Загрузка...



  • Прочитано на глиняных табличках

  • «Календарь земледельца»

  • Скотоводы и пастухи

  • Люди и животные
  • Город в тени храма

  • Народ искусных мастеров

  • Купцы любили путешествовать

  • Бедняки и богачи

  • Страна очень нуждалась в образованных людях

  • День ученика

  • Отцы и дети

  • Медицина и демоны

  • Как много на земле злых духов!

  • Глава IV. Их жизнь

    Данные археологии и тексты тысяч глиняных табличек открывают перед нами картину жизни Шумера — страны поистине сказочного изобилия, с молочными реками в кисельных берегах, с великолепно налаженным хозяйством, страны, вызывавшей удивление и зависть всего тогдашнего мира. А ведь природа этого края отнюдь не была благодатной: болота и топи в низовьях Тигра и Евфрата, мёртвые пустыни, начинающиеся почти от их берегов на севере страны, выжженные солнцем голые и безлесные степи. В стране не было ни дерева, ни металла, ни строительного камня, ни минералов, столь необходимых для нужд строительства и для развития ремёсел. Первобытные общины, кочевые и оседлые, жили за счёт охоты, рыболовства и собирательства — им было достаточно того, что давала природа. Но ведь шумеры, создатели основ высокоразвитой цивилизации, не могли ограничиться лишь использованием естественных богатств Двуречья.

    Многие факторы послужили причиной явления, которое можно назвать «экономическим чудом» III тысячелетия до н. э. Прежде всего следует сказать о сельском хозяйстве — основе многоотраслевой шумерской экономики, главном источнике жизненного благополучия, богатства и могущества страны. Благодаря «земледельческому таланту» шумеров мёртвые земли были превращены в цветущий край. Густая сеть оросительных каналов и тщательная обработка земли совершили чудо: поля и сады Двуречья стали приносить обильные урожаи, в результате чего уже в глубокой древности появилась возможность выделить из общества большие группы людей, занятых в других отраслях хозяйства. Сельскохозяйственных продуктов не только хватало для жителей Месопотамской равнины, их излишки вывозили за пределы страны. Сухопутным путём, по рекам, каналам и по морю караваны шумерских купцов доставляли в самые отдалённые страны зерно, взамен которого получали сырьё, столь необходимое Шумеру. Создав сеть оросительных каналов, наиболее крупные из которых использовались также для судоходства, шумеры перестали быть зависимыми от капризов природы. Они освободились от страха — голод уже не угрожал им.

    Прочитано на глиняных табличках

    Обращает на себя внимание приверженность шумеров к бюрократизму. И действительно, ни в одной стране бюрократическая система не достигла такого развития, как в Шумере. Во время раскопок в архивах шумерских городов найдены десятки тысяч табличек, из которых видно, какое огромное значение шумеры придавали отчётности, составлению деловых документов. Всё регистрировалось, учитывалось и записывалось на табличке. Не исключено, что подобное, чрезмерное, может быть, увлечение хозяйственной документацией создавало для шумеров серьёзные трудности. Современная же историческая наука относится к этому как к благословенному дару: благодаря этим записям мы можем с большей точностью восстановить картину жизни Шумера, проследить развитие его экономики, правовых, семейных и прочих отношений начиная с самой глубокой древности.

    Древнейшие таблички с пиктографическими письменами эпохи Урука, т. е. конца IV — начала III тысячелетия до н. э., — хозяйственные документы, даже скорее заметки. С помощью примитивного письма можно было лишь фиксировать определённые факты, но никак не передавать отвлечённые понятия. И всё же даже эти таблички могут кое–что рассказать о шумерской экономике на заре истории Шумера. Землю, отвоёванную у пустынь и степей совместными усилиями всего общества, всего коллектива людей, участвовавших в сложных работах по сооружению сети ирригационных каналов, обрабатывали как жители поселений деревенского типа, так и горожане. Возможно, что первые являлись коренным, издавна осевшим на этих территориях автохтонным населением, а вторые и были собственно шумерами, пришельцами из каких–то неведомых стран.


    Табличка хозяйственной отчётности

    Земля в древнем Шумере, как считают многие учёные, принадлежала богам. Подобно тому как в доисторическую эпоху, при первобытно–общинном строе, все богатства принадлежали роду или племени, так теперь все они считались собственностью богов. Вместо коллективного владения возник единый собственник — бог, который через посредство храма, управлявшего его хозяйством, наделял людей всем необходимым для жизни и работы. Архаические таблички из Урука свидетельствуют о том, что земледельцам, обрабатывавшим поля богини Инанны, выделялись рабочие волы и плуги. Эти данные весьма существенны: значит, уже к началу III тысячелетия шумеры перешли от примитивного ручного труда с использованием единственного орудия — мотыги — к «механизированной» обработке земли. Кроме волов в плуги впрягались также ослы. В табличках из Джемдет–Насра также нередко упоминается «дом плугов». «Дом плугов» — это был не просто храмовой склад сельскохозяйственного инвентаря, откуда земледельцы получали плуги, мотыги, рабочий скот, а также семена и корм для волов и ослов, здесь был некий центр, который руководил земледельческим хозяйством храма.

    В поле работали группами, под присмотром опытного начальника или надсмотрщика, наделённого соответствующими полномочиями представителя храмовой администрации. Весь урожай целиком свозился в зернохранилища храма, а затем земледельцы получали на соответствующих складах продовольствие, одежду и пр.

    Древние шумеры на своих полях в основном выращивали ячмень и пшеницу. Параллельно с хлебопашеством в Шумере было развито также садоводство и огородничество. Судя по упоминавшимся уже пиктографическим табличкам, шумеры выращивали лук и бобы, разводили плантации финиковых пальм.

    Централизация хозяйственной жизни Шумера, несомненно, была вызвана особенностями природных условий Двуречья. Только благодаря ей стало возможно строительство, содержание в порядке и расширение обширной сети оросительных каналов, значительно более сложной, чем в долине Нила. За ведением ирригационных работ, за распределением воды и содержанием в порядке густой сети больших и малых каналов, за тем, чтобы в периоды длительных засух не было недостатка в воде, следили соответствующие инстанции храмовой администрации. Часть этих работ выполняли на своих участках сами земледельцы.

    Амбары храмов, полные зерна и других даров земли, являлись основным богатством Шумера. Учёт поступлений и выдач был необходим; излишки продуктов составляли «основной капитал», обеспечивавший всестороннее развитие экономики страны. Эпос об Энмеркаре и правителе Аратты, действие которого разворачивается в самые отдалённые времена, определённо указывает на то, что именно благодаря излишкам сельскохозяйственного производства шумеры смогли бороться за расширение сферы своего влияния, за господство над соседними странами.

    В эпоху Урука и Джемдет–Насра землю обрабатывали главным образом «люди храма», говоря современным языком, «сельскохозяйственные рабочие». Но существовала и система аренды. Вначале, по–видимому, земля сдавалась в аренду общинам, а позднее — отдельным лицам. По мере развития экономики последняя форма аренды стала применяться всё чаще. Хозяйственные документы из Ура, Шуруппака или Лагаша, относящиеся к середине III тысячелетия, то есть ко времени, когда храмы утратили ключевые экономические позиции и перестали быть единственными собственниками и распорядителями материальных благ, а дворец энси сделался конкурирующей, затем равной храмам, а в конце концов господствующей силой в экономике страны, подтверждают предположение о распространённости системы аренды. Земельные владения храмов и энси простирались на сотни и тысячи гектаров. Например, храму богини Бабы в Лагаше принадлежало 4450 га возделываемой земли (не считая садов, огородов, зелёных насаждений). В качестве арендной платы арендатор отдавал храму или дворцу треть урожая. К концу третьей династии Ура, когда правители уже захватили в свои руки обширные храмовые хозяйства и подавляющее большинство земельных угодий принадлежало царю, т. е. государству, сельскохозяйственные работы преимущественно велись группами земледельцев, руководимыми центральными учреждениями. Эти группы включали от десяти до двадцати четырёх человек и выполняли все виды работ на определённом, выделенном им участке. Взамен они получали из кладовых храма или дворца продовольствие. Кроме того, существовала система, при которой земледелец имел собственный участок земли. Например, в одном из документов, относящихся ко времени третьей династии Ура, говорится, что из собранных группой земледельцев 82 800 кур[28]зерна 4425 кур предназначаются на пропитание энгаров. Учёным удалось подсчитать, что в сельском хозяйстве города Умма в этот период было занято 3000 человек.

    «Календарь земледельца»

    Природные условия Шумера были таковы, что земледелие превратилось в сложную отрасль хозяйства, требующую значительных затрат труда, огромного опыта и знаний. Порядок проведения сельскохозяйственных работ был чётко, «научно» определён, разработан на основе опыта многих поколений.

    Трудно сказать, когда именно был составлен первый «Календарь земледельца», дошедший до нас в копиях, относящихся к началу II тысячелетия до н. э. Этот уникальный трактат, возникший за полторы тысячи лет до «Трудов и дней» Гесиода[29], восстановлен и переведён Б. Ландсбергером, Т. Якобсеном и С. Крамером. Текст собран и составлен из нескольких табличек и фрагментов, что, несомненно, свидетельствует о его популярности и практическом применении.

    «Календарь» начинается так: «Во время оно землепашец поучал своего сына». Далее он поучает, что, прежде чем приступить к возделыванию своего поля, землепашцу следует позаботиться об оросительных каналах, уровень воды в которых не должен быть слишком высоким. Когда вода спадёт, на мокрое поле надо выпустить волов с обвязанными копытами; они вытопчут сорняки и выровняют поверхность поля. Окончательное выравнивание поля следует доделать маленькими мотыгами. Поскольку волы оставят на влажной земле следы, человек, вооружённый мотыгой, должен пройти по всему полю и сровнять следы копыт. Рытвины нужно сровнять бороной.

    Составители «Календаря» не забыли ничего. «Пусть твои орудия звенят готовностью к работе», — говорится в нём. Все члены семьи, все домочадцы, наёмные работники и даже дети должны заранее, до начала сева или жатвы, привести в порядок сельскохозяйственный инвентарь, подготовить кувшины и корзины. Вспаханную землю рекомендовалось трижды проборонить и в случае необходимости разбить молотком комья земли. Затем начинался сев. На полосе земли шириной около –?– м делали восемь борозд. Земледелец должен был следить за тем, чтобы семена попадали в землю на одинаковую глубину «в два пальца». В «Календаре» говорится о сроках полива молодых всходов, о признаках болезни ячменя, о начале жатвы «в день его (ячменя) силы», а не тогда, когда он согнётся под тяжестью собственных колосьев, о распределении работников по трое, чтобы один жал, второй вязал, а третий складывал снопы.

    Более ранние по сравнению с «Календарём» хозяйственные таблички сообщают, что во время весенней пахоты земледельцы также объединялись в группы по три человека. Каждый плуг обслуживали «идущий за плугом», «погонщик волов» и человек, «бросающий семенами».

    В Лагаше во времена Уруинимгины существовало обязательное правило: «живущие в поле люди» должны были охранять засеянное поле. Видимо, речь шла о защите не только от животных, но и от людей. Много хлопот доставляли землепашцам непослушные волы. Против них предостерегает не только «Календарь земледельца», но и шумерская поговорка: «Вол близко к току — поле не будет засеяно».

    В табличках из архивов говорится также о том, что во время сева необходимо разрыхлять землю мотыгами. Землепашец должен был ежедневно разрыхлить 4–8 cap[30]поля. Следует отметить, что в древнем Шумере все виды работ нормировались. Таблички, относящиеся ко времени третьей династии Ура, содержат множество сведений об обязательном нормировании различных видов полевых работ. Определённое число работников обрабатывали 4–8 бур[31]. С этого поля ответственный за его обработку энгар должен был собрать 100–200 кур зерна. Средний урожай с 1 бур составлял около 36 кур.

    Не только зерновое хозяйство, но и вся экономика Шумера была, если говорить современным языком, плановой. Нормы существовали и в садоводстве и в огородничестве. В середине III тысячелетия храмам и царям принадлежали обширные плантации и огороды. В Лагаше, например, огороды занимали от 200 до 600 cap. Они были разбиты на участки от 10 до 100 cap. На огородах богини Бабы выращивались различные сорта лука (в том числе особый сорт, служивший кормом для волов), бобы, репа, огурцы, укроп, тмин, анис, шафран и пр.

    Занимались шумеры и садоводством. Большое хозяйственное значение в древней Месопотамии имела финиковая пальма. Её плантации были весьма обширными. На одной такой плантации в эпоху третьей династии Ура произрастало 1332 пальмы, с которых собирали 62 кур и 154 сила плодов. На плантациях Мушбианна одновременно работали 273 человека. В Шумере не только регулярно проводилось распределение пахотных земель (одни участки отводились, например, под лён, другие — под кунжут), но и велось систематическое наблюдение за урожайностью финиковых пальм. В документах, касающихся сборов фиников, учёт деревьев вёлся в зависимости от их возраста и плодоносности. В зависимости от возраста пальмы с одного дерева получали от 10 до 60 сила плодов. Максимум составлял 1 кур фиников с одного дерева.

    Как свидетельствуют таблички, найденные в Уре, уже в середине III тысячелетия наряду с финиковой пальмой шумеры стали выращивать так называемое «смолистое дерево». В безлесном Шумере лесонасаждения нужны были не только для создания защитных полос, предохранявших плодовые деревья от солнца и ветра, но и ради строительного материала. В строительстве использовался главным образом тамариск, а также старые, малоплодоносящие пальмы. Во времена Уруинимгины из древесного строительного материала делали мачты и корпуса кораблей, плуги и пр. Таким образом, в Шумере, хотя он и был прежде всего земледельческой страной, издавна существовало многоотраслевое хозяйство.

    В Шумере, главным образом в северных районах, издавна существовали виноградники. От них получали не только плоды и вино, но и срезанную лозу, которая вместе с тростником повсеместно употреблялась как строительный материал при строительстве судов, для укрепления дамб и берегов каналов. В домашнем хозяйстве из тростника и лозы шумеры плели циновки, корзины и пр. Особенно высоко ценился в древнем Шумере тростник, который являлся материалом для строительства домов.

    Полевые работы требовали знаний и опыта. В Шумере была популярна поговорка «Не быть пастуху землепашцем», соответствующая русской «Всяк сверчок знай свой шесток». Помимо её основного смысла в этой поговорке слышится нотка пренебрежения, с каким пахари и жнецы, гордившиеся тем, что благодаря их труду земля даёт обильные урожаи, а зернохранилища богов «полны до крыш», относились к скотоводам.

    Об уровне жизни шумерских земледельцев трудно сказать что–либо вполне определённое. В одном документе времени правления царя Шульги, касающемся садовников и работников, занятых в царском саду, говорится, что в группе из восьми человек один работник, по–видимому руководитель, получал ежемесячно 75 сила зерна, трое садовников — по 60 сила, два «поливальщика» — по 50, один помощник — 40, а второй — всего около 20 сила зерна. Паёк последнего можно не колеблясь назвать голодным. (Приведём для сравнения данные о корме для скота, почерпнутые из табличек приблизительно той же эпохи: волы получали ежедневно 6 сила ячменя плюс некоторое количество бобов, ослы — 2,5 сила, овцы — от 1 до 1,5 сила зерна.) Следует добавить, что группам сельскохозяйственных работников отводились определённые участки поля «для прокормления». Подобная дифференциация продовольственных пайков была характерна для лиц всевозможных профессий — как занятых в сельском хозяйстве, так и для горожан, ремесленников. В лучшем положении, чем сельскохозяйственные работники, находились, по–видимому, арендаторы храмовых или царских земель, а также земледельцы, арендовавшие участки у состоятельных землевладельцев (эта форма аренды окончательно сложилась к концу III тысячелетия); плата за аренду, не превышавшая одной трети урожая, была вполне сносной. Среди той части населения, которая была занята в сельском хозяйстве, низшую ступень иерархической лестницы занимали рабы, принадлежавшие храму, дворцу или свободным земледельцам.

    Скотоводы и пастухи

    Не столь многочисленную, но не менее важную группу сельского населения Шумера составляли скотоводы. Их заботам были поручены стада бога, а также стада, принадлежавшие царю; кроме того, они держали собственный скот. Скотоводы, так же как земледельцы, получали за свой труд продовольственный паёк. В храмовых хозяйствах выделялись специальные земельные участки, урожай с которых предназначался на прокормление пастухов: «людей скота», «людей овец», «людей коз» и т.д.

    Скотоводство наряду с земледелием являлось основой благосостояния Шумера, хотя в разные периоды его значение менялось. В древнейшую эпоху, когда храмовое хозяйство ещё только складывалось, основное внимание уделялось земледелию, а скотоводство находилось на втором плане. Между этими двумя отраслями хозяйства существовала конкуренция, отголоски которой мы находим в эпических сказаниях, мифах, литературных диспутах.

    На протяжении всей истории Шумера животноводство было сильнее развито в тех районах, где имелись обширные пастбища. Древнейшие таблички из Урука содержат пиктограммы, обозначающие всевозможных домашних животных, и прежде всего овец. Животные содержались стадами в 100–180 голов, но имеются упоминания и о стадах в 500 голов. Овец разводили ради молока, шерсти и мяса. Менее крупными были стада коз, принадлежавшие богине Инанне. Множество документов сообщает о разведении крупного рогатого скота — коров, которых держали ради молока, а также тягловых волов и быков. Коров содержали по группам в зависимости от удойности и качества молока. Кроме того, шумеры откармливали домашних свиней, а в качестве вьючных и упряжных животных использовали ослов.

    В ряде документов содержатся упоминания о собаках, помогавших охранять стада овец и баранов, а также о гончих псах, участвовавших в охоте. Собака, помощник пастуха и охотника, не пользовалась симпатией земледельца.

    Об этом свидетельствует поговорка «Бык пашет, собака портит борозду». Таблички более позднего времени указывают на то, что собаке, так же как прочим домашним животным, полагался определённый продовольственный паёк.

    В Шумере разводили и домашнюю птицу. На пиктограммах чаще всего изображены водоплавающие — гуси или утки. Домашнюю птицу держали жители шумерских деревень, кроме того, она могла быть «собственностью богини». В последнем случае работникам выдавался корм для птицы из храмовых кладовых.

    Особенно много сведений о животноводстве середины III тысячелетия можно найти в документах храмового архива города Шуруппака. До нас дошли имена пастухов. Один из них, Ур–Баба, пас стадо в 1050 голов овец, которые принесли храму 141 ягнёнка. Другой, Мемахнуди, передал храму 42 молодых овечек. О стаде пастуха Нини известно, что он получал от своих 221 овцы шерсть только высшего качества. У пастухов были и ослы, для которых они получали корм. В нашем распоряжении имеются таблички–«квитанции», удостоверяющие получение от пастухов следующих продуктов: сметаны, масла, различных сортов сыра, мяса, а также — в нескольких случаях — зерна, являвшегося, по–видимому, платой за участок пахотной земли. В одном из документов говорится о 9660 ослах, которые использовались как упряжные и вьючные животные. Свиньи в документах упоминаются редко.


    Голова овцы

    Таблички из Лагаша указывают на то, что в связи с быстрым ростом поголовья скота в поместьях, принадлежащих храму богини Бабы, существовала весьма узкая специализация пастухов: пастухи быков, коров, ослов, коз, овец и даже ослиц–маток и молодых бычков. Одни домашние животные содержались в храмовых или дворцовых хлевах, конюшнях и овчарнях, другие паслись в пригородных хозяйствах. Так же обстояло дело и со свиньями: их либо откармливали в свинарниках, либо пасли на специальных пастбищах. В служебной иерархии свинопасы находились на одном из последних мест. Тем не менее и им в помощь выделялись рабыни.

    Таким образом, пастухи поставляли на склады храма богини Бабы жертвенных животных, скот на убой и различного рода продукты. На время стрижки овец их пригоняли к храму. Шкуры павших животных пастухи обязаны были сдавать храмовым чиновникам. Как и в вопросах земледелия, любое мероприятие, связанное со скотоводством, с предельной скрупулёзностью фиксировалось в документах. Кроме того, регулярно и систематически осуществлялся учёт поголовья скота, регистрировались самые незначительные поступления и выдачи.

    Люди и животные

    Об отношении шумеров к животным, которых они использовали в хозяйстве, немало любопытного рассказывают многочисленные пословицы, поговорки и изречения. К наиболее «уважаемым» животным относились бык и баран–производитель. Бык являлся символом силы и плодовитости. «Грозный бык», «дикий бык», «горячий бык» — так шумеры говорили о богах. То же можно сказать и о баране, который считался животным капризным и небезопасным, но весьма нужным и полезным в хозяйстве.

    Вол, по представлениям шумеров, был животным глупым и неповоротливым, однако и ему прощались его проделки и капризы, потому что без него невозможна была пахота. Свинья, как и в наших, европейских поговорках считалась грязным и нечистоплотным животным, но мясо её ценилось высоко. К ослу относились с добродушной иронией, как к флегматичному и глупому созданию, основная особенность которого — действовать наперекор своему хозяину. Приведём для примера несколько поговорок, в которых описан характер осла:

    «Его надо тащить [силой] в поражённый мором город, словно вьючного осла».

    «Мой ослик не создан для быстрого бега, он создан для того, чтобы орать!»

    «Осёл сожрёт и свою подстилку».

    Собака не пользовалась симпатией шумеров, к ней относились неприязненно, даже враждебно, считали существом шкодливым, ленивым, алчным и злым, никак не другом человека. (Пастухи и охотники, вероятно, относились к этому животному иначе.) Пёс нередко выступал как символ злой участи человека — с одним из примеров этого мы уже встречались. Если судить по следующим поговоркам, прочитанным и переведённым Э. Гордоном, собака — это недружелюбное по отношению к человеку животное, действующее ему во вред:

    «Только пёс не знает своего дома».

    «Собака считает себя умной, а у хозяина с ней масса хлопот».

    «Собака кузнеца не смогла опрокинуть наковальню; зато опрокинула кувшин с водой».

    «Тот, кто треплет по спине коварную собаку, [поступает так], как если бы он гладил голову дикой собаки».

    Последняя пословица звучит как предостережение чересчур доверчивым людям. Домашний пёс в ней приравнивается к дикой собаке, животному хищному, опасному, приносящему вред человеку и его имуществу.

    Шумеры считали собаку животным неряшливым («Собака рычит на вымытого вола»), неразумным и прожорливым («Только пёс не оставляет еды на завтрашнее утро»). О вспыльчивых людях говорили: «Он впадает в бешенство, словно пёс», о бездомных бродягах: «Ты, точно собака, не имеешь места для сна». Поговорка «Пёс не сойдёт с места, [если он находится] на палубе корабля» отмечает, что собака боится воды, а в пословице «Он ползает, словно пёс» содержится издёвка над покорностью собаки.

    Шумеры ловили газелей (у них были даже «пастухи газелей») и диких кабанов. Во времена Шульги приручали диких медведей, которых выставляли около городских ворот для устрашения и на удивление всем входящим в город. О трудностях и опасностях, связанных с приручением диких животных, которые затем использовались в различных хозяйственных работах, говорит, например, такая пословица: «Вола приручили — молодцы дрессировщики!»

    Шумерам была известна лошадь. Какую именно породу лошадей они использовали, мы не знаем, но сам факт одомашнивания лошади не подлежит сомнению. Об этом говорится в одной из басен, содержащей свидетельство о том, что шумеры умели ездить верхом, хотя считали это опасным и вредным как для человека, так и для лошади:

    Сбросив всадника, лошадь [сказала]: «Если всегда таскать на себе такой груз, можно и обессилеть!»

    Нечто вроде комментария к этой басне мы находим в письме, которое в XVIII в. до н. э. царь Зимри–Лим из Мари написал своему сыну. Отец советует юноше не ездить верхом на лошади. Надо полагать, что Зимри–Лим исходил из опыта и наставлений шумеров, которые запрягали лошадь в боевую колесницу, но считали её негодной для верховой езды.

    В качестве вьючных животных в Шумере использовались ослы и мулы. Эти животные ценились высоко, и шумерские скотоводы заботились о росте их поголовья в царских и храмовых стадах.


    Бык из серого известняка

    Кроме земледельцев и скотоводов в состав сельского населения Шумера входили рыболовы и охотники. Лук, копьё, дротик, кинжал, топор — с таким оружием шумерские охотники шли на дикого зверя. Охотники приносили обществу двойную пользу: они не только добывали мясо и шкуры, но и охраняли поля от потрав и скот от нападений хищников, самым опасным из которых был лев. На печатях и рельефах, относящихся к эпохе Урука и Джемдет–Насра, изображены различные сцены охоты. Шумеры охотились также на слонов, которые в более позднее время, к началу I тысячелетия, исчезли с берегов Тигра и Евфрата, и на хищников — волков, лисиц, гепардов. Для ловли животных, главным образом газелей, диких кабанов, диких лошадей и ослов, пользовались сетями. Охотники, хоть и считались свободными людьми, платили налоги храмам, князьям, царям.

    Охота была любимым развлечением правителей и их приближённых. Шумерские охотники отнюдь не отличались особой скромностью: как и всякие охотники во все времена, они любили похвастаться своими подвигами. Вот почему мы находим у шумеров пословицу, в которой высмеивается бахвальство охотников: «Он ещё не поймал лисицу, а уж делает для неё колодку». Иными словами: «Делит шкуру неубитого медведя».

    Если на собак шумеры смотрели иначе, чем мы, то их оценка характера лисицы полностью совпадает с нашей. Лиса была воплощением ловкости (вспомним миф об исцелении бога Энки, в котором лис обещает привести Нинхурсаг в Абзу), хитрости и самомнения. Приведём несколько изречений и басен о лисице:

    «Лиса не сумела построить себе дом, а потому пришла в дом друга, как завоеватель».

    «Лиса наступила дикому быку на копыто и спрашивает: «Тебе не очень больно?»

    В другой басне о лисе говорится как о хвастливом и трусливом животном:

    «Лис сказал своей жене: "Идём со мной! Давай изгрызём город Урук, словно это лук–порей у нас под зубами! Мы будем попирать город Куллаб, словно это башмак у нас под ногами!»

    Но не успели они подойти к городу и на 600 гаров (примерно 3 км), как на них зарычали собаки:

    «Геме–Туммаль! Геме–Туммаль! [По–видомому, имя лисицы]. Иди домой! Ступай прочь! — так угрожающе рычали они из города».

    Лис и его жена тотчас убрались восвояси.

    Нет нужды говорить о том, что в шумерских баснях и изречениях отразились представления шумеров не только о характерах животных, но и о характерах людей. Подтекст шумерских пословиц, поговорок и басен о животных столь же очевиден, как смысл басен Эзопа. Например, наставление: «Не ешь мяса волка» — можно понимать не только как основанную на практическом опыте рекомендацию, но и как призыв к осторожности по отношению к людям с «волчьей натурой».

    Судя по басням, где фигурирует волк, шумеры считали его коварным и кровожадным. В одной из басен рассказывается, как «девять волков и десятый с ними зарезали несколько овец. Десятый волк был жаден и не…» Дальнейший текст на табличке повреждён, и мы не можем точно воспроизвести обстоятельства, при которых десятый волк, скорее всего приблудный, прибившийся к стае, в которой девять волков ссорились из–за того, что не могли разделить добычу, взял эту задачу на себя. Вот что говорит десятый волк: «Я разделю её (добычу) для вас! Вас девять, так пусть одна овца будет вашей общей долей. А я один, так пусть мне достанется девять овец — это будет моя доля!» Иными словами: «Две собаки дерутся, а третья кость грызёт».

    Судя по некоторым текстам, шумеры считали, что волка ненавидят другие четвероногие — он даже жаловался богу солнца Уту на своё одиночество. Враждебное отношение к волку, несомненно, было вызвано тем ущербом, который этот хищник, более опасный для животных, чем для людей, причинял стадам, уничтожая овец, ягнят и телят.

    Слон как действующее лицо сказок и изречений был спесивым и неуклюжим животным.

    «Слон хвастался (?), [говоря] о себе так: „Нет подобного мне в мире! Не…!“

    И [тогда] в ответ ему крапивник (самая маленькая из пичужек) сказал: „Но ведь и я, как я ни мал, был создан точно так же, как и ты!“»

    Эта притча заслуживает особого внимания потому, что она живо напоминает созданные через много столетий басни Эзопа.

    Чаще чем слон, в баснях и поговорках фигурирует лев. Это животное вызывает трепет и страх. К сожалению исследователям удалось прочитать и интерпретировать лишь небольшое число пословиц и других текстов о льве. В одной из самых длинных шумерских басен рассказывается о том, как лев был одурачен хитрой козой:

    Лев схватил беззащитную козу.

    — Отпусти меня, [и] я дам тебе овцу, одну из моих подружек! — [сказала коза].

    — Я отпущу тебя, но [сначала] скажи мне твоё имя! — [сказал лев].

    [Тогда] коза ответила льву:

    — Разве ты не знаешь моего имени? Меня зовут «Ты мудрец!»

    Когда лев дошёл до Овчарни, он прорычал:

    — Вот я пришёл к овчарне и отпускаю тебя! Коза [уже из–за ограды?] ответила ему:

    — Да ты меня отпустил! Но разве ты мудрец? Я не только не дам тебе овцу [которую я обещала], но и сама не останусь с тобой!

    Козе удалось увильнуть от царя зверей. Хуже обстояло дело с дикой свиньёй («свиньёй зарослей»).

    Лев схватил «свинью зарослей» и начал её терзать, приговаривая:

    — Хотя твоё мясо ещё не наполнило мне пасть, твой визг уже просверлил мне уши!

    Лев, согласно пословицам и басням, обитал в местностях, заросших деревьями и тростником. Там на него труднее всего было охотиться. Охотники знали об этом (шумеры говорили: «О лев, густые заросли — твой союзник!») и старались изучить его повадки.

    «Лев и в зарослях не съест человека, который его знает», — говорили они.

    Может быть, жрец–калум, герой басни, которую шумеры рассказывали четыре тысячи лет назад, знал повадки львов. Так или иначе, ему удалось уйти живым от этого хищника…

    Калум наткнулся в степи на льва. Вернувшись в город, он остановился перед вратами храма Инанны и стал метать копья в льва из терракоты, приговаривая: «Что делал твой брат в степи?!»

    Смеясь над этим забавным происшествием и над нелепостью поведения жреца, пытавшегося выместить зло на статуях, шумеры наверняка задумывались и об опасностях, подстерегающих путника в степи.

    Особую группу охотников составляли птицеловы, в чьи сети попадали дикие утки и гуси, жившие на болотах, хищные птицы — ястребы и соколы — и полевые птицы — вредители посевов.

    Рыбаки представляли последнюю и многочисленную группу негородского населения Шумера. Рыболовство было одним из древнейших способов добывания пищи: реки и каналы Месопотамии изобиловали рыбой. Но шумеры не ограничивались использованием одних лишь природных богатств своей страны. Есть основания предполагать, что им было знакомо искусство разведения рыбы в прудах. Одни рыбаки занимались своим промыслом в море, другие — в пресноводных водоёмах. Начиная с глубокой древности меню шумеров включало множество рыбных блюд. Полученный из рыбы жир использовался в самых различных целях, в том числе для смазки трущихся частей повозок. Рыбу ловили вручную, при помощи дротиков либо сетями из тростника или волокна.

    Рыболовство издавна играло весьма существенную роль в экономике Шумера. Об этом свидетельствует, в частности, множество пиктографических документов, рассказывающих о поступлении рыбы в кладовые храмов. В одной из таких табличек сказано, например, о том, что на храмовой склад сдано 840 штук рыбы. Рыбаки, находящиеся на службе у храма и дворца, получали за свой труд определённое вознаграждение, а также снасти. В архивах Лагаша эпохи Лугальанды и Уруинимгины хранилось множество документов, касавшихся «морских рыбаков» (сам город был расположен далеко от моря, но его владения достигали берегов Персидского залива; правителям Лагаша, например, принадлежала приморская область Гуабба). В одном только храме богини Бабы состояло на службе 44 «морских рыбака».

    «Пресноводные рыбаки» ловили рыбу в «больших реках», каналах, прудах и даже… на плантациях финиковых пальм. Это значит, что в Шумере повсеместно существовало «комплексное», многоотраслевое хозяйство, благодаря чему использовались все природные ресурсы страны. Так, если в прудах или в ирригационных каналах, расположенных на территории плантации, водилась рыба, её вылавливали и доставляли в храм вместе с плодами плантации. Наряду с храмовыми и царскими рыбаками и охотниками в Шумере существовала большая группа охотников и рыбаков, занимавшихся промыслом для себя. Рыболовам–«частникам» разрешалось арендовать участки для ловли рыбы, однако это порой обходилось недёшево. Тем не менее рыбаки считались относительно состоятельными людьми, «счастливой доле» которых завидовали жители городов. Шумеры говорили: «Какие бы перемены ни происходили в городе, рыбаки сами наловят себе пропитание».

    Говоря об экономике Шумера, мы не можем не сказать о чрезвычайно важном факторе, оказывавшем колоссальное влияние на жизнь шумерской деревни, — о войнах. Войны в Шумере велись непрестанно: то за гегемонию одного города над другим, то во имя защиты родного города или всей страны от вражеского нашествия. Именно на жителей деревень обрушивались все ужасы войны. Связанные с войнами материальные трудности ложились на плечи сельского населения: поля, которые они обрабатывали для себя, храма или дворца, топтали отряды вражеских войск; в огне пожаров пылали их дома и хозяйственные постройки. Ничем не защищённые — горожане могли хотя бы укрыться за оборонительными стенами, — сельские жители и их имущество становились лёгкой добычей для врага. Те, кому удалось спастись и избежать угона в рабство, теряли всё своё достояние. Голод и нужда врывались в дома земледельцев, скотоводов, рыбаков. Свободные землепашцы попадали в кабалу; ради спасения хозяйств им приходилось продавать в рабство семьи, а иногда и самих себя. Зато в мирное время население деревни, как правило, не знало нужды. Благодаря труду землепашцев и скотоводов, охотников и рыбаков, которым храмы и цари оказывали поддержку, росли богатство и благосостояние страны.

    Город в тени храма

    Посреди бескрайних лугов, полей и плантаций, протянувшихся до самого горизонта, возвышался шумерский город; его венчал построенный на высокой естественной или искусственной платформе храм — центр духовной, хозяйственной и административной жизни страны. Сюда уже на заре истории тянулись все нити управления государством, здесь решались все значительные государственные дела. В амбары храма ссыпалось зерно, на складах хранились всевозможные сельскохозяйственные продукты, орудия труда, строительные материалы и пр.; с одних складов выдавалось сырьё работникам и ремесленникам, на другие принимали готовые изделия. Некогда скромные святилища, состоявшие из нескольких культовых помещений и складов–зернохранилищ, постепенно превращались в целые кварталы, главным образом хозяйственных сооружений, тесно застроенные всевозможными зданиями.

    Вокруг храма и дворца, прижавшись к холму, располагался шумерский город. Когда–то на этом месте было небольшое поселение с хижинами из тростника и глины. Но оно довольно быстро разрослось и изменило свой облик, а на месте тростниковых хижин появились дома из кирпича и глины. Такие дома существовали уже в эпоху Урука, т. е. в конце IV тысячелетия. На протяжении всей истории Шумера камень, привозной материал, применялся только при строительстве храмов и дворцов. Большинство городских строений представляло собой дома из высушенного на солнце кирпича–сырца. В периоды дождей глиняные стены жилищ довольно быстро размокали и грозили обрушиться. Поэтому шумеры старались хотя бы нижние и наружные части стен складывать из обожжённого кирпича, скреплённого разогретым асфальтом. В стенах устраивались вертикальные отверстия для вентиляции, благодаря которым после дождей стены быстрее просыхали. Снаружи стены разрисовывались полосами или узорами, а изнутри обвешивались плетёными циновками с замысловатым орнаментом. Полом служила утрамбованная земля, и только во дворцах её покрывали слоем глины или каменными плитами. На основании сохранившихся во многих городах остатков жилых строений, в особенности в Шуруппаке, учёным удалось наиболее точно воспроизвести облик типичного жилого дома III тысячелетия до н. э. Глухая фасадная стена, тесный проход, ведущий с улицы в дом, — в те бурные времена войн и нашествий всё это было необходимо для обороны. Небольшой узкий коридор вёл в открытый прямоугольный двор, вокруг которого располагались жилые помещения. Дом состоял из одной большой комнаты, нескольких комнат поменьше и ванной, по соседству с которой, как правило, располагались туалет, кладовая и кухня с печью для выпечки хлеба. Чем обширнее дом, тем больше имелось в нём жилых покоев, спальных комнат, комнат для прислуги, кладовых и прочих помещений, иногда группировавшихся вокруг нескольких дворов. Хорошо сохранившиеся развалины одного из домов в Тель–Асмаре позволили воспроизвести расположение дверей высота которых едва достигала 1 м 57 см. Войти в такой дом можно было только пригнувшись. Окон чаще всего не делали.

    В шумерском городе преобладали двухэтажные дома и лишь в конце III тысячелетия стали встречаться трёхэтажные жилые строения. Из внутреннего двора на верхние этажи вели всевозможные лестницы. Нередки были дома с одиннадцатью и более комнатами, занимавшие площадь 200–300 кв. м. Семейная жизнь, по–видимому, сосредоточивалась в самом большом жилом помещении, где ели и принимали гостей. После захода солнца покои освещались глиняными светильниками с сезамовым маслом.

    Узкие (3–6 м, иногда даже 2 м шириной) немощёные улицы шумерских городов вились между глухими стенами жилых домов. По подсчётам исследователей, число жителей крупнейших шумерских городов в периоды их наивысшего расцвета достигало 40 тыс. человек.

    О сельском населении мы уже говорили. Посмотрим теперь, что представляли собой жители шумерских городов. Ядро городского населения составляли ремесленники. Искусство шумерских мастеров было так высоко, что их изделия наряду с зерном и другими сельскохозяйственными продуктами пользовались чрезвычайно большим спросом на рынках тогдашнего мира.

    Народ искусных мастеров

    Древнейшие таблички с пиктографическими письменами, обнаруженные в самых глубоких слоях Урука, по–видимому, не содержат никаких сведений о ремесленном производстве и ремесленниках. Лишь в одной из табличек, относящихся к этому периоду, есть упоминание о плотниках. В эпоху Урука — Джемдет–Насра часто упоминаются плотники и кузнецы. Появившийся в это время термин «симуг галь» — «большой кузнец» говорит о том, что в среде ремесленников уже существовала какая–то организация. Найденные в Уре таблички первой половины III тысячелетия свидетельствуют о дальнейшем развитии кузнечного и камнетёсного дела. Впрочем, о развитии ремесленного производства в Шумере гораздо ярче, чем письменные документы, рассказывают сами изделия шумерских мастеров. Бурный расцвет цивилизации, явившийся результатом роста ремесленного производства, требовал совершенствования и дифференциации ремёсел. Рядом с плотниками и столярами, кузнецами и каменщиками, камнетёсами и судостроителями, рядом со специалистами по выпечке хлеба и варке пива, мясниками и пр. появляются представители более узких профессий — гравёры и резчики по камню или металлу, гончары, с большим искусством изготовлявшие всевозможные сосуды, плетельщики корзин, ткачи и многие другие.

    Для того чтобы накормить многочисленный храмовой персонал — служителей культа и управленческий аппарат, при храмах строились пекарни, винокурни, кухни, где готовили для богов, жрецов, чиновников и многочисленной свиты энси (так же выглядело хозяйство дворца после его отделения от храма). Всему вёлся учёт. Всё, что выдавалось со складов и зернохранилищ, регистрировалось, с такой же скрупулёзной точностью, как и поступление готовых продуктов. Предусматривалось даже количество отходов.


    Каменная ваза из Хафаджи

    Ремесленники были либо «людьми храма», либо «людьми царя», т. е. принадлежали одному из этих центров хозяйственной жизни. Кроме вознаграждения, получаемого ими за труд от храма или царя, им в некоторых случаях выдавался участок земли, который они либо обрабатывали сами, либо нанимали работников, либо пользовались трудом рабов. За землю платили арендную плату или соответствующий налог. Шумерские ремесленники имели и собственные мастерские, в которых выполнялись заказы храма, царя или частных лиц. Кроме того, они объединялись в цехи, старейшины которых следили за справедливым распределением заказов, контролировали качество изделий, отвечали перед храмом или правителем за полученное со складов сырьё и за своевременную доставку готовой продукции.

    В эпоху правления третьей династии Ура царские мастерские представляли собой крупные промышленные предприятия. Благодаря обилию археологического материала — при раскопках обнаружены целые архивы табличек с разного рода хозяйственными отчётами — мы имеем полное представление о том, что и как в то время производилось.

    В царствование Ибби–Суэна (11–13–й годы правления этого царя) при дворце существовало не менее восьми больших мастерских. Их возглавлял некий Арад–Наннар, чья подпись фигурирует на всех документах, касающихся продукции этих предприятий. Готовые изделия отправлялись на склады, которыми заведовал человек по имени Ахувакар. Этот чиновник расписывался в получении статуй, украшений и бижутерии, орудий труда, оружия, музыкальных инструментов, мебели, изделий из дерева, камня и металла (в том числе медных зеркал), кожи и кожаной галантереи, тканей, одежды и пр.

    Восемь крупных производственных мастерских — камнерезная, золотильная, ювелирная, столярно–плотничья, кузнечно–металлическая, кожевенная, ткацкая, судостроительная — составляли лишь часть производственной «базы» государства. Наряду с ними существовало множество мелких и крупных мастерских, являвшихся собственностью царя, храмов и частных лиц. Одним из таких известных в своё время предпринимателей был некий Дада, у которого работали суконщики, ткачи, судостроители. Свои товары Дада вывозил, например, в Элам (Сузы). В документах Дады упоминается его жена Аллашарум, которая, так же как её супруг, владела крупными предприятиями. Деятельность Дады, по–видимому, одобрялась правителями, иначе он не получил бы в дар от Шу–Суэна и Ибби–Суэна два фруктовых сада. Собственную мастерскую имел также сын царя.

    Как была организована работа в этих мастерских, мы не знаем. Известно только, что производственный процесс систематически контролировался. Проверки проводились по нескольку раз в месяц; при этом выяснялись и заносились в рапорт имена лиц, отсутствовавших на работе. В случае необходимости, например если мастерская не успевала выполнить заказ в срок, на основании отчёта надзирателя на производство направлялись дополнительные работники.

    Как мы уже знаем, весьма важным местным сырьём в Шумере был тростник. Плетёные изделия из тростника (в некоторых районах из лозы) пользовались большим спросом. Хлеб, муку, зерно и даже документы хранили в специальных плетёных корзинах. Из тростника изготовляли циновки, в которые заворачивали покойников. Тростниковыми циновками украшали стены жилищ, ими выстилали пол, из них делали паруса и ограждения, ими укрепляли плотины и берега каналов. В древнейшие времена шумеры плавали на небольших рыбачьих лодках из тростника.

    Производство различных предметов из тростника было развито повсеместно, но главным их поставщиком, по крайней мере в эпоху третьей династии Ура, считался город Умма, откуда плетёные изделия вывозились в Ниппур, Урук и за пределы Месопотамии.

    В экономической жизни Шумера большое значение имело судостроение. Густая сеть ирригационных каналов представляла собой чрезвычайно удобное средство сообщения между отдельными городами. Поэтому в Шумере строилось большое количество судов всевозможного тоннажа, предназначавшихся для самых различных целей. О строителях судов говорится в хозяйственных табличках едва ли не всех городов Шумера.


    Глиняный горшок из Хафаджи

    В нашем распоряжении имеется документ из архива города Умма, в котором перечисляются материалы, необходимые для строительства судов. Наиболее распространёнными в Шумере были суда водоизмещением 10, 30, 60 и 120 кур (1/4, 33/47 –?– и 15 т). Верфи получали не только строительный материал, но и заготовки: мачты, вёсла, рули, доски, паруса из тростниковых циновок и пр., изготовленные в соответствующих мастерских. Некоторые части судов поставляли садовники. Известно, например, что верфь в Умме получила от двух садовников около 12 тыс. различных частей корабля.

    Ткачество стало развиваться в Шумере лишь во второй половине III тысячелетия. Документы более раннего времени говорят главным образом о прядении шерсти, из которой изготовлялась весьма скромная одежда. В храмах испокон веков прядением шерсти занимались женщины, по–видимому и рабыни. В ткацких мастерских основную рабочую силу также составляли женщины; для мужчины профессия ткача считалась непрестижной. В конце III тысячелетия уже существовали ткачи различной квалификации. Дело в том, что к этому времени одежда, некогда простая и скромная, зачастую представлявшая собой несложное прикрытие из травы, листьев или тростника, становится всё более замысловатой. В связи с этим существенно возрастает расход шерстяных и льняных тканей, и ткацкое производство расширяется. Так, в ткацких мастерских храма бога Энки в Эреду трудились 593 ткачихи, не считая подсобных работников. В Лагаше, как явствует из отчётов надсмотрщика, имелись четыре группы ткачих, в которых работало 816 женщин (общее число подобных групп неизвестно). Из отчётов о выдачах продовольствия ткачихам мы знаем, что на восьмом году царствования Ибби–Суэна, в месяце шуеша, ткачихами было получено 268 кур 120 сила фиников. Если считать, что месячный рацион одной ткачихи составляет 25 сила фиников (максимум для лиц данной профессии), то в царских мастерских трудилось больше 3000 женщин. О том, насколько значительное число работников было занято в ткацком производстве, говорит ещё одна цифра, фигурирующая на табличке из архива города Пузриш–Дагана, — 92 туши коров и волов были выданы для питания ткачихам. Из овечьей и козьей шерсти, а также из льна вырабатывались различные виды тканей: грубые сукна, тонкие шерстяные ткани, лёгкие материи. Эти ткани подвергались дальнейшей обработке и лишь после этого поступали на склады.

    Для нужд строительства, которое велось в Шумере с большим размахом, требовалось большое количество кирпича. Когда спрос на строительный материал особенно возрастал, на помощь мастерам на кирпичных предприятиях приглашались наёмные работники, которым платили 7 сила (2,8 л) зерна за рабочий день. Любопытная деталь: счёт кирпичам вёлся не на штуки, а по объёму сложенных груд. Это свидетельствует о математических познаниях шумеров.

    В кожевенных мастерских обрабатывалась кожа, изготовлялись обувь (сандалии), стулья, обивка для повозок, упряжь, мешки. В кузницах и мастерских выделывали помимо оружия и орудий труда всевозможную посуду из меди и латуни, кровати и стулья, а также различные украшения и предметы роскоши. Бижутерия и украшения из меди, серебра и золота являлись основной продукцией ювелирных мастерских. В камнетёсных мастерских трудились искусные мастера–художники: скульпторы, камнерезы, гранильщики.

    Чем обширнее царский двор, чем большее число «людей дворца» кормилось за счёт правителя, тем многочисленнее должны были быть кухни, пекарни, пивоварни и пр. В царских кухнях, на бойнях, в коптильнях и «домах помола» трудилось множество людей. В годы правления Шульги в одном только Лагаше царю принадлежало три таких «дома». В самом большом из них, находившемся в Сагдане, работало 325 человек. Тяжёл был труд мукомолов: огромными ручными жерновами они размалывали ячмень, пшеницу и эммер, получая различные сорта муки, из которой выпекались разнообразнейшие изделия. Несмотря на то что в конце III тысячелетия население Шумера в основном выпекало хлеб дома, спрос на хлебные изделия пекарен не уменьшался. Об этом свидетельствует, например, тот факт, что одна только пекарня в Лагаше потребляла ежемесячно 100 т муки. Столь же обильной была продукция пивоварен. Об одной из них, находившейся в Лагаше, известно, что в течение двух месяцев там было переработано 1500 кур (300 т) зерна. Нетрудно представить себе, какими многолюдными были дворы шумерских правителей. При царском дворе жили и парикмахеры, и музыканты, и певцы (то же следует сказать о храмах).

    Кроме того, существовали специальные мастерские, изготовлявшие всякого рода парфюмерные изделия и румяна, которые употребляли увлекавшиеся ими шумеры, особенно шумерки.

    Следует подчеркнуть, что одной из основных отраслей производства, связанного с обработкой дерева и металла, было изготовление копий, дротиков, топоров, луков. С этим оружием шумерские воины шли на войну, чтобы отстоять свою страну от набегов завоевателей или «во славу бога» захватить новые земли. Шлемы для них из плотной кожи изготовляли кожевенники, а из бронзы или (для крупных военачальников) из золота — кузнецы. Столяры делали огромные щиты, украшенные бронзовыми бляхами. Шумерские мастера создавали вызывавшие ужас у неприятеля боевые колесницы.

    Талант шумерских ремесленников, умение создавать полезные и прочные вещи ценились высоко. Об этом выразительно говорит изречение, посвящённое людям, не сумевшим справиться со своей работой, а потому вынужденным бросить свою профессию:

    Неумелый писец становится заклинателем;
    неумелый певец становится гудошником;
    неумелый певчий [жрец–калум] становится флейтистом;
    неумелый купец становится погонщиком;
    неумелый столяр становится прядильщиком;
    неумелый оружейник становится изготовителем серпов;
    неумелый строитель становится подносчиком глины.

    Иначе говоря, человек, плохо справляющийся со своей работой, как бы опускается на ступеньку ниже. Столяр, изготавливающий плохие веретёна, становится прядильщиком; неумелый оружейник, вместо того чтобы ковать дорогое оружие, делает серпы; каменотёс идёт работать на строительство в качестве подручного, т. е. превращается в неквалифицированного, вспомогательного рабочего.

    В военное время ремесленники и служащие мастерских вместе с земледельцами, пастухами и прочими деревенскими жителями составляли основную массу шумерской армии. Постоянная армия состояла из сравнительно небольшого царского войска. В конце III тысячелетия цари Ура по примеру правителей Аккада стали создавать сильные постоянные воинские подразделения и расквартировывать гарнизоны в городах. Цари Ура имели в своём распоряжении и наёмников, главным образом амореев, получавших земельные наделы, за счёт которых они кормились. Как происходила мобилизация мужчин, способных носить оружие, нам неизвестно. Анализируя списки лиц, призванных в армию, некоторые исследователи выдвигают предположение о существовании ряда профессий, представители которых освобождались от воинской службы. В списках призывников отсутствуют управляющие складами, писцы, купцы, жрецы, а из ремесленников — повара и пивовары.

    Воины принадлежали к привилегированной части населения. Благополучно вернувшегося с войны солдата окружали уважением и почётом. И дело было не в одной лишь проявленной им воинской доблести. Бывший воин нередко возвращался с богатой добычей, иногда приводил с войны рабов, и тогда он становился состоятельным человеком, занимал более высокое общественное положение. Владелец маленькой мастерской имел возможность её расширить; человек, который чувствовал себя способным вести торговые дела и не боялся далёких путешествий, мог стать купцом.

    Купцы составляли наиболее зажиточную часть городского населения. Без них, без их смекалки, ловкости и чутья не развивались бы ремёсла, не имела бы сбыта обильная продукция и не поступало бы необходимое сырьё. Как нам известно, экономика Шумера зависела от импорта: за исключением продовольствия и некоторых видов сырья (глины, тростника), почти всё приходилось ввозить. Вот почему купцы в Шумере были окружены таким уважением.

    Купцы любили путешествовать

    На заре истории Шумера торговлю почти полностью монополизировали храмы. В древнем Шумере существовала только внешняя торговля. Население внутри отдельных городов–государств получало всё необходимое посредством выдач, без каких–либо обменных операций. Купцы вывозили излишки производства в другие города или страны и ввозили сырьё. Торговые экспедиции носили характер больших походов с участием множества людей, в том числе воинов, которым вменялось в обязанность защищать караван, а также жрецов, заботившихся об успехе и благополучии предприятия и оберегавших путешественников от козней злых духов. Подобно прочим членам городского общества, купцы состояли на службе у храма, от которого они получали вознаграждение за свой труд. Но, очевидно, шумеры достаточно рано оценили значение фактора материальной заинтересованности, потому что вскоре приобретает силу иной принцип: купцы начинают платить налог с заключённых сделок. Желая сохранить контроль над деятельностью купцов, храмы зорко следили за тем, чтобы каждая торговая сделка, независимо от характера и количества товара, оформлялась письменными документами. Каждый акт купли и продажи должен был фиксироваться на табличках, заверенных оттисками печатей обеих сторон, а также печатью чиновника. Документы хранились в храме.

    Торговля расширялась необычайно быстро. Шумерские товары достигали самых отдалённых стран, а необходимые для шумерских ремесленников сырьё и материалы, из которых они изготовляли предметы повседневного обихода, ввозились в долину Тигра и Евфрата из многих стран.

    В связи с социальным расслоением шумерского общества и появлением новых форм собственности наряду с внешней торговлей со временем возникает торговля внутри страны. Храмы, а позднее и цари сохраняли в своих руках контроль и над этим видом торговли. Продажа самого незначительного количества продовольственных товаров обязательно письменно оформлялась. Медь и серебро, реже золото, заменяют прежний всеобщий эквивалент — зерно. Цены на товары колебались в зависимости от спроса и предложения, от урожая, а также от ловкости купцов. В годы войны цены резко взлетали вверх, как об этом свидетельствуют, например, документы, относящиеся ко времени царствования Ибби–Суэна. По–видимому, шумерские купцы пользовались любой возможностью содрать со своих клиентов три шкуры.

    Жульничество при сделках было частым явлением. В пословицах и поговорках то и дело речь заходит о «лохмотьях», которые продаются вместо хорошей одежды, о зерне, смешанном с песком, и о других подрывающих репутацию купцов вещах. Те, кто «малый вес выдаёт за большой вес», вызывали недовольство людей и гнев богов.

    Местом торговых сделок был базар. Начиная со второй половины III тысячелетия здесь покупали продукты, одежду, домашнюю утварь. Когда речь шла о довольно крупных сделках, приглашался писец, тут же составлявший соответствующий документ о купле–продаже. Оптовая торговля велась на пристанях, где товары покупались непосредственно на кораблях, привозивших продукты или сырьё. Базар был не только местом торговли — здесь можно было встретить знакомых, поболтать о том о сём, послушать рассказы о далёких странах, посплетничать о соседях. На базарах же вели свои дела ростовщики, дававшие под соответствующий залог ссуду. «Бедняк занимает — себе забот наживает», — говорили шумеры. По свидетельству табличек из ниппурского архива, удостоверяющих заключение сделок, ссуда выдавалась на короткий срок, а выплата производилась, как правило, после уборки урожая. За ссуду ячменя ростовщик обычно взимал 33 %, иногда эта цифра снижалась до 30 % и очень редко до 20 %. Финики, например, ссужались под 20 %, серебро — от 20 до 33 %.

    Один из ниппурских документов эпохи третьей династии Ура рассказывает о группе людей, взявших взаймы большое количество серебра. Это означает, что купцы в тех случаях, когда сделка требовала больших денежных вложений, привлекали к участию в ней компаньонов или создавали товарищества, в которых каждый из участников получал свою долю доходов в соответствии с вложенным капиталом.

    Ниппурские таблички свидетельствуют о том, что в Шумере имела место торговля земельными участками. Известно, например, что некий Наннарлулли продал человеку по имени Аззида землю, стоимость которой равнялась 9 шекелям серебра.

    Однако главное место в деятельности шумерских купцов на протяжении всего III тысячелетия занимала внешняя торговля. Развитие внешней торговли повлекло за собой бурный расцвет шумерской цивилизации, чьё влияние распространялось далеко за пределы Южного Междуречья, достигая Африки и берегов Средиземного моря. Именно благодаря купцам, создававшим фактории в далёких странах, получили столь широкое распространение шумерская клинопись, религия и система счёта. Купцы не только вывозили зерно, масло, коренья, финики, изделия шумерских ремесленников и искусных художников–мастеров, они несли с собой культуру, сформировавшуюся в долине Двуречья, сказания и мифы, песни и заклинания, пословицы и поговорки, верования и знания своего народа.

    Бедняки и богачи

    Итак, земледельцы, работники, выполнявшие всевозможные поручения храмовой и дворцовой администрации, ремесленники, солдаты, купцы составляли основные группы шумерского общества. Внутри каждой из этих групп также имела место весьма существенная дифференциация. На общем фоне благоденствия, о котором рассказывают надписи тех или иных правителей Шумера, слышны отзвуки человеческого горя: стоны вдов, плач сирот, жалобы на несправедливости. Участь бедняка ничем не напоминала жизнь богатого человека. Возможностей же лишиться состояния и даже свободы было больше чем достаточно. То, что не забрали враги, напавшие на город, нередко переходило в собственность правителей, нуждавшихся в средствах для ведения завоевательных войн. «Можешь иметь господина, можешь иметь царя, но больше всего бойся сборщика налогов», — говорили шумеры. Бывали периоды, когда произвол сборщиков налогов доводил шумерское население до полного обнищания. Реформы Уруинимгины имели целью защитить граждан от алчности храмовых и дворцовых чиновников. Разделение на бедняков и богачей существовало и постоянно давало о себе знать; свидетельством этого являются многочисленные пословицы, в которых о бедняках говорится с искренней симпатией. По–видимому, и в то время люди понимали, что «богатство далеко — нужда близко». Что же, судя по пословицам и поговоркам, думали шумеры о бедняках и богачах?

    «Бедняк всегда должен думать о том, где он добудет еду».

    «Бедняк, который не умеет выращивать ячмень, не сможет вырастить пшеницу».

    «Бедняку нигде не рады».

    В одной из пословиц содержится намёк на то, что шумерские отцы не были чересчур снисходительны к своим сыновьям и считали побои вполне подходящим методом воспитания. Однако

    Бедняк никогда не бьёт своего сына — он относится к нему как к драгоценности.

    Причины этого кроются в условиях жизни: бедняки ждали помощи от своих детей.

    В поисках работы и хлеба бедняки нередко меняли место жительства, на что указывает следующее изречение:

    Скитания полезны в бедности: бывалый человек, странствуя, живёт лучше, чем тот, кто ведёт оседлую жизнь.

    Шумеры говорили: «Бедняк съедает своё серебро», т. е. растрачивает то, что следовало бы беречь.

    А сколько грустной иронии вложил автор шумерского изречения в такие слова:

    Бедняку лучше умереть, чем жить! Если у него есть хлеб, то нет соли; если есть соль, то нет хлеба; если есть мясо, то нет ягнёнка; если есть ягнёнок, то нет мяса.

    Очевидно, бедняки Шумера были покорны и смиренны. «Бедняки — самые тихие люди в стране», — говорили шумеры. Однако сохранилась поговорка, которая свидетельствует о другом:

    «Не все семьи бедняков одинаково покорны!»

    Не делая слишком далеко идущих выводов, мы всё же должны отметить, что в периоды, когда число бедняков в стране возрастало, когда алчность храмов и царских дворцов брала верх над чувством меры и рассудком, как это было, например, в Лагаше при преемниках Энтемены, недовольство в стране, несомненно, выражалось не только в жалобах и плаче вдов и сирот.

    О том, что материальные блага в шумерском обществе распределялись неравномерно, свидетельствует литературный диспут, в котором в качестве спорящих сторон выступают медь и серебро. Вот что говорит медь:

    Серебро, твоё место только во дворце.
    Это место, для которого ты создано.
    Не будь дворца, ты не имело бы пристанища для себя лишилось бы места, в котором ты можешь жить…
    В обычном доме ты скрываешься по тёмным углам,
    в его могилах, в местах ухода [из этого мира].
    Во время наводнений ты не приходишь на помощь людям подобно широкому медному заступу, которым отбрасывают глыбы, —
    Вот почему никто не обращает на тебя внимания.
    Когда наступает время сева, ты не приходишь на помощь
    людям, подобно медному лемеху, —
    Вот почему никто не обращает на тебя внимания.
    Когда наступает зима, ты не приходишь на помощь людям подобно рубящему дерево медному топору, —
    Вот почему никто не обращает на тебя внимания.
    Когда наступает время жатвы, ты не приходишь на помощь людям, подобно жнущим хлеба медным серпам, —
    Вот почему никто не обращает на тебя внимания…
    Серебро, если бы не было дворцов,
    Тебе негде было бы находиться, негде жить; Одна лишь могила, «место ухода»,
    была бы твоим пристанищем…
    Подобно богу, ты не прикоснёшься
    ни к какой полезной работе.
    Как же смеешь ты нападать на меня, словно волк?!
    Ступай в его [дворцовые] тёмные сундуки, укладывайся в свои гробницы!

    Слова меди комментирует автор диалога:

    Язвительные слова, которые могущественная медь бросила ему,
    сделали так, что серебро почувствовало себя несчастным;
    позорящие, горькие, язвительные слова были грозными и колкими, словно вода из солёного источника…

    Из дальнейшего, сильно повреждённого текста трудно понять точный смысл ответной реплики серебра, которая была, по словам автора, «резкой». Но и без заключительного отрывка диспут серебра и меди содержит огромный познавательный материал. Каким бы ни был ответ серебра, филиппика меди является одновременно восхвалением тех предметов, которые могут быть полезны людям, помогают им в повседневном труде (а не только блестят и служат украшениями).

    А вот сентенция, нравственный смысл которой сводится к тому, что умножающий своё достояние умножает свои заботы:

    Тот, у кого много серебра, может быть и счастлив, тот, у кого много ячменя, может быть и счастлив, но, тот, у кого нет совсем ничего, спит спокойно.

    И всё же именно богатство, а не личные качества обеспечивают человеку силу и вес в обществе.

    Страна очень нуждалась в образованных людях

    Нельзя сказать, что карьера человека в Шумере целиком зависела от происхождения, хотя, разумеется, сыновьям придворных всегда был открыт путь к почестям и высоким должностям в царских дворцах или храмах. Сыновья купцов наследовали их имущество и торговые предприятия и продолжали вести их дела. От отца к сыну, как правило, переходили ремесленные мастерские, земельные владения и пр. Существовали традиционные для той или иной семьи профессии, благодаря чему отец мог передать сыну приобретённые им самим и унаследованные от отца опыт и знания. Вместе с тем, как свидетельствуют письменные документы, дворцовым чиновником нередко становился сын человека, далёкого от двора. Но при одном условии: он должен был получить образование. А это было тяжёлым и дорогостоящим делом.

    Для управления чётко налаженной государственной машиной, а также централизованным хозяйством требовался огромный штат чиновников, умеющих читать и писать, знакомых с действующими законами, сведущих в тех областях административной или хозяйственной жизни, которые им поручались. Например, управляющий–садовод или мастер–кузнец обязаны были не только знать технику ведения хозяйственной отчётности и уметь руководить людьми, но и разбираться в особенностях производства — в садоводстве или технологии обработки металла (в нашем примере), знать агрономию, физику, химию, т. е. быть для того времени широко образованным человеком.

    Основная задача шумерской школы — это обучение сложному искусству письма. Однако ученики шумерских школ получали там гораздо больше, нежели простое умение владеть тростниковой палочкой. Писцами в прямом смысле этого слова, которые пользовались в Шумере чрезвычайно большим уважением и составляли привилегированную общественную группу, несомненно, становилась лишь часть выпускников многочисленных, как о том свидетельствуют археологические раскопки, школ. В Шумере существовали различные школы с различной программой обучения. Было бы неверно, как это делают некоторые исследователи, считать, что в шумерских школах обучались только письму, умению фиксировать мысли и события. Вспомним литературный текст, названный нами «Календарь земледельца». Трудно представить себе, чтобы автором оригинала мог быть человек, не обучавшийся агротехнике. Точно так же трудно допустить, что люди, руководившие строительством огромных храмов, не получили необходимых знаний в области математики и архитектуры. От прилежания, способностей и трудолюбия ученика, а также от возможности платить за обучение зависело, на какой стадии он закончит своё образование, остановится ли он на механическом переписывании текстов или сделается судебным писцом, т. е. человеком, сведущим в области законодательства, жрецом в храме, постигшим движение небесных тел, врачом, изучившим воздействие на человеческий организм трав и минералов. При этом само по себе умение красиво и быстро писать высоко ценилось в Шумере, и обучение этому являлось основной задачей шумерской школы. Как гласит изречение,

    «Только тот настоящий писец, чья рука не отстаёт от уст».

    История школьного образования в Шумере почти столь же древняя, как история самой этой страны. Так называемые школьные тексты появились одновременно с древнейшими письменными памятниками. Среди табличек, обнаруженных в развалинах Ура и относящихся приблизительно к XXVIII–XXVII вв. до н. э., оказались сотни учебных текстов с упражнениями, выполненными учениками во время уроков. Обнаружено множество учебных табличек с перечнями богов, всевозможных рыб и растений. Удельный вес этого рода документов в эпиграфическом материале очень велик, о чём свидетельствует, например, коллекция Берлинского музея, где из 235 табличек, раскопанных в Шуруппаке и относящихся к первой половине III тысячелетия, 80 представляют собой «школьные тексты». Там и списки богов, и перечни должностей и званий, и наименования диких и домашних животных, рыб и птиц. Таблички из Шуруппака ценны ещё и тем, что на многих из них значатся имена писцов — составителей табличек. Учёные прочитали 43 имени. На школьных табличках также проставлены имена тех, кто их изготовил. Имена авторов этих первых в истории человечества учебников были известны и хранились в памяти людей на протяжении веков. Копии этих текстов, выполненные спустя несколько столетий, содержат ссылки на них.

    Много внимания в шумерских школах уделялось математике. Наряду с табличками, по которым шумерские школьники обучались умению записывать числа, до нас дошли таблички с расчётами вместимости сосудов различного объёма, с упражнениями и задачами на вычисление различных величин, площади поверхности полей и пр.

    Большинство учеников шумерских школ происходило из зажиточных семей, имевших возможность платить за обучение, а также обходиться без участия детей в хозяйственной жизни. Немецкий учёный Николаус Шнейдер изучил тысячи хозяйственных и административных табличек, на которых писцы начертали свои имена и рядом со своими именами проставили имена своих отцов, их профессию или род занятий. Шнейдер установил, что отцами писцов были правители, «отцы города», придворные, управляющие храмами, военачальники, капитаны судов, высшие налоговые чиновники, жрецы и чиновники различных рангов, писцы, ремесленники, купцы и т.д. К сожалению, не все писцы приводили подобные данные о себе, поэтому не исключено, что писцами «низшей категории», т. е. менее квалифицированными, могли стать люди, у которых не хватало средств на то, чтобы пройти полный многолетний курс обучения. Мы также не можем решительно, как это делают некоторые исследователи, утверждать, что в шумерских школах обучались только мальчики, на основании того, что среди подписей писцов отсутствуют имена женщин. Возможно, что женщины не становились профессиональными писцами, но среди них, особенно среди жриц высшего ранга, вполне могли быть образованные и просвещённые люди.

    Процесс обучения, как мы представляем его на основании археологических находок и ценнейших текстов, посвящённых школьным будням, начинался с овладения техникой изготовления глиняной таблички и тростниковой палочки. Затем наступало время усвоения первых знаков. До нас дошло множество табличек с первыми беспомощными каллиграфическими опытами «первоклассников». Позднее ученикам предстояло овладеть различными отраслями знания, тем, что мы назвали бы богословием, языкознанием, ботаникой, минералогией, зоологией, географией, астрономией, математикой, ихтиологией, а также грамматикой и стилистикой. Во второй половине III тысячелетия, когда семиты Аккада завоевали Шумер и Шумер превратился в «двуязычное» государство, возникла необходимость в составлении словарей. Появились первые словари, в большом количестве обнаруженные при раскопках. Эти «словари» существенно помогли прочтению и интерпретации шумерских текстов. В эпоху третьей династии Ура многие ученики шумерских школ принадлежали к нешумерской части населения этой страны, о чём определённо свидетельствует изречение: «Это слуга, который изучал шумерский язык». Это изречение подводит к ещё одному выводу: возможно, что в шумерских школах обучались не только дети состоятельных родителей.

    Во главе школы — «эдуббы» («дома табличек») — стояли «уммиа» — наставник и его помощник — «старший брат». Руководителю школы, а также персоналу «педагогов», в том числе «владеющему хлыстом» (очевидно, надзирателю, отвечавшему за дисциплину в школе), была поручена опека над учениками. Обучение продолжалось много лет, ребёнок успевал превратиться в мужчину, но тот, кто всё выдерживал, проявляя достаточные способности, мог рассчитывать на высокую должность, почёт и богатство.

    День ученика

    Бесценным источником знаний о повседневной жизни шумерской школы и её учеников является текст, относящийся приблизительно к 2000 г. до н. э., ко времени правления третьей династии Ура. Судя по тому, что обнаружено более двадцати копий этого документа, он пользовался популярностью и получил широкое распространение. Более сорока лет упорного труда потребовалось на то, чтобы прочесть и перевести многочисленные отрывки, из которых постепенно было составлено произведение в целом. Над этим текстом работали Гуго Радау и Стефен Лэнгдон, Эдвард Киэра и Анри де Женуяк, Торкильд Якобсен и Бенно Ландсбергер, Адам Фалькенштейн и Сэмюэл Крамер. Последний практически полностью восстановил и интерпретировал текст, который мы назовём «Жизнь школы».

    Автор этого произведения неизвестен. Крамер предполагает, что им был один из «педагогов» «дома табличек». Фалькенштейн считает, что это был скорее один из одарённых старших учеников, который с юмором написал задание на тему «Мой день в школе и дома». Впрочем, послушаем рассказ о делах и днях анонимного «сына дома табличек».

    — Ученик, куда ходил ты с раннего утра?

    — Я ходил в школу.

    — Что ты делал в школе?

    — Я пересказал наизусть мою табличку, я позавтракал, я приготовил новую табличку, я стал писать её, я её закончил…

    Из школы я вернулся домой, я вошёл в дом, где сидел мой отец. Я рассказал отцу о моём письменном задании, потом прочитал ему наизусть свою табличку, и отец мой возрадовался…

    …Когда я проснулся рано утром, я обратился к матери и сказал ей: «Дай мой завтрак, мне нужно идти в школу». Моя мать дала мне две «булочки», и я вышел из дому; моя мать дала мне две «булочки», и я отправился в школу.

    В школе наставник сказал мне: «Почему ты опоздал?» В страхе, с бьющимся сердцем предстал я перед учителем и почтительно поклонился.

    Однако описываемый день, как видно, был чёрным днём для нашего ученика, о чём свидетельствуют последующие строки. Ему досталось от учителей и за болтовню, и за то, что встал с места во время урока, и за то, что вышел за ворота школы.

    Рассказав отцу о всех своих неприятностях, сын попросил его пригласить учителя в дом, чтобы задобрить его подарками. Отец внял словам своего сына. Учителя пригласили в гости и, когда он вошёл в дом, посадили на почётное место. Ученик стал ему прислуживать и хлопотать вокруг него и показывал отцу свои достижения в искусстве письма на табличках. Его отец хорошо угостил гостя, облачил его в новое одеяние, преподнёс ему подарок, надел ему на палец кольцо.

    Обрадованный учитель обратился к ученику с такими словами:

    «Юноша, ты не презрел мои слова и не забыл их — да сумеешь ты достигнуть совершенства в искусстве письма и постичь все его тонкости!… Да будешь ты лучшим среди братьев своих и главным среди друзей своих, да займёшь ты первое место среди всех учеников!… Ты хорошо учился в школе, и вот ты стал учёным человеком».

    Приведённый текст не только повествует о школьных буднях и о методах обучения, но и содержит множество сведений, касающихся обычаев древнего Шумера. Очевидно, преподносить подарки учителям не считалось в Шумере зазорным. Это был не подкуп и не взятка, каравшиеся, как мы в этом убедимся позднее, а способ выражения благодарности.

    Рассказ о шумерской школе дошёл до нас в нескольких вариантах. В одном из них ученик хвалит своих учителей за то, что они научили его вычислять площадь полей всевозможной конфигурации; за то, что благодаря им он может без труда произвести все расчёты по строительству домов, рытью каналов и т. п.; за то, что он знает, как следует вести себя, чтобы достичь в жизни определённой цели.

    В другом варианте содержится интереснейшая, прежде нигде не встречавшаяся информация о свободных от обучения днях. Приведём соответствующий фрагмент:

    Вот подсчёт моего месячного пребывания в школе:
    три дня отдыха каждый месяц
    и три дня праздников каждый месяц,
    и двадцать четыре дня каждого месяца
    я провожу в школе, двадцать четыре долгих дня.

    К сожалению, установить, что это за три дня праздников каждый месяц, не удалось. Были ли это дни торжественной встречи «молодой луны», или они были связаны с чем–то другим, неизвестно. Одно не подлежит сомнению: шумерские школьники очень радовались этим шести свободным дням.

    Вряд ли мы можем считать этот текст, получивший в древнем Шумере широкое распространение, ученической работой. Думается, это учебная табличка — текст для чтения, по которому шумерские школьники учились читать, писать и с уважением относиться к школе, к учителям и науке.

    Отцы и дети

    Вопросы «педагогики» и школьной жизни затронуты в целом ряде шумерских произведений. До нас дошли, например, диспуты между надзирателем и писцом, между двумя «людьми школы», которые осыпают друг друга бранными словами; нравоучительный рассказ «Писец и его непутёвый сын», содержание которого показывает, что воспитание юношества, удержание молодых людей в рамках общественного порядка и дисциплины давалось шумерам нелегко. Если судить по литературным произведениям, отцы не скупились на нравоучения. Так, Шуруппак, правитель города того же названия, отец легендарного Зиусудры, мудрец, «который произносит слова мудрости», в обширном сочинении, названном современными учёными «Наставления Шуруппака его сыну Зиусудре», говорит:

    Сын мой, я хочу тебя наставить, внемли моим наставлениям,
    Зиусудра, я скажу тебе слово, выслушай его со вниманием,
    не пренебрегай моими поучениями,
    не нарушай сказанного мной слова,
    поучения отца ценны, вбей это себе в голову…

    Далее Шуруппак говорит своему сыну о том, что человек не должен ссориться с другими людьми или быть двуличным; не должен покушаться на чужую собственность; старшего брата или сестру следует почитать, как отца и мать; не следует путешествовать в одиночестве или вступать в плотские связи со служанками… В этом тексте, если только он правильно интерпретирован, содержатся и практические советы, и нравственные нормы, «заповеди». Так, Шуруппак высказывает суждения относительно лгунов, богачей, склочников, он говорит о любви и ненависти, о добре и зле.

    Беседа писца с непутёвым сыном в отличие от «Наставлений Шуруппака» содержит несколько сюжетных линий. Здесь речь идёт об обычаях и нравственных идеалах, а также об определённых педагогических принципах. После короткого вступления, имеющего форму диалога, сын, чтобы показать отцу, что он внимательно слушает и запоминает наставления, повторяет каждую его фразу:

    — Куда ты ходил?

    — Я никуда не ходил.

    — Если ты никуда не ходил, почему ты бездельничаешь? Ступай в школу, стань перед «отцом школы», расскажи ему заданный урок, открой свою школьную сумку, пиши свою табличку, и пусть «старший брат» напишет для тебя новую табличку. Когда закончишь урок и покажешь наставнику, возвращайся ко мне, не болтайся на улице. Ты понял, что я тебе сказал?

    — Я понял и могу повторить.

    — Тогда повтори.

    — Сейчас повторю…

    Сын всё повторил, после чего отец произнёс длинный монолог:

    — Послушай, будь же мужчиной. Не стой на площадях, не разгуливай по садам. Когда идёшь по улице, не гляди по сторонам. Будь почтителен, трепещи перед своим наставником. Когда наставник увидит в глазах твоих страх, он полюбит тебя… Ты, бродящий без дела по людным площадям, хотел бы ты достигнуть успеха? Тогда взгляни на поколения, которые были до тебя. Ступай в школу, это принесёт тебе благо. Сын мой, взгляни на предшествующие поколения, спроси у них совета. Упрямец, с коего я не спускаю глаз, — я не был бы мужчиной, если бы не следил за своим сыном, — я говорил со своей роднёй, я сравнил наших родственников между собой, и нет среди них ни одного, похожего на тебя.

    То, о чём я тебе сейчас скажу, обращает слепца в мудреца, останавливает змею, словно по волшебству… Ты изнурил моё сердце, и я отдалился от тебя и не обращал внимания на твои страхи и ропот; нет, я не обращал внимания на твои страхи и ропот. Из–за твоих жалоб, да, из–за твоих жалоб я гневался на тебя, да, я гневался на тебя. Из–за того, что ты ведёшь себя не так, как подобает человеку, сердце моё было как бы опалено злым ветром. Своим ропотом ты довёл меня до края могилы.

    Ни разу в жизни не заставлял я тебя носить тростник в зарослях. Тростниковые стебли, которые носят юноши и дети, ни разу в жизни ты не носил их. Никогда не говорил я тебе: «Следуй за моими караванами!» Никогда не посылал я тебя на работу — пахать моё поле. Никогда я не посылал тебя на работу — мотыжить моё поле. Никогда я не посылал тебя работать в поле. Ни разу в жизни не сказал я тебе: «Ступай работать, помогай мне!»

    Другие, подобные тебе, работают, помогают родителям. Если бы ты поговорил с родственниками, если бы ты ценил их, ты бы постарался их превзойти. Каждый из них выращивает по 10 кур ячменя, даже самые юные выращивают для своих отцов по 10 кур каждый. Они умножали ячмень для отцов своих, снабжали их ячменём, маслом и шерстью. Ты же, ты — мужчина лишь по своему упрямству, но по сравнению с ними ты вовсе не мужчина. Конечно, ты не трудишься, как они, ведь они сыновья отцов, которые заставляют своих сыновей трудиться, а я не заставлял тебя работать подобно им.

    Упрямец, вводящий меня в гнев, — но какой человек может всерьёз гневаться на своего сына? — я говорил со своей роднёй и увидел нечто доселе не замеченное. Слова, которые я скажу тебе, — бойся их и будь настороже, слушай внимательно. Твой коллега, твой соученик — ты не сумел его оценить. Почему ты не стараешься его превзойти? Твой приятель, твой товарищ — ты не сумел его оценить. Почему ты не стараешься его превзойти? Старайся сравниться со своим старшим братом. Среди всех людских ремёсел в нашей стране, сколько их ни определил [ни создал] Энки [бог искусств и ремёсел], нет ничего труднее искусства писца, им созданного. Ведь если бы не песнь [поэзия] — а сердце песни так далеко, как далеки берега морские и берега дальних каналов, — ты бы не стал слушать моих советов, а я бы не смог передать тебе мудрость моего отца. Так распорядился судьбой человеческой Энлиль: да продолжит сын труды отца своего!

    Ночью и днём я терзаюсь из–за тебя. Ночи и дни ты расточаешь в поисках наслаждения. Ты накопил много сокровищ, ты раздался, стал толстым, большим, широкоплечим, сильным и важным. Но весь твой род терпеливо ожидает, когда обрушится на тебя беда, и все будут этому радоваться, ибо ты не стремишься стать человеком.

    Дальше, как и в тексте «Наставлений Шуруппака», следуют трудные для понимания пословицы и поговорки, в которых отец апеллирует к опыту минувших поколений.

    Главной причиной горя отца является нежелание сына ходить в школу. Отец обвиняет его в неблагодарности: ведь ему созданы идеальные условия для учения, а он, вместо того чтобы учиться, слоняется по улицам, тратит время на всякие пустяки. Отца удручает то, что его сын не желает, в соответствии с традицией и божественными установлениями, продолжить дело отца, унаследовать после него палочку для письма, стать писцом. Ведь с наукой, с духовными ценностями не могут сравниться никакие материальные блага. Отец напоминает сыну, что основы его материального благополучия не могут быть прочны, поскольку они не опираются на науку, на знания, которых никто не в силах отнять у человека.

    Четыре тысячи лет отделяют нас от того времени, когда было создано это произведение. Как мало изменились люди — и отцы и сыновья — за эти сорок столетий! Диалог между зрелой мудростью и своевольной, непокорной, желающей незамедлительно достичь всего юностью длится и сейчас. И не был бы наш шумерский писец отцом, если бы свою речь, полную горечи и гнева, не закончил словами надежды и благословением. Заключительная часть представляет собой отцовское благословение:

    От недруга твоего, который желает тебе зла, да спасёт тебя бог твой Нанна.
    От нападающего на тебя да спасёт тебя бог твой Нанна.
    Да осенит тебя человечность, да проникнет она тебе
    в голову и в сердце,
    Да услышат тебя мудрецы города,
    Да будет имя твоё прославлено в городе,
    Да назовёт тебя бог твой счастливым именем,
    Да пребудет с тобой милость бога твоего Нанны.
    И да пребудет с тобой благословение богини Нингаль!

    Обучение в шумерской школе было долгим — нелегко было овладеть искусством письма. Первоначально одним знаком обозначалось целое слово, и их насчитывалось около 2000. Когда знаки приобрели фонетическое значение, их стало около 600. В зависимости от назначения надписи, её характера, материала, который использовался для письма, были различны и размеры клинописных знаков — от монументальных, с большим искусством высеченных на камне, какие мы видим, например, на статуе Гудеа, до крошечных значков, при помощи которых на трёх–четырёхсантиметровой глиняной табличке размещался пространный текст хозяйственного содержания. Об уровне мастерства шумерских писцов говорит, например, тот факт, что на полоске глины шириной в 1 см они ухитрялись разместить три строчки текста.

    Шумеры умели записывать числа — целые и дроби. Судя по школьным табличкам из городов Южного Двуречья, посвящённым математике, искусство счёта, которым владели шумеры, вышло далеко за пределы четырёх арифметических действий. Шумерские учёные решали чрезвычайно сложные алгебраические и геометрические задачи. Таблички, найденные в различных поселениях и относящиеся к разным эпохам, свидетельствуют о том, что достижения шумеров в этой области, забытые в последующие века, были очень велики.

    Овладев искусством письма, чтения и счёта, наиболее настойчивые и способные «сыновья школы» переходили к своего рода специализации. Одни углубляли свои познания в области стилистики и грамматики, изучали литературу и сами становились авторами песен и гимнов, эпических поэм и афоризмов, притч и исторических хроник. Другие, овладев тайнами математики, посвящали себя строительному делу и архитектуре, строительству кораблей, каналов и пр. Третьи занимали должности в административном аппарате, руководили хозяйством страны.

    Большая часть шумерских учёных, несомненно, происходила из жреческого сословия. Согласно традиции, они наследовали должности и обязанности своих отцов. Но ряды служителей богов пополнялись и за счёт способных молодых людей, прошедших разные ступени приобщения к тайнам различных наук, овладевших знаниями, недоступными их светским коллегам. Они постигли искусство заклинаний, ворожбу, умели предсказывать судьбу по внутренностям животных и движению небесных тел и многое другое. Зарождались основы астрономии, а вместе с ними развивалась астрология; рядом с медициной процветали магия, лечение при помощи волшебства, заклинаний и заговоров. Жрецы зорко охраняли свои тайны, особенно после того, как храмы утратили полноту власти в стране. С момента эмансипации дворца, когда секуляризировавшаяся царская и княжеская власть превратилась в самостоятельную политическую и экономическую силу, жречество могло сохранить своё влияние в обществе только благодаря усложнению культовых обрядов, путём закрепления в народе и у правителей убеждения в том, что лишь посвящённые могут выступать посредниками между смертными и богами, только они могут отвратить злые силы, отогнать бесчисленных демонов. И храмам удавалось добиться этого. Примером может служить хотя бы Ниппур, город, с военной точки зрения не игравший сколько–нибудь существенной роли, но являвшийся религиозным и культурным центром, где решался вопрос о том, кто будет во имя Энлиля править страной.

    Медицина и демоны

    Археологи извлекли из–под тысячелетних слоёв песка пустыни материальные свидетельства многообразия духовной жизни шумеров, которые не только хранили унаследованные от предков знания, но и развивали их в многочисленных школах. В числе отраслей знания, которыми в той или иной степени овладели шумеры, следует назвать и медицину.

    Сейчас трудно установить, когда именно в Шумере появились первые «врачи», спешившие оказать помощь своим ближним. Мы не знаем также, все ли они принадлежали к «духовному сословию», или же существовали и светские медики. Возможно, те и другие трудились бок о бок, независимо друг от друга, а может быть, даже сотрудничали, помогали друг другу. Сказать что–либо определённое по этому поводу мы пока не можем. Несомненно одно: врачи существовали в Шумере уже в самой глубокой древности.

    Согласно представлениям шумеров, болеть могли не только люди, но и боги, которых шумеры наделили всеми человеческими чертами. В древнейших мифах боги жалуются на боли, страдания, недуги. Потом они вылечиваются, выздоравливают.

    Но нас интересуют сейчас не боги с их недугами, а болезни людей. По мнению исследователей, первые шумерские врачи были жрецами. Шумерских жрецов с точки зрения их «специализации» можно разделить на две группы — прорицателей и целителей. Так было, по–видимому, уже в древнейшую эпоху. Прорицатели устанавливали причину болезни (соответственно жизненной неудачи, если речь шла не о болезни, а о каком–то ином бытовом катаклизме) по полёту птиц, по внутренностям жертвенных животных и т.д. После того как злые силы были определены, на сцену выступали целители, знавшие подходящие для каждого случая заговоры и заклинания. По мере накопления опыта и наблюдений из жрецов–целителей (назовём их так) начали выделяться практики, которые наряду с заговорами стали применять также лекарства и лечебные процедуры. Всё это было связано с магией, требовало знания молитв, формул заклинаний и заговоров, составлявших сложный ритуал, повергавший в трепет рядового шумера, нуждавшегося в помощи.

    Во всех исследованиях, посвящённых истории возникновения медицины и деятельности древнейших в человеческой истории врачей, содержится вполне справедливое и обоснованное утверждение о тесной связи медицины с магией. Эта связь, бесспорно, существовала, хотя случались периоды, когда она ослабевала, и зависимость медицины от религии, магии, суеверий уменьшалась.

    Учёные располагают бесспорными доказательствами того, что такое возрастание роли знания имело место по крайней мере в один из периодов истории Шумера. Это необходимо особо подчеркнуть, потому что чуть ли не во всех популярных трудах, посвящённых месопотамским цивилизациям, до сих пор утверждается безусловный примат магии и знахарства над медицинскими знаниями в практике древневосточного врачевания — ошибочный взгляд, вызванный двумя причинами. Во–первых, во всех послешумерских, и в особенности в вавилонских, текстах настойчиво подчёркивается роль заговоров и магических обрядов при лечении больного. Во–вторых, тот документ, который наконец–то совершил революцию в наших взглядах на шумерскую медицину, был прочитан и опубликован совсем недавно.

    Прежде чем мы обратимся к этому уникальному тексту, сделаем несколько замечаний. Нельзя не согласиться с утверждением Хартмута Шмёкеля о том, что житель Шумера до того, как он «прибегал к лекарствам или искал спасения под ножом хирурга, пытался изгнать болезнь, дело рук злых демонов, с помощью соответствующих заклинаний от имени своего божества». Более того, он призывал на помощь не только своё божество, но и другие сверхъестественные силы, о чём мы будем говорить дальше. Тот факт, что медики, по крайней мере в определённый период истории, обходились в своей лечебной практике без помощи магии, отнюдь не означает, что это соответствовало общепринятым представлениям и практике. Традиционный ритуал изгнания злых демонов — даже в сочетании с назначением лекарств — был значительно старше и прочнее укоренился в сознании шумеров, чем «новомодное» лечение одними лекарствами. Возможно, что лечение проводилось одновременно врачом и заклинателем. На основе одного или нескольких документов нельзя делать слишком далеко идущих выводов, однако не вызывает сомнения тот факт, что все, даже самые далёкие от волшебства, врачи, занимавшиеся «чистой» медициной, были тесно связаны с сословием жрецов и трудились с глубоким убеждением в том, что эффектом своей деятельности они целиком обязаны соответствующим богам. Так же они относились и к лекарствам.


    Демон

    Древнейшую «визитную карточку» врача обнаружил во время раскопок в Уре Леонард Вулли. Это была табличка первой половины III тысячелетия с лаконичным текстом: Лулу азу. Лулу — это имя практиковавшего в Уре «знатока воды», или, как переводят некоторые исследователи, «знатока масла» — так в Шумере называли врачей.

    Значительно больше познавательного материала дала науке «визитная карточка» врача по имени Ур–лугалединна, который был придворным медиком правителя Лагаша, преемника Гудеа, Ур–Нин–Нгирсу. «Визитная карточка» представляет собой цилиндрическую печать, на которой представлено бородатое божество в длинном одеянии с великолепной тиарой на голове. В правой руке бог держит некий предмет; отдельные исследователи считают его пилюлей. Рядом изображено дерево, с которого свешиваются два инструмента, напоминающие хирургические иглы или что–то в этом роде. На двух высоких постаментах стоят два сосуда. Надпись, выполненная чёткими клинообразными знаками, гласит: «О бог Эдинмуги, наместник бога Гира, помогающий родящим самкам животных, Ур–лугалединна, врач, является твоим слугой».

    Поскольку, как мы знаем, идентификация шумерских богов чрезвычайно трудна, исследователи воздерживаются от высказываний о том, какие боги имеются в виду в этой надписи. Зато некоторые шумерологи, исходя из этого текста, предполагают, что среди шумерских врачей в это время уже существовала специализация. Предположение довольно заманчивое, однако заходить слишком далеко в этом направлении, по всей вероятности, не следует.

    Покровительницей шумерской медицины была дочь бога Ана, богиня Баба. Молитва, обращённая к этой богине, называет её «великой целительницей «черноголовых», сохраняющей людям жизнь, создавшей людей… приготавливающей вино и пиво…» Почти во всех текстах, где упоминается эта богиня, говорится о врачебных функциях Бабы, а в некоторых фигурируют имена демонов, вызывающих болезни.

    Вскоре мы познакомимся с этими демонами. А пока поговорим о знаменитом тексте, совершившем переворот в оценке шумерской медицины, — о табличке, обнаруженной в Ниппуре экспедицией Пенсильванского университета в 1889 г. Табличка была зарегистрирована и отправлена в фонды Музея Пенсильванского университета. Там она пролежала более пятидесяти лет, и лишь в 1940 г. проф. Леон Легрэн опубликовал транслитерацию и перевод этого текста. Это была первая, но неудачная попытка проникнуть в смысл документа, изобилующего такими лингвистическими трудностями, с которыми в то время ещё невозможно было справиться. Шумерский текст содержит большое количество специальных слов и выражений, требующих знания не только шумерского языка, но и фармакологии, химии, ботаники и пр. Перед учёными–шумерологами оказался текст, имеющий огромное значение для науки. Ни у кого не хватало смелости взяться за его перевод. Лишь в 1955 г. С. Крамер с помощью химика Мартина Леви, специалиста по истории естественных наук, приступил к сложнейшей работе по переводу этой таблички. Анализ этого текста был опубликован в книге Крамера «История начинается в Шумере». Но это было лишь начало работы, так как адекватный перевод текста таблички наряду с лингвистическими познаниями требовал прекрасного знания шумерской фармакологии и медицинской терминологии. Для того чтобы подготовить понятный и точный перевод, необходимо было произвести сложнейшее сопоставление терминов, использованных в тексте, составленном около 2200 г. до н. э., с терминологией клинописных документов последующих веков. Чтобы понять, насколько сложной была задача, стоявшая перед переводчиками подобного текста, попробуем представить себе, с какими трудностями встретился бы человек, прекрасно владеющий литературным языком и пытающийся средствами этого языка сделать точный перевод статьи из области ядерной физики, написанной специалистом и для специалистов, т. е. насыщенной словами и выражениями, известными лишь «посвящённым». Поэтому неудивительно, что и после публикации перевода Крамера работу над древнейшим «учебником медицины» продолжали другие исследователи. За неё взялись, в частности, два французских учёных: шумеролог Мишель Сивил и выдающийся знаток древнемесопотамской медицины Рене Лабат. Подумать только, скольких усилий потребовал перевод 145 строк, большая часть которых настолько разрушена, что так и останется непрочитанной. Особенно сильно повреждены первые 21 строки. Некоторые исследователи по аналогии с более поздними клинописными медицинскими документами считают, что эти строки должны были звучать так: «Если человек страдает от…» — и что далее следует название той или иной болезни. Это, однако, лишь предположение, притом далеко не бесспорное и вызывающее немалые возражения со стороны других специалистов. С 22–й строки начинаются рецепты. Всего их 15. Рецепты могут быть разбиты на три группы, в соответствии со способом применения данного лекарства. Первая группа состоит из восьми лекарств, представляющих собой припарки. Шумерский врач, который запечатлел всё это на своей табличке, прежде всего перечислил компоненты, необходимые для изготовления данного лекарства, затем указал, что эти компоненты должны быть растёрты в порошок и смешаны с жидкостью до образования пастообразной массы, которая должна быть приложена к больной части тела, предварительно натёртой маслом. Последнее либо оказывало лечебное действие само по себе, либо очищало кожу и предохраняло её, не давая припарке прилипнуть.

    Приведём для примера два рецепта.

    Рецепт № 4. «Растереть в порошок растение ана–дишша, ветки колючего кустарника [вероятно, Prosopis stephaniana], семена дуашбура [возможно, Artiplexhalimus L.] [и]… [названия по меньшей мере двух лекарственных трав не сохранились]; влить в неё [в массу растёртых в порошок лекарственных трав] разбавленное водой пиво, натереть [больное место] растительным маслом [и] привязать пасту, приготовленную из растёртых в порошок трав, смешанных с пивом, как припарку».

    Рецепт № 6. «Растереть груши [?] [и] растение манна; замешать на осадке от пива, натереть растительным маслом [и] привязать как припарку».

    Вторая группа состоит из рецептов трёх лекарств, принимаемых внутрь. Приведём два из них.

    Рецепт № 9. «Влить крепкое пиво в смолу… растения; нагреть на огне; влить эту жидкость в жидкий речной асфальт [и] дать [больному] выпить».

    Рецепт № 11. «Растереть семена овощей нигнагар, мирры [?] [и] тимьяна; высыпать в пиво [и] дать [больному] выпить».

    И, наконец, третья группа, которая включает всего четыре рецепта. Начинается она коротким и непонятным вступлением: «Обложить [?] камышом руки и ноги [больного]». Хотя цель этой процедуры абсолютно непонятна, эти строки, по мнению учёных, необыкновенно важны, так как предположительно содержат указание на то, какие именно части тела необходимо подвергнуть лечению.

    Рецепт № 12. «Просеять и перемешать растолчённый панцирь черепахи, побеги [?] растения нага[из него добывают соду и другие щёлочи], соль [и] горчицу; омыть [больное место] крепким пивом [и] горячей водой; растереть [больное место] этим [приготовленным составом], после чего натереть растительным маслом [и] обложить [?] растёртыми в порошок иглами пихты».

    Рецепт № 13. «Развести водой порошок из высушенной и растёртой водяной змеи, растения амамашум–каскал, корней колючего кустарника, размельчённой наги, пихтового скипидара [и] омыть [больное место] этой жидкостью, после чего натереть растительным маслом [и] приложить шаки».

    Пусть не улыбается иронически читатель, хорошо знающий медицину, разбирающийся в лекарствах и пользующийся сложнейшими изделиями фармацевтической промышленности. Конечно, с точки зрения современного пациента, эти рецепты могут показаться жалкими и смешными. Однако, если мы вспомним время, когда они были составлены (4200 лет назад), если внимательно вчитаемся в их содержание, мы перестанем относиться к ним свысока.

    Для изготовления лекарств анонимный шумерский врач пользовался продуктами растительного и минерального происхождения, использовался панцирь черепахи, который и по сей день применяют верные традициям народной медицины врачи Дальнего Востока. Они, и не только они, используют в качестве компонентов лекарств кости различных животных, растёртые в порошок корни, семена, листья.

    Ещё в XVIII в. в Европе рецепты формулировались аналогичным образом, а лекарства состояли из подобных компонентов. Авторы рецептов и руководств по медицине даже не подозревали, что, пользуясь в своих прописях и трактатах рецептами народной медицины и опытом эскулапов древности, они черпают из кладезя знаний, которые передали последующим поколениям забытые шумеры.

    Очень жаль, что древняя фармакопея не даёт нам представления о том, при каких заболеваниях следует использовать те или иные средства. Бросается в глаза разнообразие способов применения лекарств, сложная методика их приготовления. Лаконичные тексты шумерских рецептов предназначались для практикующих врачей, которые либо знали, в какой пропорции следует брать те или иные компоненты, либо легко могли это выяснить. Впрочем, трудно сказать, имела ли данная табличка самостоятельное значение. Может быть, она была лишь «страничкой» из «учебника медицины», которым пользовались ученики шумерских школ и чтение которого дополнялось устными объяснениями «педагогов».

    Врач, оставивший нам эту единственную в своём роде табличку, был человеком высокообразованным, осведомлённым не только в своей профессии. Специалисты по клинописи подчёркивают изящество значков, искусное начертание клиньев. Это лишний раз подтверждает предположение исследователей о том, что врачи, как и писцы, авторы религиозных и литературных произведений, математики и астрономы, принадлежали к интеллектуальной верхушке шумерского общества.

    Приведённый выше рецептурный справочник невольно наталкивает на размышления о выходе науки из–под влияния магии в Шумере. Ведь в нашем документе не упоминается ни одно божество, там полностью отсутствуют какие–либо заклинания. Составивший его врач явно строил свою деятельность на рациональных, эмпирических началах. На основании этого документа можно говорить о проявлениях рационального отношения к миру и об эмпирическом подходе к лечению больных (разумеется, в том смысле, в каком категории рационализма и эмпиризма могут быть применены к той эпохе). Подобного рода революции в мировоззрении были возможны, так как постижение явлений природы влекло за собой освобождение сознания от веры в сверхъестественные силы. Однако в данном случае материал слишком скуден, и исследователи предпочитают скорее констатировать факт, как таковой, чем делать на его основе серьёзные выводы. Подобную сдержанность нельзя не приветствовать, тем более что наша фармакологическая табличка продолжает оставаться документом единственным, уникальным.

    Значительно больше текстов оставила медицина, связанная с суевериями и магией. Ознакомимся и с этим «направлением» медицины, не забывая о том, что параллельно с ней в Шумере существовала «научная» медицина. Речь у нас пойдёт о демонах, поэтому нам придётся выйти за узкие рамки рассказа о деятельности этих злых сил против здоровья и жизни человека.

    Смерть и предшествующие ей болезни шумеры объясняли вмешательством демонов, которые, по их представлениям, были злыми и жестокими существами. Они считали их детьми бога Ана и богини земли Ки. Но почему эти дети были дурными и подлыми, почему они несли смерть и болезни, разрушения и катастрофы? Согласно верованиям шумеров, в иерархии сверхъестественных существ демоны стояли на ступеньку ниже самых незначительных божеств. Тем не менее им удавалось терзать и мучить не только людей, но и могущественных богов. Были, правда, и добрые демоны, те, что охраняли врата храмов, частные дома, оберегали покой человека, но их было немного по сравнению со злыми.

    Демоны могли вызывать разные болезни. Поскольку до нас не дошли древнейшие шумерские документы, содержащие формулы заклинаний, воспользуемся несколько более поздними, старовавилонскими текстами, которые, по общему признанию исследователей, мало отличаются от шумерских прототипов. Например, в позаимствованном у С. А. Паллиса тексте, приведённом ниже, используются вавилонские наименования злых сил, почти все они произошли от шумерских, а некоторые удалось даже идентифицировать с шумерскими. Так, Лабассу — шумерский демон Диммеа, вызывавший лихорадку. Он «делал тело человека жёлтым, лицо жёлтым и чёрным, и даже чёрным делал основание его языка». Вавилонский Алу — шумерский Ала, вызывавший болезни ротовой полости и ушей; Асакку у шумеров именовался Асагом, он приносил чахотку. Вот как звучит начало старовавилонского заклинания:

    Асакку приблизился к голове человека.
    Намтарру приблизился к горлу человека.
    Злой Утукку приблизился к его шее.
    Злой Галлу приблизился к его груди.
    Злой Этимму приблизился к его желудку.
    Злой Алу приблизился к его руке.
    Злое божество приблизилось к его ноге.
    Все семеро бросились на него.
    Словно внезапный огонь, опалил его тело.
    Он не может есть, не может пить воду.
    Он не может спать, не может отдыхать. Бог Мардук увидел его.
    Отправился к отцу своему Эа и рассказал ему.
    Иди, Мардук, сын мой!
    Возьми белую овечку,
    Положи её рядом с больным человеком,
    Вырви у неё сердце,
    Вложи его в руку человека!
    Произнеси заклинания из Эреду!
    Взывай к великим богам [таким образом]:
    Помешайте злому Утукку, Алу, злому Этимму,
    Ламашту, Лабассу, Асакку, Намтарру.
    Кто терзает тело человека, да будет изгнан и покинет дом!
    Велите прийти доброму духу, богу–покровителю!
    Болезнь сердца, тревога сердца, головная боль, зубная боль, болезнь,
    Злой Асакку, злой Алу, злой Этимму, Ламашту, Лабассу,
    И тяжкое страдание — на небо и землю — будьте изгнаны!

    Чем труднее было вылечить недуг, т. е. чем могущественнее были демоны, которые вызвали болезнь, тем сложнее была формула заклинания. К числу самых жестоких, непобедимых, приносящих людям особенно много вреда принадлежали демоны Удуг (по–аккадски Утукку). Этих могущественных и злобных духов, непрестанно угрожавших людям, было семь. Их называли «духами смерти», «скелетами», «дыханием смерти», «преследователями людей». Демоны Удуг ходили по земле, разрушая дома, превращая плодородные степи в мёртвые пустыни, поражая людей страшными болезнями, внося хаос в установленный богами порядок. Одни только заклинания посвящённых в тайны самых сложных заговоров жрецов, которые знали имя подходящего к случаю божества, могли отогнать Удуг.

    В шумерских текстах Удуг упоминаются часто, однако полного текста заклинания у нас, к сожалению, пока нет. Что же касается старовавилонских и более поздних текстов, то они имеются в изобилии. Большинство из них, по утверждению исследователей, в том числе выдающегося специалиста в этой области, переведшего и изучившего целый ряд подобных заклинаний, Адама Фалькенштейна, почти целиком повторяют исчезнувшие шумерские тексты. Поскольку Удуг в верованиях и медицинской магии играли столь важную роль, познакомимся со старовавилонскими заклинаниями. Данный текст ничем не отличается от шумерского прототипа, который был старше его на несколько столетий, даже имена богов и демонов, в том числе Удуг, звучат в нём по–шумерски.

    Злой Удуг, который пустынные дороги делает труднопроходимыми,
    Который ходит тайком, засыпает дороги.
    Злой дух, который выпущен в степи,
    Злодей, которого не заставишь вернуться назад,
    Димме, Диммеа, которые обескровливают людей,
    Болезнь сердца, болезнь… страдание, головная боль,
    Буря, которая засыпает людей,
    [Они], словно вихрь, повергли странника,
    Утопили его в желчи.
    Это человек отходит «на другую сторону своей жизни».
    Асаллухи увидел это, вошёл в дом отца своего Энки
    и обратился к нему: «О мой отец, злой Удуг, который пустынные дороги
    делает труднопроходимыми,
    Который тайно ходит…»
    Сказал это [богу Энки] и снова [заговорил]:
    «Что мне делать в таком случае, не ведаю.
    Чем помочь [больному]?» Энки ответил сыну своему Асаллухи:
    «Сын мой, чего ты не знаешь? Что я мог бы тебе ещё сказать?
    Асаллухи, чего ты не знаешь? Что я мог бы тебе ещё сказать?
    То, что знаю я, знаешь и ты. Иди, сын мой Асаллухи! Водой наполни кувшин,
    Брось в него тамариск и… веточку к нему,
    Окропи этой водой человека,
    Поставь около него сосуд с фимиамом и факел!
    И тогда «демон судьбы», пребывающий в теле
    этого человека, удалится. «Твёрдая бронза»,
    витязь [бога] Ана Своей устрашающей мощью истребит всякое зло.
    Приложи это туда, где…станет твоим помощником.
    «Твёрдая бронза», витязь [бога] Ана
    Придаст тебе мощи и устрашающего блеска.
    Злой Удуг, злой Ала должен уйти,
    Злой дух смерти, злой демон должен уйти,
    Злой бог, злой страж должен уйти,
    «Злое дыхание», «злая слюна» должны уйти,
    Димме, Диммеа, обескровливающие человека, должны уйти.
    Болезнь сердца, болезнь… страдание, головная боль,
    Буря, которая засыпает человека, должны уйти!
    Все великие боги заклинают тебя: уйди прочь!»

    Это заклинание, в котором содержится призыв ко «всем великим богам», использовалось в тех случаях, когда болезнь казалась особенно тяжёлой и непонятной и обращения к какому–либо одному божеству было недостаточно. Фигурирующий в заклинании бог Асаллухи, сын бога Энки, покровитель магических сил, в соответствии со своими божественными функциями знал — о чём свидетельствует текст, — как следует вести себя во время изгнания демонов. Он мог бы сам произнести соответствующие формулы, однако он обращается за помощью к своему отцу. Так же в предыдущем заклинании поступает Мардук (заметим, кстати, что в вавилонской религии имя бога магии Асаллуха превратилось в эпитет Мардука). Как полагают исследователи, в этом обращении к одному богу, богу–отцу, как к «вышестоящей инстанции» сказались те изменения в формулах заклинаний, которые произошли за годы, отделяющие государство Шумер от вавилонской эпохи. Ведь эти тексты, несомненно восходящие к шумерским прототипам, тем не менее созданы вавилонянами, доведшими искусство магических заклинаний до высшего совершенства и создавшими на основе древнейших суеверий целую систему представлений. В пользу такого предположения говорит оригинальное шумерское заклинание, записанное в эпоху третьей династии Ура, т. е. на несколько столетий раньше чем только что приведённые вавилонские заклинания. В шумерских заклинаниях бог магии довольствуется обращением к своему отцу Энки, к которому он направляет посланника. Вмешательства одного бога должно быть достаточно. Вот какими словами шумерские жрецы изгоняли злого демона по имени Самана:

    Самана, имеющий пасть льва,
    имеющий зуб дракона, имеющий когти орла,
    имеющий хвост скорпиона, дикий лев Энлиля,
    лев Энки, перегрызающий горло,
    лев Нинсинны, имеющий кровожадную пасть,
    лев богов, разевающий пасть:
    из–за того что он у реки ответ на вопрос о приговорах богов отнял,
    из–за того что он у грудного младенца пищу отнял,
    из–за того что он созревающей девушке в месячном кровотечении помешал,
    из–за того что он юноше в его мужском созревании помешал,
    из–за того что он жрице любви в её занятии помешал,
    из–за того что он проститутке в её занятии помешал, Асаллухи
    посла к отцу своему, Энки, направил:
    «О мой отец, из–за того что Самана, имеющий пасть льва,
    имеющий зуб дракона, имеющий когти орла,
    имеющий хвост скорпиона,
    дикий лев Энлиля,
    лев Энки, перегрызающий горло,
    лев Нинсинны, имеющий кровожадную пасть,
    лев богов, разевающий пасть,
    у реки ответ на вопрос [о приговорах богов] отнял, у грудного младенца пищу отнял,
    созревающей девушке в месячном кровотечении помешал,
    юноше в его мужском созревании помешал,
    жрице любви в её занятии помешал,
    проститутке в её занятии помешал,
    должен он, Самана, быть очищен, подобно каналу,
    подобно рву, он должен быть вычищен,
    должен он, подобно [быстро угасающему] костру
    из тростника, сам по себе угаснуть, подобно разрезанному зерну, никогда не срастись».

    За помощь жреца–заклинателя, использовавшего при лечении не только заклинания, но и лекарства (в первом из приведённых текстов содержится бесспорный намёк на то, что одновременно с заклинаниями целитель прописывал лекарства), за вмешательство светского врача, пытавшегося спасти больного без привлечения богов и без изгнания демонов (а может быть, применявшего и эти средство), приходилось платить немало. В благодарность за помощь больные должны были приносить в храм жертвенные дары, а также платить за визиты лекарей. Стоило это недёшево, что нашло отражение в шумерских пословицах и изречениях.

    Как много на земле злых духов!

    Демоны, как мы в этом уже убедились, не ограничивались одним лишь разрушением здоровья людей. По их вине путешественники сбивались с пути в пустыне, бури разрушали дома, смерчи истребляли посевы. Демоны были созданы для того, чтобы приносить несчастья, создавать трудности, мучить людей, усложнять им жизнь.

    Дадим немного воли фантазии, попробуем мыслить категориями, соответствующими тем представлениям об окружающем мире, какие были у шумеров.

    Глухо воет ветер. Это Кингалудда, бог злых ветров, вырвался из своего небесного дома и носится над землёй, отгоняя сон от усталых путников, покинувших свой родной город, чтобы отправиться в дальний путь, в чужие края, где люди, говорящие на других языках, верящие в других богов, с нетерпением ждут их товаров. Караван купцов, которому мешает идти резкий, порывистый ветер, останавливается у подножия песчаного холма. Быстро темнеет. Облаком поднимается пыль, всё быстрее кружатся песчаные вихри, песок сечёт лицо, тысячами игл впивается в тело под лёгкой одеждой. Всё выше вздымаются песчаные столбы, носятся из конца в конец по пустыне, дробятся, расплываются во тьме, делаются похожими на огромные многоголовые фигуры с тысячью рук и ног. Вслед за богом Кингалуддой слетелись и другие жестокие, кровожадные демоны. Это из–за них начали хромать и едва передвигают ноги вьючные ослы. И теперь караван, отданный во власть злым духам, вместо того чтобы дойти до поселения и заночевать на постоялом дворе, вынужден проводить ночь здесь, в этом тёмном, обдуваемом ветрами пустынном месте. Это они, злые духи — Удуг, Галла и десятки и сотни других демонов — помешали уставшим от долгого пути людям отдохнуть под крышей, смыть пыль с ног и пот с лица, поесть и выпить доброго пива, которое всегда найдётся в корчме, рассказать о том, что они видели, и послушать других людей. Это они не позволили жрицам любви, ожидающим путников в корчме, утешить усталых мужчин — во славу богов и на радость людям. Всего этого лишили их злые силы.

    А ветер воет и доносит из тьмы голоса пустыни: шуршание сыпучих песков и смех шакала, плач гиены и рыкание льва… Есть в караване люди отважные и решительные, охотники, закалившиеся в стычках с дикими зверями. Они вооружены. Но не демоны ли это, притаившиеся во тьме, обманывают людей, подражая голосам животных? К счастью, здесь есть жрец, посвятивший многие годы изучению тайных заклинаний. Сейчас он произнесёт спасительные слова:

    Злой Удуг, безбожно скитающийся над землёй,
    Злой Удуг, рождающий хаос над всей землёй,
    Злой Удуг, не внемлющий мольбам,
    Злой Удуг, пронзающий малых мира сего, словно рыб в реке,
    Злой Удуг, повергающий великих, [складывая их] в груды,
    Злой Удуг, поражающий старого мужчину и женщину,
    Злой Удуг, перекрещивающий широкие дороги,
    Злой Удуг, превращающий в пустыню широкие степи,
    Злой Удуг, перескакивающий через пороги,
    Злой Удуг, разрушающий дома страны,
    Злой Удуг, переворачивающий землю…
    Я, жрец, владеющий колдовством, великий жрец [бога] Энки,
    Господин послал меня…
    Если я здесь, ты не смеешь выть,
    Если я здесь, ты не смеешь кричать,
    Не смей делать так, чтобы я был взят злым человеком,
    Не смей делать так, чтобы я был схвачен злым Удугом,
    Заклинают тебя небеса! Заклинает тебя земля!

    Когда же над пустыней поднимался рассвет, когда злые духи под покровом ночи (демоны болезней тоже с особой яростью нападали на людей с наступлением темноты) отступали перед сиянием Уту, караван трогался в путь. Отправлялся в путь и караван, рождённый нашим воображением, и те реальные караваны, которые странствовали по степям, пустыням, лесам, горам и морям, открывая всё новые и всё более удалённые уголки таинственного мира, прославляя свою страну, своих отцов и приумножая их богатства.


    Примечания:



    Идеография — способ обозначать одним знаком целое понятие. Таково, например, китайское письмо, египетские иероглифы, математические цифры и т. д. — Прим. перев.



    Ниппур (совр. Ниффер или Нуффар), находящийся между Багдадом и Басрой в Ираке, — древний шумерский город, главный религиозный центр Шумера (в III — начале II тысячелетия до н. э.).



    1 кур = 300 сила = 126 л.



    Гесиод — древнегреческий поэт VIII–VII вв. до н. э. В поэме «Труды и дни» даёт ряд практических советов земледельцу. — Прим. ред.



    1 cap = 35 м2.



    1 бур = 6,25 га.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх