Загрузка...



Заключение. Ахиллесова пята Адольфа Гитлера.

Напомним, что Гитлер отбыл из Вены 24 мая 1913 года, а поселился в Мюнхене у портного Поппа лишь 26 мая. У него, следовательно, имелось время куда-нибудь заехать по дороге, например — в Прагу.

Обратим внимание и на то, что его квартирохозяин был не совсем обычным человеком: он владел французским языком и был ранее модным портным в Париже, вернувшись затем навсегда в Германию. Не совсем обычная судьба, заставляющая подозревать, что он был еще и кем-нибудь другим, например — разведчиком, вышедшим на покой.

Это наблюдение подтверждается тем, что об этом хорошо знали его дети — и крайне осторожно и взвешенно делились информацией о том, что происходило с их семьей в 1913–1914 годах — даже спустя очень много лет после этого.

Мы помним, что Мазер, общавшийся с этими детьми в 1966–1967 годах, был уверен в том, что неизвестный ему напарник Гитлера, поселившийся вместе с Гитлером в одной комнате с отдельным входом, выехал оттуда уже через несколько дней, не выдержав непрерывных разглагольствований Гитлера о Редле, о котором тогда писали газеты. Так вот, очень характерно то, что эти бывшие дети сочли необходимым не говорить Мазеру то, что они наверняка не могли забыть: этот молодой человек (ему было двадцать — на четыре года моложе Гитлера) жил вместе с Гитлером вплоть до 15 февраля 1914 года — и лишь затем покинул квартиру Поппов.[1211]

«Но и в Мюнхене Гитлер по-прежнему оставался одинок. Вместе с Рудольфом Хойслером он снял комнату у портного Поппа /…/. Что могло связывать этих двух людей, остается неясным — впоследствии о Хойслере больше никто никогда не вспоминал. Его имя открыто только в результате новейших исследований. Сосед Гитлера был по профессии торговым служащим, позднее он стал Главным руководителем отделения НСДАП в Вене.

Времяпрепровождение Гитлера в Мюнхене мало чем отличалось от его образа жизни в Линце и Вене. Не чувствуя в себе больше призвания к профессии художника, Гитлер продолжал однако рисовать только для того, чтобы заработать на кусок хлеба. Жена портного Поппа позднее вспоминала своего постояльца как чрезвычайно вежливого, но очень замкнутого молодого человека. «Иногда проходила целая неделя, а Гитлер так и не выходил из дома». Ни разу молчаливый квартиросъемщик не принял у себя гостя. /…/ Его талант живописца не получил дальнейшего развития. Рисунки оставались на прежнем уровне, менялись только мотивы: в Вене — церковь Карла, рынок сладостей, Старый город, в Мюнхене — Фельдхерхалле, Старая ратуша, придворный театр и пивоварня. Виды города — точные, правильные, но какие-то окаменевшие, бездушные, как и сам художник-чудак, опасающийся людей. /…/

Скудные свидетельства немногих современников, знавших в те годы Гитлера, показывают, что и в Мюнхене он по-прежнему был неприметным существом, странным одиноким волком, таким же плоским и бесцветным, как и все его картинки».[1212]

Понятно, что Гитлер был просто раздавлен тем прессом, каким оказались для него все обстоятельства его прошедших лет, а теперь все это походило на затянувшийся театральный антракт: ничего практически не происходило, но прошлые обстоятельства сохраняли над ним власть, хотя бы в лице Поппа и Хойслера, а будущее казалось неотвратимым, но пока ничем себя не проявляло.

Едва ли можно поверить в недостаточную материальную обеспеченность Гитлера и его конвоира-компаньона, занимавшегося совершенно непонятно чем. Судя по приведенным описаниям, они вели предельно скромный образ жизни по сравнению с тем, когда Гитлеру, облаченному во фрак, приходилось коротать дни и вечера в Вене в обществе австрийских и зарубежных офицеров.

В играх разведок, в которых тогда участвовал Гитлер, тысячами крон бросались если не каждую неделю, то каждый месяц, и ничтожной части подобных сумм, ассигнованных на существование двух молодых людей, должно было хватать не на месяцы, а на годы подобного существования.

К тому же Гитлер, напоминаем, как раз в промежуток времени между тем, как ему исполнилось 24 года и прекратилась выплата ему сиротской пенсии (на которую, по мнению Феста, он не имел прав), и выездом из Вены, успел вытребовать себе через суд остатки этой пенсии — это было еще порядка 800 крон, которых, при его мюнхенском образе жизни, должно было хватать на целый год.


Но сразу после Нового 1914 года режим ожидания неизвестно чего резко прервался.

Оказалось, что еще 29 декабря 1913 года австрийская полиция просила мюнхенскую полицию установить местожительство призывника Гитлера:[1213]

«Художник Адольф Гитлер, родившийся в 1889 г. в Браунау-на-Инне, — сообщали австрийцы, — 24 мая 1913 г. выбыл из Вены в Мюнхен. Просим Вас в порядке оказания помощи… сообщить нам, зарегистрировано ли там указанное лицо».[1214]

10 января 1914 года мюнхенская полиция сообщает в Линц: «Разыскиваемый с 26.V. 1913 г. проживает по адресу Шляйсхаймер-штрассе, 34/III, у квартировладельца Поппа».[1215]

Через 8 дней Гитлер получил от мюнхенской уголовной полиции повестку с указанием явиться 20 января в Линц на призывную комиссию.[1216]

Гитлер отсылает в ответ в Линц целую декларацию, полную горестных подробностей, в том числе: «Я зарабатываю как свободный художник только для того, чтобы обеспечить себе дальнейшее образование, так как совершенно лишен средств (мой отец был государственным служащим). Добыванию средств к существованию я могу посвятить только часть времени, так как все еще продолжаю свое архитектурное образование. Поэтому мои доходы очень скромны, их хватает только на то, чтобы прожить. В качестве доказательства прилагаю свою налоговую декларацию и прошу вновь возвратить ее мне. Сумма моего дохода указана здесь в размере 1200 марок, причем она скорее завышена, чем занижена, и не надо полагать, что на каждый месяц приходится ровно по 100 марок».[1217]

Гитлероведы не уточняют, чего же конкретно добивался Гитлер этим посланием. Поэтому не совсем ясно почему, но в ответ на это послание уже 19 января происходит вторжение полиции в квартиру Гитлера:

«Сотрудники мюнхенской уголовной полиции доставляют Гитлера в австрийское консульство в Мюнхене /…/, где был составлен протокол. Мюнхенское консульство благосклонно поверило всем данным, которые сообщил о себе Гитлер, который, вероятно, явился с визитом в старом и измазанном краской костюме. Он рассказывал о своих болезнях и, по-видимому, сумел произвести довольно жалкое впечатление. В сообщении консульства было сказано: «По наблюдениям полиции и по личным впечатлениям, изложенные им в прилагаемом оправдательном заявлении данные полностью соответствуют истине. Он также якобы страдает заболеванием, которое делает его непригодным к военной службе… Поскольку Гитлер произвел благоприятное впечатление, мы пока отказались от его принудительной доставки и порекомендовали ему непременно явиться 5 февраля в Линц на призывную комиссию… Таким образом, Гитлер выедет в Линц, если магистрат не сочтет нужным учесть изложенные обстоятельства дела и его бедность и не даст согласие на проведение призывной комиссии в Зальцбурге».»[1218]

Немедленно отправлена телеграмма Гитлера с просьбой об отсрочке явки до 5 февраля — и не в Линц, а в Зальцбург. В ответ на нее ему телеграфно посылается повторное требование явиться 20 января в Линц, но Гитлер получает эту телеграмму лишь 21 января — о чем составляется подтверждающий протокол в консульстве.

Снова повторяется телеграфная просьба о явке 5 февраля в Зальцбург. Вот уже на нее приходит положительный ответ из Линца.[1219]

Наконец, 5 февраля наступает хэппи энд: «Гитлер едет на призывную комиссию в Зальцбурге, где его признают негодным к военной службе»;[1220] «Настоящим подтверждается, — говорится в документе отдела статистики земельного правительства от 23.2.1932 г., — что Адольф Гитлер, родившийся 20 апреля 1889 г. в Браунау-на-Инне и постоянно прописанный в Линце, земля Верхняя Австрия, сын Алоиза и Клары, урожденной Пёльцль, проходящий по списку призывников 3-й возрастной категории, признан 5 февраля 1914 г. в Зальцбурге «негодным к строевой и вспомогательной службе ввиду слабого телосложения» и освобожден от военной службы».[1221]

Мы далеки от того, чтобы разделять впечатления Мазера о том, что Гитлер выбрался целым и свободным из данного столкновения с бюрократической машиной лишь потому, что скромно и униженно вел себя или одевался в подчеркнуто бедную одежду.

Что-то во всем этом не то: сначала Гитлера подчеркнуто унижают и оскорбляют, травят его немецкой полицией (у которой к нему нет никаких собственных претензий, но она всегда в таких случаях рада стараться!), а потом принимаются все его условия, и он фактически отпускается даже, как можно полагать, без медицинского осмотра! Что-то, повторяем, тут не так!

Обращаем внимание на то, что Гитлер, получив призывную повестку, упорно отказывается являться 20 января или 5 февраля в Линц, но готов явиться 5 февраля в Зальцбург. Понятно, что практически он мог явиться в Линц 20 января, если даже получил (как утверждает Мазер) повестку 18 января и даже если получил столь невежливое приглашение 19 января. Но что-то определенно должно было произойти за кулисами этой истории, что решительно поменяло не только декорации, но и принципиальное отношение австрийских властей.

Сначала решительный поиск, потом — бурный наскок, а на финише — ничего, кроме ласкового поглаживания по головке на прощание!

Но мы без труда поймем, что же случилось, если снова вернемся к истории полковника Редля, точнее — к тем ее фрагментам, которые относятся к Праге.


Разумеется, ни Урбанский, ни его помощники, производившие обыск на квартире уже покойного Редля, не могли допустить такой вопиющей некомпетентности, как не заметить заряженность фотоаппаратов, которые затем были проданы с аукциона, отснятыми фотоматериалами. Это, конечно, полный блеф, и инициатива в его провозглашении принадлежала вовсе не прессе.

Такое вот необычайное чудо произошло в биографии Гитлера, что не кто-нибудь, а именно он, оказался тем молодым человеком, который был одновременно возлюбленным и Альфреда Редля, и Михаила Занкевича. Любой другой сложил бы голову на такой истории. Сложил бы ее и Гитлер, если бы не был Гитлером.

Он прекрасно понял, что повестка о явке на медицинскую комиссию, подкрепленная столь выразительной полицейской демонстрацией, оказалась сигналом на его возвращение из мюнхенского чистилища к реальной жизни. И реальная жизнь, представшая в столь неприглядном виде, не сулила ничего иного, чем скорого расставания и с этой жизнью.

Но у Гитлера был свой взгляд на мир, и он это наглядным образом и продемонстрировал в январе 1914 года. А заготовки для этого небольшого чуда были сооружены и подготовлены еще задолго до того.

Когда попали к Гитлеру фотоматериалы, принадлежащие Редлю, мы в точности не знаем.

Если Гитлер их забрал 25 мая 1913 года (при заезде в Прагу на пути из Вены в Мюнхен, что вполне укладывается во временные расчеты), то это свидетельствует о нескольких важных принципиальных моментах.

Во-первых едва ли Гитлер мог себе это позволить, не имея санкции еще живого Редля; во-вторых, миссия Гитлера могла иметь в виду не только его личные интересы, но Редль мог распорядиться об изъятии каких-то особо важных документов, имея в виду и собственное будущее — и это подчеркивает ту степень доверия, которую испытывал Редль к Гитлеру; в-третьих, Гитлер был вполне своим человеком в доме Редля, если в этой миссии ему не помешали слуги (если они находились дома) и соседи; в-четвертых, тот факт что Урбанский вынужден был обратиться к услугам слесаря, свидетельствует о том, что ключей у Урбанского не было, а вот у Гитлера, похоже, были: от отпер все, что хотел, и запер это все за собой, уходя.

Все это свидетельствует о том, что Гитлер был своеобразным «двойным агентом» между Редлем и остальными контрразведчиками — и, вполне в соответствии с общими принципами гитлеровского манипулирования с людьми, обе стороны если не безраздельно, то сильно ему доверяли. Это доверие, очевидно, стоило Редлю жизни, но зато Гитлеру — спасения его жизни с помощью еще живого и уже покойного Редля.

Иные существенные моменты заключаются в особых отношениях Гитлера с Рудольфом Хойслером: если последний не помешал Гитлеру в выполнении его миссии 25 мая 1913 года, а теперь в Мюнхене не мешал Гитлеру доводить это дело до конца, то он уже тоже являлся «двойным агентом» между контрразведкой и Гитлером, которого последний также сумел переподчинить в свою пользу.

Разумеется, фотоматериалы, попавшие от Редля к Гитлеру, могли сменить владельца еще раньше — задолго до смерти Редля. Но нам представляется, что это было бы слишком большой неосторожностью со стороны профессионала Редля, а потому маловероятно.


Итак, с мая 1913 года в руках Гитлера какие-то секретные фотоматериалы. Что он должен был с ними сделать? На случай такой ситуации, какая произошла в январе 1914, он должен был их размножить.

Едва ли сам Гитлер был фотомастером. Едва ли таковым был и его напарник Хойслер. Едва ли вообще можно было заниматься фотоработами на квартире Поппа по секрету от последнего и его домашних.

Следовательно, Гитлеру уже в 1913–1914 году требовался фотомастер, которому можно было доверять работу с заведомо опасными и преступными материалами.

Найти такого было непросто, а найденного нужно было не терять.

Очевидцы относят начало дружбы Гитлера с упоминавшимся Генрихом Хоффманом к 1920 году.[1222] Нам же кажется, что их сдружила именно описываемая история: Хоффман жил в Мюнхене еще с 1908 года. Понятно, при посторонних они не должны были вспоминать об этих криминальных делах в двадцатые годы или позже.

Итак, фотоматериалы размножаются, рассылаются в пражские и венские газеты и прочим адресатам: в штаб 8-го корпуса, в контрразведку в Вене и т. д.

Одновременно тот же «ученик реального училища» (не случайно Гитлер назвал себя так в анонимных посланиях!) посылает ультиматум в контрразведку: если не будут приняты его условия, а именно, освидетельствование 5 февраля в Зальцбурге, освобождение от воинской службы, возвращение живым в Мюнхен и оставление в покое на оставшиеся времена, то будут опубликованы и другие документы — указано, какие именно.

Понятно, что условия Гитлера принимаются, и все происходит так, как он желает: у контрразведки выбора нет. Недаром даже только за осуществленную часть этой гитлеровской операции Урбанский расплачивается собственной карьерой!

Особым сигналом принятия его условий и является согласие на перевод освидетельствования в Зальцбург. Для Гитлера это, однако, означало и нечто иное: его явно не тянуло на место смерти матери, и он не желал даже случайных встреч со знакомыми.

Гитлера оставляют в покое, но через 10 дней после освидетельствования в Зальцбурге Гитлера покидает Хойслер. Его явно отзывают в Вену, поскольку становится ясным, что он не справляется с ролью надсмотрщика над Гитлером, а отношения с последним нужно строить на других основах.


Гитлер одерживает крупную победу, но она оказывается фундаментом целой серии последующих поражений.

С этого времени уже не Редль и не Занкевич являются рабами той пачки фотографий, где изображаются они трое — по принципу раба лампы Алладина: кто владеет лампой, тому принадлежит мир. Кто владел этой пачкой фотографий, тому принадлежал не весь мир, а только Гитлер, но, как показала история ХХ века, это была довольно весомая часть всего земного мира!

Так уж получилось, что молодой человек, оказавшийся чисто техническим инструментом в жестоких играх австрийской разведки и контрразведки против двух матерых разведчиков и контрразведчиков, оказался самым главным и важным элементом временного триумвирата.

Этот же символический триумвират оказался ахиллесовой пятой Адольфа Гитлера — точкой, нажимом на которую можно было подчинять его волю и заставлять его принимать решения, идущие вразрез с его собственными интересами и стремлениями.

Этот механизм сработал неявным образом уже через полгода, когда Гитлер, уступая даже только потенциальной угрозе такого нажима, был вынужден перевернуть всю свою жизнь.


Гитлер продолжал жить в Мюнхене у Поппа (уже один), не решаясь ни вернуться в Австрию, ни уехать далеко от закопанных в Шпитале фамильных сокровищ — и дождался того, что грянула Первая Мировая война.

Вот тут-то в первый раз Гитлер и ощутил угрозу возможного удара по своей болевой точке: если бы в атмосфере патриотической истерии и острейшей шпиономании, охватившей все воюющие государства Европы, немецкая полиция или контрразведка получили бы от своих австрийских коллег эту самую пачку фотографий, запечатлевших Гитлера в недвусмысленной близости с двумя признанными российскими шпионами, то за жизнь будущего фюрера германской нации нельзя было бы дать и гроша. Фотографии же эти тогда наверняка находилась в распоряжении Ронге и его подчиненных, никакой пользы для них не имели, но зато однозначно могли погубить Гитлера, к которому эти венские контрразведчики относились теперь понятно с какими эмоциями.

Вот и пришлось Гитлеру 2 августа 1914 года бежать. А единственный путь побега, на котором его не стали бы преследовать, лежал на фронт.

Вот так Гитлер оказался патриотом-добровольцем чужой и вовсе не любимой им страны.


Основной итог данной нашей книги и состоит в том, что мы показали наличие вполне конкретного механизма, пользуясь которым можно было подчинять Гитлера. А вот то, кому, каким образом и в какие моменты удавалось завладевать этим волшебным механизмом — это предмет исследования уже наших следующих книг.


Примечания:



1

Эти слова Т. Манна воспроизведены на обложке книги: М. Кох-Хиллебрехт. Homo Гитлер: психограмма диктатора. Минск, 2003.



12

R. Augustin. Hitler, und was davon blieb. // «Der Spiegel», 1970. Nr. 19, S. 100 f.



121

И. Фест. Путь наверх, с. 40.



122

Примечание К.А. Залесского — научного редактора русского издания книги Феста. // И. Фест. Путь наверх, с. 40.



1211

М. Кох-Хиллебрехт. Указ. сочин., с. 344.



1212

Г. Кнопп. Указ. сочин., с. 158, 160.



1213

В. Мазер. Указ. сочин., с. 109.



1214

Там же, с. 115.



1215

Там же.



1216

Там же.



1217

Там же, с. 111.



1218

Там же, с. 109, 115–116.



1219

Там же, с. 116.



1220

Там же, с. 109.



1221

Там же, с. 116.



1222

К. Залесский. НСДАП, с. 173.








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх