На одном крыле

... Нам оставалось сделать всего несколько последних полетов на «Восток», чтобы вывезти тех, кто оставался там для завершения своих научных программ. В конце февраля, после вынужденного простоя из-за пурги, мы ушли на «Восток» сразу двумя бортами — Мельников впереди, а мы — следом. Все шло привычным чередом, если не считать того, что на «Комсомолке» нас никто не приветствовал — и Тябина, и Федорова мы уже вывезли. Но проходя над опустевшей станцией по привычке покачали ей крыльями — все же не так одиноко будет крохотному островку человеческого жилья в ледовой пустыне.

На «Востоке» нас ждала хмурая, серая погода. Солнце висит в густой дымке, теней нет, горизонт не виден. Прошли над полосой. Ил-14 Мельникова уже разгружали. Значит, на аэродроме большие неожиданности нас не ждут.

— Командир, радист с «Востока» еще раз подтверждает, что температура у них — минус пятьдесят два.

— Спасибо, Петр Васильевич, — в голосе Костырева я не уловил радости. Да и какая тут радость? Наша машина забита грузами под завязку. Все, кто может работать на «Востоке», заняты сейчас машиной Мельникова. Значит, время нашей стоянки увеличивается, а при такой низкой температуре, как стоит сейчас, даже столь неприхотливому и привычному ко всему Ил-14 придется нелегко. Приземляемся. Наше место стоянки занято, и Костырев ставит Ил-14 рядом с мельниковским. Надо сказать, что это — ювелирная работа. На пробеге после посадки подошвы лыж нагреваются, а после остановки самолета микропленка воды, возникающая от трения лыж по снегу, замерзает, прихватывая машину. Чтобы этого не случилось, надо несколько раз продернуть Ил-14 вперед, увеличивая интервалы, давая лыжам время остыть и в то же время уберечь самолет от «запрессовывания» его в снег после рулежки.

— Приехали, — сказал Костырев, снял наушники и повернулся к нам. — Женя, попробуй организовать разгрузку-загрузку побыстрее. Жилкинскому с Межевых — обеспечить нормальную работу двигателей. Штурман, радист — в помощь Кравченко...

Впрочем, схема работы на «Востоке» у нашего экипажа уже отшлифована, и нынешние указания командира говорили лишь об одном — надо все сделать побыстрее. Как ни странно, управились в обычные сроки, даже раньше экипажа Мельникова.

— Ну что, помчим в «Мирный»? — Костырев устраивается поудобнее в своем кресле, и по голосу я чувствую, что командир нашей работой доволен. Он добавляет мощность двигателям, но машина, качнувшись вперед, остается на месте. Вторая, третья попытка... Тот же результат.

— Пристыла все-таки, — говорит Межевых, хотя каждому из нас этот диагноз ясен и без него.

Костырев хмурится. Я знаю, о чем он сейчас думает: вызывать тягач, который, зацепив Ил-14 тросами за основные стойки шасси, сорвал бы его с места, или попробовать сделать это еще раз самим? Ловлю себя на мысли, что я бы выбрал второй вариант. С первым — много канители, да и машину жалко: у тягача мощность большая и,

хотя ребята здесь опытные, при одергивании самолета нагрузки на металл основных стоек шасси будут предельными, а при нынешней температуре и запредельными.

— Попробуем еще раз, — решает Костырев.

Качнув машину несколько раз, он выводит двигатели на полную мощность. Самолет дрогнул и... рванулся вперед. Костырев тут же сбрасывает газ, но, словно с цепи сорвавшийся, Ил-14 проскакивает вперед несколько метров и вздрагивает. Мы уловили этот звук, но что это было — попадание передним шасси — «лыжонком» в незамеченный нами передув, наезд лыж шасси на какой-то предмет или что-то другое?

Я несколько насторожился, тем более, что Костырев тут же попросил:

— Женя, посмотри, что произошло.

До пояса высовываюсь в форточку. Первая мысль: что-то случилось с «лыжонком». Нет, он на месте. Двигатель, крыло целы. И тут слышу голос Серегина:

— Командир, у нас половина плоскости на полосе валяется. Костырев зарулил на прежнее место. Выходим из машины. Точно.

Конец крыла и кусок элерона словно доисторический ящер отгрыз. Идем по своим следам. Вот она, виновница наших неприятностей — растяжка антенны. Цвет стали троса сливается с металлическим цветом неба, и в трех — четырех шагах от нас на этом фоне растяжку уже не отличить. В нее мы и «въехали» крылом.

Межевых отпускает в ее адрес несколько нелицеприятных комплиментов, но нам от этого не легче. Костырев раздумывает несколько секунд:

— Бойко, нужна связь с «Мирным». Пусть пригласят Минькова и инженера отряда Женю Малахова. Остальным — искать емкости, слить масло, и — в тепло его.

Лицо командира почернело, глаза ввалились, он словно постарел за какие-то минуты.

Сливаем масло в банки, тащим в домики, ставим рядом с масляными радиаторами. Дышать трудно, каждое движение вызывает одышку, но медлить нельзя: замерзнет масло — потеряем двигатели.

— Серегин, найди Лебедева, — Костырев, похоже, на что-то надеется, если посылает штурмана за человеком, для которого в наземной технике нет тайн и не существует такой поломки, с которой он бы не справился. Водитель тягача, дизелист, мастер на все руки... Лебедев и есть Лебедев, и только тут я ловлю себя на мысли, что не знаю его имени. Приходит Лебедев, больше похожий на медведя в своем антарктическом одеянии.

Короткий диалог с командиром и нашими механиками, и Лебедев уходит за инструментом.

— Командир, «Мирный» на связи.

Не хотел бы я сейчас быть на месте Костырева, хотя никакой вины в том, что случилось, за ним нет. Просто еще один нюанс в поведении Антарктиды.

Пока Костырев ведет переговоры с Миньковым и Малаховым, мы с бортмеханиками и Серегиным пытаемся помочь Лебедеву. Попытка подклеить разорванную перкалевую обшивку элерона провалилась — клей в мгновение ока застывает на морозе и падает на ткань каплями льда. Попробовали подогнуть разрубленный металл — дюраль лопается, как пластмасса. Лицо, руки уже не чувствуют холода. Пальцам надо мысленно отдавать четкий приказ, что делать, так как одного желания взять или подержать уже маловато.

Костырев подходит к нам, критически осматривает результаты нашей работы:

— Не густо, ребята.

— Не густо, — соглашается Лебедев.

— Ты вот что, дорогой, — в голосе командира я ловлю незнакомые до сих пор мне нотки нежности. — Можешь сделать так, чтобы в полете нам элерон не раздело?

Ловлю себя на мысли: не ослышался ли я, не начались ли у меня от недостатка кислорода слуховые галлюцинации.

— Ну, Васильич, ты — мужик, — цедит Лебедев. — А отвечать кто будет?

— Я. Здесь за все и за всех отвечаю я. Межевых, Жилкинский, что стоите? Думайте, инженеры...

— Вы собираетесь на этой машине дойти до «Мирного»? — Мельников еще раз оценивающе окидывает взглядом искалеченное крыло нашего Ил-14 и с сомнением качает головой.

— А что? — в голосе Костырева спокойная уверенность. — Немножко подштопаем и потихоньку потопаем. Но здесь мы машину не бросим. Погибнет. Да и Миньков с Малаховым взлет разрешили.

Костырев взглядом ловит глаза каждого из нас. А что он может прочитать на наших лицах, если они укутаны под самые заиндевелые ресницы? Но, видимо, что-то прочитал.

Через несколько минут Ил-14 Мельникова уходит в стылое серое небо. Мы не смотрим в глаза друг другу. Возникает чувство какой-то неловкости, будто не они, а мы улетели.

Подтягиваются «восточники». Люди, многое повидавшие на своем веку, взглянув на наш самолет, лишь сочувственно вздыхают.

— Васильич, а ведь ты прав, — в голосе Лебедева прорезается оптимизм, — этот элерон надо штопать. Самым натуральным образом.

Полчаса работы и края разорванной обшивки стянуты нитками, каким-то жгутом.

— Ну и видок, — тянет Межевых.

— Заливайте масло, готовьтесь к взлету, — командует Костырев. Его уверенность в том, что принятое решение единственно правильное, передается и нам. — Обрубленный кусок плоскости — в машину. В «Мирном» посмотрим, что с ним делать.

Наступает время прощаться с «восточниками». Объятия, дружеские напутствия, пожелания: им — счастливой зимовки, нам — доброго пути. Все понимают, что, если даже дойдем до «Мирного», отремонтировать в этом сезоне Ил-14 не успеем. Лебедев, еще раз критически оглядев «заштопанное» крыло, улыбается Костыреву:

— Дотянет, Васильич.

И вдруг его лицо суровеет:

— А вот то, что Мельников вас одних оставил, нам не по душе. Подстраховать бы вас надо.

Костырев молча пожимает плечами.

Занимаем свои места в кабине, запускаем двигатели, и пока идет их прогрев, Костырев инструктирует меня:

— Взлет затянем, наберем побольше скорость. Дальше машина должна пойти с левым креном, придется держать на руках, поэтому будь готов к тяжелой работе. А как она себя поведет на трассе, посмотрим...

Все произошло так, как и предсказывал Костырев. Когда легли на курс и задали режим двигателям, машина пошла с небольшим «юзом», бочком, бочком, как в каком-то танце.

— Может, дадим косую тягу движкам, Михаил Васильевич? — предложил Межевых.

Костырев вдруг улыбается:

— Нет. А может, ты боишься, что второго пилота продует или он устанет стекла чистить — ветерок-то с его стороны.

— Потерплю, — улыбаюсь я в ответ, и в кабине как будто становится теплее и светлее.

— Петр Васильевич, — командир поворачивается к Бойко, — запроси-ка у Мельникова погоду по трассе, трепала ли их болтанка, где, на какой высоте...

Проходит несколько минут.

— По трассе тихо, Михаил Васильевич.

— Ну, дай Бог и нам проскользнуть.

Проскользнули. В «Мирном» нас встречали все, кто оказался в тот день на базе. Зарулили на стоянку, вышли из машины. Весь технический люд уже столпился у изуродованного крыла. На лице Минькова теплилась его обычная добрейшая улыбка, чего нельзя было сказать о главном инженере отряда Жене Малахове.

— Михаил Васильевич, ты мне сказал, по какую нервюру крыло отрубили? — глаза Малахова зловеще сузились.

— Не помню, Женя — Костырев разводит руками. — И потом, как их точно посчитаешь под обшивкой-то?

— Если бы я знал, что вы такой большой кусок крыла потеряли, никогда бы не дал разрешение на вылет с «Востока». Миньков уговорил...

— Ну вот и хорошо, Женя. Мы же дошли.

— Дошли...

— Но не раздело же. Пойми, не могли мы машину бросить на «Востоке», — Костырев засмеялся и похлопал рукавицей по фюзеляжу нашего Ила. — Ты посмотри, какой отличный аппарат! С одним крылом летает. Ну где еще в мире есть такой?

— Да, ну вас, — махнул рукой Малахов и, ругаясь втихаря, пошел помогать нашим механикам выгружать отрубленную панель.

Костырев вдруг посерьезнел и повернулся к Минькову:

— Спасибо, Борис Алексеевич. Ты же помнишь, на фронте на чем домой приходили? В решете...

— Так то на фронте... Ведь случись что, потом себе всю жизнь не простишь. Сейчас ведь не война. Ну, да, победителей не судят.

На вездеходе подъехал начальник зимовочного состава 9-й САЭ Павел Кононович Сенько. Поздоровался со всеми.

— Показывайте, на чем пришли.

Показали. Он только покачал головой. «Кажется, мы, действительно, сделали неплохой перелет, — подумал я, — если даже Сенько это оценил».

— Что нужно сделать, чтобы вы больше не резали машины о растяжки? — спросил он, оглядев повреждения.

— Расчистить, раскатать «карман» стоянки немного дальше от антенны, — предложил Костырев. — Поплотнее укатывать стоянку, перед заходом машины на ней тоже надо сбивать «иголки»,

— Хорошо, я сегодня же распоряжусь. Борис Алексеевич, — повернулся он к Минькову. — Эту машину можно восстановить здесь, в «Мирном», не отправляя на Большую землю?

— Можно. Для этого и вытаскивали ее с «Востока».

— Тогда еще раз всем спасибо, — Сенько пожал руки каждому из членов нашего экипажа и уехал. Миньков задумчиво посмотрел ему вслед и сказал, обращаясь к нам:

— Артель, коль сказали «а», придется говорить и «б». Надо сделать эту машину. Жалко ее терять, уж больно хороша.

«А ведь Миньков прав, — подумал я. — Этот Ил-14 с бортовым 04178 я бы не променял ни на какой другой. Наша машина. И мы ее не дадим в обиду».

— А теперь, артель, всем отдыхать, — сказал Миньков. — Завтра займемся ремонтом.

Рисковали ли мы? Рисковали. Рассчитать разницу подъемных сил поврежденной и целой плоскостей в полевых условиях мы не могли. Окажись она больше допустимой, Ил-14 на взлете мог просто перевернуться. Еще одна неприятность, которая сопровождала нас в полете, — реальная угроза того, что набегающий воздушный поток сорвет перкаль с элерона, и тогда удержать самолет от входа в крен и глубокую спираль было бы нечем. Этот элерон действовал на нас, как на кролика взгляд удава, постоянно приковывая к себе наше внимание. К тому же ни Костырев, ни я не могли припомнить случая, чтобы кто-то благополучно летал без элерона.

Не меньше неожиданностей, чем поврежденное крыло, могла подбросить и Антарктида. Попади мы в зону высокой турбулентности, начнись болтанка, и спрогнозировать поведение машины было бы невозможно. К нежелательным последствиям могло бы привести и обледенение. Короб, по которому в крыло поступает горячий воздух, был разрублен, и тепло, предназначенное для обогрева плоскостей, уходило бы, не давая никакого эффекта. Поврежденное крыло просто набирало бы лед.

Я мысленно прокручивал весь наш полет, лежа в теплой постели в домике под снегом, и вдруг поймал себя на мысли — а не приснился ли он? Нет, не приснился. Во мне еще живет неприятное ощущение опасности, расположившейся в пилотской кабине и летевшей вместе с нами от взлета на «Востоке» до посадки в «Мирном», и я до сих пор не могу от него избавиться. Болят руки, пальцы которых сгибаю с трудом. Шесть часов практически без передышки я сжимал ими штурвал, удерживая машину на курсе и борясь с креном. Мысленно поблагодарил свои руки за сделанную работу, и это было последнее, что помню, — сон навалился мгновенно, унося меня теплой волной туда, где хорошо и спокойно.

А потом мы перетаскивали машину поближе к поселку для ремонта, несли дежурство по станции. Минули февраль, март. Приближалось время прощания с теми, кто уходил на «Оби» домой.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх