«Зимовка» на зимовке

Дни шли за днями — тусклые, нудные. Судьба берегла полярников, и наша помощь пока была не нужна. Павел Кононович Сенько, мудрый человек и опытный руководитель, отлично понимая наше невеселое состояние, старался как можно больше загружать нас различными работами, практически не оставляя свободного времени для погружения в душевные переживания. В Антарктике зимой лучший лекарь от психологических недугов — труд, труд и труд. Впрочем, и не только в Антарктиде...

Меня Сенько часто приглашал в поездки на вездеходе по участкам, на одном из которых планировалось строительство будущего снежно-ледового аэродрома для приема тяжелых самолетов на колесном шасси. Таких участков было несколько.

— Зачем вам нужна эта головная боль? — я был противником создания такого аэродрома. — Для создания и поддержания в эксплуатационном состоянии ВПП вам придется круглый год перебрасывать сюда людей, технику, обеспечивать их жизнь и работу.

— Зато самолетом домой отсюда долетишь за пару дней, и не надо месяцами на кораблях в океане болтаться, — мрачнел Сенько.

— Но ледник-то течет. Всю зиму вы будете готовить ВПП, весной она треснет где-нибудь, и вся работа — насмарку. А если и не треснет, с приходом тепла снег размягчается, и на колесах все равно не уедешь. Вам нужна снежная подушка толщиной больше метра с плотностью бетона, длиной около трех километров да шириной метров шестьдесят... Сколько же горючки нужно сжечь, чтобы ее укатать?! — ужасался я.

— Не твое дело, — защищался Сенько, — Есть постановление правительства. И наука все рассчитала...

— Да что она понимает в авиации, ваша наука? — горячился я. — Затраты понесем колоссальные, а отдача — минимальная...

Эти перебранки длились часами, но как бы то ни было, свою работу по осмотру участков мы выполнили.

В октябре Сенько предложил мне сопровождать американского ученого-геолога Эдварда Грю в его походах по местным сопкам. Базироваться мы должны были вдвоем у подножия горы Вечерней в маленьком фанерном домике. Я согласился, и началась наша зимовка на зимовке. 27 октября 1973 года мы с Эдвардом обосновались в нашем домике и я еще не успел привыкнуть к капризам этого места. Зажег печку «буржуйку», чтобы приготовить ужин. Время шло, а курица в кастрюле оставалась сырой! Бешеный ветер трепал наш домик, в трубе, казалось, завывают сами черти, и тут я заметил, что огонь-то не горит. Срывным потоком воздуха с Вечорки пламя задуло. Я открыл чугунную дверцу, зажег клочок бумаги и сунул в печку, совсем забыв о том, что «буржуйка» «работает» на керосине с соляром. Огонь погас, но топливо продолжало литься на поддон и его там скопилось много, пока я заметил, что печка не горит. Фонтан огня ударил мне в лицо. Меня ослепило, обожгло брови, ресницы, бороду. Я крикнул Эдварду:

— Дай мне быстро масло!

— Какое? — тихонько спрашивает он меня.

— Да любое, черт возьми!

Он метнулся в кладовку, отрубил кусок сливочного масла и сунул мне в руки. Я «умылся» им и боль немного стихла. Глаза остались целы, нам повезло — домик не загорелся. Но теперь в походах по леднику и сопкам на холодном ветру все лицо болезненно горело. Я ругал себя последними словами: «Ты же не новичок. Знаешь, что мелочей в Антарктиде нет и нельзя ни на секунду ослаблять внимания. Нет же, потерял осторожность, а теперь — мучайся...»

Ожоги зажили лишь к весне, к началу новой 19-й САЭ.

Впрочем, там же я совершил еще одну глупость: решил проверить свои альпинистские способности. Ботинки с шипами мне подарили давно, веревка и тесак тоже были, ледоруб, по случаю, от кого-то в наследство достался. Черенок к нему сделал сам, по руке, как положено.

А тут и случай подвернулся. Павел Павлович Смирнов, который с нами работал, поехал на вездеходе на горы Городкова, а я надумал, пока он петлять будет, подняться на них по ледяному откосу. Крутизна у него была градусов 60 — 70, высота метров триста, а дальше скат и обрыв в океан, под которым вода не замерзает, все время «кипит».

Шел я по откосу без всякой страховки, один. Даже передышку сделал где-то в середине подъема. Страха не испытывал, поскольку психологически себя хорошо настроил и вниз старался не смотреть. Но когда уцепился за первые камешки на вершине и выполз на нее, подумал: «Все, черта с два я больше полезу на эти штучки». Долго лежал, тяжело дыша и глядя в небо. И тут до меня стало доходить: уже весна, лед, снег начали подтаивать и, наступив в какую-то ослабленную точку, я мог вызвать лавину и весь скат сполз бы вместе со мной в океан. А оттуда уже я бы не выбрался...

Что это было — мальчишество, желание испытать себя или обыкновенная дурь? Всего понемногу, как я решил позже, но все же в основе моего «восхождения» лежало желание понять, на что способен, и подготовить себя к тому, что, возможно, приобретенные навыки пригодятся в жизни.

Позже я анализировал: почему 18-я САЭ осталась в моей памяти как одна из самых тяжелых, но и самых удачных экспедиций, несмотря на то, что по насыщенности экстремальными ситуациями с ней не многие могут сравниться. И пришел к выводу, что нам повезло с командиром отряда Петром Павловичем Москаленко и инженером Аркадием Ивановичем Колбом. Их ведущая роль проявлялась во всем, что касалось летной работы, обеспечения полетов. Наш состав был под жесткими «лапами» того и другого, но мы принимали это как должное, потому что знали: они — имеют на это право.

Я видел в них организаторов, стратегов, вынашивающих очень сложные планы, и то, как они их осуществляли, — гиганты, ну, просто гиганты! Отряд стал большим, район работ расширился, а тут еще аварийные ситуации посыпались одна за другой. И это — в самых жестких условиях, которые только могла «подкинуть» нам Антарктида. Что нас всех объединяло? Долг? Да. Суровая необходимость летать, когда полеты выполнялись на пределе возможностей и техники, и людей? Да. Но еще — высокий, непререкаемый авторитет Москаленко и Колба. Ведь им приходилось руководить не новичками, а профессионалами, которые знают цену решениям руководителей. Мы отдавали работе все силы еще и потому, что не могли, не имели права подвести Москаленко и Колба. Все экипажи — Заварзина, мой, Кошмана, Волосина, весь технический состав шли за ними, несмотря на все трудности, которыми щедро делилась с нами Антарктида. А Головачев? Он ведь свой первый инфаркт заработал, провожая и дожидаясь нас из полетов, делая все возможное, а чаще — и невозможное, чтобы мы могли взлететь и приземлиться, выполнить задание... Сердце после всего этого не выдержало, и Головачев слег.

И, может быть, высшая оценка работы Москаленко, Колба, всего нашего отряда в 18-й САЭ — то, что мы ее выполнили без потерь.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх