Загрузка...



  • Глава 1. Царствование Федора Алексеевича
  • Глава 2. Милославские против Нарышкиных
  • Глава 3. Правление Софьи и Голицына
  • Часть III

    ПОСЛЕ АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА

    Глава 1. Царствование Федора Алексеевича

    Необходимо постоянно заботиться о том, что будет после твоей смерти.

    (Б. Рассел)

    1 сентября 1675 года, в тогдашний Новый год, Алексей Михайлович «объявил» Федора своим наследником, будущим царем. Трудно сказать, было ли у него предчувствие, что осталось немного, или царь решил, что пора показать народу своего наследника, 13-летнего Федора.

    Если было предчувствие, оно сбылось быстро, уже в 1676 году.

    «В 1676 году, с 29 на 30 число января, с субботы на воскресенье, в 4 часа ночи, скончался царь Алексей Михайлович, на 47 году от рождения, благословив на царство старшего сына Федора».

    Царь Алексей Михайлович отдал Богу душу в 1676 году, в возрасте всего 47 лет. То есть помирают, конечно, и раньше, но как-то очень уж быстро… Случилось это 4 января, а уже 26 января стал царем Федор Алексеевич. Никакой проблемы выбора царя не существовало, наследник не вызывал сомнений.

    Существует, правда, сомнительная версия, что Артамон Сергеевич Матвеев, дядька Петра, пытался обойти старшего сына. Умирая, Алексей благословил на царство Федора, который тогда лежал больной, и назначил опекуном князя Юрия Долгорукова. Артамон Сергеевич, по сообщениям иностранцев, утаил смерть царя, подкупил стрельцов, чтобы они стояли горой за Петра, и только потом сообщил боярам о смерти царя. Когда же бояре стали собираться, Матвеев якобы стал уговаривать их отдать престол Петру — Федор болен, весь опух, вряд ли выживет. Но бояре, как и следовало ожидать, спросили патриарха и Юрия Долгорукова, который был при кончине Алексея Михайловича. «Кого благословил на царство Алексей Михайлович?» — «Федора».

    И тогда, не слушая больше Матвеева, бояре кидаются в покои Федора. Приходится выломать двери, запертые изменниками-стрельцами; Федор и впрямь не может ходить — опухли ноги. Тогда бояре несут его в тронную залу на руках, сажают на престол и начинают подходить к руке, поздравляют с царством.

    История эта содержит множество сомнительных деталей. И поведение стрельцов в ней какое-то странное — ну никак не могли стрельцы запереть двери к Федору (да и зачем их было запирать?!), а потом не оказать никакого сопротивления, не попытаться возвести на престол Петра… Робкая попытка остановить бояр запертой дверью уж очень не в духе стрельцов. И Матвеев в этой версии выглядит как-то странно, мгновенно растеряв весь свой талант придворного интригана, и как будто нарочно «подставляется».

    Сомнительно все это и потому, что позже, при ссылке Матвеева, никто из придворных не вспомнил о попытке Матвеева обойти законного наследника. Обвиняли Матвеева в самых фантастических вещах — и что он, глава Аптекарского приказа, не допивал лекарства, выпитые царем (хотя обвинения в попытке отравления не выдвигается), вызывал духов, и этих духов, которых полным-полно стало в избе, видел своими глазами заснувший за печкой «карла» (то есть карлик) Захар. И что переводчик грек Спафари читал Матвеевым, отцу и его сыну Андрею, «черную книгу» и учил их обоих колдовать по этой книге. А вот истории, граничащей с изменой, истории, которая и впрямь могла привести в ссылку, независимо от любых интриг, Матвееву не припомнили.

    Из этого я могу сделать только один вывод — история эта придумана, чтобы задним числом объяснить, почему у Матвеева отняли боярство, все его имение и сослали вместе с сыном в Пустозерск. А нуждаться в объяснениях этой ссылки могли только люди, очень плохо представлявшие себе «расклад» сил при дворе. За 14-летним царем стоял могущественный клан Милославских, особенно же Иван Михайлович Милославский, двоюродный дядя Федора, и почти такой же могучий клан Хитрово. Милославские, захватив власть, позаботились об отстранении от двора всех, кто имел хоть какое-то отношение к клану второй жены царя, Нарышкиных. И уж конечно, Матвеев, фигура наиболее крупная и влиятельная из этого клана, вызывал больше всего опасений. Чтобы понимать это, не нужна ни подлая интрига против Федора с подкупленными стрельцами и запертыми дверями, ни полная изба злых духов. Обычнейшая феодальная интрига, ничего больше! Та самая интрига, за успеваемость которой дон Румата хотел ставить отметки в рэбах. Ничего больше.

    Кроме этого иностранного сообщения, нет никаких сведений о том, что переход власти к Федору происходил шумно, сопровождался эксцессами. Все, похоже, произошло как раз очень спокойно и плавно, в полном соответствии с известной французской формулой «Король мертв… Да здравствует король!». Не могу сказать, знали ли эту формулу на Руси, но, во всяком случае, действовали именно так: оплакали Алексея Михайловича и одновременно присягнули Федору Алексеевичу.

    Не первый раз на престол всходил малолетний царь. 17-летним венчался на царство Михаил, 13-летним — Алексей. Но первый раз взошел на престол царь до такой степени интеллектуальный.

    Желая видеть после себя Федора, царственный отец позаботился о его образовании, и его учителем стал один из ведущих русских ученых того времени — Симеон Полоцкий.

    Федор свободно знал польский, латынь, древнегреческий язык, читал в подлиннике античных авторов. Он хорошо знал религиозную литературу, сочинения отцов Церкви, увлекался музыкой, особенно певческим искусством, и сам сочинил несколько духовных песнопений. Он вошел в историю как один из инициаторов создания Славяно-греко-латинской академии. Причем учитель царя Симеон Полоцкий и его ученик Сильвестр Медведев не ограничивались открытием Славяно-греко-латинской академии… Они вели подготовку к открытию первого русского университета.

    Даже на фоне своего отца и деда, людей очень неглупых и образованных, он производил впечатление ярко выраженного интеллектуала. Одно из его излюбленных занятий состояло в том, что он «собирал художников всякого мастерства и рукоделия», платил им приличное жалованье, наблюдал за их работой и вел с ними долгие беседы.

    По мнению С. М. Соловьева, на правлении Алексея Михайловича оканчивается период истории Древней Руси, а «годы правления обоих сыновей Алексея, Федора и Петра, принадлежат уже новой истории».

    Трудно проводить так решительно границы между эпохами, и не очень понятно: в чем же такой значительный, такой заметный рубеж? Похоже, что если Сергей Михайлович и провел эту грань так решительно, то явно из-за некоего предубеждения: в те времена считалось, что история любой страны должна делиться на такие же принципиально отрезки, что и история стран Европы.

    Откровенно говоря, такой резкой разделительной линии между правлениями отца и сына я не в силах усмотреть. В правление Федора в основном продолжалось то, что недоделал Алексей Михайлович. Если и происходило нечто совершенно новое, то опять же то, что наметилось в предшествующее царствование.

    В числе ближайших к Федору людей оказались худородные, принадлежащие к средним слоям дворянства: Иван Михайлович Языков и Алексей Тимофеевич Лихачев. Нарушение традиций? Как будто было нарушение. Но, во-первых, Языков был постельничим у царя (как Адашев у Ивана Грозного и как Ртищев у Алексея Михайловича), а Лихачев был комнатный стольник, тоже традиционно приближенное к царю лицо.

    Во-вторых, Алексей Михайлович уже заложил своего рода новую традицию — «разбавлять» Боярскую думу «неразрядными», но умными и активными людьми. Оба, и Лихачев, и Языков, стали боярами в правление Федора, но вроде бы никак себя не показали. Может быть, не успели? Всего-то правления Федора было на 6 лет… Во всяком случае, мы не знаем, унаследовал ли Федор талант своего отца — находить талантливых людей.

    Характерна история женитьбы… вернее, обеих женитьб юного царя. Весной 1680 года Федор во время крестного хода увидел девушку, которая ему страшно понравилась. Через Языкова царь стал выяснять: кто она? Оказалось, Агафия Семеновна Грушецкая, по происхождению полька. Незнатная девушка жила у родной тетки, жены думного дьяка Заборовского, и дьяку было дано знать, чтобы не выдавал ее замуж до указа.

    Федор Алексеевич женился на ней в июле 1680-го, и это само по себе являлось совершенно чудовищным нарушением традиций. Во-первых, царь поступил как частное лицо, не обсудив с Боярской думой свое намерение, — поставил бояр перед фактом, и все.

    Интересное сообщение — якобы Иван Михайлович Милославский, бывший в такой чести в первые годы правления Федора, пытался воспрепятствовать женитьбе на Грушецкой и стал чернить девицу и ее мать. Языков и Лихачевы легко обнаружили клевету и вывели на чистую воду Милославского… И тогда царь (ему было 19 лет!) запретил Милославскому являться ко двору, самым натуральным образом опалился на него, на близкого родственника по матери и, несомненно, преданного человека! Молодая жена не захотела, чтобы из-за нее кто-то пострадал, и уговорила мужа вернуть Милославского ко двору, но с этого времени он потерял всякое влияние. Но может быть, дело вовсе не в какой-то «истории»? Даже не в том, что Милославского поймали на вранье? Может быть, царь просто почувствовал себя взрослым и попытка оклеветать будущую жену стала предлогом? Тогда, не будь именно этого предлога, появился бы какой-нибудь другой…

    Насколько вообще история с интригой Милославского против Агафии Семеновны соответствует действительности, а насколько это только миф, призванный объяснить причину охлаждения царю к Милославскому, — не знаю. Совершенно точно известно, что царь Федор вел себя порой очень решительно и заходил иногда много дальше в своих действиях, чем его отец.

    Во-вторых, приняв решение жениться, он не исполнил ритуала, хотя бы относительно напоминавшего ритуал выбора жены его отцом.

    В-третьих, женился на девице совершенно незнатной, «да еще» и польке. Проявилась ли в этом какая-то особенная склонность царя ко всему польскому, мне трудно судить.

    Этим поступком царя устанавливалось какое-то особенное, непривычное для Руси правило — частная жизнь отдельного человека в огромной степени выводилась из-под контроля его общества и окружения. Получалось, что в столь важном деле неполномочны принимать решения ни старшие родственники, а ведь хотя Федор и был сиротой, старшие-то родственники у него были, ни самые знатные бояре, толпой стоявшие у трона.

    Конечно, и Иван IV женился сам, не соблюдая никаких обычаев. Причем последние браки заключал он абсолютно незаконно — Церковь не считала возможным венчаться больше трех раз, и была даже «веселая» поговорка: «Первая жена — от Бога, вторая — от человека, третья — от дьявола». Соответственно последние четыре брака Ивана IV, хотя и совершался ритуал венчания, Церковь не считала его таинством, а венчавшихся — супругами.

    Но этих двух царей и их браки сравнивать очень уж непросто, и сделать это можно разве что по чисто формальным признакам. Правление Ивана IV было растянувшимся на десятилетия эксцессом, надругательством и насилием и над традициями, и над всем обществом. Такой характер носили и его браки, похожие на плевки в физиономии окружающих.

    Федор же никогда не был склонен ни к эксцессам, ни к пренебрежению мнениями окружающих. Брак этот был первым, заключен был, помимо всего прочего, для продления династии и ничем, кроме отступления от традиции, не мог вызвать неприятия окружающих. Но справедливости ради: до такой степени независимо, так откровенно вести себя как частное лицо мог далеко не всякий король Британии или Франции и не при всяких обстоятельствах. Так независимы были разве что польские выборные короли, своего рода пожизненные президенты, да и то не все и не всегда.

    Агафии Семеновне приписывали «положительное влияние» на царя. Женские охабни, судебные жестокости он якобы отменил по ее просьбам. Мне трудно поверить, что эти разумные решения нужно было вводить под влиянием жены и вообще под чьим бы то ни было влиянием. Возможно, Агафия Семеновна и пыталась в чем-то убеждать мужа и просила его что-то изменить (хотя бы ужасный способ казни мужеубийц). Но никак не думаю, что только она одна говорила царю об этом зле. Как мы вскоре увидим, царя просили изменить закон многие лица, и духовные, и светские.

    Да и оказался брак недолгим: 11 июля 1681 года у царственной четы родился сын Илья, 14 июля умерла родами царица Агафия, а через 6 дней умер сам Илья.

    14 февраля 1682 года, ровно через 7 месяцев после смерти Агафий, царь Федор женился на Марфе Матвеевне Апраксиной — тоже «не по правилам» или, говоря точнее, по новым правилам. Некоторые историки подозревают в этом браке влияние Языкова: мол, он подталкивал к этому браку царя, да и была Марфа Матвеевна его дальней родственницей. Может быть, Языков и правда посводничал, но и этот брак заключен был совершенно нетрадиционно.

    Детей от этого брака не было: 27 апреля 1682 года царь Федор умер на 21-м году жизни. Остается только удивляться, как много он сделал за короткие шесть лет своего правления. Уже в первые годы правления Федора сделано поразительно много (тем более памятуя о возрасте царя).

    ПРОДОЛЖЕНИЕ ДЕЛ АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА

    В 1678 году начата первая в истории Московии всеобщая перепись населения.

    В 1679 году проведена реформа налогообложения и введено подворное обложение.

    Проведена реформа официальной одежды — все государственные чиновники должны были носить польское платье. Официальные лица в старомосковской одежде в Кремль и в царский дворец не допускались. Рекомендовано брить бороды. Хочу подчеркнуть — не ПРИКАЗАНО, а РЕКОМЕНДОВАНО.

    Вообще пропольская ориентация Федора Алексеевича не нуждается в доказательствах, «…на Москве стали волосы стричь, бороды брить, сабли и польские кунтуши носить, школы заводить», — говорили современники. А сам Федор принадлежал к кружку интеллектуалов, о которых говорили, что они «чтут книги ляцкие (польские. — А. Б.) в сладость».

    Объяснять эту пропольскую ориентацию влиянием жены по меньшей степени наивно уже хотя бы потому, что ориентация появилась гораздо раньше, чем в царскую семью вошла Агафия Грушецкая. Интереснее попытаться понять: что же стояло за этой ориентацией? Только ли некое неосознанное тяготение ко всему польскому, так сказать, «полонофилия»? Или же культурные заимствования из Польши были только символом, внешним проявлением каких-то более глобальных явлений? Во всяком случае, получается так, что все эти польские заимствования расширяли зону свободы на самой Руси, а царь вводил их в такой форме, что подданным предоставлялся выбор, а их жизнь не только украшалась, но и разнообразилась, усложнялась.

    Еще раз отмечу — молодой царь бывал и крут, даже очень крут, если считал это необходимым. Порой более крут, чем его отец. Именно по его приказу сожжен в Пустозерске Аввакум с несколькими сподвижниками, ухудшены условия содержания в монастыре бывшего патриарха Никона.

    Но при всем этом Федор всегда старался разрешать, а не запрещать, и его реформы только в самой слабой степени основаны на борьбе с чем-то или на отрицании чего-то. Похоже, он не любил насилия, не любил запретов и старался их избегать, если получалось.

    Свои самые замечательные реформы провел Федор Алексеевич в последние годы его до обидного короткой жизни: когда он сравнительно возмужал и когда уже не клан Милославских стоял за ним, а когда царь по собственной воле окружал себя, кем хотел, и, кому хотел, поручал те или иные дела. Когда первую скрипку при нем играли И. М. Языков, А. Т. Лихачев и князь В. В. Голицын, о котором речь еще впереди.

    В 1679 и 1680 годах смягчена процедура суда и следствия, отменены судебные жестокости, в том числе отсечение рук и ног: «Которые воры объявятся в первой или в двух татьбах, тех воров, пытав и учиня им наказание, ссылать в Сибирь на вечное житье на пашню, а казни им не чинить, рук и ног и двух перстов не сечь, ссылать с женами и детьми, которые дети будут трех лет и ниже, а которые больше трех лет, тех не ссылать».

    Мужеубийц по-прежнему закапывали в землю по шею, чтобы они так и умирали закопанные, но, как видно, общество уже стало более цивилизованным. В 1677 году во Владимире, на торговой площади, закопали крестьянку Жукову, которая отсекла мужу косой голову. Сутки пробыла она в земле, когда владимирское духовенство подало челобитную, чтобы ее вынуть из земли и постричь в монастырь. Государь велел сделать то, что просят духовные.

    В 1682 году был такой же случай в Москве: двух преступниц закопали, но они уже в земле попросили разрешения постричься в монахини, и царь велел их выкопать и постричь.

    В 1679 году велено, чтобы мужья не имели права продавать и закладывать имущества жен, действуя от их лица. Основанием к этому указу тоже была челобитная — служилые люди просили царя вмешаться: мол, их родственниц избивают мужья, приневоливают, чтобы те отдали им свои вотчины.

    В 1680 году велено было никого и ни за какие преступления в колодках и цепях долго не держать до рассмотрения дела, решать дела быстро.

    Проведены церковные реформы, из которых главнейшая — отмена «собственных икон». До 1681 года в Московии в церквах висели вовсе не «общие» иконы. Каждая икона принадлежали данной семье, молиться на нее имели право только члены семьи или нескольких связанных родством семей — рода. Члены другой семьи или рода не имели права молиться на эту икону. Если они нарушали правило, их подвергали штрафу. Иконы рассматриваются не как изображение, а как своего рода воплощение святого. От них требуют исполнения желаний семьи и обещают жертву: украшают цветами, вешают яркие тряпочки; свечка тоже рассматривается как жертва. Бывали случаи, когда иконы мазали куриной кровью или салом. Если иконы не исполняли просьбы, их наказывали: выносили из церкви, поворачивали лицевой стороной к стене, вешали вверх ногами, секли розгами.

    Чем такое «христианство» отличается от идолопоклонства и чем такая икона отличается от вырезанного из дерева семейного божка-идола, я не очень понимаю.

    К середине XVII столетия самые вопиющие пережитки язычества все-таки делаются крайностью, оттесняются в самые глухие районы. Но «собственные иконы», семейные идолища, остаются наряду с общими иконами, не принадлежащими всей общине и никому конкретно.

    Теперь же «собственные иконы» велено или вынести из церкви и держать в красном углу у себя дома, или сделать их общим достоянием, чтобы каждый имел право молиться на эту икону.

    В том же 1680 году отменена неприличная форма в челобитных: «Чтоб государь пожаловал, умилосердился как Бог», — писали тогда. А было велено писать: «Для приключившегося которого праздника и для его государского многолетнего здравия».

    Тогда же издан указ, запрещавший требовать от священников раскрытия тайны исповеди и любых сведений о грехах кающихся.

    В 1679 году отменены выборные лица: «горододельцы, сыщики, губные старосты, ямские приказчики, осадные, пушкарские, засечные, житницкие головы». Все их дела велено делать воеводам, то есть, конечно же, не лично воеводам, но их аппарату.

    В это же время отменен обычай, согласно которому люди, бежавшие с поля боя, обязаны были показываться прилюдно только в женских охабнях.

    12 января 1682 года Федор назначил чрезвычайное сидение с боярами, патриархом, архиереями и выборными начальниками монастырей. После долгой речи царь спросил присутствующих: «По нынешнему ли выборных людей челобитью всем разрядам и чинам быть без мест или по прежнему быть с местами?»

    Патриарх отозвался о местничестве: «Аки от источника горчайшего вся злая и Богу зело мерзкая и всем вашим царственным делам ко вредительству превосходило…» Впрочем, говорил патриарх долго, и все в том же духе, а в заключение благодарил «за премудрое ваше царское благоволение».

    Думные люди тоже дружно говорили, что «в прошлые годы во многих ратных, посольских и всяких делах чинились от тех случаев великие пакости, нестроения, разрушения, неприятелям радования, а между ними богопротивное дело — великие продолжительные вражды». И даже: «Да погибнет во огни оное богоненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество и впредь да не воспомянется во веки!» После чего царь «с просветленным лицом» велел предать огню все разрядные книги, в которые вписывались заслуги всех людей того или иного рода — «поместные росписи», кто кого выше или ниже и кому за кем сидеть или стоять. В передних дворовых сенях разложили огонь и тут же сожгли разрядные книги.

    Картина может показаться чересчур уж идиллической — ведь Боярская дума как раз и была местом, где заседали потомки древнейших родов! Вроде бы странно ждать от нее такой необъяснимой ненависти к местничеству. Но тут есть два очень важных обстоятельства, заставляющих отнестись к общей готовности отменить местничество с доверием.

    Во-первых, в Думе было не так уж много представителей знатнейших фамилий. Политика Алексея Михайловича, да и Федора Алексеевича привела к тому, что 35 из 57 членов Думы были выдвиженцами, которые сами сделали карьеру, и уж на них-то местничество никогда не «работало», а только мешало им и очень часто унижало.

    Во-вторых, в Думу попадали если и «по великой породе», то ведь не всякий представитель сановного рода. Реально думные чины все чаще имели те, кто вполне мог бы их получить и без ссылки на разрядные книги. То есть и потомкам знатных родов, сидевших в Думе, очень часто местничество только мешало, не давало видеть их личные заслуги там, где они, может быть, и были.

    Получается, что московитское общество вполне готово к отмене местничества, и царь — вовсе не насильник, принуждающий общество изменяться, а только его лидер, возглавляющий общее движение. Вероятно, именно поэтому «вековой обычай» оказался отменен «не железною волею Петра, но волею слабого, умирающего Федора».

    На конец 1670-х — начало 1680-х приходится очень большая передвижка собственности, в том числе и земельной. Думские чины из «неразрядных» скупают собственность у «родовитых», и страна оказывается на пороге еще более масштабных перемен.

    САМОЕ СОМНИТЕЛЬНОЕ НОВШЕСТВО

    Наверное, создание Академии или университета странно называть «сомнительным» нововведением. Странно скорее, что интеллектуал желание царя завести в Московии университет воспринимает как нечто сомнительное.

    Но судите сами. Славяно-греко-латинская академия была чисто учебно-научным заведением, и в этом смысле — почти полным аналогом университета. А царь Федор Алексеевич планировал завести Академию, которая в главном была бы очень похожа на Академию, которую ввел Петр, — это должно было быть и научное учреждение, и одновременно — учебное, и одновременно — крупное ведомство, чиновники которого выполняют некую важную функцию в государстве. Только Академия Петра Алексеевича работала на государство и к религии оставалась совершенно равнодушной, а Академия Федора Алексеевича призвана была поддерживать официальную религию Московии — местную версию православия.

    По планам царя, в штате Академии будут учителя и блюстители. Если учителя — это преподаватели, пусть и идеологически выдержанные, то уж блюстители — чистейшей воды чиновники на должностях цензоров. Их функция вытекает из названия — блюсти то, что государство считает правильным.

    В блюстители и учителя берут людей исключительно благочестивых и от благочестивых родителей родившихся и крепких в вере. Кто будет определять их благочестие и крепость в вере, разъяснения не дается.

    Новообращенные из римской веры, из лютерской, кальвинской и прочих ересей в учителя и тем паче в блюстители не допускаются. Даже если эти люди письменно утверждают крепость православия и даже если находятся «благочестивые люди», согласные подтвердить их крепость в православии. А то сперва они, новообращенные, притворяются православными, а потом в свои поучения «развратные слова всевают и непорочную целость веры нашей терзать начинают».

    Если на место учителей и блюстителей претендуют греки, то и они должны быть уже в Московии «крепко в вере освидетельствованы».

    Блюстители и учителя целуют крест на то, что будут крепко и нерушимо охранять православную веру от всех других вер и ересей.

    В Академию допускаются люди всех сословий и возрастов. Преподаются все не запрещенные Церковью науки. Эта прогрессивная мера поддерживается тем, что правительство готово платить стипендию бедным успешным студентам. Царь обещает свое благоволение и любовь хорошим выпускникам, разовые выплаты за освоение курсов и за знание иностранных языков, а также, говоря современным языком, «хорошее трудоустройство» по окончании Академии: немаленькие чины в государственном аппарате.

    Не научившихся «свободным наукам» в государские чины, в стольники, в стряпчие и другие не допускают никого, кроме благородных. Неблагородные допускаются только за явные заслуги на войне и в других государственных делах. То есть опять же — благородное сословие пополняется за счет выходцев из всех сословий, но Академия, в которую принимают людей всех сословий, дает дополнительный и нешуточный шанс выучиться и за счет этого стать «благородным».

    В общем, бюрократическая идиллия на фоне изучения наук и искусств. Не очень понятно, правда, как быть с науками, которые вздумает запретить Церковь? Что, если ей не понравится, например, химия? Тем более что сразу, без всякого церковного решения по этому поводу, запрещается магия. Более того — всех учителей этой науки вместе с учениками надо сжигать. Опять же возможен вопрос: с какого возраста сжигаются ученики, как определяется степень их виновности и кто решает — магия это или не магия? А то ведь многие химические реакции могут наводить на самые разные мысли… особенно людей, основным интеллектуальным багажом которых остается «крепость в православии».

    Никто не смеет держать домашних учителей иностранных языков, потому что от таких учителей, особенно иностранных и иноверных, может быть принесена противность вере и разногласия. Кто хочет учить иностранные языки — ступай в Академию!

    Все ученые иностранцы, приезжающие в Московию, подвергаются испытанию в Академии и только после него имеют право преподавать. Не получившие одобрения Академии изгоняются из государства.

    Список новообращенных из других вер дается специальному блюстителю, который наблюдает за их поведением, и если они в вере пошатнутся, их надо ссылать подальше — на Терек, в Сибирь и т. д.

    Блюстители и учителя должны заботиться, чтобы ни духовные, ни мирские люди не держали у себя книг волшебных, чародейных, гадательных, богохульных и вообще не одобряемых Церковью.

    Людям неученым запрещено держать у себя и читать книги польские, латинские, немецкие, лютерские и кальвинские и вообще еретические. Запрещено обсуждать в них написанное и иметь между собою споры по этим книгам. Такие книги велено жечь или относить к блюстителям и учителям.

    Государственная же библиотека передается в сохранение Академии, блюстителям и учителям.

    Если какой-либо иностранец или русский будут обвинены в хуле на православную веру, они отдаются на суд блюстителям и учителям. Если обвинение подтвердится, то их надо сжигать. Так же сжигать надо всех, кто перешел из православия в другую веру.

    Того, кто перешел из католицизма в лютеранство, надо сослать в ссылку.

    Еще раз согласимся с С. М. Соловьевым: Федором Алексеевичем «наука призывается с практическою целию: разница в том, что при Федоре она призывается на служение Церкви, а при Петре — на служение государству».

    Пожалуй, надо отметить еще одно важнейшее обстоятельство — Академии придаются не только функции государственного ведомства, блюдущего «идеологическую чистоту» подданных московского царя, но и инквизиционного трибунала. Наивные люди искренне считают, что для Православной церкви совершенно несвойственна инквизиция и что костры с еретиками полыхали исключительно в Европе. Увы, но это далеко не так. И примеров крутой расправы с «еретиками» на Руси можно найти немало, вплоть до сожжения живых людей. И примеров использования государством вполне инквизиторских методов тоже куда больше, чем хотелось бы.

    В случае же с Академией, задуманной Федором в кругу придворных интеллектуалов, просто не знаешь, к худу или к добру то, что осталась она на бумаге и не была воплощена на практике. С одной стороны, реальная возможность получить образование всякому, кто хочет этого достаточно сильно, — за 60 лет до Ломоносова! Очень легко могло сложиться так, что институт блюстителей так и не развился бы настолько, чтобы чиновники могли реально следить за каждым «подозрительным» и «вольнодумным», — скажем, не хватило бы денег на все сразу и царь начал бы развивать именно учебное заведение. Или не удалось бы найти блюстителей достаточно рьяных и злобных. Или изменилась бы позиция самой Церкви…

    В общем, есть много механизмов, при действии которых Академия превратилась бы в самый обычный европейский университет, не хуже и не лучше иноземных.

    Но возможен и другой поворот событий: царь делает выбор не в пользу учителей, а в пользу блюстителей. Или Церковь тут же использует возможность еще сильнее подчинить себе общество. Или постепенно «линия блюстителей» государственного инквизиционного трибунала, «министерства любви» XVII века, считается все более важной, и пусть даже развивается университет — он болтается ненужным привеском возле государственного ведомства, и его главная функция — поставлять образованных и оттого особенно рафинированных блюстителей.

    Вот потому мне и кажется идея создания Академии, по крайней мере именно этот проект, чем-то довольно сомнительным. Не сомневаюсь, что намерения и у царя Федора, и у Сильвестра Медведева были самые наилучшие, но слишком уж много было у Академии шансов превратиться в совершенно жуткое учреждение.

    РЕФОРМЫ ГОСУДАРСТВЕННОГО АППАРАТА

    Много раз правители поумнее, поактивнее пытались реформировать приказную систему так, чтобы сделать ее эффективнее, стройнее, рациональнее.

    При Алексее Михайловиче созданы приказы Тайных дел и Счетный, которые контролировали деятельность остальных приказов и подчинялись непосредственно царю — что-то вроде «личные Его Императорского Величества Канцелярии» XIX века.

    В 80-е годы XVII века Федор, а потом Софья с Голицыным попытались провести целую приказную реформу: свирепо боролись с коррупцией, пытались сконцентрировать однородные функции в одном ведомстве, определяли границы компетенции каждого приказа… похоже, им просто не хватило времени для действительно масштабных изменений.

    Дело в том, что приказы создавались в разное время, от случая к случаю, и главной проблемой стало разделение функций и определение границ компетенции каждого приказа и каждого стола. Но если решить эту проблему (а она успешно решалась!), приказы становились очень эффективной формой работы государственного аппарата. Каждый приказ мог разрастаться, создавая новые подразделения — столы. Уже тогда было понятие «столоначальник», дожившее до XX века. Приказы стремились подбирать самых образованных людей и умели использовать их ум и талант. Приказы имели подчиненные им учреждения на местах. Разрядный приказ имел подчиненные ему разряды — военные округа. Рейтарский, Стрелецкий, территориальные и финансовые приказы (Сибирский, Казанский) — подчиненные центру учреждения-«избы» на местах.

    Приходится признать, что приказы были своего рода министерствами и представляли собой шаг не назад, а вперед по сравнению с петровскими коллегиями. Это ведь как раз коллегии не имели подчиненных учреждений на местах.

    В последние годы жизни Федор вынашивал проект об отделении гражданских чинов от военных и об упорядочивании чинов. Все чины, и военные и гражданские, разделялись на семь «степеней», от высших до низших. Проект этот очень сырой, корявый, и его внедрение в том виде, в котором он обсуждался, вряд ли могло бы привести к чему-то хорошему. Но ведь Федор правил всего 6 лет… Если уж он начал совершенствовать систему управления страной и пытался ввести первый, первобытный вариант Табели о рангах, он ведь мог бы и довести дело до конца….

    ЗАВЕРШЕНИЕ ВОЕННОЙ РЕФОРМЫ

    А кроме того, при Федоре завершена военная реформа, начатая еще Уставом 1621 года. И связано это, конечно же, с войной с Оттоманской империей 1676–1681 годов. Отказаться от этой войны не было ни малейшей возможности — слишком уж далеко зашло дело на Украине. Может быть, кто-то и готов был отказаться от приобретений в этой сложной стране, из-за которой воевали Речь Посполитая, Швеция, Московия, а теперь еще и Турция. Но сделать это Московия не могла под угрозой утраты уже не завоеванной было территории (что само по себе не так страшно, территория это еще не была ею освоена), а международного престижа.

    Уже ко времени войны 1676–1681 годов сложились некоторые принципы формирования войска. На удивление передовые и современные принципы, надо сказать!

    Во-первых, сложились разряды — своего рода военные округа XVII века. Разряд — это группа уездов, во главе каждого из которых стоит боярин знатного рода, в подчинении которого находятся буквально все вооруженные люди на этой территории. Все! И помещики с их частными отрядами и отрядиками, и внутренние войска-стрельцы, и все части иноземного строя, размещенные на этой территории. В 1645 год создан Белгородский разряд, а из него впоследствии выделились Севский, Псковский, Новгородский, Смоленский. Число разрядов росло, к 1670-м годам вся страна была поделена на такие разряды, Казанский, Томский, Тобольский, Владимирский и т. д. И это очень облегчало мобилизацию — тыловые разряды вели комплектование и подготовку армий, которые потом только отправлялись в район боевых действий.

    Во-вторых, сложилась очень удобная смешанная система набора войск. Специалисты называют такую систему «наемно-милиционной», потому что при ней часть военных людей мобилизуется на время, пока идут военные действия. Ведь «милиция» в своем первоначальном значении и означает вооруженный народ, а вовсе не полицейские части. Большевики стали так называть создаваемую ими и преданную их идеологии полицию, но это смешение понятий пусть остается на их совести. Нас так учили, и трудно привыкать к мысли, что слово «милиция» на самом деле означает вовсе и не то… это ведь, как говорили Стругацкие, уже совсем другая история.

    Итак, милиция, «даточные люди», призываемые на время войны от сохи или от своего ремесла. Московия жестоко страдала оттого, что эти люди шли на войну необученными — но кто, собственно, мешал обучать их достаточный срок? Ко времени войны с Турцией это уже решилось. И когда в 1678 году проводили набор даточных людей, число брали точно такое же, как и в 1634 году, — по 1 из 20–25 дворов. Но обучение этих людей и новобранцев 1634 года различалось, как день и ночь, потому что солдат регулярно собирали на военные сборы. Крестьяне же очень охотно шли служить, потому что служба делала их «государевыми людьми», обеспечивая неприкосновенность и личности, и их имущества.

    Наемными были в первую очередь военные специалисты, например пушкари. И пушкари полковые в походной артиллерии (их учили по-европейски и числили в полках «нового строя»), и пушкари тяжелой осадной артиллерии, которые продолжали служить по-старомосковски, — все это служащие без срока, наемные воинские люди.

    Если качество артиллерии было высоко и не нуждалось в нововведениях, то количество стволов быстро росло. Если Иван IV под Казанью имел 150 орудийных стволов, то в 1633 году под Смоленском их было уже 256, а в 1679 году — 400. Соответственно росло и число пушкарей.

    Кроме того, наемными, постоянными военнослужащими являются все офицеры, сержанты и корпоралы — так назывались в те времена капралы.

    Наемно-милиционная система XVII века точь-в-точь соответствовала принципам формирования тогдашней британской территориальной армии. А в наше время идею наемно-милицейской армии вынашивал в Российской Федерации генерал А. И. Лебедь. Так что система это и эффективная, и вполне современная.

    В 1680 году состав вооруженных сил Московии был таков:

    Дворянская конница — 15 797.

    Московские стрельцы — 20 048.

    Рейтары — 30 472.

    Солдаты — 61 288.

    Надо, конечно, иметь в виду, что пушкари (4–5 тысяч человек) и городовые стрельцы (не менее 15 тысяч человек) не выделены и либо оказываются за списком, либо скрыты в числе «солдат». Странно, что не названы казаки и татары, воевавшие «своим природным обычаем», под руководством беков и ханов, почти как во времена Батыя.

    Но даже с этими поправками уже из этих цифр видно, что стрельцы и дворянское ополчение составляют решительное меньшинство в армии. Но и стрельцы, и дворянское ополчение — это совсем не некие «старозаветные» войска, сохранившиеся в неизменности со времен Смоленской войны.

    В стрелецких полках вводились европейские военные звания, стрельцов гоняли на учения.

    И у стрельцов, и в полках «нового строя» производство в старшие офицерские чины еще зависело от принадлежности к дворянству. Что же касается младшего и среднего командного состава, то война дала свои уроки, и решено было «в ротмистры и поручики назначать из стольников, стряпчих, дворян и жильцов, изо всех родов и чинов… чтобы были между собой без мест и без подбора, в каком чине государь быть укажет».

    В 1681 году проведено «рассмотрение и лучшее устроение», а говоря попросту — переформирование дворянского ополчения. Раньше дворяне выступали в поход, объединяясь в территориальные сотни, выбирая сами себе сотников из тех, кто больше уважался в уезде. Теперь помещиков расписали по ротам, во главе с капитанами, которых ставило правительство. Рота оставалась территориальной, и ее солдаты знали друг друга с детства, а правильнее сказать — знали семьи друг друга поколениями. Правительство было даже заинтересовано в таком формировании армии, потому что территориальная рота действовала как артель или как бригада людей, имевших множество возможностей узнать друг друга и действовать как одно целое. Но, естественно, капитан мог происходить вовсе и не из этого места, и правительство, получая мощную «воинскую артель», одновременно обезглавливало ее и ставило тем самым под контроль.

    Стоит добавить, что дворянское ополчение было полностью вооружено карабинами и другим огнестрельным оружием, саблями и палашами, седельными пистолетами и что у всех помещиков были панцири и каски.

    Такое дворянское ополчение уже мало что хранило в себе от средневековой поместной системы. Скорее это дворянская конная армия Нового времени, мало чем отличающаяся от шведской или французской.

    Приходится нам согласиться с мнением Николая Михайловича Дружинина: к 1680 году в Московии исчезла старомосковская армия, ее заменила армия европейского образца.

    Армии Нового времени нуждались в промышленности, работающей на войну. Что ж, приведу несколько фактов и цифр. Уже говорилось, что «новомосковское царство» имело почти втрое больше орудийных стволов, чем «старомосковское». Но и качество артиллерии несравнимо. В армии, идущей под Чигирин, не было ни одной кованой пушки, то есть орудий, стволы которых скованы из металлических полос. Все эти пушки литые, с несравненно более прочными цельными стволами из чугуна или меди.

    В огнестрельном оружии фитильный замок уступал место ударно-кремневому, который и легче, и куда надежнее.

    Если раньше существовали только казенные Пушечный двор, Гранатный двор, Оружейная палата и пороховые заводы, то теперь работает целая система частных заводов в Туле, Кашире и других местах.

    О масштабе производства на частных оружейных заводах Московии говорит хотя бы такой факт: в 1646–1648 годах тульские заводы продали за рубеж больше 800 пушечных стволов разного калибра (44). Экономика слаборазвитой страны? Гм…

    А в 1668–1673 годах только тульские заводы дали 25 тысяч ручных гранат, а общее их число превысило 150 тысяч; качество гранат было ничем не хуже европейских. Если не лучше — иностранные послы отмечали размеры и качество «русских гранат». Чугуна и железа высокого качества выплавили 40 тысяч пудов (600 тонн), выпустили 25 тысяч пушечных гранат и 42 718 ядер. Французская промышленность вовсе не была мощнее московитской, а войну с Турцией выиграла не только армия, но и новая московитская промышленность.

    ПЕРВЫЙ РУССКИЙ ГЕНЕРАЛИТЕТ

    Этой совершенно новой армии соответствовал и новый генералитет, выросший вместе с ней. Да, генералитет! Федора Федоровича Волынского только историки задним числом величают первым русским генералом. При жизни он, воевода и стольник, этим новым чином не величался. Теперь же в русской армии оказывается целая плеяда самых настоящих генералов.

    Первым из них по справедливости следует назвать Григория Григорьевича Ромодановского. Родом из князей Стародубских, родственник Пожарских, он был двоюродным братом «во все дни пьяного» Федора Юрьевича Ромодановского, князя-кесаря Всешутейного собора, по-собачьи преданного Петру. К сожалению, в современной России о князе-кесаре знает почти каждый, а вот о Григории Григорьевиче — почти никто. Хоть убейте, но это глубоко несправедливо!

    Впервые он выделился, дал о себе знать еще во время Украинской войны и с 1658 года стал главой Белгородского стола Разрядного приказа, первого и самого важного из территориальных разрядов, и командиром Белгородского разряда. Царь Алексей Михайлович характеризовал его со свойственной его письмам красочностью: «Самого истинного сатаны сын и друг диаволов в своей невиданной спеси и строптивости». Очень может быть, все эти эпитеты Г. Г. Ромодановский и заслуживал, но называли его еще и мужественным, и образованным… тоже заслуженно. Весьма типично для Алексея Михайловича — даже не любя человека, ругая его на чем свет стоит, сохранять его в службе и давать ему все новые и новые чины.

    Во всяком случае, именно Григорий Григорьевич стал выдающимся организатором обороны южных границ, уверенно вмешивался в избрание угодных Московии гетманов на Украине. Многогрешный и Брюховецкий были избраны не без его активнейшего участия.

    А во время войны с Оттоманской империей Григорий Григорьевич стал организатором отпора колоссальной турецкой армии, главнокомандующим всей армией вторжения. В 1677 году на Украину, под Чигирин, под командованием Г. Г. Ромодановского двинулись 89 тысяч московитских солдат: 41 солдатский полк, 26 рейтарских и драгунских при 250 стволах артиллерии.

    Всего же в армии было 116 тысяч человек и, помимо полков действующей армии, 21 стрелецкий полк, 4 казачьих, 340 рот дворянской конницы. И получается, что две трети всей армии и все самые боеспособные части (из чего, помимо всего прочего, приходится сделать вывод: как бы ни обзывал Ромодановского Алексей Михайлович, но и он сам, и Федор Алексеевич ему абсолютно доверяли).

    После Чигиринских походов генерал, организатор и активнейший проводник военной реформы, Григорий Григорьевич Ромодановский служил на придворных должностях. По существу, он был в числе самых влиятельных лиц в государстве. 5 мая 1682 года герой Чигирина, боевой генерал Григорий Григорьевич Ромодановский был убит во время стрелецкого восстания. Турецкие и казацкие пули как-то миновали его, князь ни разу не был даже легко ранен. В центре же Москвы пьяные стрельцы насадили его на копья, а потом долго топтали — неизвестно, еще живого или мертвого.

    Приведу краткие послужные списки еще нескольких генералов Московии XVII века.

    ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ КАСОГОВ

    В 1663 году громит Запорожскую Сечь с отрядом драгун. Ходил за Днепр в Западную Украину и за Днестр на Балканы, а в Крыму сжег крепость Перекоп.

    В 1666 году совершает глубокий рейд в Западную Украину, наносит колоссальный ущерб полякам.

    В 1671 году ему поручено поймать Степана Разина. Очень возможно, Касогов и выполнил бы приказ, но казаки сами повязали и отдали ему Разина.

    В 1672 году берет штурмом Азов, открывая дорогу к морю.

    В 1674 году руководит постройкой флота под Воронежем и его действиями в Черном и Азовском морях.

    О флоте… Это не были, конечно, корабли класса голландских или английских фрегатов и бригантин. Эти парусно-гребные суда, галеры и скампавеи, напоминали скорее тот флот Венеции, который в 1571 году наголову разбил турецкий флот при Лепанто. Уже из этого факта нетрудно сделать вывод — парусно-гребные галеры вовсе не были таким уж безнадежно устаревшим видом кораблей (впрочем, в битве при Лепанто и у турок было много галер). И даже в Северной войне Петр активно использовал галеры — в узостях проливов, среди мелких островков галеры оказывались куда эффективнее океанских судов: они меньше зависели от ветра, и, когда паруса линейных кораблей беспомощно обвисали, галеры уверенно шли на абордаж или поворачивались бортом для залпа.

    А в задачу Григория Ивановича как раз и входили переброска войск по рекам до Азовского моря, действия в узостях мелкого Азовского моря и в прибрежных частых приливах и отливах Черного. Флот Касогова — эскадра в 60 вымпелов — эти задачи выполнил великолепно, перевозя войска под Азов и нанося удары по турецким и татарским крепостям на побережье Крыма. Он же внимательно изучил одну особенность течения Дона… Дело в том, что некоторые реки при впадении в море растекаются очень широко, скорость их течения падает, и в устье их глубина меньше, чем на большей части русла. Эта особенность Дона прекрасно была известна и россиянам, и казакам, и туркам. Из-за нее турки никогда не вводили в Дон крупные корабли, и если Азов осаждали, помогали крепости на малых судах или на плоскодонных галерах.

    Правительство Московии интересовало, можно ли все-таки вывести из Дона в Азовское море крупные корабли, типа голландских боевых судов или типа каспийского трехмачтового буса. Мне не удалось установить, кто конкретно дал задание Касогову, но, во всяком случае, Петр, когда начал строить флот под Воронежем, точно знал — в Азовское море эти корабли смогут выйти!

    В 1676 году кавалерийский корпус генерал-майора Касогова берет Чигирин — столицу казачьей Украины.

    1678 год — генерал-майор Касогов прорывает турецкую блокаду Чигирина и ведет подкрепление осажденным.

    1687 год — в I Крымском походе В. В. Голицына действует на правом фланге, разгромил Белгородскую орду, взял Очаков, вышел к морю и начал строить крепости на Черном море.

    1689 год — отправлен в ссылку одновременно с Василием Голицыным, где и умер.

    МАТВЕЙ ОСИПОВИЧ КРАВКОВ

    1658 год — начал службу в рейтарском полку.

    1660–1670-е годы — формировал московский гвардейский полк, за что и был дан ему чин генерала.

    1676–1678 годы — отличился при осаде Чигирина. Его пехота отбила ВСЕ турецкие атаки.

    1689–1700 годы — якутский воевода, где и умер.

    С полком же Кравкова (он же Бутырский) возникла история странная, почти неприличная, но чрезвычайно в духе того времени. После ссылки Кравкова в Якутск полк остался как бы «выморочным» — не было у него командира. Тут и ударил Петру челом Франц Лефорт: мол, позволь, государь, взять себе этот полк! Петр разрешил, даже с охотой, и с тех пор Бутырский гвардейский полк назывался еще Лефортовским — по имени командира, как это было принято в Европе.

    АГГЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ШЕПЕЛЕВ

    1658 год — командир солдатского гвардейского полка в Польском походе.

    1677 год — его солдатская дивизия отличилась в боях за Чигирин.

    1678 год — участвовал в большом сражении у Чигирина, где лично водил солдат в атаки, держа шапку на высоко поднятой шпаге, чтобы издалека было видно.

    1688 год — смерть, скорее всего естественная. Успел. Таким, как он, осталось служить всего год…

    ВЕНЕДИКТ АНДРЕЕВИЧ ЗМЕЕВ

    1649 год — начал служить в рейтарском полку. 1656–1661 годы — в войне со Швецией получил генеральство.

    1660–1670 годы — сформировал Тамбовский драгунский полк, формировал полки и учил солдат в Вятке.

    1676–1681 годы — всю войну с Турцией был в зоне боевых действий, командовал кавалерийским корпусом.

    Первый русский «полный генерал» и активнейший участник разработки военной реформы царя Федора 1679–1682 годов.

    С 1689 года, с воцарением Петра, подвергался гонениям.

    1697 год — смерть в Москве.


    За генералами шли молодые (до 35 лет) полковники и «маеоры», порой очень талантливые, и иностранцы (Хартли, Лесли, Монтгомери), а в качестве примера русского по происхождению полковника приведу хотя бы Воейкова, и Василий Голицын, и Григорий Ромодановский считали его исключительно перспективным, и не его вина, что, как пришло время становиться генералом, настали другие времена. Не его времена и не таких, как он.

    Интеллектуальным лидером этой группы генералов и высших офицеров стал Василий Васильевич Голицын — сподвижник, правая рука Григория Григорьевича Ромодановского. Молодой — моложе Касогова и Змеева, примерный сверстник Кравкова и многих полковников — родился в 1643 году.

    Выдвинулся В. В. Голицын при Федоре как военный и как дипломат. В 1676–1677 и в 1680–1681 годах его посылали на Украину как воевать против турок, так и вести переговоры с казаками и поляками. И воевал, и вел переговоры он, по всем отзывам, на очень высоком уровне. Г. Г. Ромодановский очень ценил Василия Васильевича, а Голицын был одним из немногих сослуживцев, который оплакал Ромодановского.

    В 1676–1680 годах Голицын — начальник Пушкарского и Владимирского судного приказов, а в 1682-м он глава выборной группы дворян, которая и предложила царю упразднить местничество.

    Уже в последние годы правления Федора Алексеевича В. В. Голицын разрабатывает проект реформы всей системы управления государством… а по сути дела, и реформы общественных отношений. О сути реформы — в свое время, но пока отмечу — о проекте знает царь, проект активно поддерживают верхушка армии, генералитет и высшее офицерство.

    Как легко заметить, боевой путь всех этих генералов очень сходен — все они начали службу в «полках иноземного строя» и ни единого дня и даже часа не прослужили в частях старомосковского образца. Все они прошли путь от младших офицеров до генералов. Силами именно этих генералов и полковников была выиграна тяжелейшая война 1676–1681 годов — война с Оттоманской империей. Это благодаря им Чигиринские походы вошли в историю как славная страница в истории русского оружия. Это они сделали так, что Турция потеряла под Чигирином треть (!) своей стотысячной армии, а московитская армия — вдвое меньше солдат и офицеров. Это им спасибо, что в 1681 году был заключен Бахчисарайский мирный договор, по которому султан признавал, что Левобережная Украина вошла в состав России.

    Все они стали заниматься политикой, уже сделавшись генералами, то есть завершив свою профессиональную, военную карьеру. Все они были учениками и выучениками Г. Г. Ромодановского, сослуживцами В. В. Голицына, сторонниками Федора Алексеевича и Софьи Алексеевны. Это и определило их судьбу и судьбу высшего звена офицерства: все первые русские генералы и многие полковники отправлены в ссылку Петром в 1689–1694 годы — все они разделяли программу В. В. Голицына и были близки к нему. Все они сосланы в свои имения без права служить.

    И более того — ни один поручик, капитан или майор из армии царя Федора (из армии, выигравшей войну 1676–1681 годов!!!) при Петре генералом не стал. Карьера у всех у них, независимо от их личных и служебных качеств, сложилась крайне скромно. А генералами в начале XVIII века стали пьяницы из Всешутейного собора.

    Федор Алексеевич процарствовал совсем немного, шесть лет, и помер в 1682 году, на двадцать первом году жизни. Вроде бы здоровьем он и правда был слабоват. Вполне возможно, что умер естественной смертью; по тем временам люди умирали от таких заболеваний, о которых в наше время говорить всерьез никто не будет.

    Но, с другой стороны, ходил по Москве, особенно в придворной среде и среди стрелецких офицеров, упорный слух — «извела» юного царя мачеха, Наталья Кирилловна, «скормила» царю Федору яду. Слух-то слухом, дело это недоказуемое, но ведь, по мнению иностранных медиков, Федор не страдал никакими смертельными, опасными всерьез недугами. Он был болезненным, физически хилым, и только, но жить мог очень, очень долго. Это был тот самый случай, о котором у Агаты Кристи говорится: «Эта смерть удивила лечащего врача». Смерть Федора удивила врачей.

    Справедливости ради — смерть, а тем более ранняя смерть никогда не казалась нашим предкам чем-то естественным. Если умер человек — значит, дело вовсе не в его возрасте, болезнях, не в состоянии здоровья; значит, кто-то его «испортил», наколдовал, «извел», что-то подсыпал. Нет, пожалуй, ни одного русского царя, о смерти которого такой слух не ходил бы. Но в свете того, что произошло дальше в Москве, в царской семье и в России, этот слух уже не кажется чем-то обычным, дежурным.

    Судя по всему, что мы о ней знаем, вполне могла Наталья Кирилловна и подсыпать яду, «помочь» пасынку расчистить ей дорогу для Петра. Не буду ни на чем настаивать, но очень допускаю — была в смерти Федора какая-то мрачная тайна, не раскрытая до сего времени.

    Юный царь помер в апреле 1682 года; сохранилась легенда… или все же не легенда? Когда умирал царь, отходил в другой мир, губы его зашевелились, послышался шепот. Наклонились: Федор Алексеевич наизусть читал стихи Овидия.

    Стоило ему замолкнуть навеки, и вот тут-то началось… Кого ставить царем, сделалось совершенно непонятно, и страна в одночасье оказалась на грани междоусобицы, резни, гражданской войны.

    Глава 2. Милославские против Нарышкиных

    Первая жена — от Бога, вторая — от человека, третья — от дьявола.

    (Сомнительная народная мудрость, которая, однако, частенько подтверждается)
    МЕЖДУЦАРСТВИЕ

    Ситуация в стране и впрямь сложилась не особенно понятная. Ситуация, которая заставляет в очередной раз задуматься о слабых сторонах монархического строя (при всех его несомненных преимуществах). Действительно — всего-то две ранние смерти — отца и сына — в апреле 1682 года поставили Московию на грань междоусобия, гражданской войны и вообще страшно сказать чего — чуть ли не новой Смуты.

    До апреля 1682 года на престоле сидел законный монарх, законней некуда, выбирать никого не надо, все стабильно… Но стоило умереть юному царю, и не стало однозначной ситуации. Действительно, ну кого надо провозгласить царем?!

    От брака с Милославской Алексей Михайлович имел пять сыновей и шесть дочерей: Евдокию, Марфу, Софью, Екатерину, Марию и Феодосию. Но мальчики как-то не жили в этой семье. Старшие сыновья Димитрий и Алексей умерли при жизни родителей. В марте 1669 года умерла Марья Ильинична, за нею последовал царевич Симеон.

    К 22 января 1672 года, ко дню, в который Алексей Михайлович женился на Наталье Нарышкиной, дочери капитана из Смоленска, живы были двое его сыновей: Федор и Иван.

    От второй жены Алексей Михайлович имел дочерей Наталью и Феодору, а будущий царь Петр Алексеевич родился в 1672 году, от пожилого, 43-летнего тогда Алексея Михайловича и Натальи Кирилловны Нарышкиной — ей исполнился уже двадцать один год (немало по понятиям XVII столетия). Как бы ни было почетно для девицы из рода Нарышкиных выйти замуж за пожилого царя, но детям от этого брака царствовать не было суждено: у Алексея Михайловича уже было двое взрослых живых сыновей от первого брака, с Марией Ильиничной Милославской: Федор 1661 года рождения и Иван 1666 года рождения. Да еще несомненные способности показывала Софья 1658 года рождения. Если сажать на престол законное царское дитя по старшинству — надо царевну Софью, но ведь женщин на престоле пока не было… То есть в других странах были, в том числе и несколько базилисс в Византийской империи. Но в России правящих цариц пока не было, и совершенно непонятно, как отреагируют на такое новшество пресловутые народные массы… Они у нас консервативные!

    Кстати говоря, если брать по достоинству, по личным качествам, то и в этом случае надо было бы сажать на престол Софью Алексеевну. Умная, властная, хорошо образованная женщина, она беседовала с братом и Василием Голицыным по-польски, с учеными монахами из Киево-Печерской лавры вела сложные беседы о религиозных догматах, читала книги из Европы, разбиралась даже в таких «мужских» науках, как военное дело и фортификация.

    Позволю себе согласиться с А. Бушковым: трудно сказать, кто послужил прототипом царевны Софьи для знаменитого портрета на картине Ильи Ефимовича Репина «Царевна Софья», но, во всяком случае, этот портрет никак не может служить достоверным изображением знаменитой царевны. Правда, Александр Бушков почему-то приписывает эту картину Сурикову… но, в конце концов, с кем не бывает. А в главном он прав совершенно — судя по всем оценкам современников, в том числе и иностранцев, Софья Алексеевна была весьма привлекательна. Выбор в качестве натурщицы здоровенной мужеподобной бабищи я могу объяснить только одной причиной: Илья Ефимович заранее «знал», что царевна Софья была именно такой — мужеподобной, грубой, неприятной (примерно как в романе Алексея Николаевича Толстого «Петр Первый»). «Знал» он это настолько точно, что в самостоятельном изучении источников попросту не возникало необходимости. Ведь «все знали», что Софья и внешне неприятна, и в политике реакционна, и вообще мешала Петру прийти к власти и проводить свою прогрессивную политику на благо народа и на радость всем любителям прыгать из первого месяца беременности в девятый. Вот И. Е. Репин и рисовал в соответствии с тем, чему его учили, что поделать.

    Вот только выбор человека, сыгравшего огромную роль в жизни Софьи, никак не свидетельствует ни о глупости, ни о пресловутой «реакционности». Говорит этот выбор скорее об уме и незаурядных личных качествах самой же Софьи, потому что Василий Васильевич Голицын был в числе культурнейших и образованнейших людей всей тогдашней России и к тому же откровенный «западник». Руководя Посольским приказом, В. В. Голицын, знавший несколько иностранных языков, пользовался огромным уважением иноземных послов и всего тогдашнего дипломатического корпуса.

    По всем статьям быть бы Софье царицей после смерти Федора… тем более что младшие братья не показывают особого совершенства. Ивану шестнадцать, и, по общему мнению, он «дурачок». В деревнях такие, как он, становились подпасками, в городах прибивались к церквам как юродивые или нищенствующие «Христа ради». Царские бармы спасали от такой судьбы Ивана-царевича, но как претендента на престол сколько-нибудь всерьез его никто не рассматривал: слишком уж явно недотягивал. Десятилетний Петр никогда не готовился к тому, чтобы занять царский престол: так, дикий мальчишка, которого до сих пор никто тоже не принимал всерьез. Даже в самом лучшем случае слишком уж было непонятно, что вырастет из него, из Петра.

    Так почему же не Софья?! Раз уж на ее стороне и право старшинства, и личные качества. Если быть циничным политиком, то на ее стороне еще и клан Голицыных, с его огромными связями, капиталами, должностями; не говоря о том, что один Василий Голицын стоил целой армии, знаете ли.

    Тем не менее ни один голос не прозвучал в пользу Софьи, и объяснить это я могу только одним способом — все-таки вручить власть женщине Россия не была готова. Может быть, почти готова… Но именно что «почти», а не совсем. После смерти Федора Боярская дума высказалась за то, чтобы собрать Земский собор из представителей всех сословий и всей Русской земли, и пусть Земский собор и выбирает, кому быть царем — Ивану или Петру (кандидатура Софьи никем ни разу не называется). По законам того времени так и надо поступать — собирать Земский собор. Только вот клан Нарышкиных разыграл собственный сценарий…

    В этом сценарии очень большую роль играл патриарх Иоаким. Злые языки говаривали уже в то время, что именно патриарх Иоаким — настоящий отец царевича Петра, потому он так в его пользу и радеет… Этот слух оказался настолько устойчивым, так много людей вполне серьезно отстаивают его справедливость, что ученые пытались даже сопоставить антропологические данные Иоакима и Петра — форму ушей, лицевой части черепа… принято полагать, что существуют формулы соотношения частей лица и черепа, позволяющие «совершенно точно» устанавливать физическое отцовство. По отношению к Иоакиму, правда, надежных данных не получено… Еще одна тайна, которая вряд ли когда-нибудь однозначно откроется, разве что восстанет из гроба Иоаким и поведает ее во всех подробностях.

    Попрощавшись с покойным царем и подойдя к руке и Ивана, и Петра, патриарх с архиереями спрашивают у бояр: кто же из двух царевичей должен сделаться царем? Заметим, что кандидатура Софьи не обсуждается и даже не ставится. Бояре отвечают, что решать это должны «люди всех чинов Московского государства», то есть напоминают патриарху то, что ему прекрасно и так известно, — что царей в Московии выбирают Земские соборы.

    Тогда патриарх Иоаким делает следующий ход… По одним данным, тут же, прямо с дворцового крыльца, по другим данным, назавтра, во время богослужения, он вышел на церковное крыльцо и спросил, крикнул в толпу: мол, кого «народ» желает видеть на царстве, Ивана или Петра?!

    Достоверно известно, что в толпу уже заранее запустили специальных людей в железных панцирях и с ножами. Тех, кто кричал «Хотим Ивана!», резали, и было несколько убитых. В результате толпа почти единогласно проорала, что «хочет Петра!». Переворот? Нет, еще вовсе не переворот, потому что толпа могла орать все, что ей вздумается, и никакой законной силы ее вопли не имели, разумеется. Так же в наше время не будет иметь никакой законной силы «решение» толпы об избрании своего «президента» или, допустим, о прекращении полномочий Государственной думы. Мало ли кто и что болтает… Земский собор — это встреча людей, выбранных и уполномоченных своими землями и своими сословиями; это легитимный орган власти, отправляющий важнейшую государственную функцию. Земский собор — это ни в коем случае не «такая толпа»; это аналог любого выборного органа власти типа Генеральных штатов во Франции или парламента в Англии.

    Нарышкины сорвали созыв органа власти и спровоцировали действия ТОЛПЫ. То есть фактически начали гражданскую войну — пока «холодную». «Горячей» ее сделали стрельцы.

    ХОВАНЩИНА

    Справедливости ради, волнения стрельцов начались еще в последние недели жизни Федора Алексеевича. Причина была простая — стрельцы били челом на своего полковника: он, мол, вычитает у них по половине жалованья. Федор Алексеевич поручил Языкову расследовать дело, и Языков доложил: мол, стрельцы оболгали полковника. Челобитчиков били кнутами и разослали в ссылки, чтобы они не смели говорить гадостей про полковников. Есть довольно обоснованная версия, что Языков не хотел ссориться с Юрием Алексеевичем Долгоруким, главой Стрелецкого приказа. Может быть…

    А уже 23 апреля стрельцы опять подали челобитную, на другого полковника — Грибоедова. Теперь они передали ее через выборного человека, прямо в Стрелецкий приказ. Долгорукому доложили, что стрелец этот пьян и говорит про него «слова непригожие». Так ли было или подчиненные Долгорукого спешили выслужиться, неизвестно. Но совершенно точно известно, что Юрий Алексеевич велел поймать и высечь челобитчика перед съезжей избой. Но когда стрельца вывели на площадь и прочли приговор, он закричал в толпу: «Братцы! Ведь я по вашему желанию и приговору подал челобитную! Так почто же вы позволяете чинить надо мною поругание?!»

    Стрельцы бросились на приказных, смяли их и увели товарища в казармы. Заволновались стрельцы почти во всех полках, потому что во всех полках были похожие проблемы. Правительство пыталось предупредить бунт, отставив Грибоедова из полковников, отняв у него имения и сослав в Тотьму.

    Но уже через три дня после смерти Федора Алексеевича явились выборные из 16 стрелецких полков и из Бутырского полка и требовали, чтобы были схвачены полковники, которые «вымучивали» деньги у стрельцов, а иначе угрожали «промыслить о себе сами» — перебить полковников и разграбить их дома. Почти в таких же, и в несравненно более грозных обстоятельствах, в 1648 году Алексей Михайлович сумел погасить пламя уже полыхавшего восстания.

    Но в 1682 году не было в правительстве человека, который мог бы и хотел остановить начинающиеся события, и они все больше выходили из-под контроля. С трудом уговорили стрельцов не требовать выдачи полковников «головою», но и во время правежа, когда полковников Карандеева и Грибоедова били кнутами, а остальных батогами, стрельцы кричали «давай!» или «довольно!», и палачи им подчинялись.

    С тех пор стрельцы совершенно распоясались и ни во что не ставили даже князя Долгорукого, а уж тем более начальников помельче. При появлении начальства в полках и в присутственных местах стрельцы «бранились непотребными словами», швыряли в них камни и палки, силой препятствовали входить в съезжие избы. Многие офицеры поплатились жизнью за попытку навести хоть какой-то порядок — их побросали с колоколен.

    Наверное, выйди к стрельцам царь — и они бы начали с правительством осмысленный диалог, как это и было в 1648 году. Но царь лежал в гробу, его младшие братья не вызывали доверия, и в чем бы ни состоял повод, с чего бы ни началось, причиной, по которой солдатский бунт затянулся и стал так опасен, была, несомненно, династическая неопределенность.

    Часть стрельцов упорно считала, что «медведиха» отравила законного царя Федора, и эти стрельцы, почувствовав силу, хотели «уходить до смерти медведиху и медвежонка». Другая часть стрельцов хотела на царство Петра, потому что «с Ивана толку нет», просто не знала толком, что делать и кому подчиняться после смерти законного царя… Тем более царя и не было.

    На эту-то неопределенность и наложились старые обиды, назначение неугодных стрельцам офицеров, долгая невыплата хлебного и денежного жалованья. Будь ситуация в стране стабильной, бунт прекратили бы в одночасье.

    Возможно, мог бы навести порядок Василий Голицын — он был очень популярен в армии, но вот его-то в дни этих событий не было видно и слышно. А другие начальственные лица — будь то Милославские или Нарышкины — вряд ли смогли бы остановить проклюнувшийся бунт, бессмысленный и беспощадный.

    Маловероятно, чтобы какой-то из противоборствующих кланов сам стал бы организовывать бунт. Но, несомненно, многим было выгодно использовать уже начавшееся восстание, и наивно думать, что это были только кланы Нарышкиных и Милославских.

    Меньше всего я сомневаюсь в том, что пламя восстания активно раздувалось Милославскими, в том числе Софьей и ее людьми. Конечно, раздувалось, да еще как! Называются даже конкретные люди, игравшие роль агитаторов, — Одинов, Цыклер, Толстой, Чермный, Озеров, Петров, вдова, постельница Федора, Семенова, приходившие по ночам к сказавшемуся больным Ивану Михайловичу Милославскому и разносившие «нужные» слухи. По отзывам одного ехидного поляка, пана Гонсевского, для царевны Софьи известие о бунте было сладостно, как для патриарха Ноя известие о масличной ветке, которую принес голубь в ковчег, — знак того, что гора Арарат уже выступила из вод Всемирного потопа.

    Но считать эту силу единственной в бунте и даже считать ее причиной бунта будет наивным повторением задов пропаганды Нарышкиных.

    Во-первых, Нарышкины тоже вели пропаганду, и хорошо известны их агитаторы: Иван и Борис Голицыны, Яков, Лука, Борис и Григорий Долгорукие.

    Во-вторых, в действие вступали силы, которые вообще не имели ничего общего с конкретным феодальным кланом.

    Иван Андреевич Хованский, старая ошибка Алексея Михайловича, ездил к стрельцам, пользуясь своей репутацией боевого воеводы, и мутил воду по-своему: мол, в тяжком вы ярме у бояр, выбрали бог знает какого царя, и теперь вам не только корму и денег не дадут, а будете вы и дети ваши в тяжкой неволе у бояр. И увидите, еще хуже будет! Бояре, они такие, Москву отдадут неприятелю, а православие искоренят.

    Легко сказать, что действовал Хованский в интересах Милославских, ведь «бог знает какой царь» — это Петр, тогда не было другого. Но и для искоренения Милославских его пропаганда вполне годилась. Впоследствии мы увидим, что князь Иван Андреевич Хованский даже сам возглавил это восстание, и в результате этот солдатский мятеж вошел в историю под названием «хованщина».

    15 и 16 мая развернулись главные события: с раннего утра по стрелецким слободам проскакали Александр Милославский и Петр Толстой с криком, что Нарышкины задушили царевича Ивана и что стрельцов требуют в Кремль на службу. У агентов Милославских были уже готовы списки «изменников», которых надо было требовать на расправу, числом до тридцати человек. План был разработан вполне «грамотно», но, как всегда, получилось вовсе не по плану.

    Легко отбросив тех боярских людей, которые пытались сопротивляться, стрельцы вломились в Кремль, но вели себя стрельцы в Кремле очень по-разному. Одни входили в Кремль десятками и полусотнями под командой офицеров и разворачивались в боевую позицию. Другие вламывались в Кремль именно как ТОЛПА — никем и никак не организованное сборище, действующее чисто эмоционально и импульсивно. Стрельцы ломились в Кремль с очень простым, понятным требованием: «Выдать изменников!» и «Смерть убийцам Ивана!».

    Несколько раз все висело на волоске, и можно было обойтись без пролития крови. И когда на крыльцо вывели обоих царевичей, вернее, вывели Ивана, а маленького Петра мать держала на руках, несколько стрельцов подставили лестницу, влезли на крыльцо и спросили Ивана: правда ли он царевич Иван и кто его убивал? Царевич ответил этим преданным династии, верным присяге, но не очень умным стрельцам, что он и правда Иван-царевич, что его «никто не изводит» и жаловаться ему не на кого.

    Стрельцы смутились, и становилось совершенно неясно: что же им теперь делать? Ведь слух, под предлогом которого их бросили на Кремль, оказался полной чепухой…

    А тут еще выходит к ним боярин Артамон Матвеев — высокий, красивый старик, глубокоуважаемый всеми сословиями. Тихо, ласково начинает он уговаривать стрельцов: мол, вы же, стрельцы, всегда сами подавляли бунты, так чего вы теперь бунтуете?! Давайте говорить по-хорошему, не уничтожайте свои старые заслуги! Хованский тщетно пытался бросить стрельцов на Матвеева; стрельцы даже просили его заступиться за них, невольных бунтовщиков, перед царем. Все еще могло кончиться, как в 1648 году, но, по общему мнению, сыграл страшную роль Михаил Долгорукий.

    Когда уже другие успокоили толпу, Михайле вздумалось разыграть перед стрельцами начальника, и он набросился на них с бранью и криками. Махал плетью, ругал «по-черному», требовал немедленно вернуться в свои слободы под угрозой казни. «А ты с колокольни не летал?! А это ты видел?!» — закричали стрельцы в ответ, показывая Михайле бердыши. Долгорукого схватили, сбросили на подставленные копья, изрубили бердышами в мелкие куски.

    Тогда, после пролития первой крови, агенты Милославских бросились на Матвеева, тоже скинули его на подставленные копья. По легенде, Наталья Кирилловна вцепилась в Матвеева и голосила, не желая отдавать стрельцам, а маленький Петр вцепился в бороду Артамону Сергеевичу. Стрельцы рванули, тело боярина полетело вниз, на острия копий, а в ручке десятилетнего Петра остались клочья сивой бороды Матвеева.

    Все дальнейшее показывает: началась кровавая неразбериха, в которой главную скрипку играли вовсе не агенты Милославских (вряд ли их было больше нескольких десятков) и не основная масса стрельцов, смущенных слухами и стремившихся, в конце концов, «отправить службу», как уж они ее понимали. Тут началось время мародеров, время тех неполноценных личностей, которые есть в любой среде, но которые в обычное время малозаметны; их время приходит, когда надо «бить и спасать».

    Именно тогда, 15 мая 1682 года, убит был вслед за Матвеевым князь Григорий Григорьевич Ромодановский, не числившийся ни в каких списках «изменников», то есть попросту врагов Милославских. Но зато этот умный и спесивый человек раздражал плохих солдат своей требовательностью, строгостью, порой — ненужной жесткостью и высокомерием. И это была не единственная жертва такого рода — всего за 15–17 мая истреблено было до сотни человек, из которых от силы треть были те, до кого сами добрались или на кого указали агенты Милославских. В основном это были люди, по какой-то причине неугодные стрельцам… вернее, какой-то части стрельцов.

    Стольника Федора Петровича Салтыкова приняли за Афанасия Нарышкина, убили его, а потом опознали и отвезли труп отцу, боярину Петру Михайловичу Салтыкову, с извинениями. Тот со словами «Божья воля!» велел угостить убийц сына вином и пивом.

    Так же точно приехали они и к восьмидесятилетнему князю Долгорукому, отцу Михайлы: просили прощения, что не удержались, убили. Старик выслушал их спокойно и тоже угостил вином и пивом. Но когда стрельцы вышли, а на труп Михайлы с воем упала вдова, старик, большак рода Долгоруких, произнес: «Не плачь! Щуку-то они съели, да зубы остались, недолго им побунтовать, скоро будут висеть на зубцах по стенам Белого и Земляного города». Холоп слышал это и побежал за стрельцами, рассказал, что старик грозится, пугает стрельцов последствиями бунта. Возмущенные представители трудового народа вернулись и свершили революционное правосудие — убили 80-летнего Долгорукого, рассекли труп на части, выбросили за ворота в навозную кучу.

    Среди убитых был и Даниил фон-Гаден, врач покойного Федора Алексеевича, обвиненный в отравлении царя. Узнав, кто его ищет и зачем, он двое суток прятался в Марьиной Роще, переодетый в нищенское платье, но потом пошел снова в Немецкую слободу — надеялся у знакомых взять чего-нибудь поесть. Москва с ее населением тысяч в 80 человек была, по сути, маленьким городком; на улице врача опознали, привели во дворец; и как ни клялись царевны, как ни уверяли, что Даниил фон-Гаден не повинен ни в чем, потащили в Константиновский застенок — пытать. Стрельцы орали, что у него в доме нашли сушеных змей и «черные книги». Фон-Гаден, не выдержав пыток, наговорил самых невероятных вещей и просил дать ему три дня сроку; мол, тогда он покажет тех, кто виновен куда больше него самого.

    «Долго ждать!» — кричал революционный народ, после чего потащил за ноги фон-Гадена на Красную площадь и там изрубил на части. А запись пыточных речей фон-Гадена изорвали в куски, и, что наплел несчастный доктор, мы знаем только из показаний самих стрельцов.

    Пытали и Ивана Кирилловича Нарышкина: пусть сознается, что хотел отравить Ивана! Признание Нарышкина оправдало бы бунтовщиков… хотя бы в какой-то степени, но оправдало бы. Нарышкин не сказал им ни слова и, по одним данным, умер под пытками, а по другим, его выволокли на Красную площадь и изрубили в куски еще живого.

    Впрочем, меня не очень удивляет поведение стрельцов… точнее говоря, не лучшей их части. Удивляет готовность иных современных людей оправдывать такого рода преступления под предлогом то классовой борьбы, то «страданий трудового народа».

    19 мая было приказано по всему государству собирать деньги и брать посуду серебряную, делать монеты — откупаться от стрельцов, которые требовали выплаты всех долгов правительства с 1646 года, всего 240 тысяч рублей.

    20 мая — новое требование стрельцов: сослать почти 20 человек, все врагов Милославских (это понятно, чьи происки).

    Не забудем при этом, что Петр был возведен на престол совершенно незаконно, без воли Земского собора.

    23 мая собрали хоть какой-никакой Земский собор; какой-никакой, потому что в нем участвовали только москвичи, «земля» царя не выбирала. Собор сделал царями обоих царевичей, и Петра, и Ивана. Правда, Ивана, как старшего, назвали «первым царем», а младшего, Петра, — вторым.

    Стрельцы продолжали каждый день являться в Кремль, каждый день два полка по очереди кормили обедом. Царевна Софья, в отличие от всех остальных членов царской семьи, не пряталась от стрельцов, а решала текущие проблемы и пыталась выйти из положения: искала деньги, чтобы от них откупиться, принимала челобитные, дала почетное звание «надворной пехоты» и дала в командиры князя Хованского. Естественным образом она и стала тем правительством, которое реально что-то значит для всех и к которому обращаются за решением сложных вопросов.

    29 мая стрельцы заявляют, что из-за малолетства обоих царевичей нужно сделать Софью правительницей.

    Если Софья даже и несет полную ответственность за происшедшее (что сомнительно), то все желаемое она уже получила: Нарышкины рассеяны и частично истреблены, она — правительница, главнее братьев. Но стрельцы, сделав свое дело, не захотели уйти.

    Стрельцы как захватили Москву в мае, так и не собирались из нее так просто уходить. Вооруженные среди безоружных, они вроде бы владели городом, и бояре, и горожане их боялись; но сколько это может продолжаться?! Стрельцы сами боялись горожан, и тем более всей Руси, земли. Ведь рано или поздно, предстояло ответить за преступления 15–17 мая. Стрельцы нуждались в оправдании, и правительство, чтобы их успокоить, поставило на Красной площади столб с памятной запиской, как правильно стрельцы восстали и какие страшные негодяи были все, кого они убили в три страшные майские дня.

    Некоторым бунтовщикам, самым отчаянным и злым, уже было и некуда деваться — слишком уж они оказались запачканы человеческой кровью. В этих кругах вырабатывались неопределенные, призрачные, но все же планы — истребить семью царя, часть знати, сделать царем Ивана Андреевича Хованского… Так сказать, идти до самого конца.

    Все лето буянили стрельцы в Москве, и все яснее, помимо схватки Милославских и Нарышкиных, просматривалось действие еще одной силы, еще один общественный интерес. Это был интерес старомосковской знати, по большей части людей малоспособных и малоподвижных: ведь все представители древних родов уже сделали карьеру и совершенно не нуждались в прикрытии со стороны местничества или других пережитков. Князь Голицын сам предложил упразднить местничество, но князь Голицын был умница и талантливый человек, а ведь были еще и князь Лыков, и князь Буйносов, которые сами по себе решительно ничего не значили и никому не были нужны. Приспособиться к любому социальному строю, сделать карьеру при любых условиях (в том числе на условиях, на которых когда-то выдвинулись их предки) было для них непосильно — слишком они были жалкие, выродившиеся… никакие. Для них любые перемены, в чем бы они ни состояли, значили одно — конец их положению в обществе. По моим наблюдениям, все консервативные революции в обществе делаются именно таким контингентом — не просто представителями «имущих классов», а как раз теми их представителями, которые уже ни на что не способны и у которых нет другого выхода, как цепляться за старое.

    При всех изменениях в законах, при всей передвижке собственности в Москве оставалась не очень заметная на первый взгляд, но совершенно реальная сила: кучка очень богатых, очень могущественных людей, стремившихся любой ценой не дать обществу развиваться.

    Нет никаких оснований полагать, что эти люди держали сторону Милославских или Нарышкиных. У Нарышкиных был такой страшный для них человек, как умница и «западник» Матвеев. У Милославских — целая плеяда «западников»; один Голицын чего стоил, и даже царевны Милославские ставили театры и читали светские романы на польском.

    Для людей, чей основной лозунг «Никаких перемен!», вообще очень опасны все умные, яркие люди всех партий. Ведь эти люди хотят что-то делать, а в смутные, переломные времена утверждают новые правила игры. А им, богатым, знатным, но ничтожным, как раз этого-то больше всего и не хочется.

    Зато очень хорошо просматривается связь этих старых, убежденных реакционеров и князя Ивана Хованского — человека хоть и «не разрядного», но очень не жаловавшего других незнатных, и главное — маниакального врага всех нововведений. Нужны были совершенно особые условия, чтобы стрельцы стали слушать Тараруя, чванство и спесь которого проявлялись очень ярко. Но не нужно было никаких особых условий, чтобы Хованский сделался выразителем интересов сходящей со сцены консервативной элиты.

    И все лето в Москве, фактически оккупированной собственной армией, царил Хованский, а за его закрученными усами и усыпанной драгоценностями саблей маячили бледные, невыразительные тени последышей… Вот только две беды: во-первых, совершенно непонятно было — а что, собственно, дальше делать? Ведь ни у стрельцов, ни у Хованского, ни у Лыкова с Буйносовым не было совершенно никакой новой идеи, которая оправдывала бы бунт 15–17 мая и показывала бы, как жить Московии без «полков иноземного строя», железоделательных заводов, польских и немецких книг.

    Такой идеей на какое-то время оказалась «старая вера» — крещение двумя перстами, использование богослужебных книг, которые были до Никона. Во время диспута 5 июля 1682 года впервые в истории Московии «старая вера» стала не символом сопротивления официальному союзу Церкви и государства, а символом консерватизма, отказа от уже достигнутого уровня европеизации страны.

    Но и «старая вера» не стала тем лозунгом, который был способен зажигать людей, вести их за собой, сплачивать в толпы единомышленников. Стоило во время собора Софье повысить голос на раскольников и предложить делегатам от стрельцов конкретный выбор: «Нас и все царство на шестерых чернецов не променяйте!» — и выборные стрельцы начали пить за здоровье царевны, а раскольников бить с криками: «Вы, бунтовщики, возмутили всем царством!»

    Второй же бедой была Софья Алексеевна… С. М. Соловьев очень остроумно замечает, что «с шумом вошли раскольники в Грановитую и расставили свои налои и свечи, как на площади; они пришли утверждать старую веру, уничтожать все новшества, а не заметили, какое небывалое новшество встретило их в Грановитой палате: на царском месте одни женщины! Царевны, девицы, открыто перед народом, и одна царевна заправляет всем! Они не видели в этом явлении знамения времени. На царских тронах сидели две царевны — Софья и тетка ее, Татьяна Михайловна, пониже в креслах царица Наталья Кирилловна, царевна Марья Алексеевна и патриарх…»

    Есть и правда что-то невыразимо забавное в том, как ревнители традиций и искоренители новшеств оказываются неспособны «в упор увидеть» самого главного новшества! А главное — ведь и правда после смерти отца и брата Софья оказалась самым жизнеспособным, самым активным и наиболее влиятельным членом царской семьи.

    Пока она оставалась в Москве, была заложницей стрельцов, но и тогда не удалось ее подчинить воле Хованского. И как бы старые дураки ни бормотали про «бесчестные дела» живущих по своей воле царевен, ни вели «мудрые» разговоры про «волос длинен, да ум короток», а Софья Алексеевна оказалась на высоте ситуации.

    А 20 августа 1682 года царевна выехала в Коломенское со всей семьей и оставалась там, не возвращалась в Москву.

    Уже в сентябре «хованщина» закончилась самым позорным образом — восставшие без толку шатались по Москве, сами толком не зная, чего им нужно. Руководства, признаваемого всеми, не было, офицерам многие не подчинялись. «Полки иноземного строя» в этом безобразии почти не принимали участия, и, когда к Москве двинулись правительственные войска, сопротивляться им оказалось некому.

    Отдадим должное Софье — 17 сентября 1682 года казнили только самого князя Хованского, его сына Андрея, нескольких самых активных бунтовщиков — тех, кто действительно был по уши виноват. Остальных стрельцов 24 сентября царевна готова была простить, при условии их покаяния и признания своей вины.

    Только 6 ноября, после окончательной повинной стрельцов, им «выговорили их многия вины» и отправили, говоря современным языком, «по месту прохождения службы». Даже выдали хлебное жалованье, которое задолжала казна! И, во всяком случае, правительство Софьи не устроило ничего даже отдаленно похожего на массовые казни стрельцов, позже учиненные Петром по гораздо более ничтожному поводу. И сумело завершить «хованщину» самым спокойным и бескровным способом.

    Глава 3. Правление Софьи и Голицына

    С осени 1682-го и до осени 1689 года установилась сложная, половинчатая и совершенно незаконная формула власти: Иван — «первый царь», Петр — «второй царь», а Софья стала над ними «правительницей». Иногда говорят, что, мол, Софья была «регентшей», временной правительницей на срок, пока Петр не станет взрослым… Эта байка придумана позже именно для оправдания претензий «партии Петра» на власть, и только. Никогда Боярская дума не указывала никаких сроков, в которые Софья должна передать власть Петру или получить всю полноту власти. Формула, в которой все трое детей Алексея Михайловича получали какой-никакой, а кус властного пирога, была как бы «вечной». По этой формуле Петру досталось меньше всех, но борьба или интриги феодальных кланов тут ни при чем: будь все трое детьми одной матери, ему все равно полагалось меньше всех как самому младшему. Феодальная, но справедливость!

    Но, конечно же, ситуация оставалась неопределенной, и «формула власти» отражала не желательное и не нормальное положение вещей, а сложившийся баланс сил. Пока ни Милославские не могли удавить Нарышкиных, ни Нарышкины не могли перерезать Милославских, вот и приходилось делиться.

    Но, конечно же, половинчатая и неясная политическая ситуация рано или поздно должна была перейти в стабильную и определенную. Вопрос, в какую именно…

    «Первого царя», Ивана, никто не принимал всерьез, реальных претендентов было двое. Нет, вовсе не Софья и Петр, а Софья и Голицын — на одной стороне и клан Нарышкиных — на другой. Даже во время переворота 1689 года Петру было 17 лет; в начале этих событий — 10. Разумеется, он не принимал, да и не мог принимать в политической борьбе совершенно никакого самостоятельного участия. Реальным вожаком его партии была и осталась до конца своих дней его мать, Наталья Кирилловна Нарышкина.

    И уж конечно, переворот совершился никак не в пользу консерваторов, любителей старины. У власти стали Милославские, и огромную роль играл Василий Голицын. Так что перемены в эти семь лет продолжались, хотя и не такие бурные, как при Федоре Алексеевиче.

    Династическая ситуация остается непонятной, и трактовать ее можно по-разному. Земский собор так «благополучно» и не собрался, и власть висит между двух кланов — кому-то достанется?

    Софья в этой ситуации знай укрепляет свою власть, и это у нее получается — вот и экономику после всех рывков и гражданских неурядиц удалось все-таки стабилизировать, и вся знать страны охотно-неохотно, а подчиняется Софье…

    Очень мешает ей свой пол… А еще больше, пожалуй, невозможность выйти замуж за Василия Голицына. Дело даже не в том, что Василий Голицын женат и его жена совершенно не собирается помирать. В таких случаях женам и головы сворачивали, и в монастырь их постригали… И сами жены, поняв намек, быстро шли в монастырь, пока им головы не открутили.

    Тут другая проблема — невозможность чисто политическая. Выйти замуж за Голицына означает стать Голицыной, войти в его семью, княжескую, но не царскую, не имеющую прав на престол. Всяческие сложности, понятие морганатического брака, составление брачного договора — это все кроется для Руси 1682–1689 годов в такой туманной дали времен, что и говорить смешно.

    Это в Великобритании XIX века королева Виктория вышла замуж за Альберта, составив сложный брачный контракт, чтобы не делиться с мужем властью. Альберт получил забавное название «принца-консорта» и никогда не претендовал на власть. Брак оказался удачным; королева Виктория была в восторге от мужа; она ставила ему памятники и называла в его честь озера в Африке, но властью не поделилась, и Британия такое положение вещей приняла.

    В России XVII века пока все серьезнее и мрачнее. Дочери царя, как правило, обречены на безбрачие, на стародевичество и монастырь — ведь отдать иноземным правителям дочку православного царя нельзя — они религиозно нечисты и попросту недостойны. Отдать своим тоже нельзя — они слишком низкого происхождения, даже князья Рюриковичи. Для Софьи, получается, и выйти замуж, и взять власть — все это колоссальное нарушение традиций, а уж так, чтобы все это сочетать…

    Софья, конечно же, не отказывается от милого друга Василия Голицына, не без его советов и его помощи потихоньку сосредоточивает в своих руках все больше власти и все больше усиливается.

    Постепенно она и в официальных документах, и на уровне символики все яснее претендует на положение царицы и делает это по-женски — постепенно и тонко. Например, стала называть себя «Великой Государыней», то есть реально титуловаться так, как титулуется правящий царь. Заказала гравюру, где ее изображали в шапке Мономаха, то есть опять же с царскими атрибутами. И никто в России не упал в обморок, не измучился мыслями: а можно ли женщине занимать престол?! Фактически все эти семь лет женщина и занимала престол русских царей — впервые в истории! И ничего не стряслось с Россией, а массовое сознание вполне нормально восприняло событие. А почему бы и нет? В конце концов, всего через 36 лет престол опять займет женщина, но уже отнюдь не «великого ума и самых нежных проницательств, больше мужеска ума исполненная дева», а просто публичная девка. И Россия тоже промолчит.

    Умнейшего человека, обладателя огромной библиотеки Голицына иностранцы в своих записках нередко называли «великим мужем», а польский посланник Невилль, несколько увлекшись, назвал даже «великим мужем, словно восставшим из хроник древних римлян». Увлекся, не спорю, но ведь и причины к тому были. Словом, В. В. Голицын — это совсем не тот человек, роман с которым для юной девы так уж непригляден и так уж необъясним. Не тот человек, от общения с которым дочерей и юных сестренок надлежит столь уж отчаянно оберегать.

    Правда, ко времени судьбоносной встречи был тридцативосьмилетний Василий Голицын давно женат, а Россия — далеко не Франция и Московский Кремль — отнюдь не Версаль и не двор какого-нибудь итальянского герцога, где все сожительствуют со всеми, с кем только не попадется, и никого это не удивляет. Роман с Голицыным Софье был очень даже в упрек. И тем более интересно, что для репутации правительницы ее откровенный, всем известный роман вовсе не послужил поводом для каких-то изменений в ее положении. Как видно, «кондовая» допетровская Русь вполне оказывалась готова и к тому, что женщина будет сидеть на престоле, и к тому, что она способна распорядиться собой по собственному усмотрению — не батюшкиному, не матушкиному.

    Тут, конечно, есть и другой вопрос: а куда смотрел сам Василий Голицын? Он ведь не мог не понимать шаткость и двусмысленность своего собственного положения. Почему не действовал он — опытный, умный, взрослый, талантливый? Что мешало ему отправить свою жену в монастырь (не травить же ее, в самом деле…) и обвенчаться с Софьей Алексеевной, стать новым московским царем? Могло не получиться, нет спора! Но в конце концов, род Голицыных ничем не уступает в древности и почтенности роду Романовых, а время сложное, переломное… Шанс был? Несомненно, шанс был, и встает недоуменный вопрос: почему Василий Васильевич Голицын даже не попытался использовать этот шанс?

    Сомнения в верности Софьи или в том, что она выйдет за него замуж? Приведу выдержку из письма Софьи. Если говорить откровенно, обычай историков лезть в частные Дела людей и с умным видом рассуждать, любила ли Наталья Гончарова Пушкина и был ли Пушкин неверен Наталье или же он обожал Анну Керн строго на расстоянии, мне не особенно приятен. Но уж раз зашел такой разговор, без этого лазанья по чужим постелям и душам не обойтись. Итак, письмо, посланное Голицыну после отражения атаки крымцев, в мае 1689 года:

    «Свет мой, Васенька! Здравствуй, батюшка мой, на многие лета! И паки здравствуй, Божиею и Пресвятой Богородицы милостию и своим разумом и счастьем победив агаряне! Подай тебе Господи и впредь враги побеждать! А мне, свет мой, и не верится, что возвратишься; тогда только поверю, как увижу тебя в объятиях своих, света моего. Что же, свет мой, пишешь, чтобы я помолилась: будто я верно грешна перед Богом и недостойна; однакож, хоть я и грешная, дерзаю надеяться на его благоутробие. Ей! Всегда прошу, чтобы света моего в радости видеть. Посем здравствуй, свет мой, на веки несчетные».

    Письмо это написала не восторженная гимназистка 16 лет, а женщина, которой уже исполнился 31 год, умудренная разным, в том числе и горьким опытом. Женщина, которая похоронила отца и брата, которая смогла сама, без мужчин своей семьи (они умерли, увы!) «разрулить» все, происходившее в Москве летом 1682 года, казнить Хованского и привести стрельцов к покорности.

    Что же мешало Голицыну взять замуж эту милую женщину? Действительно — жену в монастырь, Софию — под венец, новый царь на престоле, смена династии, полный порядок…

    Попытавшись дать ответ, я, несомненно, рискую — читатель вправе сделать вывод, что я приписываю несуществующие заслуги и даже несуществующие качества симпатичному мне герою. Но если я не прав, найдите другие причины! А мое предположение в том, что Василий Васильевич был для государственного человека непозволительно порядочен и честен. Обратите внимание — все цари-интеллектуалы, цари, следовавшие рыцарскому кодексу чести, или не удерживались на троне (Дмитрий Иванович, вошедший в историю как «Лжедмитрий», Павел I), или все свое правление метались, страдали, никак не могли сделать то, что им хотелось (Федор Иванович, Александр I).

    Самых лучших результатов добивались те цари, которые умели окружать себя интеллектуалами, слушали их, сами учились, хотя бы о чем-то говорили с учеными людьми на равных, но сохраняли психологическую возможность действовать по совсем другим правилам — рубить головы, подсылать тайных убийц, применять силовые методы, интриговать, используя страхи и комплексы других людей (Алексей Михайлович, Александр II).

    Не буду спорить, «стоит ли Париж обедни», а Москва — пострижения в монахини постылой, но жены, матери твоих детей. И где проходит грань между средством, оправдывающим великую цель, и обычнейшей бытовой гадостью, скажу честно — я этого тоже не знаю. Но история учит совершенно определенно: чересчур щепетильные, слишком приличные люди редко оказываются в состоянии захватить власть, а даже захватив — ее удержать. Василий Голицын попросту был неспособен использовать свой шанс — для этого ему предстояло, во-первых, погубить пусть постылую, но законную, венчанную жену (предать ее он не мог), а во-вторых, совершить многое такое, что он считал презренным, мелким и недостойным.

    Еще отмечу, что Голицын и Софья даже не пытались накормить или напоить маленького Петра чем-нибудь таким, после чего конкурент исчез бы сам собой. При том, что возможностей было множество, а лет с 15 Петр повадился один или с двумя-тремя сопровождающими ездить в Немецкую слободу. Трое-четверо отчаянных людей, несколько часов рискованной операции… и можно уже не бояться! Что им стоило, этим сильным и умным людям, один из которых водил стотысячные армии и заключал договоры с турками и поляками, а другая останавливала буйных стрельцов, почти как отец в 1648 году!

    С одной стороны, жаль — такая возможность открывает путь к более счастливому варианту русской истории, без Петра. Но с другой стороны… и отправив жену в монастырь, и подослав Петру доверенного человечка со «скляницею» яда, Василий Голицын перестал бы быть самим собой. Тем достойнейшим человеком, который вызывает уважение даже через триста лет.

    ОКНА И ДВЕРИ

    Формально Василий Васильевич в 1682–1689 годах стоял во главе разных приказов, но фактически был примерно тем, кем является в наши дни премьер-министр.

    Поставить Голицына во главе государственной политики было крайне разумным ходом. Независимо от того, действовала ли Софья, унаследовав талант отца разбираться в людях, или чисто по-женски осыпала милостями любовника, выбор это был совершенно правильный.

    В 1683 году он добился подтверждения Кардисского договора со Швецией. Что характерно, со Швецией воевать собирались, но не сейчас… и подтверждение договора было удобно на время, пока Московия собирает силы.

    В 1686 году Василий Голицын, проявив исключительное дипломатическое искусство, заключил с Речью Посполитой «Вечный мир». По 33 статьям договора о «вечном мире» Речь Посполитая соглашалась отдать Московии Левобережную Украину, Северскую землю с городами Стародубом и Черниговом, Запорожье, Смоленск с его окрестностями, Киев с городками… Все это соглашалась вернуть Речь Посполитая за согласие России участвовать в войне европейской коалиции с турецким султаном. Это был колоссальный успех! Московия не только закрепляла за собой свои захваты времен Смоленской и Украинской войн, она входила в число европейских держав. Входила на равных, ей совершенно не было нужды в пресловутом «окне в Европу». Зачем, скажите на милость, сигать в окно, если одна из европейских держав широко распахивает парадную двустворчатую дверь?!

    Два похода Голицына на Крым полагается называть то «неудачными», то «малоудачными». Мол, Крыма все равно не взяли, только зря тратили время и погубили множество людей… В романе «советского графа» Алексея Толстого «Петр Первый» походы Василия Васильевича расписаны так устрашающе, что становится странно, что из них кто-то вообще вернулся. Ну и описываются всевозможные страсти, вроде десятков тысяч людей, умерших от голода и жажды.

    Боюсь, что и в этом случае, как и во множестве других, «советский граф» повторяет зады пропаганды еще времен Петра. Погубив одну армию во время Первого азовского похода и потеряв ПОЛОВИНУ своих людей во время Второго, Петр остро нуждался в оправдании. Тогда и поползла байка о колоссальных потерях и о ничтожных результатах походов Голицына.

    Но, во-первых, походы позволили Московии с честью выполнить союзнический долг. Благодаря этим походам крымские татары не смогли принять участие в боевых действиях против Речи Посполитой и против Австрийской империи. Международный авторитет Московии резко возрос — как державы, способной остановить такого опасного врага, как крымский хан.

    Во-вторых, кто сказал, что походы не имели последствий для самой Московии?! С этого времени Московия перестала платить Крыму, наследнику Золотой Орды, дань. Опять же возрос ее международный авторитет.

    В-третьих, что-то вызывает сомнения тезис о чисто военном неуспехе походов. Во время похода 1687 года войско собиралось слишком долго, вышло поздно, а в конце июня попало в полосу сожженных степей. По одной версии, высохшую степь зажгли татары, чтобы не пустить к Крыму московитское войско. По другой версии, подожгли степь украинские казаки — им тоже не хотелось, чтобы Москва завоевала Крым. Ведь только находясь между воюющими между собой мирами христианства и ислама, казаки могли вести привычный им полуразбойничий образ жизни. Завоевание Крыма и прекращение войн их совершенно не устраивало.

    Во всяком случае, кто бы степь ни поджигал, встретиться с врагом не удалось, до Перекопского перешейка не дошли. Поражение? Неуспех? Как сказать… Василий Голицын умел извлекать полезные для него уроки.

    Перед следующим походом приняли меры, чтобы выйти пораньше, до того, как просохнет степь. Ратным людям велено было собраться не позднее февраля 1689 года. Врагов у князя хватало, — и завистников его «фавора» у царевны, и завистников его талантов и достижений. То в сани к нему прыгал убийца, и слуги князя с трудом его удержали и скрутили. То у ворот его дома находили поутру гроб, и в гробу записка, что если новый поход будет такой же безуспешный, то гроб этот ждет Голицына. То поймали некоего Ивана Бунакова, который «вынимал след» Голицына, то есть вырезал его след в земле ножом; так делали колдуны, чтобы творить над следом чародейные действа. Многие верили, что, прочитав над следом заклинания, можно овладеть человеком и заставить его идти, куда хочется колдуну. Под пытками Бунаков показал, что «взял землю в платок и завернул его для того, что ухватила меня болезнь; и прежде того бывало, что где меня ухватит, там землю и беру».

    В общем, «Большого полка дворовый воевода, царственные большие печати и государственных великих посольских дел сберегатель», князь Василий Голицын прекрасно понимал, что, не победив внешнего врага, не победит и внутреннего.

    В феврале выступили в поход с армией в 112 тысяч человек при 400 орудий, и 20 марта Голицын отписывал в Москву, что «походу чинится замедление за великой стужею и за снегами». В середине мая встретились с татарами и отбили их атаку огнем артиллерии и ружейными залпами. Интересно, что во время «дела» стрельцов поставили в центр как «пехоту плохого качества».

    20 мая подошли к знаменитому Перекопу. Укрепленный замок защищен глубоким рвом, брать его трудно. А главное, если даже, положив много людей, взять Перекоп, то что дальше? В самом Перекопе всего три колодца с пресной водой, ее не хватит на большое войско. А за Перекопом на десятки и сотни верст — точно такие же безводные степи, даже страшнее.

    Через два года после похода был выкуплен из крымского плена смоленский шляхтич Поплонский и рассказывал: «Когда государевы ратные люди подошли к Перекопи, Нураддин салтан говорил отцу своему хану: для чего он против тех ратных людей из Перекопи нейдет, а если он, хан, идти не захочет, то он бы велел ему, Нураддину, выйти; и хан сказал: присылал к нему князь Василий Голицын для договору о мире, и он для того против тех ратных людей нейдет, а если это их желание не исполнится, то они, татары, его князя Василия и со всем войском, если станет приступать, в Перекопь пустят и без бою всех поберут по рукам, а иные и сами от нужды перемрут».

    Как видно, Голицын это вовремя сообразил и решил второй раз отступать, и так много людей погибли в страшную жару в начале июня. На военном совете было решено воевать иначе — строить целую систему крепостей и в этих крепостях накапливать воду, продовольствие, фураж для лошадей, снаряжение — все, что нужно для большой армии.

    Ведь уже и в 1687 году генерал-майор Касогов разгромил Белгородскую орду, взял Очаков, вышел к морю и начал строить крепости на Черном море. Уверен, что, если бы у Голицына было хотя бы еще несколько лет и он смог бы строить крепости и, опираясь на них, давить Крым, «крымский вопрос» он бы решил, и без особенных потерь.

    Что же до нежелания брать Перекоп любой ценой, не обращая внимание на потери, то тут ведь тоже может быть два мнения. Согласно одному из них, важен только поставленный результат и совершенно не важна его цена. Если исходить из этой системы ценностей, то Василий Голицын не прав. Однако есть и другая система ценностей, и в ней как раз очень важно, какова цена достижения. В конце концов, солдата растить и воспитывать надо долго, армия стоит дорого, и уже из этих соображений не имеет никакого смысла взять Перекоп, но при этом загубить армию, созданную реформой 1679–1681 годов и уже испытанную Чигиринскими походами. В этом случае, если исходить из такой системы ценностей, Василий Голицын совершенно прав, что не стал брать крепости. Кстати, тезис о больших потерях в этих походах — наиболее лживая часть пропетровской пропаганды: Голицын привел назад практически всю армию.

    Какой системе ценностей отдать предпочтение, пускай решает сам читатель.

    ПРОЕКТ РЕФОРМЫ УПРАВЛЕНИЯ

    Но не одними ратными делами славен Голицын. Годы правления Софьи (а фактически Голицына) — это годы активнейшей борьбы с приказными злоупотреблениями, взяточничеством и воровством. Это годы поддержки частного предпринимательства, когда в одной Москве частные лица возвели больше 3000 каменных домов.

    «Правление царевны Софьи началось со всякой прилежностью и правосудием и к удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было. И все государство пришло во время ее правления в семь лет в цвет великого богатства, также умножились коммерции и ремесла, и науки почали быть латинского и греческого языку… и торжествовала тогда вольность народная», — так писал в своих записках князь Б. И. Куракин, вообще-то виднейший и убежденный сторонник Петра.

    Так что не стоит верить и разговорам о злом Голицыне, разорившем Московию для того, чтобы воевать в Крыму. Государство и народ одинаково процветали при Софье и Василии Голицыне.

    Возможно, внимательный читатель не забыл, что еще в начале 1680-х годов, в годы правления Федора Алексеевича, Василий Голицын разрабатывал некую реформу… Собственно, и ее он провести не успел. Ну, всячески пропагандировал профессионализм во всем. В том числе в военном деле. Ну, добился разрешения отдавать детей служилых людей в польские школы, приглашать поляков-гувернеров. Ну, отправил нескольких «недорослей» учиться в Польшу, в том числе и в Ягеллонский университет в Кракове. Не так и много для семи лет правления!

    Но проект реформ у Василия Васильевича был — это совершенно определенно. Судить об этом проекте трудно, потому что все бумаги князя после переворота 1689 года были захвачены сторонниками Петра, и бог знает, где они теперь, если не уничтожены. Известно, что в его библиотеке находилась рукопись под названием «О гражданском бытии, или О поправлении всех дел, яже надлежат обще народу». Известно, что Голицын читал свои записки и Софье, и некоторым из бояр, и, уж конечно, своим сотрудникам, преданным ему Лично, незнатным, но очень дельным людям: Касогову, Украинцеву, Неплюеву, Змееву. Кое-что читал он и знакомым иностранцам и, на наше счастье, много говорил с польским посланником Невиллем совсем незадолго до своего падения. Беседовали они весь вечер и часть ночи в роскошном доме В. В. Голицына, где на стенах висели картины, портреты польских королей, географические карты и гравюры. Говорили они по-латыни, в библиотеке, где В. В. Голицын собрал несколько тысяч книг на русском, немецком, польском, латинском языках.

    Благодаря Невиллю мы и знаем достаточно много о проекте В. В. Голицына. Был это довольно обширный и, судя по всему, хорошо продуманный проект реформ, касавшихся и административного, и экономического, и сословного устройства государства.

    Голицына не устраивало качество солдат, которые получались из даточных людей. Мало того, что холопы и тяглые люди — плохие солдаты! Их земли остаются без обработки, падает хозяйство… Нет, пусть крестьянство занимается своими прямыми обязанностями — возделывает землю. Для содержания государственного аппарата и армии надо их обложить умеренной поголовной податью. Владельческие крестьяне для государства скорее вредны — они ведь платят гораздо меньше. Уже поэтому их надо вывести из подчинения помещиков.

    Армию В. В. Голицын хотел бы видеть полностью профессиональной, с регулярным строем и чисто дворянской по составу. Пусть дворяне служат под началом дворянских же офицеров, получивших хорошее образование. Поместные войска в его планах полностью уничтожались вместе с помещичьим землевладением.

    Начать преобразования князь Голицын планировал с освобождения владельческих крестьян и обложения всего тяглого населения единой подушной податью. По его расчетам, это должно было сразу же увеличить доход государства почти вполовину, и из этих денег он планировал платить дворянской армии более крупные оклады. Так, получалось, крестьяне все же вынуждены были оплатить свое освобождение, пусть и в косвенной форме, в виде повышенного жалованья дворян за службу.

    А одновременно тяглые слои населения становились лично свободными — все поголовно, кроме холопов! И вместо не стесненного почти ничем произвола помещиков, дикой эксплуатации ими зависимых крестьян, возникала единая для всех, одинаковая рента в пользу государства… ничуть не мешающая, а косвенным образом даже способствующая частному предпринимательству, деловой активности. Ведь если все платят одинаково, независимо от дохода, то выгодно зарабатывать побольше.

    Получается, что если привилегированное положение дворянства Голицын «подсмотрел», скорее всего, в Речи Посполитой, то уж организация жизни тяглого населения у него несравненно более передовая, чем в Польше с ее тяжелым крепостным правом.

    Алексей Толстой в своем «Петре Первом» крайне иронично выводит самого Василия Голицына — эдакий смешной паркетный шаркун, отвлеченный и вредный теоретик, ничего не смыслящий в реальной жизни. Невилль тоже подан крайне насмешливо, как некий нелепый иностранец, по определению не способный ничего понять в жизни непостижимой для него России. Цель А. Толстого понятна — завуалированно, но вызвать у читателей ассоциацию между «книжным червем» Голицыным и таким же «гольным теоретиком» Троцким, которого тоже высоко оценивали на Западе. Вторая ассоциация — это, конечно же, «чисто национальный», по-народному правильный и «знающий, как надо» Петр и такой же умозрительно постигающий простонародную «правду жизни», природный вождь Сталин. Стоит ли удивляться, что «Петр Первый» при всей его вопиющей антиисторичности рекламировался в СССР как настольная книга молодежи, и представление об эпохе большинство современных россиян формировало именно по этой книге.

    Но если отвлечься от писаний человека, которого Дж. Оруэлл называл коротко и ясно — «литературной содержанкой», нам придется заключить: проект реформы Василия Голицына очень в духе его общества и очень естественно вытекает из политики правительства, начатой еще при Алексее Михайловиче, — сажать служилое сословие на жалованье, формировать профессиональную армию, стараться не давать новых поместий. И нет никаких оснований считать этот проект невозможным или фантастичным. Опять же — не хватило времени. И еще одно — точно так же, как при реформах Алексея Михайловича и Федора Алексеевича, при реализации проекта В. В. Голицына количество свободы в московитском обществе возросло бы.

    К сожалению, мы очень мало знаем о проекте Голицына, кроме сказанного. Отзывы Невилля отдают крайней восторженностью настолько, что их трудно принимать всерьез: «Если бы я захотел написать все, что узнал об этом князе, я никогда бы не кончил; достаточно сказать, что он хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов в храбрецов, пастушечьи шалаши в каменные палаты».

    Правда, тут можно уже кое-что предположить… Например, известно вполне достоверно, что Голицын хотел окончательно завоевать Крым и построить на Черном море несколько сильных крепостей. Если бы это удалось, возникла бы та же самая ситуация, что и через сто лет — во времена Григория Потемкина: русские люди смогли бы заселять и осваивать роскошные черноземы Дикого Поля. Вот вам и население пустынь, и обогащение нищих, появление каменных палат там, где раньше были одни пастушеские хижины. А просвещение крымских татар (как это опять же и состоялось спустя сто лет) делает совершенно реальным превращение смертельно опасных дикарей в нормальных, вполне цивилизованных людей всего за одно-два поколения.

    Вполне можно предположить, что Василий Васильевич просил гостя не распространяться именно об этой части его замысла — ведь завоевание Крыма, освоение побережья Черного моря, заселение Дикого Поля — все это факторы международной политики, и чем позже узнают об этих замыслах в Речи Посполитой, Австрии и Швеции, тем лучше.

    Но и понятно, почему «великий Голицын», «муж ума великого и любимый от всех», произвел такое впечатление на Невилля. В его оценках опять же очень легко найти преувеличения и отнестись к ним иронически. Но вот беда, Голицын входит в очень небольшое — да что там! — исчезающе малое число государственных людей, за которыми их подчиненные шли в ссылку. Жены ведь и то, как правило, ссылки с мужьями не разделяли. Некрасов воспел пятерых жен декабристов — да, пятерых! Но сослано-то было не пятеро декабристов, а 135 человек! И получается, что из 135 женщин в ссылку поехало 5. Соотношение пусть высчитывает тот, кто хочет.

    Не знаю, как вела бы себя Софья, будь у нее возможность выбирать — не исключаю возможности, что и поехала бы с Голицыным. Но вот Касогов действительно уехал в ссылку с Голицыным без всяких «бы» и умер в своем поместье, но не пошел служить Петру. Впечатляет… Может, и правда он был великий человек, этот Василий Голицын? «Мужем ума великого и любимым от всех»?

    НАСТРОЕНИЯ УМОВ

    Тут необходимо оговорить еще одно важное обстоятельство. К концу XVII века ярко проявляется если и не общая, то массовая, разделяемая многими уверенность в том, что европеизация Московии — вещь совершенно неизбежная и притом очень полезная и нужная.

    Переводчик Посольского приказа Фирсов в 1683 году переводит Псалтырь. Он пишет: «Наш российский народ грубый и неученый; не только простые люди, но и духовного чина люди истинные ведомости и разума и Св. Писания не ищут, ученых людей поносят и еретиками называют».

    «Мысль о необходимости такого (практического, способного преобразовать Россию. — А. Б.) знания с конца XVII века становится господствующей идеей передовых людей нашего общества, жалобы на его отсутствие в России — общим местом в изображении ее состояния».

    «…Можно подивиться изобилию преобразовательных идей, накопившихся в возбужденных умах того мятежного века. Эти идеи развивались наскоро, без общего плана; но, сопоставив их одни с другими, видим, что они складываются сами собой в довольно стройную преобразовательную программу, в которой вопросы внешней политики сцеплялись с вопросами военными, финансовыми, экономическими, социальными, образовательными.

    Вот важнейшие части этой программы: 1) мир и даже союз с Польшей; 2) борьба со Швецией за восточный балтийский берег; 3) завершение переустройства войска в регулярную армию; 4) замена старой сложной системы прямых налогов двумя податями, подушной и поземельной; 5) развитие внешней торговли и внутренней обрабатывающей промышленности; 6) введение городского самоуправления с целью подъема производительности и благосостояния торгово-промышленного класса; 7) освобождение крепостных крестьян с землей; 8) заведение школ не только общеобразовательных с церковным характером, но и технических, приспособленных к нуждам государства, — и все это по иноземным образцам и даже с помощью иноземных руководителей».

    В этих высказываниях трудно не согласиться с В. О. Ключевским: ведь перед внимательным читателем уже прошли образы многих ярких и интересных людей, крупных личностей, которые полностью или почти полностью разделяют эту стихийно сложившуюся «программу преобразований». Но, с другой стороны, мы ведь не можем не понимать двух важнейших обстоятельств.

    1. Что все эти «настроения» — достояние вовсе не всего народа, а тех нескольких десятков тысяч, к самому концу XVII века — от силы полутора сотен тысяч служилых людей, а в основном — их верхушки (то есть буквально нескольких тысяч человек). Жизнь абсолютного большинства населения определяется чем угодно, только не идеями и не книгами на латинском языке, а традициями и обычаями.

    2. Что и в рядах служилого сословия есть очень сильная оппозиция этим стихийным «настроениям». Оппозиция тоже чисто стихийная, но она есть и ее нельзя сбрасывать со счетов.

    В какой-то мере это признает и сам В. О. Ключевский: «Как трескается стекло, неравномерно нагреваемое в разных своих частях, так и русское общество, неодинаково проникаясь западным влиянием, во всех своих частях, раскололось».

    У меня часто возникает опасение, что Владимир Осипович склонен был несколько преувеличивать роль, влияние и возможности «прогрессивных людей» и что он чересчур прямолинейно считал каждого «прогрессивного человека» (Ордин-Нащокина, Матвеева, даже Голицына) своего рода предтечей Петра I.

    «Легко заметить, что совокупность этих преобразовательных задач есть не что иное, как преобразовательная программа Петра: эта программа была готова еще до начала деятельности преобразователя. В том и состоит значение московских государственных деятелей XVII в., они не только создали атмосферу, в которой вырос и которой дышал преобразователь, но и начертали программу его деятельности, в некоторых отношениях шедшую даже дальше того, что он сделал».

    Вот тут-то я позволю себе совершенно категорически не согласиться с Владимиром Осиповичем! Петр I вовсе не воспринял эту программу и не руководствовался ею. Он действовал по какой-то совершенно иной программе, и нам еще предстоит попытаться понять, по какой.

    ПЕРЕВОРОТ «МЕДВЕДИХИ»

    Рано или поздно половинчатая ситуация в стране должна была взорваться, и произошло это в августе 1689 года. Строго говоря, что именно произошло — история не то чтобы умалчивает, а скорее говорит слишком много. Сторонники Софьи обвиняли «медведиху» в том, что она подослала убийц к Софье: пойманы были трое негодяев с ножами, шатавшихся по Кремлю. Под пыткой эти трое показали, что их подослала Наталья Кирилловна с заданием — убить Софью и Василия Голицына. Нарышкины, разумеется, отрицали свою причастность, и даже если причастность и была — доказать ее очень трудно.

    Странная это история — вдруг посреди Кремля оказываются трое бродяг с ножами за голенищем… Во время стрелецкого бунта, «хованщины» 1682 года, в Кремль кого только не носило, но теперь-то ведь никакого мятежа и бунта нет, Кремль — резиденция правительства, «первого царя» и «правительницы», на воротах стоят вооруженные стрельцы и кого попало не пропустят. Откуда же трое бродяг?! Может, постарались агенты Нарышкиных, то ли подкупленные люди, то ли их тайные сторонники? Очень возможно. Но не менее возможно и другое — что сами убийцы от начала до конца подложные и сторонники Софьи «нашли» их посреди Кремля ровно потому, что сами туда провели.

    Сам факт, что были такие, шатались по Кремлю, доказывает мало что. Ну может быть, и готовили эти людишки человекоубийство. Может, хотели прирезать и Софью — потом можно было очень дорого сбыть ее голову Нарышкиным… Но очень может быть, никакого отношения к этим людям Наталья Кирилловна и в самом деле не имела. Не доказано ведь совершенно ничего, никак не прослежены их связи, а сами пойманные вскоре исчезают.

    Может быть, конечно, что исчезли они вовсе не для современников, а для нас с вами — просто одна часть документов известна, а другие пропали, не дошли до нас и нам неизвестны. В изучении истории такие вещи происходят на каждом шагу, что поделать. Но если пойманные «гулящие люди» и впрямь исчезли без следа — это очень и очень подозрительно. В этом случае похоже, что сторонники Софьи пытались «слепить дело», а когда не получилось, не потянулась однозначная, для всех очевидная ниточка к Нарышкиным, поспешили спрятать концы в воду. Необязательно все должно было кончиться для бродяг плачевно; совершенно не могу исключить вариант, что где-нибудь в Белгороде или Курске объявился вскоре странный человек с поясом, набитым золотыми. И если не болтал лишнего, постепенно вышел и в купцы…

    Они сами сознались? Тоже недоказательно, потому что мало ли какие фантастические вещи показывают люди под пытками! Скажем, несчастные «ведьмы» у немецких инквизиторов давали такие показания, что только диву даешься: и на шабаш они летали, и с дьяволом совокуплялись, и недород, ураган, наводнения организовывали.

    Одним словом, темная история.

    А через несколько дней происходит еще одна, не менее темная: прибегает в Преображенское некий человек с криком, что, мол, там в кустах сидят вооруженные люди, хотят извести царя. По другим сведениям, прибежал не «человек незнаемый», а стрелец из караула: мол, остальные караульщики баются со злоумышленниками, давайте подмогу, спасайте царя!

    Эта история еще темнее первой, потому что этих-то злоумышленников вообще никто в глаза не видел. Сидели, мол, в кустах, ждали царя… Почему именно царя? Кто сказал, что вообще кого-то ждали? И были ли они вообще, эти загадочные люди, под вечер засевшие в кустах?

    История с засланными от Софьи убийцами важна потому, что стала спусковым механизмом для важных исторических событий. Дело в том, что Петр, только что вернувшийся из Немецкой слободы, Кукуя, и завалившийся спать, смертельно перепугался этих загадочных убийц. В одной рубашке, с перекошенным лицом, кинулся Петр бежать, спасаться куда глаза глядят. Издавая дикие вопли, судорожно дергая лицом и всем телом, еле взобрался он на лошадь, и бедное животное рвануло под обезумевшим седоком. Петр прискакал в Троице-Сергиеву лавру, под защиту могучих стен, отдался на волю монахов — вот, святые отцы, спасайте, меня убивают! Судя по всему, он и правда был невероятно перепуган. Впрочем, и потом множество раз в ситуации малейшей опасности будет повторяться эта реакция — истерика, эпилептический припадок, сдавленные вопли, паническое бегство куда глаза глядят.

    Уже утром в Троицу приезжает Меншиков, привозит «милому другу» портки и какую-никакую одежду: Петр ведь ускакал буквально в нательной рубашке, едва прикрывшись. Петр отказывается выйти из-под защиты колоссальных стен монастыря-крепости, и весь его двор из села Преображенское перемещается именно сюда. По всей стране звучит призыв ко всему дворянству, ко всем государственным чиновникам, к армии — собираться сюда, к Троице-Сергиевой лавре! Собирать дворянское ополчение, двигаться всей силой против изменщиков, пытавшихся убить «второго царя».

    Разумеется, Софья от своего имени и от имени «первого царя» тоже созывает дворянское ополчение: всем идти в Москву, в Кремль, — звучит ее грозный приказ!

    Что не выдержали нервы у Петра, очевидно, кто спорит, но очень уж похоже — не у него одного, у обеих сторон попросту не выдержали нервы. Может быть, дело тут в женитьбе Петра: по тогдашним русским обычаям женатый парень становился взрослым, и наследник престола, женившись, уже получал право сесть на престол. Вот и не выдержали нервы и у Софьи, и у сторонников Петра.

    И в конце августа 1689 года страна оказывается в ситуации пока холодной, без пальбы, но совершенно реальной войны — гражданской и династической. Два правительства в стране: одно — в Москве, другое — в Троице-Сергиевой лавре, и каждое требует лояльности от каждого сколько-нибудь заметного в стране человека. Требует явиться «конным, людным и оружным», изъявить свою лояльность и высказаться в пользу именно этого правительства.

    Страна выбирает Нарышкиных. Со всей огромной страны медленно, но неуклонно течет ручеек в Троице-Сергиевую лавру. Из Москвы, из лагеря Софьи, течет точно такой же ручеек, вплоть до последних, казалось бы, на сто рядов проверенных людей. Разумеется, множество людей выбирает лавру не потому, что в чем-то убеждены, что-то считают или на кого-то полагаются. 90 % дворян, не говоря о рядовых солдатах и стрельцах, руководствуются не соображениями о судьбах России, а собственными эгоистическими стремлениями, страхами и расчетами. А очень часто — и прямыми приказами благодетелей, начальников или сюзеренов.

    Но и выбор, несомненно, есть, уже хотя бы выбор тех, кто полномочен приказать этим 90 % или убедить их в чем-то. Расчет на милости, если Нарышкины победят? Но ведь и Милославские не поскупятся для тех, кто посадит Софью на трон. Прямой подкуп? Но никаких невероятных богатств, никаких возможностей раздавать придворные чины нет у Нарышкиных или, вернее — их не больше, чем у политических конкурентов; они не богаче Милославских и их сторонников, да и сам претендент на престол с их стороны все-таки более «неказистый» — «второй царь», а вовсе не первый и не правитель…

    Почему же страна все-таки выбирает Нарышкиных?

    Одна причина проста — это пол Софьи. Представим себе, что на ее месте была бы не дочь царя Алексея Михайловича, а сын. Скажем… ну, тот же Василий. Пусть даже не наделенный всеми талантами и достоинствами Василия Голицына, но и не дурачок, не ничтожество, не трус… Скажем, нечто среднестатистическое, эдакий человек средних талантов и способностей (как основатель династии Михаил, например). Или человек с теми же способностями, что сама Софья, но только мужчина?

    Странно, что эта мысль до сих пор не приходила в голову нашим историкам, она ведь вообще-то ведь элементарна. Но все, кого я спрашивал, как по их мнению: а что, если бы на стороне Милославских сидел бы на престоле не Софья Алексеевна, а сын… назовем его хотя бы Василий Алексеевич, и пусть он будет тех же лет (в 1689 году Софье был 31 год)? Иван Алексеевич, болезненный и неумный, «головой скорбный» — это, конечно, не знамя. Ну, а если бы знамя все-таки у Милославских имелось бы? И все, с кем я обсуждал такую возможность, единодушны — в этом случае у Петра не было бы ни одного шанса. Ни единого!

    Вот и получается, что страна готова была признать женщину правительницей, по мере привыкания к ситуации, и правящей царицей. Но именно что не выбрать, а признать, раз уж сложилась такая ситуация; смириться с положением вещей, раз уж нет лучшего претендента; согласиться с тем, что женщина сидит на престоле по старому доброму принципу: «на безрыбье и рак рыба». А вот выбрать женщину в цари, взять на себя ответственность за то, что она будет сидеть на престоле, отдать ей власть — к этому Россия готова еще совершенно не была.

    Но это — только одна и, очень может быть, далеко не основная причина. Допускаю, что это прозвучит невероятно, даже дико, но похоже, власть досталась Петру именно потому, что и он лично, и Нарышкины олицетворяли собой самый кондовый застой.

    Все знают, что Софья и Голицын — это реформы, это движение. А Петр — это стоящая за ним «медведиха» с ее кланом людей не идейных, умственно некрупных, совсем не рвущихся что-то делать. В самом Петре ничто абсолютно не позволяло разглядеть преобразователя.

    Да, к этому времени у Петра уже было две или три тысячи «потешных войск». Но ведь «полки иноземного строя», офицеры-иностранцы, команды на голландском и немецком, вполне «иностранный» вид армейских соединений к тому времени вовсе не были в России чем-то необычным, чем-то вызывающим удивление и интерес. В Преображенском и Семеновском полках вовсе не было чего-то, выгодно оттенявшего их, заставляющего выделить из всех остальных «полков иноземного строя», а ведь вся русская армия с 1680 года состояла из регулярных полков с европейской выучкой.

    Какие-то европейские вещи, которые любил Петр? Учение у европейцев?

    Во-первых, ну кто в России знал, чему и у кого учится Петр? И кого это интересовало?

    Во-вторых, не было у Петра никакого такого «европейского учения». То есть и глобус ему показывали, и всяческие приборы, и карты. Но показывали не больше, чем должны были показать любому русскому принцу, да к тому же не из числа «основных наследников». Федора, «первого наследника престола», учили несравненно серьезнее и куда более по-европейски.

    Трубка во рту? Пьянки в Кукуй-слободе? Дружба с Францем Лефортом? Но это ведь уж никак не говорит о программе преобразований, а свидетельствует разве что о готовности перенимать худшие стороны жизни европейцев. В самом же приятном случае говорит все это о мятущейся юности, стремящейся все на свете попробовать, во всякой гадости хоть немного да поучаствовать, хотя бы из любопытства. В худшем случае буйства Петра свидетельствуют о его развращенной и грубой натуре. Но уж никак все эти поступки не свидетельствуют о желании что-то в стране менять по существу.

    К тому же 17-летний Петр никогда не высказывал своей приверженности к преобразованиям, не говорил о желании разрушить старину. Позже ему будут приписывать ненависть к боярству, к «византийщине», к старомосковской старине… Но все это чистой воды выдумки, потому что сам Петр никогда ничего подобного не говорил; по существу дела, он вообще ни о чем серьезном никогда не говорил, ничем определенным не интересовался, никаких проектов не строил. Василий Голицын мог кого-то пугать (или привлекать) своими масштабными программами, но вот у Петра-то их как раз нет и в помине.

    В определенной степени для захвата власти это даже и хорошо… С одной стороны — не привлекает Петр активных людей, преобразователей, дельцов, а с другой — как раз не отпугнет людей пассивных, не склонных куда-то мчаться (а их-то всегда большинство). И судя по выбору, который делает Россия, большинству ее правящего слоя как раз важнее «не отпугивать» перспективой реформ.

    Приходится сделать вывод, что сторонников европеизации в России 1689 года немного, и «спокойный» вариант изменений, без «вскидывания на дыбы», возможен в основном тогда, когда у государственного кормила стоят люди, пришедшие к власти законным путем, но и без прямых выборов, например те же законные наследники престола. И считаться с ними приходится, и в то же время как бы стоят они у власти помимо воли каждого отдельного человека… Если потребуют они, эти законные монархи, участия в реформах, изменения образа жизни — что ж, придется подчиниться! Но не выбирать же самому, по доброй воле то, что делать в любом случае будешь из-под палки, морщась и проклиная все на свете…

    Как только Россия смогла выбрать — она выбрала лагерь, меньше связанный с преобразованиями страны.

    В лавре, когда в нее уже начали съезжаться бояре и дворяне, мать и патриарх специально уговаривали Петра вести себя так, как от него ждут: ходить тихими шагами, говорить скромно и кротко, побольше проводить времени в церкви, обо всем спрашивать мнения старших…

    А в-третьих… Кто сказал, что, приезжая в Троице-Сергиеву лавру, россияне выбирали Петра?! Петра и видно не было, и слышно. Ну, бегал такой по Преображенскому и Семеновскому, играл в войнушку, безобразничал в Кукуе… ну и что? Кто знал Петра? Кто с ним говорил, кто считал его серьезным фактором политики?

    А никто. Знали не его, а мать, Наталью Кирилловну, «медведиху». Знали ее брата, Льва Кирилловича, их дальнего родственника Никиту Стрешнева. Знали патриарха, знали Федора Юрьевича Ромодановского, который хорошо относился к Петру. Вот эти люди были в политике важны, и именно они шли к власти. Они и вели переговоры, обещали места, расставляли альянсы, уговаривали и запугивали.

    Эта коалиция, клан Нарышкиных, и получила власть в конечном счете.

    До самой своей смерти 25 января 1694 года Наталья Кирилловна Нарышкина не то что не передала Петру всей полноты власти… Она и близко не подпускала его к принятию сколько-нибудь важных решений. Более того, есть серьезные основания полагать, что именно она развивала в Петре самые дурные наклонности — к пьянству, к разврату, к безумствам разного рода, лишь бы он занимался потешными, войной, любовницами, приятелями, собутыльниками, флотом, женой… чем угодно. Впрочем, с женой она его тоже умело и целенаправленно ссорила, и тоже с понятной целью — чтобы сын не имел тыла в собственной семье, не мог бы начать с ней серьезную войну… Впрочем, куда уж ему!

    Так что к власти шел никак не лично Петр, а позиция Натальи Кирилловны была хорошо известна в России — никаких перемен! Позиция странноватая для воспитанницы видного «западника» Матвеева, для дочери капитана в «полку иноземного строя», но что тут поделать?! Да, вот такая позиция. При ней… скажем так, в первые годы правления Петра, до смерти матери, никакие перемены в управлении страной и не происходили. Уж конечно, не была никак реализована затея Василия Голицына, и даже немногое, что успели сделать Федор и Софья, уничтожилось.

    Запрет носить старомосковскую одежду в официальных ситуациях забылся напрочь. Местничество подняло голову — хорошо хоть, разрядные книги уже сожгли, не было старого позорища в прежних масштабах. Обычай надевать на «трусов» женские охабни восстановился. Театр уничтожен, позже его по новой, на голом месте, воссоздаст царевна Наталья, любимая сестра Петра, через несколько лет после смерти матери.

    Федор и Софья с Голицыным придавали огромное значение справедливости правосудия, прекращению мздоимства и взяточничества чиновников. Они старались платить должностным лицам побольше, чтобы они были нечувствительны к предложениям хотя бы мелких взяток и обрели бы чувство собственного достоинства.

    Теперь же установилось, по словам князя Бориса Куракина, «правление весьма непорядочное», «мздоимство великое и кража государственная», «судейские неправды» и прочие безобразия.

    Все зависело от клана Нарышкиных, где заправляли несколько человек. Первой, разумеется, была Наталья Кирилловна, по словам все того же Куракина, «править была некапабель (от французского „ne capable“ — неспособна), ума малого». Самый умный из ее «конфидентов», князь Борис Голицын, был человек неглупый и хорошо образованный, но «пил непрестанно» и, руководя Казанским дворцом, совершенно разорил Поволжье.

    Лев Кириллович Нарышкин, родной брат царицы, человеком оказался беззлобным, не подлым и даже не сводил счеты с Милославскими за прежние унижения. Человек «взбалмошный, недалекий и пьяный», он делал много добра самым случайным людям, «без ризону, по бизарии своего гумору». Никакими государственными делами он себя не прославил, никому не был особенно нужен, и кличку ему дали «Кот Кириллович».

    Свойственник обоих царей по бабушке, Тихон Стрешнев оценивается Куракиным как «человек недалекий», но лукавый и злой и «великий нежелатель добра кому угодно».

    Клан Лопухиных так и не выдвинул ярких лидеров или представителей, так и остался в истории слепым пятном с надписью: «Лопухины». Было их человек до тридцати, «людей злых, скупых ябедников, умов самых низких».

    Эти «господа самого низкого и убогого шляхетства», самая жалкая клика… или чтоб было приличнее — эта компашка и пришла к власти, оттеснив Боярскую думу от принятия любых решений, и первые аристократы Московии «остались без всякого провоира и в консилии или в палате токмо были спектакулями».

    Служилое и приказное общество было вполне под стать пришедшей к власти клике. Эту публику и «чистить» не пришлось, достаточно было снять внешнее давление, страх опалы, разжалования, наказания. Видимо, отвращение московитов к «приказным крючкам» все же имело под собой некоторое основание.

    Судить об этом обществе можно хотя бы по запискам окольничьего Желябужского, наблюдателя и даже участника многих дел в те годы. В этих записках длинной вереницей проходят самые разные лица — от бояр и окольничьих до обычных приказных дьяков, судимых за самые разнообразные… скорее, пожалуй, за довольно однообразные преступления: женоубийство, оскорбление девичьей чести, подделку документов, «неистовые слова» про государя, «непристойную брань» во дворце, за кражу золотых монет с помощью Тихона Стрешнева.

    Самое яркое преступление совершил, пожалуй, князь Лобанов-Ростовский, который на Троицкой дороге разбоем отбил царскую казну. Зачем ему, владельцу нескольких сотен крестьянских дворов, было это нужно, история умалчивает. За разбойное нападение князя били кнутом, и тем не менее через шесть лет, в Кожуховском походе, он уже упомянут как капитан Преображенского полка.

    По справедливому замечанию В. О. Ключевского, «в этом придворном обществе напрасно искать деления на партию старую и новую, консервативную и прогрессивную: боролись дикие инстинкты и нравы, а не идеи и направления».

    Возникает естественный вопрос: почему же все, что делали Федор, потом Софья и Голицын, так обрушилось?! Тем более так легко и так мгновенно обрушилось?!

    Что поделать! Московия оставалась очень молодым примитивным государством, где все очень непрочно, неустойчиво уже из-за отсутствия устоявшихся традиций государственной жизни. Где все легко разрушить, потому что вся-то государственность держится на преданности буквально нескольким людям и на трудовых усилиях буквально нескольких человек.

    Я уже постарался показать, как невероятно узок круг всех, кто может в Московии вообще принимать хоть какие-то решения. Несколько десятков, от силы сотен человек определяют жизнь десятков тысяч. Все лично знают всех, все отношения патриархальны и просты. Под этой пирамидой и вне ее миллионы людей живут практически вне государства. То есть они помогают ему, участвуют в его делах, но нерегулярно, и для них, может быть, важнее жизнь их семьи и общины, чем Московского государства.

    Если устраняются «верхние» несколько человек, возглавлявших властную пирамиду, вполне могут пойти насмарку их усилия что-то перестроить, изменить или улучшить. Потому что остальные служилые десятки тысяч честно исполнят приказ, но сами они вовсе не несут в себе тех идей, которые вынашивают верхушечные несколько сотен.

    Царь и его приближенные заставляют не брать взяток, не тянуть с делами и вообще вести себя прилично? Приказные и будут вяло, но старательно выполнять монаршую волю, тем более что и вынужденно честным приказным быть все же лучше, чем вылететь со службы, а то и угодить под следствие.

    Нет усилий царя и приближенных? И их самих тоже нет? Тут же сто дьяков и тысяча подьячих начинают воровать вдвойне и втройне, вознаграждая самих себя за «воздержание» времен Софьи и Голицына. А это, в свою очередь, отражается на жизни уже десятков тысяч людей — почитай, всего служилого сословия.

    Знала ли Россия обо всем этом, когда ехала не в Москву, к Софье, а в Троице-Сергиеву лавру, к Нарышкиным? Ну конечно же, знала, а если и не могла выразить словами, то чувствовала, понимала не словесно, а на уровне эмоций. Да и как можно было всего этого не знать?!

    Ну, вот он и сделанный выбор…

    А КАК ЖЕ ЗАГОВОР?!

    Ах да! А как же загадочные «мужики в кустах», от которых ускакал перепуганный Петр? А их так и не нашли, этих мужиков, и совершенно непонятно, были они вообще или нет. Те трое бродяг, пойманные посреди Кремля — те точно были, их видели многие люди. А вот затаившихся убийц юного Петра, посланных врагами, чтобы лишить Россию ее трепетной надежды, — этих уже не видел абсолютно никто, кроме принесшего весть: мол, затаились и ждут… И возникает уже совершенно нешуточный вопрос: а были ли они вообще, эти не видимые никому посланцы Софьи? Тут возможно несколько предположений.

    1. Покушение было, но по каким-то причинам не удалось, и преступники, обнаруженные караулом, убежали.

    Я далек от мысли, что Софья была столь благородна, столь уж и не допускала мысли о подосланных к братцу убийцах. Но почему тогда они не воспользовались его отлучкой в Кукуй? Ведь Петр как раз вернулся из Кукуя очень незадолго до того, как к нему вбежали, рассказали о поджидающих убийцах. Ездил он чаще всего один или с очень небольшим числом людей, и если устраивать покушение — трудно найти лучшее время и случай. А знали о поездках в Кукуй многие, и вычислить маршрут не было никакой сложности.

    Можно, конечно, пуститься в художественную литературу, рассказать историю позанятнее — как прогрессивные стрельцы получили реакционное задание убить Петра, но были не в силах лишить Россию ее опоры и надежды и специально показали себя караулу — чтобы и задание провалить как бы нечаянно, и всеми любимого прогрессивного монарха уберечь.

    Но если не ударяться в такого рода «психологические» бредни — в общем, маловероятный вариант.

    2. Караул столкнулся с какими-то бродягами или разбойниками, но эти бродяги или разбойники не имели никакого отношения к Софье и никакого задания убить Петра отродясь не получали.

    Такой вариант уже как-то более вероятен; по крайней мере, его можно рассматривать всерьез, и очень может быть, так оно и было.

    3. Наталья Кирилловна сама организовала крики об убийцах, о столкновении патруля с вооруженными и затаившимися. Зачем? Тут имеют право на жизнь как минимум две версии.

    Одна — чтобы попугать сына, заставить больше думать о своей безопасности, ездить в Кукуй с вооруженной компаний, а не вдвоем с Меншиковым или даже вообще одному. Если так — последствия ее воспитательного хода оказались много сильнее ожидаемых.

    Вторая версия — что «медведиха» как раз очень хорошо просчитала все возможные последствия своего хода и получила как раз то, чего хотела. Действительно, ведь ситуация созрела! Петр женат, передать ему власть уже можно, и пора расчищать дорогу к трону. Как расчищать? Лучше всего — провокацией! Потому что попросту напасть на войска Софьи — это очень уж сомнительный поступок. Он и нравственно ущербный, а ведь правителю нужна хотя бы тень права, чтобы он мог спокойно наслаждаться властью. Он и политически ущербный, сомнительный и очень легко может обернуться как раз тем, что дворянское ополчение примет сторону обиженной Софьи и нанесет удар как раз по Петру и Наталье Кирилловне.

    Организовать дело так, чтобы кончить все одним мгновенным ударом? А если не получится одним? А как быть потом, когда Петр воссядет на еще теплый после Софьи трон? Нет-нет, правителю нужно основание стать правителем, нужна хотя бы тень права, почиющая на его державе…

    В общем, самое лучшее — это не планировать военную операцию, да и не женское это занятие, а планировать как раз хитрую интригу, чтобы это Софья напала бы первая или, на худой конец, «напала» бы… В этой игре нервов, в постоянном ожидании каждым участником событий какой-нибудь гадости очень легко могли поверить буквально в любую, самую примитивную подначку, а не то что в убийц, притаившихся за околицей. Убийц-то как раз ждали чуть не каждый день…

    И уж конечно, не было ничего проще напугать до полусмерти не вполне вменяемого, невротизированного до предела Петра, — как раз в нужный момент и как раз в нужную меру.

    Итак, в 1682 году Петр формально стал «вторым царем», но над ним стояла «правительница Софья». С 1689 года никакой Софьи над ним не было. С 1694-го не было над ним и матери, а «первый царь» Иван V Алексеевич отродясь брату не мешал, ни в 1682-м, ни в 1689 годах.

    И вообще вскоре помер. Петр оказался единственным царем Московии. Не потому, что он готовился к династической войне и сумел ее выиграть, а потому, что был знаменем победившего клана; сыном матриарха этого клана и, очень может быть — отравительницы его брата. Не потому, что готовился к царствованию, и, уж конечно, не потому, что намеревался провести какие-то реформы.

    Называя вещи своими именами, Петр I стал царем случайно, после ранних смертей нескольких своих родственников и как следствие этих смертей.

    Случилось то, что случилось, и именно младший сын Алексея Михайловича Романова сделался русским царем, и в этом смысле — судьбой Московии и всей России.

    Зададимся вопросом: кто же оказался этим царем?

    Человек с какой подготовкой и с какими личными качествами? Ведь теперь от личных качеств его, неограниченного монарха, зависело невероятно многое. Но об этом — наша следующая книга…








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх