Черная дыра

Я лежал на койке один в комнате, и невеселые эти мысли бередили душу, терзали сознание. Костырев играл с Межевых на бильярде, где-то звучала музыка... Раздался стук в дверь, и не успел я ответить, как вошел Миньков.

— Лежишь? — спросил он. — А мог бы и чайком угостить.

Я вскочил, налил горячего чаю, благо только что согрел. Борис Алексеевич разделся, аккуратно повесил куртку, сел к столу, взял чашку в озябшие руки:

— С командиром мы уже этот полет обмозговали, теперь хочу тебе кое-что показать. Доставай карту.

... Пройдут годы, десятилетия. Я сам буду рисовать другим экипажам схему трассы между «Мирным» и «Молодежной», но никогда не забуду того вечера, когда Миньков делился со мной своим пониманием этого маршрута. И не потому, что он объяснял, где какие ветры дуют, куда лучше уходить на вынужденную посадку, нет... Важно, как он это делал. Кристально чистый и честный человек, он и в других людях видел только себе подобных. И нужно было немало потрудиться, чтобы разрушить эту его веру. Подняв меня с постели и начав разговор как равный с равным о нашей работе, он тем самым дал мне понять, что завтра мы вместе пойдем по трассе, которая потребует от всех нас не только профессионализма, но и в случае каких-то непредвиденных обстоятельств — проявления лучших человеческих качеств, в наличии которых у меня он не сомневается, почему и затеял этот разговор.

Пришел Костырев, подсел к столу. От полета на «Молодежную» разговор перешел на другие темы, а уходя, Миньков улыбнулся:

— Тебе, Михаил Васильевич, не жарко в одном экипаже с такими горячими ребятами, как Кравченко и Серегин. А то могу развести?

— Да нет, не жарко, — улыбнулся в ответ Костырев. — Они уже остыли. Думаю, надолго.

Что верно, то верно. Такие уроки, если хочешь летать в Антарктиде, запоминаешь на всю жизнь.

Наутро мы ушли в «Молодежную». С Ли-2 провели серию сбросов бочек с горючим для поезда Андрея Капицы и пустых бочек для обозначения трещин на пути экспедиции, завершавшей очень трудный научный поход по внутренним районам Антарктиды. Вернулись в «Мирный». По всему чувствовалось, что восьмая САЭ завершает работу. В «Мирном» появлялись все новые люди, приходившие из походов, закончившие исследования на подбазах. Шел к завершению «завоз» на «Восток». Я освоился с новой жизнью, мне она даже стала нравиться, несмотря на то, что с приближением осени погода становилась хуже, а от той Антарктиды, которая нас встретила в декабре, к концу февраля не осталось и следа. Я был готов к тому, что нам придется зимовать в «Мирном», что впереди еще месяцы и месяцы работы на Шестом континенте, но чем ближе подходил срок отплытия корабля домой, тем чаще вспоминались все, кого оставил на Большой земле. Теперь те считанные часы свободного времени, что выпадали между полетами, и все дни, когда нас держала на земле пурга, уходили на написание писем. И не только у меня. Видимо, так уж устроен человек, что должен быть уверен — он кому-то нужен, дорог, кем-то любим.

А ведь, что такое письмо из Антарктиды? Монолог, который произносится днем и ночью и ложится строчками на бумагу. Нельзя же назвать диалогом переписку, когда отправляешь письмо раз в год и с той же регулярностью получаешь ответ. Из прошлого пишешь в будущее, а тебе из будущего пишут о прошлом.

Время шло, и постепенно я начал не то что привыкать к полетам на «Восток», а просто они все больше и больше приучали ценить порядок и время. Выбравшись из домика, зажмурился от блеска снега и льда, глубины бездонного неба, хотя «по Москве» было уже двадцать минут первого ночи. Стоковый ветер — охлажденный в глубине Антарктиды воздух, стекающий с купола к океану, «работал» исправно, и это было нам на руку. ВПП в «Мирном» коротковата и лишь при вот таком набегающем встречном потоке воздуха легче можно поднять тяжело груженый Ил-14 до зоны трещин. Механики закончили «гонять» двигатели, и в это время подъехал Миньков.

— Артель, — Борис Алексеевич не отличался говорливостью, — Сенько просит вас по пути на «Восток» посмотреть, как идет санно-гусеничный поезд. Они где-то на сотом километре и должны бы уже возвращаться.

— Посмотрим, — сказал Костырев.

Взлетели, легли на курс. Поезд мы увидели в том районе, где он и должен быть. Вначале обнаружили «пирамиду» небольшой буровой, а рядом с ней, в мутной пелене взбитого стоком снега, как сквозь молоко, разведенное водой, проглядывали контуры трактора, балка и саней с оборудованием.

— Петр Васильевич, отбей в «Мирный» сообщение, что поезд видим, он стоит, метет снег и видимость у них внизу плохая, — попросил Костырев Бойко.

На «Востоке» разгрузились и сразу же — назад. Прошли «Комсомольскую». И тут вдруг бортрадист окликает командира:

— Михаил Васильевич, Сенько просит еще раз посмотреть, где поезд. Они передали, что возвращаются, и замолчали. Связи с ними нет вот уже несколько часов...

— Посмотрим.

Идем на большой высоте. Полдень. Ясно. Тихо. Стоковый ветер угомонился и поезд мы можем увидеть за сто — сто пятьдесят километров. Но на горизонте его нигде нет.

— Снижаемся. Поищем след, — сказал Костырев.

— Может, где-нибудь в распадке стоят? — верить в плохое не хочется, и я выдвигаю эту гипотезу.

— Здесь им негде спрятаться, — Межевых лучше всех нас знает эти места.

Выходим на след. С высоты пятьдесят метров его отчетливо видно, он свежий, ребята шли здесь уже после метели. Шли не новички — они отзимовали в «Мирном», отработали летний сезон.

— Петр Васильевич, — окликает бортрадиста Костырев. — Передай в «Мирный», что след нашли, пройдемся по нему.

Антарктида празднично сияет, нежно-голубое небо манит своей красотой и покоем. В любом другом полете я бы просто замирал от восхищения теми картинами, что разворачиваются перед нами, но сейчас мы похожи на охотника, идущего по следу, не отрывая от него взгляда. А он скатывается к морю, но не там, где должен был бы пройти по распадку и выскочить на хорошо всем нам знакомую дорогу в «Мирный» — он почему-то сворачивает западнее, на ледниковый взгорок. Поворот... И здесь мы видим то, что бьет по сердцу тяжелой волной, — след обрывается и под нами проскакивает черная дыра. Верить в то, что мы увидели, разум отказывается, но реальность не оставляет воображению никаких вариантов — поезд рухнул в трещину. Становимся в вираж. Черный глаз глядит на нас со слепяще-белого лика Антарктиды, и мне на миг кажется, что в этом взгляде — весь ужас, все равнодушие потустороннего мира. Три человека утонули в черноте, над которой мы кружим, но Антарктида даже не заметила их исчезновения, похоже, она засияла еще праздничней и ярче.

— Петр Васильевич, доложи в «Мирный»... След оборвался, в снегу провал — видимо, угодили в трещину.

Костырев выводит Ил-14 на курс. В кабине висит тяжелая тишина. Ее нарушает Бойко:

— Командир, в «Мирном» готовят к полету Ли-2.

— Пусть готовят.

Приземляемся, заруливаем на стоянку. Еще в воздухе мы заметили тягач начальника «Мирного», идущий к аэродрому. Подъезжают Миньков и Сенько. Костырев коротко доложил о том, что мы увидели, наши выводы.

— Артель, — видно, что Минькову не хочется посылать нас в полет, — Ли-2 к вылету готов. Пустые бочки загружены. Надо обозначить дорогу к трещине, куда они рухнули, для прохода аварийно-спасательного отряда.

Взлетаем. Проходим над «Дорогой жизни» — узким перешейком между трещинами, по которому проложен выход на купол. Теперь надо в лабиринте открытых, занесенных снегом, спрятанных под снежными мостами пропастей, найти безопасный проход к месту катастрофы. По прямой от него к дороге в «Мирный» — всего с десяток километров, но нам пришлось искать путь для отряда более двух часов. Он получился очень длинным. С малой высоты сбрасываем пустые бочки, которые станут вехами для отряда. Последняя бочка неожиданно застревает в дверях, проходит несколько лишних секунд борьбы с ней, она летит вниз. На повторном заходе видим, что она встала «на попа» в нескольких сантиметрах от чернеющей пустоты. А если бы она свалилась вниз? Мы же не знаем, что с ребятами, которые исчезли в черной дыре...

Возвращаемся домой, проходим над двумя тягачами с санями аварийно-спасательного отряда, которые медленно ползут к выходу на купол. К ночи отряд вынужден остановиться — сумерки, видимость ухудшилась, а утром «заработал» стоковый ветер, погнал снег...

Снова идем на «Восток» на Ил-14. Повторяется вчерашняя ситуация, только теперь под нами спасатели.

— Пройдем над дорогой, — решает Костырев, — посмотрим, что там. Места знакомые, идем напрямик. Чувствую, как нарастает напряжение в кабине. Вот и ледовый взгорок, за ним...

— Командир, кажется, впереди дымок, — зрение у Серегина очень острое, но увидеть то, чего не может быть?! Или он принял завихрение над дырой, которое в обиходе мы называем «снег крутится», за дым?

— Снижаемся.

Дважды проходим над дырой. Да, что-то есть, но дым ли это или завихрения снега, понять невозможно.

— Пройдем еще ниже, — решает Костырев.

Проходим. Точно — внизу кто-то что-то жжет. Запах дыма, проникшего в кабину, возвращает угасшую надежду. Бойко сообщает о

том, что мы видим, в «Мирный», просит поторопиться ребят из отряда. Как жаль, что мы не можем здесь совершить посадку — вокруг хаос. Лед, стекающий с купола, наползает на прибрежные горные хребты, трескается, образуя разломы глубиной в сотни метров и шириной в хороший проспект.

Ложимся курсом на «Восток», топлива и так в обрез.

... Я сижу в медпункте. Стерильная белизна, холодный блеск хирургических инструментов вокруг. Андрей Фроликов, врач экспедиции, хирург, как говорится, милостью божьей, весельчак, закончивший к тому же консерваторию, сегодня хмур и молчалив. Он только что вернулся из похода к провалившемуся в трещину поезду. Из его рассказа складывается простая и ужасная картина.

Когда спасатели подошли к дыре, из нее, действительно, шел дым. Осторожно оттащили бочку, едва не нырнувшую вниз. Подготовили снаряжение и, хотя альпинистов среди них не было, решили спускаться.

— Понимаешь, это не трещина, а — каньон. Когда мы начали спускаться, глубоко внизу под собой я увидел страшную картину, — голос Фроликова глухой, незнакомый мне. — Трактора почти не видно, «на попа» стоит балок, в стороне — оборванные, застрявшие сани. Они мне показались скорлупками, так далеко ушли вниз. Мы спустились. Двое гляциологов грелись у костра, который разожгли на листе железа. Третьего — водителя трактора Толи Щеглова не видно. Поговорили, если можно так назвать общение с людьми, которые находятся в послешоковом состоянии. Они не все понимали, о чем их спрашивают, но основное нам удалось выяснить...

Фроликов наливает снова и мне, и себе по чашке крепчайшего чая. Мы оба уже потеряли им счет.

— Толю нашли под трактором. К тому времени, когда мы подошли, он уже умер. Добрались до него. Дверка трактора, который лежал на боку, открыта. Верхнюю половину тела Толи мы увидели, а нижнюю прижал трактор к стене ледника. Подняли наверх оставшихся в живых. Попытались было освободить тело Толика, но нам это не удалось. Малейшее нарушение хрупкого равновесия, в котором застыли трактор, сани и балок, грозило тем, что они могли в любую секунду рухнуть вниз и увлечь с собой и нас. К тому же над нами висели тонны смерзшегося снега, готовые накрыть нас сверху, и тогда нам уже никто не смог бы помочь.

— Знаешь, что было самым неприятным? — Фроликов сжал ладонями чашку. — Каждый резкий звук бил по стенам ледника, по мосту над нами, и тогда куски смерзшегося снега срывались и летели вниз. Мы слышали, как долго они летят, как затихает их грохот... Казалось, у этой трещины нет дна.

... Спасатели сделали все возможное, что было в их силах, чтобы извлечь из трещины тело Щеглова, но Антарктида вцепилась в него намертво. Она затеяла с теми, кто спускался вниз, смертельно опасную игру. И тогда, как это ни тяжело было сделать, решили оставить Щеглова навсегда в трещине. К тому же, в срочной медицинской помощи, в госпитализации, остро нуждались те двое, что остались живы. Позже, придя в себя, они рассказали, как умирал Толя. Меня потрясла эта картина. Не было ни стенания, ни криков... Он уходил из жизни с каким-то спокойным равнодушием. Говорил ясно, разумно... Не просил вытащить, помочь — видимо, понимал, что обречен.

Почему случилась эта катастрофа? Сток еще работал, когда они тронулись в обратный путь. Но попасть на тот узкий перешеек, по которому прорывались с купола все поезда, не смогли — сбились в снежной замяти с пути. Выскочили на взгорок, увидели под собой «Мирный», море, айсберги и поняли, что зашли не туда. Решили вернуться на юг, к началу горловины, ведущей в «Мирный», но пошли не по своему следу, а чуть левее, параллельно ему. Они нарушили правило, которое позже стало законом: если заблудился, возвращайся только по своему следу. Так они попали на снежный мост, рухнувший под тяжестью трактора. Он потащил за собой балок, сани... Толя, видимо, понял, что происходит, открыл дверцу, но выпрыгнуть не успел.

Эта смерть поразила меня своей непредсказуемостью и нелепостью. Тишина. Сияние солнца. Какая-то вся праздничная Антарктида. Невозможно даже предположить, что где-то рядом затаилась смерть, что вокруг — минное поле... Да, эти мины невидимые, неслышные, срабатывают, когда не ждешь. Щеглов стал первой жертвой, которая была принесена Антарктиде при мне. Потом будут и другие.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх