Загрузка...



Глава 9. АТОМНАЯ БОМБА ДЛЯ СТАЛИНА

О том, как советской разведкой добывались секреты атомной бомбы, написано так много, что едва ли стоит повторяться. Напомним лишь основные вехи «атомной истории» и моменты, связанные с именем Сталина.

В начале и середине 1930-х годов ученые как на Западе, так и в Советском Союзе занимались изысканиями в области атомной энергии. Весной 1939 года группа американских ученых передала в правительство письмо об их обеспокоенности уровнем немецких разработок в этой области. Однако правительственные чиновники посчитали идею использования невидимого атома в военных целях фантастикой в духе голливудских фильмов-катастроф. Письмо погрязло в бюрократических архивах.

Но ученые не унимались. Бежавший в годы фашизма в Америку венгерский физик Сциллард убедил Эйнштейна написать Рузвельту письмо. В нем указывалось на «возможность появления бомб нового типа на основе атомной энергии, обладающих огромной разрушительной силой».

Рузвельту письмо было передано нью-йоркским банкиром Саксом 11 октября 1939 года, когда в Европе уже шла Вторая мировая война.

Президент немедленно отреагировал и поручил своему адъютанту Уотсону связать Сакса с нужными людьми. Так был создан Совещательный совет по урану, который начал предварительные исследования о возможности создания атомного оружия. Рузвельт уведомил об этом, как и о том, что подобные работы, возможно, ведутся и в Германии, Черчилля, которого это известие чрезвычайно обеспокоило. Он запросил министра авиации: «Умоляю сообщить, какова вероятность того, что атомные бомбы посыплются на Лондон?»

Рузвельт и Черчилль согласовали характер совместных действий, придавая огромное значение работе разведок. Черчилль, в частности, поручил изучить реальность «срыва методами тайной войны возможных усилий нацистских ученых и одновременного обеспечения приоритета за Англией в разработке атомной бомбы».

Забегая вперед, скажем, что в 1941 году начальник чехословацкой разведки полковник Моравец передал союзникам первые данные о немецких экспериментах с «тяжелой водой» в Норвегии. Это была очень важная информация, свидетельствующая о том, что немецкий проект находится в стадии технологической реализации.

Английская разведка немедленно приняла меры. В Норвегию было заброшено несколько диверсионных групп, одной из которых удалось взорвать завод по производству «тяжелой воды». Но немцы восстановили его. Завод периодически бомбили, но без большого успеха, завод продолжал работать. Наконец, диверсантам удалось потопить судно, перевозившее запасы «тяжелой воды» за несколько месяцев работы. А затем и авиация доделала свою работу. Немецкая программа производства атомного оружия была сорвана.

В 1941 году по указанию Черчилля в Англии был принят проект, получивший кодовое наименование «Тьюб Эллойз» («Трубный сплав»). Под этим именем скрывался комплекс мероприятий, направленных на создание английской атомной бомбы. К работам по этому проекту были привлечены лучшие английские и зарубежные физики-эмигранты. В их числе и выдающийся германский ученый, коммунист, Клаус Фукс.

* * *

Исследования в области ядерной физики успешно велись и в СССР. Но, уже начиная со второй половины 1930-х годов, они начали отставать от мирового уровня, но не из-за неспособности ученых, а по причинам идеологическим, а может быть и бюрократического порядка. В 1936 году сотрудников Физико-математического института в Ленинграде, возглавляемого А.Ф. Иоффе, критиковали за то, что их исследования «не имеют практической перспективы». Как вспоминал академик Г.Н. Флеров, даже «Курчатов не считал возможным дальше тратить усилия на ядерную физику, которая в тот момент казалась ему чем-то слишком уж далеким от жизни, от войны…».

Но все же к концу 1939 года тот же Курчатов, Флеров, Харитон, Зельдович и другие пришли к выводу, что создание атомного оружия — дело не такого уж далекого будущего. В связи с этим Академия наук СССР постановила считать ядерную физику одним из своих кардинальных направлений.

Но наступил 1941-й. В ноябре 1941 года на заседании так называемого «малого президиума» Академии наук с участием ряда руководителей физических исследований в Советском Союзе было признано «абсолютно невозможным в условиях войны возобновить изыскания в области атомной энергии, которые требуют очень больших затрат, людских и финансовых резервов».

А между тем на столе начальника разведки уже давно лежало сообщение Лондонской резидентуры с подробной информацией Дональда Маклейна о принятии в Англии проекта «Тьюб Эллойз» о формировании «Уранового комитета», начале работ по созданию английской атомной бомбы и о сотрудничестве Англии и США в этой сфере.

Непосредственным руководителем научно-технической разведки в это время был Леонид Квасников. Не дожидаясь указаний «сверху», он, по своей инициативе, еще в конце 1940 года дал шифровки в Лондон, Вашингтон, Нью-Йорк и Берлин с предложением организовать работу по атомной проблематике.

Попытаемся ответить на вопрос, когда Сталин узнал о проблеме атомной бомбы, заинтересовался ею и взял под свой контроль.

Известный исследователь истории разведки, Ласло Фараго, утверждал в своей книге «Война умов», будто бы один русский разведчик случайно «за завтраком 28 марта 1945 года» узнал об англо-американской попытке применить атомную энергию в военных целях, о чем «было доложено самому Сталину». По его заданию, «русская разведка в течение трех месяцев снабдила своих ученых необходимыми данными для создания собственной атомной бомбы».

На самом деле все было далеко не так. Сталин узнал о работе над атомной бомбой намного раньше, а разведке потребовалось намного больше времени, чтобы добыть атомные секреты. Но когда же? Во всяком случае, провожая в октябре 1941 года в Америку нового резидента, Василия Зарубина, Сталин ни словом не обмолвился об атомной бомбе. Его больше интересовали другие проблемы, в частности, не попытаются ли американские недоброжелатели использовать «политического мертвеца», А.Ф. Керенского, для формирования русского правительства в изгнании.

Однако информация разведки о мощном развороте атомных исследований в США и Великобритании постепенно коренным образом меняла отношение к ним со стороны руководства страны и лично Сталина. Когда первые сообщения Лондонской резидентуры о создании в Англии проекта «Тьюб Эллойз» были доложены Берии, он отверг их как дезинформацию, нацеленную на отвлечение людских и материальных ресурсов Советского Союза от военных усилий. Однако он дал согласие направить сведения Лондонской резидентуры об атомном оружии на экспертизу в 4 отдел НКВД. Это был крупный научно-исследовательский центр, имевший собственные лаборатории и производственную базу. Оттуда 10 октября 1941 года поступил ответ, судя по соображениям и терминологии, написанный физиком. Отзыв носил уклончивый характер: создание атомной бомбы не исключено, но на это потребуется много времени, и не все еще ясно

Имеются данные о том, что Берия все же доложил устно Сталину информацию Лондонской резидентуры и отзыв 4 отдела НКВД. Сталин высказал мнение о том, что вопрос этот интересный и важный, но сейчас, когда речь идет о существовании самого государства и все силы надо бросить на решение неотложных задач, заниматься им нет возможности. Тем не менее он поручил Берии дать задание разведке проверить эту информацию и собрать все возможные данные по этой проблеме.

Следовательно, можно считать, что впервые о том, что на Западе ведутся работы над атомной бомбой, Сталин услышал в самые тревожные дни осени 1941 года.

Существует красивая романтическая легенда о том, что некий молодой лейтенант Флёров, находясь на фронте, обнаружил, что в иностранных научных журналах, начиная с 1940 года, исчезли статьи по атомной проблематике. Из этого он сделал вывод, что она засекречена и, следовательно, ведутся работы над атомной бомбой. Об этом он написал Сталину, и тот отдал приказ нашим ученым и разведчикам также заняться этой проблемой.

В этой легенде, как и всякой другой, доля правды есть. Действительно, Флёров, но не молодой лейтенант, а очень крупный ученый, во время войны был мобилизован и служил, правда, не на фронте, а в Воронеже, который до лета 1942 года находился далеко от фронта. И в библиотеке местного университета, который даже во время войны получал иностранную техническую литературу, он имел возможность ознакомиться с ней и прийти к указанному выше выводу. Он, действительно, в декабре 1941 года написал письмо в ГКО с призывом начать разработку собственного атомного оригинала, но ответа не получил.

* * *

Одновременно с этим, в декабре 1941 года, к немецкому коммунисту-эмигранту Юргену Кучински, проживавшему в Лондоне, обратился немецкий ученый-коммунист Клаус Фукс, работавший по проекту «Тьюб Эллойз». Он подготовил подробное сообщение о состоянии и результатах работ по атомной проблематике в Англии и США и из идейных соображений решил передать его Советскому Союзу. Кучински нашел способ сообщить о нем послу Майскому, который поручил работу с Фуксом не резиденту НКВД Горскому, а резиденту ГРУ Склярову. По заданию последнего, встречи с Фуксом проводила Урсула Кучински, сестра Юргена, известная советская разведчица, кавалер двух орденов Красного Знамени. Регулярно встречаясь с ним, Урсула передавала в резидентуру поистине бесценную информацию.

По мере накопления в научно-технической разведке информации по атомной проблематике, она была сконцентрирована в деле, получившем название «Энормоз» — по-латыни нечто громадное, страшное и чудовищное. Так стала называться и операция внешней разведки по добыче атомных секретов.

В феврале 1942 года фронтовые разведчики нашли в портфеле убитого немецкого офицера тетрадь с непонятными расчетами. Сначала решили, что это какие-либо шпионские записи, но когда с ними ознакомился начальник инженерной службы, он понял, что дело обстоит сложнее. Тетрадь направили в адрес уполномоченного ГКО по науке СВ. Кафтанова. Было установлено, что в тетради находятся расчеты, подтверждающие, что немцы ищут способы применения атомной энергии для военных целей. Офицера посчитали молодым ученым, случайно попавшим на фронт, который даже в боевой обстановке не мог расстаться с любимой работой. Но Кафтанов высказал другое мнение: это, скорее всего, был офицер, специально прибывший на юг России для поиска урановых месторождений.

На основе сообщений Фукса, Маклейна и других полученных данных в марте 1942 года научно-техническая разведка (НТР) за подписью Берии подготовила докладную записку на имя Сталина. В ней, в частности, говорилось:

«В ряде капиталистических стран в связи с проводимыми работами по расщеплению атомного ядра с целью получения нового источника энергии было начато изучение вопроса использования атомной энергии урана для военных целей.

В 1939 году во Франции, Англии, США и Германии развернулась интенсивная научно-исследовательская работа по разработке метода применения урана для новых взрывчатых веществ. Эти работы ведутся в условиях большой секретности…

…Изучение материалов по разработке проблемы урана для военных целей в Англии приводит к следующим выводам:

1. Верховное военное командование Англии считает принципиально решенным вопрос практического использования атомной энергии урана-235 для военных целей.

2. Урановый комитет английского военного кабинета разработал предварительную теоретическую часть для проектирования и постройки завода по изготовлению урановых бомб.

3. Усилия и возможности наиболее крупных ученых научно-исследовательских организаций и крупных фирм Англии объединены и направлены на разработку проблемы урана-235, которая особо засекречена.

4. Английский военный кабинет занимается вопросом принципиального решения об организации производства урановых бомб.

Исходя из важности и актуальности проблемы практического применения атомной энергии урана-235 для военных целей Советского Союза, было бы целесообразно:

1. Проработать вопрос о создании научно-совещательного органа при Государственном комитете обороны СССР из авторитетных лиц для координирования, изучения и направления работ всех ученых, научно-исследовательских организаций СССР, занимающихся атомной энергией урана.

2. Обеспечить секретное ознакомление с материалами НКВД СССР по урану видных специалистов с целью дачи оценки и соответствующего использования.

Примечание: Вопросами расщепления атомного ядра в СССР занимались академик Капица — в АН СССР, академик Скобельцин — Ленинградский физический институт и профессор Слуцкий — Харьковский физико-технический институт. Народный комиссар внутренних дел Союза ССР Л. Берия»

Однако Берия все время сомневался в необходимости направления этого документа Сталину, руководствуясь не только своим мнением о возможности дезинформации, но и тем, что у Сталина, как он полагал, весной и детом 1942 года были другие заботы: немцы наступали на Кавказ и Сталинград.

Тем временем Флёров оказался более «настырным». Он направил пять телеграмм, а в мае 1942 года в ГКО на имя Сталина поступило его второе письмо с убедительным призывом немедленно начать работы по созданию отечественного атомного оружия. Он писал:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Вот уже 10 месяцев прошло с начала войны, и все это время я чувствую себя в положении человека, пытающегося головой прошибить стену…

…Знаете ли Вы, Иосиф Виссарионович, какой главный довод выставляется против урана? — «Слишком здорово было бы».

…Если в отдельных областях ядерной физики нам удалось подняться до уровня иностранных ученых и кое-где их даже опередить, то сейчас мы совершаем большую ошибку… На первое письмо и пять телеграмм ответа я не получил.

Это письмо последнее, после которого я складываю оружие и жду, когда удастся решить задачу в Германии, Англии или США. Результаты будут настолько огромны, что будет не до того, кто виноват в том, что у нас в Союзе забросили эту работу…»

Письмо опять попало к Кафтанову, и на этот раз он решил, что настало время доложить его Сталину. Но непосредственно сам делать это он не стал, а направил на рассмотрение Берии как члену ГКО. Тот адресовал его начальнику разведки:

«т. Фитину П. М.!

Прошу проанализировать предложение ученого-фронтовика в совокупности с теми материалами, которые у нас имеются по делу «Энормоз», и доложить к 25.05.42 г.».

Материалы дела были проанализированы Квасниковым и Овакимяном. В выводах составленной ими справки говорилось:

1. Письмо физика Флёрова может стать дополнительным импульсом к решению вопроса о начале работ в Советском Союзе. Но само по себе оно вряд ли возымеет действие на руководство страны, потому что фамилию ученого-фронтовика мало кто знает. Письмо сыграет свою роль, если доложить его т. Сталину вместе с другими разведывательными материалами: в первую очередь это агентурные донесения из Англии Листа и Чарльза, шифровка о поездке в Англию американских ученых по урановой проблеме и радиограмма.

2. Учитывая, что в нашей стране крупные ученые не очень-то верят, что в ближайшем будущем можно создать атомное оружие, полагали бы целесообразным вышеперечисленные документы направить для оценки не светилам отечественной науки, а сравнительно молодому, честному и уже довольно известному в ядерной физике ученому».

На роль такого ученого был выбран И.В. Курчатов.

В сентябре 1942 года у Сталина по этому вопросу состоялось совещание. В воспоминаниях Кафтанова об этом совещании говорилось: «Докладывая вопрос на ГКО, я отстаивал наше предложение… После некоторого раздумья Сталин сказал: „Надо делать“.

Как пишет в своей книге «Нелегалы» В. Чиков, академик Иоффе на этом совещании, в частности, сказал:

—…Для решения стоящей перед нами весьма сложной научно-технической задачи есть только один плюс — мы знаем, что проблема атомной бомбы решаема. Но минусов у нас гораздо больше. Англичане привлекли к урановым исследованиям крупных ученых со всего мира: Кокрофта, Чедвика, Ротблата, Симова, Фриша, Пайерлса, Линдеманна. У нас тоже есть прекрасные ученые-физики, но все они заняты сейчас оборонкой. Англия имеет солидные научные базы в Оксфорде, Бирмингеме, Кембридже и Ливерпуле. У нас же их в настоящее время нет. А если и сохранились где-то, то находятся в плохом состоянии. Британские ученые опираются на сильную промышленную базу. У нас же ей нанесен войной значительный ущерб, а научная аппаратура эвакуирована в различные районы страны и практически оказалась теперь бесхозной…»

В свою очередь Сталин заявил:

— И все же вы, ученые, не должны опускать руки. Было бы, конечно, легче, если бы не шла война… потребуются огромные усилия всей страны, большие материальные затраты… Товарищу Берии надо более эффективно использовать в его «шарашке» научные силы… Я понимаю, что проект создания атомной бомбы потребует принятия общегосударственной программы. Мы пойдем на это, несмотря на тяжелые условия военного времени. Риск будет вполне оправдан. Трагичность ситуации состоит в том, что когда надо сохранить мир, то нужно делать такие же вещи, как у противника. Да, только ответное взаимное устрашение поможет нам сохранить мир. Поэтому первое, к чему мы должны стремиться, — это развивать нужные для создания атомного оружия отрасли промышленности. Второе — поиск более коротких и дешевых путей его производства. Для этого, выражаясь языком сегодняшней войны, надо вам, товарищ Берия, сконцентрировать удар главных сил на ограниченном, но хорошо выбранном направлении. Во-первых, поставить на всех ключевых участках науки авторитетных ученых, чтобы они четко направляли усилия коллективов исследователей. Во-вторых, руководящим товарищам из министерств и ведомств необходимо уяснить, что ученые в данном вопросе ведущая, а не подсобная сила. И, в-третьих, более эффективно использовать труд в производственных коллективах… Теперь я хотел бы услышать от вас, ученых, сколько времени потребуется для создания атомной бомбы?

Академик Иоффе высказал мнение, что понадобится не менее 10 лет. Сталина этот срок явно не устраивал. Он заметил, что «мы со своей стороны готовы пойти на все, чтобы работа у вас шла более высокими темпами», и Берия «обеспечит вас недостающими научными сведениями».

Сталин предложил возглавить все научные работы по атомной бомбе академику Иоффе, но тот, набравшись смелости, сославшись на возраст, отказался и, в свою очередь, предложил кандидатуру Курчатова, которая и была утверждена.

— Мы утверждаем вас, товарищ Курчатов, — сказал Сталин, — в качестве руководителя проекта. Можете подбирать себе научный коллектив. Определитесь в ближайшее время со всеми вашими потребностями для решения обозначенной задачи. Не стесняйтесь, просите все, что вам нужно. В отдельной записке укажите, какие научные сведения вам хотелось бы получить из-за рубежа.

— Но разве это возможно? — Курчатов непонимающим взглядом смотрел на Сталина. — Все исследования за рубежом теперь строго засекречены. Исчезли даже публикации со страниц научных журналов…

— Это не ваша забота, товарищ Курчатов. У нас есть кому подумать об этом. — И Сталин в который раз перевел взгляд на Берию, потом снова на Курчатова: — Вы хотите что-нибудь сказать присутствующим?

— Да, товарищ Сталин. Очень коротко. Единственный путь защитить нашу страну — это наверстать упущенное время и незаметно для внешнего мира создать в Советском Союзе достаточного масштаба атомное производство. А если у нас об этом раззвонят, то США так ускорит работу, что нам их будет не догнать…

Игорь Васильевич хотел еще что-то сказать, но Сталин не дал ему договорить:

— Нет, товарищ Курчатов, вы все же постарайтесь их догнать… 28 сентября 1942 года, в разгар боев на улицах Сталинграда,

Сталин подписал постановление ГКО № 2352 «Об организации работ по урану». Позднее, 12 апреля 1943 года, была создана «Лаборатория № 2» АН СССР, призванная заниматься вопросами создания советского атомного оружия, начальником которой был назначен профессор Курчатов.

Можно только представить, как рвал на себе волосы Берия, когда оказалось, что докладная НТР пролежала без движения в ящике его стола полгода и была направлена Сталину лишь 6 октября 1942 года, когда основные решения уже были приняты, и она представляла лишь исторический интерес.

* * *

Англо-американские исследователи и организаторы работ не теряли времени зря. В американском атомном центре Лос-Аламос начался монтаж оборудования и стал прибывать персонал. В Англии были определены исследовательские и производственные направления, разработана рабочая концепция конструкции атомной

бомбы.

Рузвельт и Черчилль приняли решение об объединении усилий На этом основании из Англии в США были переведены лучшие специалисты. В конце 1943 года, по предложению Роберта Оппенгеймера, руководителя американских исследовательских работ, в их число был включен и Клаус Фукс. После переезда из Англии в США он был из ГРУ передан на связь агенту резидентуры НКВД, Гарри Голду («Раймонд»). Решение об этом, учитывая конкуренцию двух разведок, принималось на самом высоком уровне Позже Фукс передавал свою информацию Леонтине Коэн, которая, в свою очередь, вручала ее вначале сотруднику резидентуры Яцкову, а затем нелегалу Марку (Вильгельму Фишеру —

Рудольфу Абелю).

В секретном городке Лос-Аламос в глубокой тайне трудились 45 тысяч ученых (в том числе 12 нобелевских лауреатов), инженеров, техников, рабочих, охраняемых специальными воинскими частями Что касается Лос-Аламоса и проводимых там работ, то даже сенатору Гарри Трумэну дали понять, что есть вещи (имеется в виду «Проект Манхэттен»), о которых дозволено знать предельно узкому кругу лиц. Даже став вице-президентом США, он не знал, что на «Проект» тратились сотни миллионов долларов. Лишь после смерти Рузвельта, приняв присягу и став президентом, Трумэн узнал правду.

Глава «Проекта Манхэттен», генерал Лесли Гровс, говорил, что стратегия в области безопасности сводилась к трем основным задачам: «…предотвратить попадание в руки к немцам сведении о секретной программе; сделать все, чтобы применение бомбы было полностью неожиданным для противника; и, насколько это возможно, сохранить в тайне от русских открытия и детали наших проектов и заводов». Тот же генерал Гревс с гордостью заявлял, что «туда и мышь не проникнет».

Ничего не скажу насчет мыши, но советская разведка «туда» проникла. Помимо Клауса Фукса там трудились еще несколько советских агентов, и имена еще не всех из них рассекречены.

Агентурная сеть НКВД, работавшая в США и Англии по атомной проблематике, насчитывала около десятка агентов. Все они были высококомпетентными специалистами, людьми, работавшими совершенно бескорыстно, преданными идее сотрудничества с советской разведкой.

* * *

После принятия постановления ГКО, по личному указанию Сталина, внешняя разведка в глубокой тайне начала систематическую работу по делу «Энормоз». Курировать атомный проект по линии ГКО Сталин поручил Лаврентию Берии.

Секретность достигала высшей степени, о наличии дела знали только начальник НТР и сотрудник, непосредственно ведущий его. Все документы исполнялись только собственноручно в одном экземпляре, без привлечения машинисток и секретарей. Бывало, что сами руководители брались за иглу и нитку, подшивали документ после доклада и включали его в опись.

По делу «Энормоз» был составлен подробный план работы. Для связи с профессором (еще не академиком) Курчатовым был выделен высококвалифицированный разведчик, доктор химических наук Гайк Овакимян. В Нью-Йорке, Вашингтоне, Лос-Анджелесе и Сан-Франциско введены должности заместителей резидентов по НТР, главной задачей которых стало добывание атомных секретов. В Нью-Йорке на эту должность направили самого начальника НТР, Леонида Квасникова.

Вся поступающая из резидентур информация по атомной бомбе, по прямому указанию Сталина, должна была под расписку вручаться только Курчатову. На него были распространены правила, принятые по делу «Энормоз» в разведке: он не имел права при подготовке отзывов или запросов пользоваться чьей-либо помощью, все документы исполнял только лично, от руки. Поступавшая из резидентур информация доводилась им до своих сподвижников в собственной интерпретации. В результате новые моменты в исследованиях, по свидетельству Игоря Васильевича, воспринимались учеными как сведения, поступившие, вероятно, из других отечественных секретных центров. Надо думать, что в некоторых случаях их считали плодами раздумий самого Курчатова, что, конечно, работало на его авторитет (хотя, следует признать, что он действительно был автором многих передовых идей). Такая маскировка содействовала интересам разведки, ибо отвечала требованиям конспирации. Это положение существовало до создания в 1945 году Специального комитета Совета Министров СССР по проблеме № 1, после чего круг адресатов расширился.

Поступавшая от разведки информация, с самого начала работы Лаборатории № 2, стала играть важную роль. Значение первых же сведений, которыми занимался Курчатов, состояло, по его мнению, в том, что они «заставляют нас по многим вопросам пересмотреть свои взгляды» и указывают «на технические возможности решения всей проблемы в значительно более короткие сроки, чем предполагалось. Эта информация имела важное значение, ибо способствовала оптимизации программы создания собственного атомного оружия и необходимых для того теоретических исследований, экспериментов, конструкторских разработок и т.д.».

Вот в качестве примера лишь один из документов Курчатова:

«Соверш. секретно

Заместителю Председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР т. Первухину М.Г.

Произведенное мной рассмотрение материала показало, что получение его имеет громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки.

С одной стороны, материал показал серьезность и напряженность научно-исследовательских работ в Англии по проблеме урана, с другой — дал возможность получить весьма важные ориентиры для нашего научного исследования, миновать весьма трудоемкие фазы разработки проблемы и узнать о новых научных и технических путях ее разрешения…»

Академик Иоффе считал, что получаемые данные «на много месяцев сокращали объем работ и облегчали выбор направлений, освобождали от длительных поисков. Я не встречал ни одного ложного указания». Не надо говорить, как воодушевляли разведчиков такие отзывы.

Помимо Лаборатории № 2 по указанию Берии была создана и Лаборатория № 3 — на всякий случай, вдруг что-то не получится у Курчатова или он умышленно начнет заниматься надувательством. В нее из «шарашки» подобрали т.н. «дублеров».

В 1943 году Сталин рекомендовал включить кандидатуру Курчатова на избрание его академиком. Но на тайных выборах он не прошел, избрали Алиханова. Иоффе, понимая, что с мнением вождя надо серьезно считаться, убедил президента Академии наук СССР В.Л. Комарова выйти с предложением в ЦК КПСС о добавлении еще одной единицы для голосования специально для Курчатова. Так Игорь Васильевич в свои сорок лет «без конкуренции» стал академиком. На этот раз Сталин не ошибся в выборе.

* * *

В 1942 году между Англией и СССР было заключено соглашение об обмене секретной технологической информацией. Как же британский союзник выполнял свои обязательства?

Летом 1943 года в канадском городе Квебеке Рузвельтом и Черчиллем было подписано секретное соглашение о совместных усилиях по созданию атомной бомбы на территории США. Англия рассчитывала на равноправное сотрудничество, но вскоре американские партнеры начали отстранять англичан от наиболее перспективных направлений в работе. Был в этом соглашении и еще один пункт: «…не сообщать какой-либо информации по атомной бомбе третьим странам». Имелся в виду СССР, несмотря на соглашение 1942 года.

Ну что же, если с нами действовали не по-джентльменски, приходилось и нам не по-джентльменски проникать в чужие секреты.

После открытия Второго фронта вслед за наступающими войсками союзников, а иногда и обгоняя их, по территории Германии двигалась специальная группа, состоящая из разведчиков и специалистов в области ядерной физики, именовавшаяся миссией «Алсос». Ее задачей было выявить, разыскать и вывезти в США крупных немецких физиков, что она успешно и проделала. Представлявшие особый интерес физики Вернер Гейзенберг, Отто Ган, Макс фон Лау и другие известные немецкие ученые были переправлены в Америку и начали работать на новых хозяев.

После капитуляции Германии подобная группа, по указанию Сталина, была сформирована и в СССР. В нее вошли Харитон, Арцимович, Флёров, Кикоин, Головин, а также несколько разведчиков. Возглавил ее замнаркома внутренних дел, известный инженер и организатор производства А.П. Звенягин.

К сожалению, американцы уже успели «почистить» Германию. Советской стороне достался лишь Нобелевский лауреат Густав Герц, специалист по металлургии урана Николай Риль, фон Арденне и другие менее значительные фигуры. Зато в наши руки попала большая партия вывезенной немцами из Конго окиси урана (в количестве более 100 тонн). Впоследствии она использовалась как сырье для производства плутония. Кроме того, залежи урановой руды в Судетских горах на территории Германии и Чехословакии попали под наш контроль.

* * *

2 июля 1945 года Сталин, Молотов, Берия, а также Курчатов были проинформированы (по шифртелеграмме Квасникова) об ориентировочной дате взрыва американской атомной бомбы (10 июля) и ознакомлены с ее кратким описанием.

Однако наступило 10 июля, прошло еще несколько дней, а ожидаемого взрыва не было, как и информации о нем.

18 июля 1945 года открылась Потсдамская конференция глав трех союзнических государств — СССР, США и Великобритании. И именно к ее открытию американцы подготовили «эффектный номер» — известие о том, что испытание атомной бомбы прошло успешно. Оно состоялось рано утром 16 июля, а телеграмму об этом Трумэн получил (с учетом разницы во времени) в ночь на 18-е, перед самым открытием конференции. Он себя чувствовал «на коне». Как сообщить об этом Сталину? Договорились с Черчиллем сказать ему о бомбе в общей форме, как бы между прочим, и проследить за его реакцией.

Вот как об этом свидетельствует дочь президента США Маргарет Трумэн:

«Мой отец… подошел к советскому лидеру и сообщил ему, что Соединенные Штаты создали новое оружие „необыкновенной и разрушительной силы“. Премьер Черчилль и государственный секретарь Бирнс находились в нескольких шагах и пристально следили за реакцией Сталина. Он сохранил поразительное спокойствие… Мой отец, г-н Черчилль и г-н Бирнс пришли к заключению, что Сталин не понял значения только что услышанного…»

А вот как отозвался об этом эпизоде У. Черчилль:

«Сталин не имел ни малейшего представления, насколько важно то, что ему сообщили…»

Есть еще один вариант, согласно которому Черчилль или Трумэн сказал: «Этот азиат ничего не понял».

Но «азиат» все прекрасно понял, он был уже готов к подобному известию, поэтому и был спокоен.

Когда после открытия конференции он вернулся в свою резиденцию, то в присутствии Г. К. Жукова рассказал Молотову о состоявшемся разговоре с Трумэном по поводу бомбы. В конце беседы он, чуть улыбнувшись, заключил:

—…Они посчитали, что я не оценил значения того, чего достигли американцы, и потому печально разочаровались моей реакцией. Надо будет сегодня же переговорить с Курчатовым об ускорении наших работ по атомной программе…

Однако в тот вечер звонок из Потсдама не застал на месте руководителя Лаборатории № 2, и тогда Сталин попросил соединить его с Берией. Воспроизводим этот короткий телефонный разговор по воспоминаниям одного из сотрудников разведки, находившегося в тот момент в кабинете Берии:

— Здравствуй, Лаврентий. Тебе что-нибудь известно об испытаниях американской атомной бомбы?

— Да, товарищ Сталин. По нашим данным, ее должны были испытать неделю назад, но результатов взрыва мы пока не имеем.

— Тебя дезинформировали, Лаврентий. Американцы провели испытание два дня назад. А теперь вот господин Трумэн пытается оказать на нас давление. Мы, Лаврентий, — Сталин говорил медленно, подчеркивая каждое слово, — не должны допускать, чтобы Америка могла иметь военное превосходство и шантажировать нас. Скажи товарищу Курчатову, чтобы он поторопился со своей «штучкой», и спроси, что необходимо ему для этого? Его предложения мы рассмотрим в самое ближайшее время…

— Разрешите доложить, товарищ Сталин? — протянул в ответ Берия.

— Нет, Лаврентий, мы послушаем тебя дома, в Москве. До свидания!

Разгневанный Берия вызвал к себе начальника разведки Фитина и набросился на него:

— Только что звонил из Берлина товарищ Сталин и сообщил, что испытания атомной бомбы прошли не десятого июля, как сообщил вам Антон (Квасников), а два дня назад. Он же липует у вас! Это ты как расцениваешь?

Фитин пытался оправдаться, защищал Квасникова, уверяя, что тот никогда не липует. Ему с трудом удалось смягчить гнев Берии, и тот, успокоившись, приказал немедленно добыть информацию о результатах испытаний.

* * *

Менее чем через месяц после испытания атомной бомбы весь мир потрясло известие о ее боевом применении. Шестого августа 1945 года, в 8 ч. 15 м., по приказу американского президента Трумэна первая атомная бомба под издевательским названием «малыш» была сброшена с самолета, носившего в честь матери пилота имя «Энола Гей», на японский город Хиросима. В пламени взрыва 100 тысяч человек погибли, около 15 тысяч вообще исчезли с лица земли («пропали без вести»), более 37 тысяч человек было тяжело ранено, 235 тысяч получили травмы от светового излучения и проникающей радиации. Через три дня вторая атомная бомба была сброшена на Нагасаки, где тоже погибли сотни тысяч мирных жителей. За несколько секунд! Что там Сталин с его лагерями!

Два слова от автора. В это время наш артполк стоял в горах Тюрингии. Мы находились еще в состоянии эйфории от нашей недавней великой Победы, и эти взрывы не произвели на нас большого впечатления, точнее сказать, никакого. Мы уже взяли разрушенный до основания Берлин и повидали лежащий в развалинах Дрезден. Примечательно, что всего два месяца спустя, в ноябре 1945 года, на сборах командиров взводов инженер-капитан из штаба дивизии подробно рассказывал нам об устройстве и действии атомной бомбы и рисовал мелом на доске ее схему!

Что касается реакции московского руководства, то оно было близко к состоянию паники. Только после Хиросимы и Нагасаки Сталин осознал масштабы и значение случившегося. Для него, как и для Берии и Молотова, атомная бомба до этого события была абстракцией. Только теперь он понял, что сброшенные на Японию бомбы в действительности предназначены быть уроком и напоминанием для нас о том, кто действительно является хозяином в этом мире. Надо было спешить.

10 августа 1945 года Сталин вызвал к себе Курчатова. Тот нарисовал поистине безрадостную картину положения дел:

— Дело двигается очень медленно. В Лаборатории работает всего 100 человек, вместе с техниками, рабочими и водителями (мы помним, что только в Лос-Аламосе трудились 45 тысяч человек. — И. Д.), При таком небольшом коллективе решать важные и многообразные задачи трудно и сложно. Пока мы ведем только лабораторные эксперименты. Промышленной базы в нашей стране нет. Мы сейчас имеем подробные чертежи конструкции атомной бомбы. Мы знаем, как и чем ее начинить. В конце концов, мы можем ее и скопировать, чтобы сократить материальные затраты и сроки ее изготовления… Но речь идет о скорейшей ликвидации американской монополии… Надо в кратчайшие сроки создавать новую отрасль промышленности, которая производила бы все необходимое для технологии изготовления атомной бомбы…, нужны геологические изыскания урановых месторождений…, необходимо уже сейчас разворачивать строительство различных экспериментальных заводов…

Сталин внимательно слушал Курчатова, соглашался с ним, но подспудная мысль не отпускала его: «А ведь нужно еще восстановить 1700 разрушенных городов и десятки тысяч сел, возродить промышленность и энергетику (30 тысяч заводов, фабрик, электростанций), сельское хозяйство, скромно, но кормить людей — пора отменять карточную систему, держать в боевой готовности армию, помогать молодым странам народной демократии, возвращать долги по ленд-лизу… И все надо, надо, надо…»

По просьбе Сталина, Курчатов подробно описал атомную бомбу и принцип ее действия, объяснил некоторые непонятные термины.

— Хорошо, товарищ Курчатов. Дайте нам поскорее атомную бомбу. Через неделю мы пригласим вас и обсудим важный вопрос о том, как быстрее заставить работать отечественную промышленность в нужном для вас направлении, что необходимо сделать в первую очередь. Кстати, как вам помогает наша разведка?

— Товарищ Сталин, — отвечал Курчатов, — вне всякого сомнения, роль разведки чрезвычайно велика. Я постоянно получаю большой объем информации от товарища Фитина, и ни разу она не оказалась сомнительной или негодной. По ее содержанию могу утвердительно сказать, что наши разведчики проникли в самый секретный центр «Проекта Манхэттен», в Лос-Аламосскую лабораторию…

18 августа 1945 года у Сталина состоялось совещание с участием Берии, Завенягина, наркома боеприпасов Ванникова и руководителя Лаборатории № 2 Курчатова. Результатом его стало создание Специального комитета, в который, кроме его председателя Берии, вошли Маленков, Вознесенский, Завенягин, зампред Совнаркома Первухин. Иоффе, Капица, Курчатов и секретарь Спецкомитета Махнев.

Кроме того, был создан Ученый Совет по атомной энергии. По рекомендации Сталина, в него избрали Ванникова (председатель), Завенягина, академиков Алиханова, Иоффе, Капицу, Кикоина, Курчатова, Харитона и секретаря Махнева.

Раскрутку бюрократической машины уже было трудно остановить. Потому создали еще и 1-е Главное управление при СНК, впоследствии преобразованное в Минсредмаш СССР, которое возглавил Ванников, а его заместителем стал Завенягин.

20 августа 1945 года Сталин подписал Постановление ГОКО за № 9887-сс/оп «О специальном комитете при ГОКО», в котором, в числе других пунктов, имелись следующие:

…Возложить на Специальный комитет при ГОКО:

— руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана;

— развитие научно-исследовательских работ в этой области;

— широкое развертывание геологических разведок и создание сырьевой базы СССР по добыче урана, а также использование урановых месторождений за пределами СССР (в Болгарии, Чехословакии и др. странах);

— организацию промышленности по переработке урана, производству специального оборудования и материалов, связанных с использованием внутриатомной энергии;

— строительство атомно-энергетических установок и разработку и производство атомной бомбы,

—…Поручить тов. Берии принять меры к организации закордонной разведывательной работы по получению более полной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах, возложив на него руководство всей разведывательной работой в этой области, производимой органами разведки (НКГБ, РУ КА и др.).

Председатель Государственного Комитета Обороны

И. Сталин.

Этот день можно назвать днем рождения нового индустриального этапа создания советской атомной бомбы. Курчатов и его коллектив стали получать неограниченную поддержку ЦК и СНК СССР и любых ведомств, в помощи которых они нуждались. Естественно, что первыми из них были внешняя и военная разведки.

* * *

Став председателем Спецкомитета, а к тому же, получив личное задание Сталина по активизации разведывательной работы по атомной проблематике, Берия ринулся в бой. Он понимал, что Сталин ему не простит провала и не пощадит, если бомба не будет создана или не взорвется.

Пользуясь своей властью, он стал собирать уцелевших от расправ репрессированных ученых, конструкторов и инженеров, создавать из них «шарашки», где они могли бы в благоприятных условиях работать над проблемой.

Бесплатную рабочую силу, в том числе для работы на урановых рудниках, поставлял ГУЛАГ.

Надо отдать должное Берии. Всеми правдами и неправдами он сумел сколотить отличные коллективы ученых и специалистов и берег их. Ни один из его подчиненных, работавших по атомной проблеме, не был арестован как «враг народа», хотя репрессии в стране, пусть в значительно меньших масштабах, чем в 1937— 1938 годах, продолжались.

Берия способствовал созданию в лабораториях спокойной, здоровой атмосферы, не поощрял явного наушничества (хотя, конечно, соответствующие органы фиксировали любые нежелательные проявления и высказывания). В трудные послевоенные годы разработчикам атомного оружия в первую очередь предоставляли квартиры, улучшенное питание и другие возможные блага.

Как рассказывали автору бывшие работники этих лабораторий и сотрудники разведок, они не жили в атмосфере постоянного страха, но все знали, что «ходят под Берией». И он не простит ни ошибок, ни, тем более, недобросовестности, не говоря уж о злонамеренности. Может быть, и этим можно объяснить, что все происходившее удалось сохранить в глубочайшей тайне, и американцы даже не подозревали о том, какая работа проводится в номерных лабораториях и на номерных заводах.

Один из помощников Курчатова, профессор Игорь Головин, писал: «В то время административные способности Берии были очевидны для всех нас. Он был необычайно энергичен. Собрания не растягивались на несколько часов — все решалось очень быстро… В то время мы думали только об одном: что должны завершить работу как можно скорее — прежде, чем американская бомба упадет на нас. Страх перед новой, атомной, войной пересиливал все остальное — кто жил в тот период, может это подтвердить».

Что касается разведывательной деятельности, на которую особое внимание обратил Сталин в подписанном им постановлении, то здесь Берия стал домогаться еще больших успехов. С этой целью он направил в Данию начальника II отдела Льва Василевского для встречи с великим либерально настроенным ученым, Нильсом Бором. Надо было выяснить, не согласится ли он сотрудничать с советскими учеными в деле создания атомной бомбы. Первая попытка, как и вторая, предпринятая через молодого ученого Якова Терлецкого, провалилась. Нильс Бор попросту надсмеялся над незадачливыми вербовщиками, «откровенно» ответив на все «секретные» вопросы, а затем вручив книгу Г.Д. Смита «Атомная энергия для военных целей» со словами: «В ней вы найдете более подробные ответы на интересующие советских ученых вопросы».

После отъезда из Копенгагена московских «делегатов» Нильс Бор сразу же поставил в известность датскую контрразведку об их визите.

Ознакомившись с отчетом Терлецкого, Курчатов в своем заключении на ответы Нильса Бора в тактичной форме дал понять, что никакой практической пользы они не принесли.

Тем не менее к Сталину пошла «победная» реляция из отдела «С» об умело проведенной операции.

На самом же деле руководимый генералом Судоплатовым отдел «С» чего-либо серьезного в разведывательном плане сделать не смог. Отдел был создан Берией в сентябре 1945 года. Его главной задачей были перевод и обработка скопившихся агентурных материалов и реализация их через Лабораторию № 2. Второй задачей стало выявление и розыск в европейских странах ученых, занимавшихся проблемами урана, радиолокации, высокими частотами и т.д. Но к осени 1945 года почти все более или менее видные ученые уже оказались в США, а переводами занимался и II отдел, руководимый Василевским. В результате отдел «С» был упразднен.

Неудача Терлецкого имела еще некоторые последствия. Дело в том, что к Нильсу Бору он явился с рекомендательным письмом от академика Капицы. После провала миссии Терлецкого Капица понял, что его «подставили», и написал резкое письмо Сталину с критикой самого Берии:

«Товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в Особом комитете как сверхчеловеки. В особенности тов. Берия. Правда, у него дирижерская палочка в руках. Это неплохо, но вслед за ним первую скрипку все же должен играть ученый. У тов. Берии основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у Берии слабо.

Я лично думаю, что тов. Берия справился бы со своей задачей, если бы отдал ей больше сил и времени. Он очень энергичен и быстро ориентируется, хорошо отличает второстепенное от главного, поэтому зря времени не тратит, у него безусловно есть вкус к научным вопросам, он их хорошо схватывает, точно формулирует свои решения. Но у него один недостаток — чрезмерная самоуверенность, и причина ее, по-видимому, в незнании партитуры. Я ему прямо говорю: «Вы не понимаете физику, дайте нам, ученым, судить об этих вопросах», на что он мне возражает, что я ничего в людях не понимаю. Вообще наши диалоги не особенно любезны. Я ему предлагал учить его физике, приезжать ко мне в институт. Ведь, например, не надо самому быть художником, чтобы понимать толк в картинах…

…У меня с Берией совсем ничего не получается. Его отношение к ученым, как я уже писал, мне совсем не по нутру.

…Следует, чтобы все руководящие товарищи, подобные Берии, дали почувствовать своим подчиненным, что ученые в этом деле ВЕДУЩАЯ, а не подсобная сила… Они (руководящие товарищи) воображают, что, познав, что дважды два четыре, они постигли все глубины математики и могут делать авторитетные суждения. Это и есть первопричина того неуважения к науке, которое надо искоренять и которое мешает работать…

Мне хотелось бы, чтобы тов. Берия познакомился с этим письмом, ведь это не донос, а полезная критика. Я бы сам ему все это сказал, да увидеться с ним очень хлопотно…»

Сталин выполнил просьбу ученого, показал письмо Берии. Тот, не откладывая дело в долгий ящик, обратился к Капице по телефону:

— Нам надо поговорить, Петр Леонидович…

Капица органически не терпел Берию, не хотел находиться под его началом и продолжать участвовать в работе Спецкомитета и потому решительно возразил ему:

— Если хотите поговорить со мной, то приезжайте в институт. Берия вроде бы пошел на мировую, приехал в институт и даже

захватил в подарок Капице ружье. Беседуя с Берией, Капица настойчиво повторил свою мысль о приоритете ученых при решении научных проблем.

К этому времени на Капицу было собрано достаточно компромата. Берия не стал арестовывать его, велел не «реализовывать» дело, хотя, по другой версии, просил у Сталина санкции на арест Капицы. Сталин санкции не дал, но в ближайший день своего рождения, 21 декабря 1945 года, сделал Берии своеобразный подарок: 21 декабря 1945 года Капица был выведен из состава Спецкомитета и практически отстранен от участия в атомном проекте.

При этом, чтобы показать академику, что он не повинен в его освобождении от работы в Комитете, Сталин написал ему:

«Тов. Капица.

Все Ваши письма получил. В письмах много поучительного — думаю как-нибудь встретиться с Вами и побеседовать о них…»

* * *

Активная помощь внешней разведки усилиям советских ученых по созданию атомной бомбы значительно сократилась в конце 1946 года.

Последнее, самое короткое письмо — заключение Курчатова написано накануне нового, 1947 года:

«Совершенно секретно. Лично товарищу Абакумову B.C.

Материал, с которым меня сегодня ознакомил т. Василевский по вопросам:

а) американской работы по сверхбомбе,

б) некоторые особенности в работе котлов в Хэнфорде, по-моему, правдоподобны и представляют большой интерес для наших отечественных работ.

Курчатов 31.12.46 г.»

Правда, уже после возвращения в Англию Фукс в 1947—1949 годах передал ряд ценных материалов, касающихся разработки водородной бомбы, советскому разведчику Феклисову.

Работа с источниками внешней разведки прекратилась или была приостановлена после прямого указания В.Н. Меркулова в связи с неблагоприятной обстановкой в США и Канаде, сложившейся в результате предательства шифровальщика Оттавской резидентуры ГРУ Гузенко (о нем — ниже. — И. Д.).

* * *

Не только внешняя, но и военная разведка охотилась за секретом атомной бомбы.

Впервые информация о работе над ее созданием на Западе военной разведкой была получена осенью 1941 года от Клауса Фукса.

Военный атташе в Лондоне, Скляров, узнал о Фуксе от посла Майского, который почему-то недолюбливал резидента НКВД Горского и не хотел отдавать ему такой «подарок». Скляров поручил работу с Фуксом секретарю военного атташе Кремеру (в будущем — командиру танковой бригады, Герою Советского Союза). Материалы Фукса были отправлены в Москву, и оттуда поступила команда связь с Фуксом продолжать. После отъезда Кремера в Москву Фукс был передан на связь Урсуле Кучински, давней сотруднице ГРУ, работавшей под псевдонимом Соня. Как мы уже знаем, в ноябре 1943 года Фукс отбыл в США, где был передан на связь в резидентуру внешней разведки. Это было сделано потому, что, по настоянию Берии, координацию деятельности советской разведки по атомной проблематике в 1942 году поручили НКВД.

Но это не означало, что военная разведка устранилась от сбора атомной информации. Активно работал в этой области военный нелегал Ян Черняк. Этот выдающийся разведчик еще до войны возглавил самостоятельную резидентуру в одной из европейских стран. После начала Второй мировой войны она стала источником важнейшей информации по Германии. От нее в Центр регулярно поступали данные о системах противовоздушной и противолодочной обороны Германии, о немецкой боевой технике и т.д. В 1943 году Черняк перебрался в Канаду, где заново наладил работу нелегальной резидентуры. Среди его агентов был и ныне покойный ученый с мировым именем.

Информация, поступавшая от Черняка, имела громадное значение: доклад о ходе работ по созданию атомной бомбы с указанием научно-исследовательских объектов США, исходных материалов для бомбы, с описанием установок для отделения изотопа урана, получения плутония, принципы действия «изделия»; образцы урана-235 и урана-236; доклад об устройстве и действии уранового котла с чертежами.

Активно работала «легальная» военная разведка в США. Главный резидент ГРУ в США, П.П. Мелкишев (Мольер), официально под фамилией Михайлов занимал должность вице-консула в Нью-Йорке с 1941 по декабрь 1945 года. Он поддерживал контакты с А. Эйнштейном через Маргариту Коненкову, жену известного русского скульптора. Ее роман с великим физиком длился с 1935 года и стал особенно бурным после смерти его жены Эльзы. Маргарита в 1942 году стала секретарем авторитетного Комитета помощи России и получила возможность официально общаться с Эйнштейном и Оппенгеймером. В августе 1945 года она уговорила Эйнштейна встретиться с советским консулом Михайловым. Встречи вскоре стали регулярными и проходили как в коттедже Эйнштейна, так и на квартире Михайлова. В своих письмах к Маргарите Эйнштейн называл Михайлова «наш консул», упоминая при этом о его «советах» и «рекомендациях». В одном из них он сообщает, что «в соответствии с программой» сам нанес визит «консулу».

Наводит на размышление следующее письмо Эйнштейна, в котором есть такие строки: «Оттуда (из Нью-Йорка) смог вернуться только вечером. Так тяжело задание, которое несет большие перемены для тебя… Хотя по прошествии времени ты, возможно, будешь с горечью воспринимать свою порочную связь со страной, ставшую местом твоего рождения…»

Неизвестно, что передал Эйнштейн Мелкишеву. Известно лишь, что Мелкишев, как и.о. генконсула, помог супругам Коненковым беспрепятственно получить советские визы и вернуться в СССР.

Выдающимся военным разведчиком-нелегалом был Артур Александрович Адамс. Он въехал в США в 1938 году как гражданин Канады и надежно обосновался там в качестве «радиоинженера», «торговца химреактивами» и устроился «частично занятым инженером» еще на ряд фирм, что позволяло ему свободно разъезжать по стране. Он не получал заданий по добыче информации об атомных исследованиях в США, но сам обратил внимание на то, что с 1940 года из американских научных журналов исчезли публикации по урану.

21 января 1944 года его агент Кларенс Хискей («Эскулап») сообщил, что один из его друзей, ученый, имеет доступ к секретным документам, касающимся создания атомной бомбы. На свою телеграмму в Москву ответа Адамс не получил и решил, на свой страх и риск, завербовать ученого, который, по убеждению «Эскулапа», придерживался левых взглядов. В публикации исследователя В. Лота ученый фигурирует под именем Мартина Кемпа. Так будем называть его и мы.

Первая встреча Адамс с «Кемпом» произошла в конце января 1944 года. Уже на следующей встрече, 23 февраля 1944 года, праздничном дне для советских военных разведчиков, «Кемп» передал Адамсу около 1000 листов различных документов и образцы урана и бериллия. Среди документов были доклады о разработке нового оружия, инструкции по отдельным вопросам, отчеты различных отделов лаборатории, схемы опытных агрегатов, другие документы, а также научные доклады, относящиеся к атомному проекту. Вкратце Адамс информировал о них в Москву радиограммой, а затем с первым же курьером отправил в Центр все документы и материалы.

На имя начальника ГРУ И. Ильичева Адамс направил два доклада, в которых изложил свое мнение как о характере производимых работ, так и об их целях. В заключение он писал:

«…Мой источник сообщил, что уже проектируется снаряд, который будет сброшен на землю. Своим излучением и ударной волной этот взрыв уничтожит все живое в районе сотен миль. Он не желал бы, чтобы такой снаряд был сброшен на землю нашей страны… Проектируется полное уничтожение Японии, но нет гарантии, что наши союзники не попытаются оказать влияние и на нас, когда в их распоряжении будет такое оружие. Никакие противосредства не известны всем исследователям, занятым в этой работе. Нам важно также иметь такое оружие, и мы теперь имеем возможность получить достаточно данных, чтобы вести самим работы в этом направлении. Прошу выразить вашу реакцию на это предложение „проволокой“ (по радио). Посылаю образцы ураниума и бериллиума…»

Резолюция Ильичева: «Материал срочно обработать и направить тов. Первухину. Сообщить Ахиллу оценку по получению ее от тов. Первухина. (В 1944 году М.Г. Первухин, заместитель председателя СНК СССР, курировал Лабораторию № 2. Надо думать, что эту информацию он доложил Сталину.)

На следующей встрече «Кемп» вручил Адамсу для перефотографирования 2500 страниц секретных материалов, а с мая по август 1944 года еще 1500 страниц. Приказом начальника ГРУ 59-летнему Адамсу было предоставлено редчайшее право: вербовать агентов, имеющих доступ к атомным секретам, без санкции Центра.

Но в том же, 1944 году, Хискей попал под наблюдение американской разведки. Был зафиксирован его контакт с Адамсом и контакт последнего с вице-консулом Михайловым. В ноябре 1944 года Хискея уволили из университета и отправили служить в армию на Гавайи, а Адамса взяли в разработку. К нему направили «подставу», но он быстро разоблачил ее.

ФБР доложило Рузвельту о своих подозрениях в отношении Адамса. Но, не желая портить отношения с СССР, с делом особенно не торопились. Так что в 1946 году Адамсу удалось перебраться в Канаду, а оттуда в СССР. Здесь он встретился с женой, получил советское гражданство и звание инженер-полковник. Умер в 1970 году и был с почетом похоронен на Новодевичьем кладбище.

В Центре было известно, что и Канада принимает участие в исследовательских работах по проблематике атомной бомбы. Соответствующие задачи были поставлены резидентуре ГРУ в Оттаве. Ей удалось привлечь к сотрудничеству ряд канадских ученых — Дэнфорта Смита (Бадо), Нэда Мазерала (Басли) и Израэля Гальперина (Бэкона). Важная информация он них стала поступать с марта 1945 года, однако она все же носила общий характер.

Прорывом стала вербовка английского ученого Аллана Нана Мэя, однокашника Дональда Маклейна по Кембриджу. Он был талантливым физиком-экспериментатором и сочувствовал коммунистическим идеям. Правда, сотрудничал с нашей разведкой он без особого удовольствия. Позднее он так вспоминал об этом периоде: «Вся эта история причиняла мне огромную боль, и я занимался этим лишь потому, что считал это своим долгом….Это все равно, что быть привратником в туалете — воняет: но кто-то должен это делать».

Доклад Мэя был предельно четким и исчерпывающим. В нем подробно описывались конструкция бомбы, ее детали и отдельные узлы, технология их изготовления. Он представил подробные схемы организации атомного проекта в Канаде и США: его структуру, фамилии ученых и военных руководителей. Перечислил все сверхсекретные заводы в различных точках США и Канады, дал их подробное описание, назначение, перечень выпускаемой продукции. Он также составил список ученых, через которых можно было установить контакт с участниками «Проекта Манхэттен».

Доклад Мэя и микроскопические образцы полученного от него урана были отправлены в Москву не с дипломатической почтой, а с сотрудником резидентуры Мотиновым. На аэродроме в Москве его встречал лично начальник ГРУ Ф.Ф. Кузнецов (Директор).

Из воспоминаний Мотинова: «…С большими предосторожностями я достал из-за пояса драгоценную ампулу и вручил ее Директору. Он немедленно отправился к черной машине, которая стояла тут же на аэродроме, и передал ампулу в машину. „А кто там был?“ — спросил я потом Директора. „Это Берия“, — прошептал Директор». А от ампулы с ураном у меня до сегодняшнего дня мучительная рана, и приходится менять кровь по несколько раз в год».

Мэю удалось выполнить еще несколько заданий резидента Заботила, но осенью 1945 года он должен был вернуться в Англию.

А 5 сентября 1945 года произошло событие, последствия которого можно назвать катастрофическими. Шифровальщик Оттавcкой резидентуры ГРУ Гузенко, прихватив из сейфа секретные документы, попросил политического убежища у канадских властей. .

Образованная после побега Гузенко Канадская королевская комиссия по вопросам шпионажа выявила имена девятнадцати агентов ГРУ в Канаде, из которых девять были осуждены. 4 мая 1946 года в Англии арестовали Мэя. Он признался, что передавал Советскому Союзу материалы по атомной бомбе. Его осудили на 10 лет каторжных работ.

Были провалены нелегальные резиденты ГРУ. Нелегалам Черняку и Литвину с трудом удалось бежать из США.

В записной книжке арестованного Гальперина обнаружили фамилию К. Фукса, который позже был осужден на 14 лет.

Предательство Гузенко, реализация дела «Венона» (материалов радиоперехвата и их дешифровки), предательство бывшего советского агента г-жи Бентли способствовали развернувшейся в США беспрецедентной кампании антисоветизма, антикоммунизма и «охоты на ведьм». Ее инициатором стал сенатор Маккарти (отсюда— «эпоха маккартизма»), которому подпевал молодой сенатор Ричард Никсон.

Я изучал все доступные материалы, касающиеся всех предателей, изменников и перебежчиков, и должен сказать, что, по моему мнению, ни один из них не причинил большего вреда нашей Родине, чем Гузенко. Речь идет даже не об оперативном вреде — выдаче ряда агентов, — и другие перебежчики выдали их немало. Нет. Дело в том, что именно он явился детонатором гигантского взрыва «холодной войны», закончившейся нашим поражением и развалом Советского Союза, а может быть длящейся и сейчас, пока существует Россия. Это, правда, тема других исследований.

По указанию Сталина, для разбора обстоятельств измены и побега Гузенко была создана специальная комиссия под председательством Маленкова, в которую вошли Берия, Абакумов, Кузнецов, Меркулов. Ее секретарем стал помощник Берии Мамулов. По результатам работы комиссии виновным в побеге Гузенко был признан резидент Заботин. До смерти Сталина он, его жена и сын находились в лагерях. Выйдя из лагеря, Заботин развелся с женой, женился на простой деревенской женщине и поселился в деревне, где вскоре и умер.

Когда началась «холодная война», Сталин твердо проводил линию на конфронтацию с США. Он знал, что американские военные строят планы атомного нападения на СССР. В ноябре 1945 года Объединенный комитет начальников штабов США рассмотрел план стратегической атомной бомбардировки жизненно важных центров нашей страны. В число наиболее важных целей вошли 20 крупнейших городов (кроме Киева и Минска, то ли потому, что они и без того уже были разрушены войной, то ли из далеко идущих политических соображений). Но в то же время Сталин знал, что угроза атомного нападения до конца 1940-х годов нереальна — по данным разведки, только к 1955 году США и Англия должны были создать запасы ядерного оружия, достаточные для победы над СССР.

А нам надо было спешить. В августе 1949 года была испытана первая советская атомная бомба. В нашей печати сообщения об этом не было, а в американской оно появилось 24 сентября и вызвало возмущение Сталина. Крайне обеспокоены были также руководители атомного проекта и все те, кто отвечал за обеспечение секретности атомных разработок. «Неужели — думали они, — и у американцев есть агентура, способная информировать о наших атомных делах?»

Напряжение разрядилось, когда выяснилось, что приборы, установленные на самолетах, при регулярном заборе проб воздуха могут обнаружить следы атомного взрыва в атмосфере, и агентура здесь ни при чем.

25 сентября 1949 года в советской печати появилось сообщение ТАСС, в котором признавалось, что Советский Союз овладел секретом атомного оружия еще в 1947 году. «Что касается тревоги, распространяемой по этому поводу иностранными кругами, — говорилось в сообщении ТАСС, — то для тревоги нет никаких оснований…».

По стилю этого сообщения чувствовалось, что оно или написано, или отредактировано самим Сталиным, во всяком случае, он приложил к нему руку. Что же, он имел на это право! Ему, правда, не довелось прочесть слова Черчилля, который написал: «Сталин принял Россию с сохой, а оставил ее с атомной бомбой…»








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх