Возвращение

Мне нравилась работа в Арктике, и все же когда предложили пойти в Антарктиду в составе 16-й САЭ, я без долгих раздумий согласился. Все пять лет, которые прошли в разлуке с ней, я подсознательно готовился к новой встрече. Антарктида жила во мне воспоминаниями, которые с годами стали приходить все чаще, являясь, порой, во сне, но больше всего будоражили воображение рассказы летчиков, которые возвращались после работы над ней в экспедициях, куда я по тем или иным причинам не попадал. Командирами летных отрядов в 65 — 70-е годы ходили Герой Советского Союза В. А. Борисов, Л. П. Клюев, Герой Советского Союза Ф. А. Шатров, Е. Г. Журавлев, B. C. Шкарупин.

Разные это были люди по своим характерам, темпераменту, организаторским способностям, но объединяло их одно — высочайшее летное мастерство, умение сделать такую уникальную работу в Антарктиде, на которую не многие летчики мира решились бы. Поэтому их воспоминания, уважительное отношение к ней, как к достойному «противнику», бередили душу. Хотелось и самому проверить себя на прочность в условиях, которые по оценкам тех, кто поработал над Шестым континентом, были на порядок жестче, чем в Арктике. К тому же я впервые шел туда командиром корабля, имеющим допуски по всем видам авиационных работ по минимуму «один-один», что давало мне право принимать любой «вызов» высоких широт в пределах правил «игры», или, точнее, регламентирующих документов.

Радовало и то, что командиром летного отряда шел мой однокашник по Балашовскому училищу Владимир Яковлевич Потемкин, да и сам отряд подобрался по составу из профессионалов хорошего качества.

Потемкину, видимо, от природы повезло больше, чем многим из нас, тех, с кем ему пришлось и в училище учиться, и в «Полярке» пройти всю ее школу, и позже — работать на самых ответственных постах в гражданской авиации СССР, а потом России, — он родился умным, щедро наделенным организаторскими способностями человеком, с талантом летчика. Он как-то очень быстро схватывал теорию летного дела, великолепно летал — не случайно свою летную карьеру закончил как шеф-пилот Президента России.

... Но в 1970 году наши дороги еще пересекались в Арктике, в «Полярке», мы были романтиками, рвались в Антарктиду, и никто не знал, куда нас вынесет будущее через 20 — 30 лет. Мы дружили семьями, ездили на охоту и рыбалку, хотя уже тогда в нем проявилось весьма редкое для командира летного коллектива любого ранга качество — он умел разделять дружеские отношения во внеслужебной обстановке и профессиональный долг: «Приятель приятелем, но шалить не надо». К тому же его всегда отличала высокая чистоплотность в летной работе.

Отряд был сформирован из шести экипажей — четырех — для самолетов Ил-14 и двух — для Ан-2. Вместе со специалистами других служб, авиаторов насчитывалось 52 человека — больше, чем в предыдущих экспедициях. Командирами Ил-14 шли москвичи Анатолий Капранов, Владимир Заварзин, я, а также Яков Желтобрюхов из Нижних Крестов (впоследствии поселка Черский, что на Колыме). Экипажи Ан-2 возглавляли Виктор Голованов и Владимир Панов.

Уезжали мы, как обычно, в октябре. По традиции собрались с семьями в ресторане на прощальный ужин. Потом — Ленинград, корабль, каюта, забитая вещами «под завязку». Все было настолько четко отлажено, что нас, авиаторов, даже не насторожило отсутствие на наших проводах Шевелева. Мы знали, что забот у него много, что «Полярка» требовала повседневного внимания, и если уж он не приехал, то, видимо, нашлись дела поважнее, чем наше отплытие. К тому же у каждого своих хлопот хватало — ведь уходили мы в Антарктиду не на день-два, а почти на год. Объем авиационных работ планировался большой, районы полетов за те пять лет, что я там не был, расширились, поэтому старались ничего не забыть, не упустить — от Антарктиды до Большой земли далеко, и по опыту мы уже знали, что исправить промахи, допущенные при подготовке, будет не просто. Казалось, все учли, ко всему подготовились и теоретически, и практически — работай себе в удовольствие, летай... Поэтому, когда «Обь» дала прощальный гудок и Ленинград утонул в морской дымке, на душе у меня было спокойно. Хотелось одного — быстрее попасть в «Молодежную», в «Мирный», сходить на «Восток»...

Когда подошли к Антарктиде, когда стали попадаться первые айсберги, я поймал себя на мысли, что нет во мне того восторга, который испытал пять лет назад, увидев красоту этих мест. Ничто не проходит бесследно, и я вдруг понял из того опыта, который я вынес отсюда с прошлой экспедиции, — во мне родилась настороженность к Антарктиде. Нет, я так же, как и другие, видел ее величие и мощь, фантастические переливы красок, вдыхал ее чистый запах, но все эти ощущения и чувства отодвигала куда-то на задворки сознания одна мысль: «Как-то мы с тобой поладим в этот раз? Что ты нам приготовила?» И вспомнился Борис Алексеевич Миньков. Мне его будет не хватать здесь. Я предпочел бы поработать с ним еще хотя бы два — три сезона в Антарктиде, так же, как когда-то работал в Арктике с Барановым. Но всем нам хочется иногда невозможного...

Плаванье подходит к концу. Почти два месяца мы — четыре командира Ил-14 — прожили в одной каюте, как говорится душа в душу. И вот наступает пора разлетаться «по точкам».

— Начнем работать в «Молодежной», — Потемкин расстелил карту Антарктиды и показывает нам районы работ, определенные руководством экспедиции и «наукой». — Представитель Главного управления картографии Георгий Михайлович Мурадов просит нас сделать вот что...

Потемкин точно, ясно, коротко ставит нам задачи. Они весьма сложные, но во всем проглядывается бережное отношение Мурадова к своим людям, которые будут работать «в поле», и к нам, авиаторам. Если бы нужно было определить суть этого человека одним словом, я бы выбрал «человечность». Специалист в своем деле редкого таланта, прошедший почти все ступени служебной лестницы ГУКа, он всегда отличался добрым, мягким и бережным отношением к людям. Казалось, он не знал, что в мире существуют зависть, вражда, обман... Ему приходилось решать сложнейшие научные задачи в Антарктиде. Но его распоряжения отличало одно — этот риск и для ученых, и для нас, летчиков, всегда был сведен к минимуму. И не его вина, что не всех удавалось уберечь от этого риска, — в Антарктиде никогда и ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

— Поработаем в «Молодежке» на ГУК, потом разделимся, — чувствуется, что Потемкин времени зря в плавании не терял. — Капранов и Кравченко уже летали в Антарктиде, поэтому они уйдут на двух Ил-14 в «Мирный», чтобы обеспечить завоз на «Восток» и то, что попросит сделать «наука» в тех районах. Это наиболее сложная часть нашей работы, поэтому туда пойдут экипажи, знакомые с «Востоком» и полетавшие к нему.

В «Молодежной» остаются экипажи Заварзина и Желтобрюхова с одним Ил-14 и оба Ан-2 — Виктора Голованова и Володи Панова...

Но стройная, хорошо продуманная схема работ начала рушиться уже с первых дней. Нам надо было тремя самолетами забросить «на точки» в районе «Короля Бодуэна» грузы, оборудование, людей.

Раннее утро. Все три машины готовы к взлету с нижнего аэродрома на «Молодежной» (позже появился еще один, который мы назвали «верхним»).

У этого аэродрома свои особенности, да и уроки Минькова остались в памяти. Подъехал Потемкин. Он осмотрел ВПП и собрал нас, командиров самолетов, чтобы дать свои рекомендации, как взлетать. Они были вполне профессиональными и точными, но я позволил себе возразить командиру отряда:

— К месту старта в начале полосы я заруливать не буду. Взлет начну метров со стапятидесяти от его торца.

— Почему? — в голосе Потемкина угадываю неудовольствие.

— Со старта машина медленно будет набирать скорость — здесь полоса вверх, на бугор идет, да еще с правым уклоном. Я не смогу ее удержать на прямой, Ил-14 стащит вниз...

— Но полоса и так короткая. Зачем рисковать?

— Кто-то, может, и удержит ее, стартуя с торца. Я — не удержу. А вот если я на бугор выскочу в прямолинейном разбеге, то взлететь успею.

— Ладно, — у Потемкина ходят желваки, но он сдерживает себя. — Первым взлетает Капранов, вторым — Кравченко, за ним Желтобрюхов.

Я понимаю Потемкина. Ему приходится сейчас решать задачу со многими неизвестными. Аэродром у «Молодежной» — сложный. Он лежит в небольшой ложбине. Очерченный полукругом верхний край ее образован стекающим с купола ледником, зажатым справа и слева небольшими горушками и сопками. Нижний край обрывается в океан. А поскольку здесь все время работает либо стоковый ветер, либо циклоны, идущие с запада, которые своими фронтальными зонами создают сильные ветры, то взлетать приходится с нижнего торца к верхнему, то есть «в лоб» на ледник. Метров триста от барьера ВПП идет на бугор с правым уклоном, так как здесь лед поддавливает снизу гранитная подушка. За бугром следует прямой, ровный, но короткий отрезок ВПП длиной метров 600-700, а дальше — текущий с купола ледник с перепадом высот от 20 м до 109,6 м на полутора километрах.

Начнешь взлетать с торца ВПП — рискуешь тем, что Ил-14 сползет к правой ее кромке и дальше в канаву, пробитую для стока воды с аэродрома и ледников в океан.

Будешь стартовать поближе к ровному участку — можешь не успеть набрать скорость для взлета и набора высоты и вмажешь в ледник.

Потемкин, судя по его рекомендациям, выбрал бы первый вариант. Я — второй. Его «ладно» можно расценивать лишь как знак доверия нам, командирам Ил-14. Каждого из нас он знает по Полярной авиации давно, понимает, что мы не самоубийцы и потому будем принимать решение на взлет так, как подсказывает опыт, профессионализм и то, что называется интуицией.

Рассвет позолотил вершины сопок, солнце засияло в айсбергах, застывших в Заливе Алашеева, но нам сейчас не до красот Антарктиды.

Взревели двигатели Ил-14 Капранова, машина тяжело тронулась со стоянки, Толя порулил. Куда?! В самый конец ВПП, к ледовому барьеру.

— Смотри, Яшка, что сейчас будет, — невольно вырывается у меня, — Толя здесь летал и опыта у него побольше, но ты туда не заруливай, не надо.

Ил-14 начинает разбег, но медленно, слишком медленно нарастает скорость. Он не успевает выскочить на бугор, его стаскивает к правой обочине, и мы видим, что передняя «нога» пошла крушить фанерные щиты — транспаранты... Рев двигателей вдруг на мгновение стихает и тут же нарастает с новой силой. Машина каким-то чудом выскакивает на полосу, нам кажется — поперек ее, выравнивается и с трудом уходит в небе, как-то побалтываясь.

Тревога, которая хлынула в душу, когда я увидел, что Ил-14 Капранова может свалиться в канаву — до нее оставалось не более метра, — сменяется раздражением, хотя рассудок холодный и абсолютно лишен желания вести меня к каким-то авантюрам.

— Смотри, Яша, как будем мы взлетать. Следи за работой двигателей...

Занимаю свое командирское кресло.

Мы начали разбег на сто пятьдесят метров ближе к леднику, чем Капранов. Когда я почуял, что Ил-14 вот-вот вознамерится сползать, тут же чуть убрал мощность правого двигателя и прибавил ее левому. А вот он и бугор! Мы выскочили на него чуть правее оси ВПП, но машина спокойно набирала скорость в прямолинейном разбеге, и мы оторвались ото льда даже раньше, чем я рассчитывал. Теперь главное — набрать высоту, ведь ледник вот он, под нами в нескольких десятках метров. Аккуратно огибаем вершины сопок, радиоантенны и, пройдя над озером Глубоким, соскальзываем к океану. Чуть подвернув машину, вижу сзади Ил-14 Желтобрюхова. «Молодец, Яков!»

Полет тоже выдался тяжелым. И в заливе Лютцов-Хольм, и в районе бельгийской станции «Король Бодуэн» лежали туманы. Пришлось ждать, потом искать подходящие площадки, потаскать грузы «на точках», где садились. В общем, когда вернулись в «Молодежную», экипаж был вымотан так, словно мы налетали не восемь, а все восемьдесят часов. Хотелось покоя и тишины, но не тут-то было. Когда мы приземлились, на борт поднялся Потемкин. Похоже было, что он провел «разбор полетов» в экипаже Капранова, причем на весьма высоких тонах, поскольку под горячую руку досталось и нам. Дескать, набрал в экспедицию летчиков, которые летать не умеют, доверил самолеты мальчишкам, а они переднюю «ногу» раздолбали и далее в том же духе.

И тут я сорвался:

— Ты умеешь летать? Ну и летай сам...

Стащил с головы наушники, так называемую «гарнитуру», бросил на штурвал и ушел из машины. Экипаж — за мной. Жили мы в куполе для локатора слежения за будущими запусками ракет, поскольку станция еще строилась и места в жилых домиках нам не хватало. Голованов, к примеру, жил в бане...

Легли, но мне не спится. Вроде бы, друзья, никогда не ругались, а тут — ссора. К тому же обида гложет — не мы же машину повредили, нас-то за что «прорабатывать!» Ребята тоже, чувствую, не спят, взвинчены до предела.

Потемкин пришел часа через два. Побродил по нашему «шарику», тронул меня за плечо:

— Вылетать надо.

Я высунул голову из-под одеяла:

— Куда вылетать? Отдохнем — полетим, мы же только-только вернулись.

— Но рейс-то еще один не сделали...

— Сделаем. Отдохнем и сделаем, — и опять голову под одеяло. Он ничего не ответил, ушел. Вернулся через час:

— Лететь надо... Я снова:

— Отдохнем — полетим. Работаем-то с подбором площадок с воздуха...

— Ну, тогда я сам полечу.

— Лети.

— Экипаж, подъем!

Толя Пыхтин, бортмеханик, парень с норовом, высунул голову и себе туда же:

— У нас командир экипажа есть, с ним и полетим...

Он помоложе меня был, но успел уже и в Антарктиде в 11-й САЭ техником поработать, а потом несколько лет мы в Арктике в одном экипаже летали. Сработались, понимали друг друга с полуслова — полужеста. Он отлично знал, чем может закончиться любой взлет в «Молодежной», если экипаж работает «на нервах», поэтому его реакция на команду Потемкина была столь резкой. Видимо, и Потемкин понял, что зашел слишком далеко, и сбавил тон:

— Мужики, но вылетать-то надо. «Наука» простаивает... Я не выдержал:

— Ребята, поднимаемся. Поехали...

Когда мы вернулись, командирская «гроза» уже утихла. Кажется, это был единственный конфликт в нашей совместной с Потемкиным летной работе. Не знаю, какой он вынес урок из произошедшего, а я четко понял — в Антарктиде любой экипаж может допустить ошибку, но что бы ни случилось, оценку его действий надо давать по справедливости. Иначе люди тебя не поймут и самые умные выводы и советы проигнорируют даже во вред себе, лишь бы защитить собственное достоинство. К чести Владимира Яковлевича, он ни разу больше в той экспедиции не позволил себе «сорваться». Позже, когда я сам стал ходить в Антарктиду командиром летного отряда, у меня тоже, случалось, возникали ситуации, когда хотелось послать к черту тот или иной экипаж, который, как мне казалось, дал Антарктиде провести себя «на мякине». Но я вспоминал наш конфликт с Потемкиным и все мои эмоции уступали место рассудку.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх