 1859 году скважина, пробуренная в Пенсильвании… — положила начало развитию американской нефтяной промышленности. Скважина в Чусовских городках тоже положила начало развитию новой Урало-Волжской нефтяной области…»

    Интерес к первому нефтяному фонтану на Урале был проявлен чрезвычайный. Как утверждают современники, все газеты СССР ежедневно публиковали телеграммы о поведении нефтяной струи, результаты анализов нефти, замеры дебита скважины. Осенью 1929 года в Чусовские городки прибыла правительственная комиссия, возглавлял ее заместитель председателя Высшего Совета Народного Хозяйства М. В. Косиор, дать оценку открытия с геологических позиций было доверено группе специалистов, руководил которой И. М. Губкин. Он предложил обширный план поисковых работ по всему региону.

    И снова внимание обращается на Южное Предуралье. По предложению геолога А. А. Блохина в 1931 роду было заложено несколько скважин южнее города Стерлитамака, у Ишимбая, где уже несколько раз предпринимались безуспешные попытки добраться до глубинной нефти. Казалось бы, место безнадежно скомпрометировано, но Блохин настойчиво убеждал всех, что геологическая ситуация у Ишимбая точно такая же, что и возле Чусовских городков, божился и клялся, что она самая перспективная на Южном Урале. И ему поверили.

    В 1931 году здесь были заложены скважины глубокого бурения. Но… как случается в судьбах почти всех великих открытий, и в освоении уральской нефти произошла вскоре заминка.

    Поднявший такой переполох Чусовской фонтан вскоре стал иссякать. Оказалось, это некрупное месторождение. Из него выкачали всего лишь несколько сотен тысяч тонн нефти. Самая глубокая скважина здесь достигла глубины в 1798 метров. Бурение же на других участках возле него пока ничего не дало. Иного, собственно, и ожидать было бы несерьезно.

    Многократное увеличение объемов и глубин бурения, как следствие, потребовало и многократного увеличения числа специалистов, занятых этим делом. А где их сразу взять на всю страну? Из деревень? Вчерашние пахари, знакомые с сохой да косой, в лучшем случае с конной молотилкой — вот основной костяк новых кадров. Приток опытных иностранных специалистов был весьма незначителен. Так что бурение шло медленно, трудно, с частыми авариями, поломками оборудования. А нефть, всем это стало очевидно, залегала на Урале на больших глубинах. И добираться до них — долгая и тяжкая работа.

    А нет быстрых успехов — всегда слышнее голоса маловеров.

    Под впечатлением «пустых» 1930 и 1931 годов, не принесших ни одной новой скважины с нефтяными фонтанами — так, признаки нефти обнаруживались, но ничего, о чем бы можно громко отрапортовать, — стали заметно оживляться противники уральской нефти. Найдя удобный предлог — конечно же, экономия народных средств, — они на одном из совещаний в 1931 роду выступили с четко оформленной позицией: прекратить бурение на «пустых» структурах, на «мертвую» нефть, ведь значительно целесообразнее, на их взгляд, будет вложить деньги в разведку более надежных районов Кавказа.

    Маловеры начали потихоньку свертывать геологическую разведку и буровые работы на нефть. В августе 1931 года была сделана попытка прекратить бурение скважиной 703 на реке Белой южнее Стерлитамака. Основания для такого решения, как представлялось руководству треста «Восток-нефть», были веские. Ведь скважина эта уже намного превзошла уровень глубин, на которых в Чусовских городках лежала нефть. И только яростное противостояние Блохина и поддержавшего его Губкина, ставшего к тому времени руководителем геологической службы страны, а также руководителей Башкирии, позволило продолжить разведку.

    Воистину героическими усилиями велась она здесь. В те годы Башкирия была глухой провинцией. До ближайшей железнодорожной станции от места бурения (возле Ишимбаево) протянулось сто двадцать верст степного бездорожья, буровое оборудование доставлялось большей частью конными обозами, автомобили тонули в здешних снегах. Весенние разливы рек отрезали Ишимбаево от остального мира на полтора-два месяца. А поломки были часты — из-за низкой квалификации основной массы работников, да и техника не выдерживала эксплуатации в таких условиях.

    Решающей оказалась помощь местных властей. Они сделали все для успеха поисковых работ. Сломался насос — срочно ищут такой же и снимают с какой-нибудь мельницы. Понадобился для ремонтных целей сверлильный станок — дефицит в той глухомани — забрали на Стерлитамакской электростанции, но выручили. И так во всем.

    И в мае 1932 года на газетные полосы всего мира прорвался ликующий рапорт победителей: «Стерлитамак, 21. Уже семь дней скважина 703 беспрерывно выбрасывает фонтаны газа. Скважина 702 на глубине 570 метров вступила в нефтеносные известняки и выбросила свыше 50 тонн чистой нефти».

    Поскольку скважины находились в двадцати пяти километрах друг от друга, то и самым отчаянным пессимистам стало очевидно: найдено весьма богатое месторождение.

    «Открытие Ишимбаевского нефтяного месторождения, — говорит академик, лауреат Ленинской премии А. А. Трофиму к, — явилось поворотным пунктом в создании нефтедобывающей промышленности в районах между Волгой и Уралом».

    Поздравить поисковиков на место разведок прибыл сам Губкин. По праву, первые его поздравления были А. А. Блохину, а тот немедленно затеял новую разведку. Он настаивает: пока удобное летнее время, надо начинать глубинное бурение, считая, что местная нефть «…образовалась не в тех породах, в которых она встречена, а на больших глубинах, поэтому нельзя оставлять без разведок более глубокие горизонты…» И утверждал он это воцреки мнению еще одного признанного тогда авторитета — А. Д. Архангельского, вообще-то горячего сторонника поисков нефти на Урале, но убежденного, что все ее залежи здесь, так же как и у Чусовских городков, — пермского возраста. Сразу доказать свою правоту Блохину не удалось.

    Доказательство утверждений Блохина появилось много позднее — на пермской земле. 2 апреля 1936 года с глубины 953 метра здесь забил фонтан из каменноугольных отложений.

    Прав оказался Блохин. Его правота — это и правота Романовского, еще в середине прошлого века ратовавшего за поиски нефти на Урале и в Заволжье на глубоких горизонтах.

    С той поры началась история нефтепромыслов второго Баку. Как свидетельствует академик А. А. Трофимук, в 1956 году добыча нефти только одного района из этой группы месторождений превысила добычу Каспийских промыслов.

    Несколько слов о судьбе уральского горючего газа. Находить его поначалу стали на восточном склоне Урала. В 1931 году в Курганской (ныне) области на землях Березовского совхоза, расположенного в 35 километрах от Звериноголовской, искали воду. На глубине десять — двенадцать метров из скважины неожиданно ударила струя газа. Этот газ не горел. Углеводородов не содержал. Но вскоре из скважины недалеко от станции Макушино ударила струя горючего газа с глубины 620–719 метров. От этих находок перекинулся мостик к великим открытиям газа на Тюменском севере и в районе Оренбурга.


    Примечания:



    3 В. Радлов. Сибирские Древности. СПб., 1891 г.



    4 7177 году по летоисчислению от Сотворения мира или в 1669 году по принятому сейчас летоисчислению.



    5 Вообще, летописи сообщают, что небольшое количество золота (вряд ли более 200–500 грамм) было найдено в 1497 году на реке Цильме. Царь Иван III несказанно обрадовался находке и повелел отлить из этого золота медаль своей дочери Феодосии. На большее цильминского золота не хватило. Конечно, эту находку нельзя признать сколь-нибудь значимой в развитии золотой промышленности на Руси.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх