Хуже нет, чем ждать...

... Я оставался в «Молодежной» в состоянии полной готовности к вылету, если моя помощь где-то понадобится. Но операцию Москаленко благополучно завершил и решил перелететь к нам. Кошман и Волосин остались на судне, а Ил-14 пошел в «Молодежную». Они запросили погоду, мы сообщили: «Видимость ухудшается, ветер, снег метет, но лететь можно. Ждем».

Взлетели они, идут. И вдруг радиограмма: «Будем садиться в «Эймери». Как обухом по голове. Сразу запросили причину посадки: никто ведь ее не планировал, база закрыта, по аэродрому ветры, снегопады погуляли... Петр Павлович, правда, «Эймери» хорошо знал, две экспедиции — 17-ю и 18-ю там отработал, но, кажется, никакой необходимости садиться на ней сейчас у них-то нет. Значит, что-то заставило это сделать.

В ответ на наш запрос — тишина, связь пропала. Я стал анализировать. Топлива на полет к нам у них хватало — в это время синоптическая ситуация складывается так, что идти приходится с попутным ветром, и скорость машины в рейсе «Мирный» — «Молодежная» выше, чем в обратном направлении. Нормальная скорость Ил-14 — 250 км/ч, но они должны были идти 270-280 км/ч... Мне удавалось и 300, 320 «вылавливать». Это в «Мирный» идешь всегда со встречным или со встречно-боковым ветром, поэтому времени на полет туда уходит больше. Редко, на стыке двух барических систем — горного антарктического антициклона и морского циклона — удавалось проскочить туда в попутной струе ветра, но ее еще надо было отыскать. Помощника себе всегда найти хочется...

Но они-то шли к нам! И Головачев, и Колб, вижу, тоже места себе не находят. Сели? Не сели? А вдруг беда какая приключилась? Самое страшное в таких ситуациях — неизвестность. Она выматывает тебя, хуже самой тяжелой работы. Неожиданно пискнул приемник: «Сели». И опять связь пропала. Проходит час, второй, третий...

— До «Эймери» 970 километров, они где-то на полпути к нам, — Головачев встает. — Ты, Женя, и вы, Аркадий Иванович, отправляйтесь в «Элерон». Я останусь здесь, с радистами. Вам нужно отдохнуть — вдруг надо будет лететь к ним...

— Может, и ты с нами поедешь, Федорович? — я знаю, что Головачев не спал уже двое суток. — Радисты нас вызовут, если понадобится.

— Нет, я здесь останусь.

В таких случаях — я это уже хорошо усвоил — с Головачевым спорить нет смысла: пока не убедится, что экипаж в безопасности, из своей будки руководителя полетов он никуда не уйдет.

... Связь пропала на сутки. Радисты бессменно дежурят на всех частотах, где может появиться информация от экипажа, но в эфире тишина. Непрерывно вызываем их, в ответ — молчание. Я вижу, как начинают нервничать и радисты, им передается наше беспокойство, хотя, по всем правилам, они не должны позволять себе эмоциональной оценки происходящего. Их дело — выдавать объективную информацию. Но когда ты стоишь вахту шесть часов, когда ежесекундно в потрескивании помех пытаешься уловить хоть какой-то сигнал, который должен помочь понять, что случилось с товарищами, поневоле тоже становишься соучастником событий. Ничто человеческое не чуждо и радистам. Те, кто проработал в Арктике, Антарктиде не один десяток лет, поневоле вписываются в нашу жизнь настолько, что мы уже считаем их своими людьми.

Связи нет вторые сутки. Мы разбрелись по своим комнатам. Погода сошла с ума, вой ветра выматывает, как зубная боль, его порывы бьют в «Элерон», и кажется, что кто-то большой и злой трясет дом, пытаясь сорвать его со свай.

Места себе не нахожу. В голову лезут самые мрачные мысли. «Сидят-то они сидят, — думаю я, — но в поле. А я — то знаю, что это такое. Да, там есть домики, газ, топливо. Но все занесено снегом. Они уставшие, выжатые, измочаленные... Пришли, зажгли газ. А вдруг баллон опрокинулся или вентиляцию забыли открыть и задохнулись. Или сгорели.

А может, техника отказала; радиостанция вышла из строя, Или двигатели застыли и теперь не запускаются, а греть-то их там нечем...»

Переворачиваюсь на другой бок, сон не идет, кровать противно скрипит. Почему я раньше не замечал этого мерзкого скрипа?! «Значит, им надо найти печку для подогрева двигателей, — мысли разматываются все в том же русле, — потом попробовать раскочегарить ее, а в их условиях это совсем не просто...» Я почти зримо вижу, как этот обогреватель лежит, запрессованный в снег, как нужно его откопать, разжечь, запустить, подтащить этого «поросенка» под двигатель... Меня бьет озноб, будто это я сейчас там, на «Эймери», в поле.

«Лететь? — вопрос, который мучает меня, отзывается болью в душе. — Это был бы лучший вариант, но мы его выполнить не сможем. Фронт идет за фронтом, темно, ночь... Сумерек — с гулькин нос, да и их не видать, потому что снег гонит, как из какой-то морозной печи...»

Стучу в стенку комнаты Колба. Слышу сквозь нее:

— Сколько?

— Два...

«Любой нормальный человек, услышав этот разговор, решил бы, что мы с ним сошли с ума, — думаю я, поднимаясь с кровати. — Но это совсем не так, мы просто мыслим одинаково. Он даже не спросил, почему я стучу».

Колб понял меня верно. Надо вылетать. Для этого необходимо дозаправить дополнительные баки, залить топлива «выше крыши». Поэтому его ответом на мой стук в стенку стал вопрос, который для непосвященных расшифровывается так: «Сколько баков заливать?» Я ответил: «Два...». Вот и весь разговор.

Уже через несколько минут Аркадий Иванович поднял своих авиатехников. Я слышал, как они одевались, собирались... «Куда я их толкаю?! — вопрос почти риторический, но приходится задавать его себе, — как на этом ветру, на морозе они смогут прогреть 20 тонн металла? Самолет выморожен, как консервная банка. Я же вообще не знаю, будет ли вылет, смогу ли по такой погоде взлететь?!

Но лететь надо. Ведь что-то случилось, больше суток нет связи. Хоть бы пискнули! — обращаюсь я мысленно к кому-то неведомому. — Ну, не могут вылететь — ОДВ бы запустили, на аккумуляторах можно выйти в эфир. Ничего же нет! Что произошло?... Они же понимают, что мы здесь волнуемся, нервничаем. Это не какое-то праздное волнение: ах, родственники вовремя в гости не приехали, автобус задержался, электричку отменили. Нет, это совсем другая тревога.

Значит, я прав, что послал авиатехников готовить машину, — нам ведь тоже придется потом не сладко...»

Возвращается Колб:

— Машину прогрели.

Я слышу, как ревет ветер. Это не образное сравнение — при скорости в 25-30 метров в секунду он начинает натурально реветь, как какой-то зверь. На материке это называется ураганом, а здесь, в Антарктиде, считается, что этот ветер — так себе, более-менее... Но он тащит снег. Стоковый перемороженный ветер прет с ледника, а фронт подойдет — влажные хлопья белят весь мир вокруг. Крыша ходуном ходит, «Элерон» дрожит, и если закроешь глаза, кажется, будто едешь в трамвае по булыжной мостовой. Что уж говорить о порывах в 40 — 50 метров в секунду...

— Лететь нельзя, — Колб снимает рукавицы, шапку. — Слышишь? Ветер тащит снег с какими-то нудными, дикими завываниями: уу-ух, и стихает, у-у-ух, и на спад. И так без конца — день и ночь, день и ночь. Хотя, какой день? Совершенно условный, отмеряемый лишь по часам.

— Этот вой начисто меня вымотал, — я подошел к окну. — А тебя, Аркадий Иванович?

— Меня тоже...

За окном пролетают косые полотнища снега. Психологическое состояние просто ужасное, я чувствую себя совершенно разбитым. Вихри бьют в стекло, рвут крышу. Единственное, что может сейчас спасти, — это какое-то дело, которое бы отвлекло тебя от этой мглы, воя, рева, хлопанья и скрежета. Но и этого не могу себе позволить — ожидание сигнала от экипажа, который находится в поле, на «Эймери», подчиняет себе все мысли и желания.

— Я вижу, что вылетать нельзя, но машину держите наготове. Подождем до утра, — мне кажется, я слышу в реве ветра чей-то дикий, леденящий душу, хохот. — Может, к рассвету рассосется.

— Я так и распорядился, — Колб поднимается с кровати, на которой сидел. — А ты поспи.

— Экипажу дал команду отдыхать, но сам спать не могу.

— Надо, Женя, — в голосе Колба ловлю добрые нотки. — Ты уже третьи сутки на ногах. Нарушаешь все санитарные нормы предполетного отдыха.

— Да не могу я уснуть, Аркадий Иваныч! И рад бы, да не могу...

— Ну, ладно, я пошел на аэродром.

«Себя не переделаешь, — думаю я. — Успокоение не придет, пока не выработаю какое-то однозначное решение, а сделать это невозможно — слишком много неизвестных».

Воображение уже рисует одну картину за другой, услужливо подсовывая на место этих неизвестных всевозможные варианты. Мозг просчитывает решение за решением, которые могут мне завтра пригодиться. «Верно говорят, что нет ничего хуже, чем ждать да догонять, — спать не хочется, лежу, открыв глаза, — Легче самому быть в любой тяжелой ситуации. А тут жди, мучайся, хотя на мне сейчас и нет никакой официальной ответственности — я же не командир отряда. Но, видимо, таким меня родили мать с отцом...»

Колб ввалился в комнату, весь исхлестанный снегом:

— Сидят! — с ходу выпалил он. — Только что вышли на связь.

— Почему сидят? Где? Целы? Живы? — я вскочил.

— Одно слово только поймали: «Сидим». И снова связь пропала.

— Ну, слава Богу! — только и сорвалось у меня. А что еще скажешь в такой ситуации?!

— Дайте «блиндом» (то есть, не ожидая ответа на свое сообщение), чтобы они попробовали передать нам, какая погода на «Эймери». Нашу погоду им дадим утром: посмотрим по прогнозам, по сводкам и сообщим...

Но Москаленко не стал ждать.

Утром, как только слегка стих ветер и стало сереть небо, я взлетел. «Блиндом» опять же дал радиограмму, что мы идем к ним, и взял курс на остров Прокламейшн. А через несколько минут меня тронул за плечо Сырокваша:

— Они взлетели. Петр Павлович хочет с тобой поговорить. Это было, как подарок, который долго-долго ждешь. Москаленко был краток:

— На борту порядок, все живы-здоровы. Идем к вам.

— Ну, тогда, Петр Павлович, я пойду на ледовую разведку. Начальник станции получил просьбу об этом с «Зубова», который подходит к кромке льдов. Он людей с «Молодежки» будет забирать. Да и «Наварин» уже близко.

— Хорошо. А мы тогда прямо в «Молодежную» пойдем.

— Отойду от берега, чтобы в облаках не встретиться, — сказал я, и мы ушли в океан.

Провели разведку, вернулись, вижу — Ил-14 Заварзина уже на стоянке находится. Приземлились, приехали в «Элерон», я зашел к Москаленко:

— Ну, как вы?

— А, ладно, — он махнул рукой, — потом, потом...

Почему они сели на «Эймери», я так и не смог до конца разобраться. А может, не хотели откровенничать о том, что были настолько уставшими и вымотанными, что решили передохнуть. Тем более, что погода их на маршруте не баловала, да и впереди ничего хорошего не ждало — облачность, ветер, обледенение. Лететь-то им от «Эймери» пришлось бы часов пять.

Они расконсервировали домик, нашли газ, затопили печку. Решили, что передохнут и пойдут дальше. Механик с радистом постоянно наведывались к Ил-14, первый — прогревать двигатели, второй — чтобы связаться с нами. Но самолет был настолько выстужен на морозе, что за то короткое время, пока гоняли двигатели, оба успевали сильно озябнуть.

— Понимаешь, — Женя Кочергин, радист из экипажа Заварзина, сгибает пальцы, — руки так коченеют, что на ключе ни черта изобразить не могу, ни одного знака...

— А экипаж помочь не захотел, что ли?

— Нет, мы с Толей, бортмехаником, решили вдвоем машину поддерживать в рабочем состоянии. Москаленко и Заварзин вымотались до последних пределов. Мы, вообще, удивлялись, как они еще могли работать...








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх