Загрузка...



  • Основания для «совместного проживания»
  • Зачем жениться?
  • Любящие супруги?
  • Отражение «дома» в городе
  • Великое дело — дети
  • Вам мальчика или девочку?
  • Жена Исхомаха — царица пчел
  • Хрупкость нимфы
  • Персонаж ergatis’a
  • Шерсть: прялка и челнок
  • Эпилог с сюрпризом
  • Глава 5. Женщина в «доме»: супруга Исхомаха

    «Брак для девушки то же, что война для юноши». Эти слова Жан Пьера Вернана не перестают наводить на размышления о сходстве судеб греческих юношей и девушек. «Выйдя из детства», первые обрекаются на военное обучение (которое подразумевает необходимую культуру тела), вторые могут познакомиться с другим общественным назначением, политикой и приуготовить себе другую судьбу только в браке. Обоснованность этого анализа скрывает тем не менее временной дисбаланс между полами, искажающий параллельность, подтвержающуюся только на его концах. «Выйдя из детства», — говорит Ж. П. Вернан; однако в этот самый момент судьбы, уготованные kouroi и korai, становятся разными. Брак девушки и дальнейшее обучение в ее будущем состоянии уже имеет место или на подходе, в то время как война в жизни юноши приходит гораздо позднее и его образование может длиться еще долгое время. Приблизительно с десяти лет юноша начинает заниматься формированием сильного и закаленного тела, настоящая подготовка к войне начнется только после пубертатного периода; в восемнадцать лет он становится эфебом, то есть посвящается в солдаты. Через два года, по возвращении с воинской службы, он вступает во взрослую жизнь. По крайней мере он считается взрослым de jure, поскольку по сути и содержанию ему еще надо «созреть». Он пока не осмелится взять слово на народном собрании, понадобится еще десять лет, чтобы его признали полноправным гражданином. В тридцать лет он сможет выступать в магистрате, но теперь ему придется ждать получения отцовского наследства; а это произойдет, только когда он обзаведется собственным хозяйством (если подходит данное выражение).

    Если мы примем за точку отсчета «выход из детства», мальчику еще предстоит пройти нечто вроде длинного подросткового периода, чтобы привыкнуть с помощью коллективного обучения, а уж потом вступить во взрослую мужскую жизнь. Девочка же практически сразу превращается во взрослую женщину. Конечно, война и брак представляют для каждого пола «осуществление их естественного предназначения», но эти состояния наступают в то время и в той стадии физического и психического развития, когда один пол долгое время не причастен к другому (перефразируя Ж. П. Вернана). Греческие девочки не выходят за своих сверстников, а мужчины не женятся на своих сверстницах.


    Основания для «совместного проживания»

    А теперь перед вами два протагониста этой главы, те, кого Ксенофонт выбрал моделью своего «Домостроя»: Исхомах, «прекрасный и хороший», и его жена. Муж — человек зрелый, гораздо старше жены. У него богатый «дом», включающий достаточно большое сельское хозяйство и по крайней мере два дома в обычном понимании этого слова. В городе его считают человеком «прекрасным и хорошим», это и состояние, и качество: принадлежность к зажиточному классу, следование определенному образу жизни, определенное поведение. Как все сограждане, он был в свое время солдатом, но не простым гоплитом, а служил в кавалерии. Его зовут Исхомах, но имя его жены, как и жены Перикла, не упоминается. Разумеется, в этом появляется личность самого Ксенофонта. Исхомах — всего лишь озвучивает его, он практически не отличается от своего автора: нечто вроде сельского джентльмена, предпочитающего скорее активный образ жизни, чем философские рассуждения. Исхомах чаще разъезжает с инспекцией по своим землям, участвует в охоте, проводит время с батальоном гоплитов, чем выступает на столичной агоре. А сейчас нам предстоит проникнуть в интимную жизнь этой пары.


    Зачем жениться?

    Бальзак дал двадцать шесть вариантов ответа на этот вопрос в «Философии брака», двадцать шесть причин, расставленных в алфавитном порядке, — от честолюбия до усердия. Это самые точные и наименее правдивые ответы в мире, поскольку никто не согласится с тем, в чем сознается. В Греции Ксенофонта также женились из честолюбия, из жалости, для прикрытия (фиктивно), из интереса... Вопрос, волнующий наших современников: женились ли они по любви? В разговоре с женой по поводу целей брака Исхомах не говорит о любви:

    «Когда она уже привыкла ко мне и была достаточно ручной, так, что можно было говорить с ней, я обратился к ней с таким приблизительно вопросом: скажи мне, жена, подумала ли ты, с какой целью я взял тебя и твои родители отдали тебя мне? Ведь не было недостатка в людях: и с кем-нибудь другим мы могли бы спать; это и тебе ясно, и я уверен. Когда я раздумывал о себе, а твои родители о тебе, кого нам лучше взять себе в товарищи для хозяйства и детей, я выбрал тебя, а твои родители, как видно, меня, насколько это зависело от их воли, если когда нам бог пошлет детей, мы тогда подумаем о них, как их воспитать всего лучше: ведь это и наше общее благо — заручиться как можно лучшими помощниками и кормильцами на старость; а теперь вот хозяйство у нас с тобой общее».[82]

    Оставим теперь в стороне психологический контекст этой речи. Прежде чем ее дослушать, отметим молчание супруги. Ни одна из сторон не приводит здесь ни малейшего доказательства участия девушки в выборе супруга или того, что она хотя бы высказалась по поводу этого поворотного момента своей жизни, каковым является свадьба. Цели брака очевидны, оценены, обсуждены только между ее родителями (прежде всего отцом), думающими за нее, и будущим зятем.

    Разумеется, Исхомаху хватало сексуальных партнеров, к тому же его состояние позволяло ему рассматривать и другие партии, не только эту. Кое-что менее ясно в отношении молодой супруги, поскольку понятно, что она не привыкла к выбору партнера, и следует предполагать, что Исхомах имеет в виду, что ее родители могли бы найти другую партию, учитывая, что дочь высоко котировалась на рынке невест. Говоря яснее: ее приданое могло выбрать другого жениха! В Афинах классической эпохи браки заключаются между состоятельными людьми, как, впрочем, вынуждены делать и те, кто состояния не имеет. Мы уже говорили о социальной эндогамии. Зато мы видим, что двум людям может нравиться «спать вместе», их возможные влечения роли не играют. Брак по любви представляется нашим современникам столь очевидным, что следует повторить: любовь и брак — вещи разные по целям и концепциям. Не столько потому, что, согласно Бальзаку, брак — это могила любви, сколько потому, что эти две системы никогда не соединятся. Ни менее, ни более «естественная», чем любая другая, эта концепция имеет право на жизнь. Вспомним, как Сократ наставлял своего сына:

    «И, конечно, ты далек от мысли, что люди производят детей ради любовных наслаждений: тем, что может избавить человека от этой страсти, полны улицы, полны публичные дома»

    ((Ксенофонт «Беседы с Сократом», 2).)

    Итак, какие достоинства привлекают Исхомаха в его жене? Он вступает в брак потому, что главное слово для него «союз». Через этот акт его родители и он сам вводят нимфу в новое сообщество, koinonia. Он называет составляющие этой koinonia: «дом» и дети. Исхомах наставляет свою жену на роль союзницы: она будет управительницей в его «доме» и матерью его детей. Именно для этого он взял ее к себе в дом. Если бы мужчины преследовали лишь утилитарные цели, то чаще обходились бы без супруги — служанок и рабынь вполне хватало бы для их нужд... Если бы речь шла только о «доме», oikonomia... но существуют еще дети.

    «Дом»? Примечательно, что Греция оставила нам две черты oikonomia: вторую, более близкую нам, частично приписывают Аристотелю. Зато мы не знаем произведений, посвященны хphilia, чувствам между супругами, хотя сам Аристотель, так же, впрочем, как и Платон, в своих нравоучительных текстах рассуждает по поводу брака.Oikonomia является объектом пристального внимания, Ксенофонт доходит даже до того, что говорит о целой науке, речь идет о размышлениях и предложении решений, чтобы подарить процветание этому замечательному «дому». Итак, справив gamos, супруга появляется в новом «доме». Главным в этом замечательном «доме» является супруг.

    Что касается детей, то мнение по этому поводу однозначно. Философы утверждают, что мужчины и женщины поступают так же, как животные, и объединяются для продолжения рода. По Исхомаху:

    «Боги с глубоко обдуманным намерением соединили эту пару, которая называется "женский и мужской пол", — главным образом с тою целью, чтобы она была более полезна себе в совместной жизни [знаменитая koinonia]. Прежде всего эта пара соединена для рождения детей, чтобы не прекратился род живых существ».

    Врачи одержимы навязчивой идеей возможного бесплодия женщин. Граждане, уважающие гигантский «дом», которым является город, тоже озабочены одновременно его мощью, процветанием и, следовательно, его автономностью, и измеряют все это числом солдат. Среди сотни других свидетельств есть одно, представляющее собой брачный контракт. Отцы не довольствуются простой передачей дочерей претендентам, они уточняют, что они должны выполнить: «Чтобы вспахать их законными детьми». По словам Исхомаха, родители его супруги тоже ожидают потомства. Девушка дается мужчине не только для того, чтобы она рожала ему детей, но также для того, чтобы она обеспечила его внуками. Что касается мужа, он берет ее именно для этого, в противном случае он мог бы и отказаться от нее. Впрочем, выбрал ли он ее только для этого? Разве мог он заранее оценить ее качества продолжательницы рода? Оказывается, это вполне возможно. Вот что Сократ говорит своему сыну: «Как всем известно, мы и то еще принимаем в соображения, от каких женщин могут родиться у нас самые лучшие дети: с этими женщинами мы и вступаем в союз для рождения детей» («Беседы с Сократом»). Самые ценные женские качества, по Аристотелю, — красота и рост, темперамент и трудолюбие.


    Любящие супруги?

    Достаточно ли того, чтобы девушка отвечала критериям евгенического строения, чтобы ее отдали мужчине для рождения законных детей? Нам уже известны мужья — любители анального секса или отдающие предпочтение сожительницам...

    Выдержат ли склонность, «натура» конкуренцию с другими видами сексуальньсти? Как говорил Менандр: «Борьба с блудницей [...] всегда сложна для женщины свободной». Однако в данном случае опасения могут быть беспочвенными. В самом деле, наши герои не кажутся озабоченными подобными проблемами. Они свободно, без аффектации (что нехарактерно для литературы данной эпохи) говорят о чувствах и своих сексуальных отношениях. И из их разговора мы вдруг понимаем, что эти два существа, женившиеся не по любви, а по совершенно иным причинам, эти два существа говорят о любви друг к другу. Да что там, любят друг друга. Но, разумеется, таким образом, каким любили друг друга греческие супруги того времени. «Естественным» образом, как Ахилл любил Брисеиду: «Добродетельный муж и разумный / Каждый свою супругу бережет и любит...» Перефразируя Гомера, можно сказать: «хотя она была отдана мне по договору». Эти слова о любви мы случайно обнаруживаем в конце диалога:

    «Скажи мне, жена, спросил я: когда ты считала бы меня, как владельца общего с тобою состояния, более заслуживающим любви, — если бы я показал тебе, что есть в действительности [...] или если б вздумал обмануть тебя? Она сейчас же сказала мне в ответ: Что ты! Что ты! Я не хочу, чтоб ты был таким! Если бы ты стал таким, я не смогла бы любить тебя от всей души. Ну, хорошо, сказал я, мы сошлись с тобой, жена, также и для телесного общения? Да, как люди говорят. Так когда, по-твоему, я заслуживал бы больше любви, находясь в телесном общении с тобою, — если бы, отдавая тебе свое тело, я заботился, чтобы оно было здорово и сильно...»

    Разумеется, речь идет о сексуальности («телесное общение», говорит он, она не отрицает, но не говорит...), об интимной близости («при вставании с постели», «в тесной близости ванны»), о соблазнении («желание нравиться»; здесь вновь появляется charis). Каждый на своем уровне, более или менее стыдливый, каждый в своей роли — разве не колеблется Исхомах (он деликатен!), сравнивая прелести своей жены с прелестями какой-нибудь рабыни, — они оба говорят об интересе, который испытывают друг к другу. Он высказывается, она соглашается.

    Эти два преимущества (для «дома» и для детей) союза с законной женой записаны в том знаменитом списке гетеросексуальных наслаждений взрослого мужчины, который мы найдем в главе, посвященной связям с другими женщинами: кроме гетер, посещаемых ради наслаждения, сожительницы, заботящейся о насущных проблемах его тела, мужчина имеет одну законную жену, хранительницу своего «дома» и мать своих законных детей. Она — союзница, разделяющая заботы жизни материальной, и продолжательница рода. Но «Домострой» хранит и мимолетные следы любви и желания. Однако ничего подобного мы не встретим в диалоге Сократа и Критобула:

    «— Вот мы все здесь друзья, так скажи-ка нам всю правду, Критобул: есть ли кто на свете, кому ты поручаешь больше важных дел, чем жене?

    — Никому, — отвечал тот.

    — А есть ли кто, с кем ты меньше разговариваешь, чем с женой?

    — Есть, но немного».

    Конечно, это «сократовский» парадокс, но тем не менее требование правды, подчеркнутое выражением «мы все здесь друзья», дает нам ужасное признание: мужчины говорят чаще с целым светом, чем с собственными женами, являющимися их лучшими союзницами. Можно любить свою alochos, но основная часть жизни мужчины проходит без ее участия, среди мужчин. Иллюстрация этого раздвоения читается в сцене, где Сократ, готовясь умирать, удаляет свою жену, принимает ванну, приглашает трех своих детей, беседует с ними, дает им указания, затем приглашает... своих друзей. Именно потому, что мужская жизнь занимает всю жизнь мужчины, он не представляет никакой другой жизни, пусть даже очень красивой. Он доходит до того, что боится потерять свою andreia, слишком часто посещая женщину в «доме»[83]. Если он является любовником, даже просто другом женщины, то тайно или, по крайней мере, посмеиваясь над этим. И в этом тоже огромное различие между полами. Если вся жизнь супруги заключена в «доме» и муже, мужчина уделяет жене и «дому» время мимоходом, основную часть жизни проводя в полях, гимнасии, на агоре, в военных походах, в общем, ведет в это время холостяцкую жизнь.

    Ценность женщины в глазах мужчины заключается в ее работе (здесь не идет речь о наслаждении) над своим «полем». Поле в системе греческого сельского хозяйства, сохранившейся, как говорят, по наше время, старательно обрабатывается, чтобы подготовить ложе для семян. Мы уже упоминали о сельскохозяйственных метафорах, служащих эквивалентом коитуса, возвышающих роль и место мужчины, активного и деятельного, вносящего психическое, и о метафорах для женщины, влажной и уравновешенной, вносящей питательные вещества.

    «А женщина после зачатия не только носит это бремя с отягощением для себя и опасностью для жизни, — уделяя ребенку пищу, которой сама питается, но и по окончании ношения, с большим страданием родив ребенка, кормит его и заботится о нем, хотя еще не видала от него никакого добра»

    ((«Беседы с Сократом», 2).)

    Сократ объясняет все это сыну, чтобы тот не сердился, когда на него кричит мать. Он определяет роли двух полов в браке:

    «Мужчина содержит женщину, которая в союзе с ним будет рожать детей, и для будущих детей заранее готовит все, что, по его мнению, пригодится им в жизни, и притом в возможно большем количестве».

    Итак, мы выяснили тройственную природу брака в его первом функционировании: муж кормит супругу-мать, которая кормит дитя. Возможно, следует даже написать, что он кормит супругу-мать,чтобы она кормила дитя. Но чего добивается отец? Каковы цели этих родственных стратегий? Сократ в «Беседах с Сократом», Исхомах в «Домострое» и весь город согласны: чтобы делать детей — чтобы они уважали, заботились, кормили и защищали своих родителей, словом, делали для них то, что когда-то делали для них родители. Исхомах говорит своей жене: «Это и наше общее благо — заручиться как можно лучшими помощниками и кормильцами на старость». И далее продолжает: сексуальный союз позволяет людям «приобретать кормильцев на старость».

    Роль детей как опоры в старости является важным фактором социальной сплоченности, и общество пристально следит за этим. Законы карают тех, кто не выполняет этих обязанностей. Но родители не ждут старости, чтобы воспользоваться поддержкой своих детей, «дома» извлекают из них выгоду гораздо раньше. С этой точки зрения два пола не равны между собой, и девочка быстрее приступает к выполнению задач, которым их «женский» характер не мешает быть тягостными и утомительными. Что касается мальчика, от него не ждут продуктивной деятельности. Если он чем-то и занимается, нет никаких сомнений, что это старательно скрывается. Труд марает мужчину, но не женщину.

    Любите, если хотите быть любимы, заботьтесь, чтобы заботились о вас. Родственные отношения и отношения любовные готовят тех, кто будет исполнять посмертные ритуалы. А иначе кто позаботится о покойном, о его погребении, кто принесет жертвы, произнесет молитвы, кто будет исполнять различные ритуальные действия «религии» мертвых? Кто из живых сохранит память о покойном? Во всем этом участвуют супруга, друзья, внуки, но организует все сын. Если нет других причин сделать ребенка, то этой вполне достаточно.


    Отражение «дома» в городе

    Остается главное. В своем «доме» греческий мужчина всего лишь путник (Исхомах: «Я вовсе не бываю дома»). Он все время куда-то стремится: на охоту, в поля, на войну (которая длится несколько месяцев), а особенно в город, чтобы вскоре оттуда вернуться. У него две роли: хозяин в своем «доме», он также участвует (или может участвовать) в управлении другим «домом» — городом. Аристотель очень точно формулирует связь между городом и «домом». «Город является совокупностью "домов", земель и богатств, он может обходиться собственными средствами, чтобы обеспечивать жизнь и благосостояние» («Экономика»). Аристотель имеет здесь в виду, что политика и город поддерживают между собой такую связь, как экономика (oikonomia) и «дом», и что за исключением крупных вопросов мы обнаруживаем в политике и экономике ту же хронологическую последовательность, переходящую от стадии становления и приобретения к стадии принесения пользы.

    Наилучший образ политической власти в Греции — тот, в котором взрослые мужчины, граждане, периодически собираются в определенном месте и слушают друг друга. О чем они говорят? О том, что их связывает, что подтверждает их сообщество, их общие дела. Мы не удивляемся тому, что они голосуют за войну, мир, налоги, международные соглашения, рыночные правила, строительство... но нам кажется странным, что они голосуют также за ритуалы и даже за привлечение новых богов, что они регламентируют семейные обряды. В общем, пространно изложив все эти вопросы, они объявляют о своем решении; подобную практику они применяют и в своем «доме». Однако это не значит, что все, что мужчина практикует в «доме», он будет отстаивать в публичном месте. Он может отстаивать вещи прямо противоположные.


    Великое дело — дети

    Те, кто собирается на площади, — это те, кто защищает территорию и общество: граждане также являются солдатами: они заботятся о сохранении военного потенциала общества. Для этого, как минимум, необходимо восполнять потери. Но всем известно, что брак не является самоцелью молодых людей, любовь к женщинам — не единственное, что их интересует, а женившись, они могут быть несклонны спать со своей женой, и, наконец, даже переспав с ней в тайне thalamos, они могут сделать все возможное, чтобы избежать появления потомства. Это-то и подталкивает граждан принимать на собраниях меры, которые мы квалифицировали бы как способствующие рождаемости. Например, борьба с холостяцким образом жизни с помощью штрафов или других средств. Речь идет о том (и мы видим, до какой степени может дойти проникновение общественного в частное), чтобы вынудить мужчину на хотя бы минимальные сексуальные отношения с законной женой. Так, например, один закон, восходящий к Солону (законодатель начала VI века до н. э.) обязывал мужа той, кого называют эпиклерой[84], иметь отношения с ней по крайней мере три раза в месяц.

    В том мире и в то время женщины, не являвшиеся гражданками, не обладали землей. А ведь городская земля, перефразируя Аристотеля, является землей «домов». Гражданское население — единственное, которое учитывается, — формируется из совокупности глав «домов» и их мужского потомства. Из этого следует, что исчезновение одного из «домов» ведет к потере как минимум одного гражданина (и, очевидно, генного потенциала), и это удостоверяют те, кто собирается на площади и кто против этого борется. Никакая катастрофа не сравнится с гибелью «дома»: это означает конец собственности, конец линии и никакой памяти. И тогда ставится животрепещущий вопрос о передаче. Передаче гражданства и земли. Удовлетворение одного значит удовлетворение другого. Ради укрепления гражданской смены, для поддержки могущества общества, а следовательно, ради его собственной безопасности, следует позаботиться об обеспечении наследника. Правда, те, кто собирается на площади, могут решить, что гражданином-солдатом можно быть и не имея доступа к наследству «домов», разделив два понятия наследования — политический статус и принятие имущества. Но каким бы ни было это изобретение Афин V века до н. э., дети, рождающиеся в «доме» от законной жены, являются преемниками статуса и получают в наследство землю. «Дом» порождает столько «домов», сколько у него наследников. В течение одного поколения может быть изменен социополитический статус гражданина, а также его положение в армии.

    Вот стратегия «дома», одолеваемого множеством проблем. Нужны солдаты для города? Он производит их, производя наследников. Однако всегда существует угроза потерять свое потомство, и потому приходится все время заниматься его воспроизводством. Вдумайтесь в принципы экономики любого древнего государства. Принципы античной Греции были не менее жестокими, чем принципы любого другого древнего демократического государства с его постоянными эндемиями (например, ужасные лихорадки и случаи родильной горячки), прибавьте к этому голод, чуму и другие напасти, которые в том мире часто насылали на людей боги. К тому же в любой момент может разразиться война. Перед лицом этой постоянной угрозы «дом» требовал от супруги быть всегда готовой к зачатию. Судя по медицинским трактатам, большую часть пациентов врачей составляли женщины и обращались они к ним главным образом по поводу гинекологии.

    Поддержание плодовитости женщины и регулярное совокупление с ней могло привести к тому, что семья слишком разрасталась. Однако врачи утверждали, что женщины знают, как зачать ребенка и как предохраняться. В их распоряжении был целый арсенал специальных средств: от физических упражнений до прерывания коитуса[85].

    Этот метод заслуживает детального рассмотрения: он является прямой противоположностью современной европейской практике, в которой мужчина контролирует момент наступления эякуляции и выходит из вагины партнерши. У греков мужчина и женщина меняются ролями: женщина, внимательно следя за приближением семяизвержения у мужчины, «препятствует его дыханию» и выполняет движение, при котором партнеры разъединяются, чтобы мужчина эякулировал вне ее. Следовательно, именно она, а не мужчина, контролирует половой акт. Судя по всему, супруги договаривались об ограничении рождаемости, и именно жена наблюдала за исполнением этого решения.

    Методов и средств предохранения от беременности было известно довольно много. Они описаны в медицинских трактатах. Например, метод предохранения перед актом (в чем была заинтересована именно партнерша) заключался в введении в глубину вагины предметов, способных «закрыть» матку (жгута, пропитанного оливковым маслом, медом, кедровой смолой, жидкими квасцами...). После акта партнерша садилась на корточки, подмывалась, а потом подпрыгивала и била себя пятками по ягодицам, чтобы из нее вытекла сперма. Она использовала самые разнообразные средства для выкидыша: внутреннее омывание, массаж, ванны или прыжки, энергичная ходьба, катание в повозке, поднятие тяжестей или употребление в пишу препятствующих беременности растений, например цикламена, зерен левкоя, масла хны... Она практиковала ароматерапию (матка очень чувствительна к различным запахам), вводила различные вещества, использовала вагинальные колпачки вплоть до стадий, предшествующих беременности, чтобы помешать оплодотворению[86]. При нежелательной беременности прибегала к радикальному средству — уничтожению детей.


    Вам мальчика или девочку?

    Если в семье была только одна девочка, это было трагедией. «Дом», попадавший в женские руки, шел на любые уловки, чтобы выжить, например на усыновление. Или бразды правления таким «домом» брали в свои руки граждане, и общество обязывало единственную дочь выйти замуж за самого ближайшего родственника ее отца. Почему так поступали с девочками? Читатель уже и сам может ответить на этот вопрос, учитывая то, что узнал о месте женщины в греческом мире. Можно также привести и другой довод: моральная обязанность обеспечить дочь приданым. По стоимости приданое конкурировало с долей наследства мальчиков...

    Не допустить рождения девочки — такова была главная цель противозачаточной стратегии. Считалось, что если связь имела место в конце регул — ребенок будет мальчиком, есливо время регул — будет девочка. Имел значение и способ сношения: член в позиции удаления в вагине партнерши означал девочку,глубоко погруженный — мальчика. Кого зачать, решал мужчина. Согласно Аристотелю, если мужчина перевяжет себе правое яичко, будет девочка, а если перевяжет левое — будет мальчик[87].


    Жена Исхомаха — царица пчел

    — Скажи, ради богов, где ты бываешь и что делаешь, — спрашивает Сократ Исхомаха... — Ведь не сидишь же ты дома, да и по наружности твоей не видать этого.

    — Я вовсе не бываю дома, ведь с домашними делами жена и одна вполне может справиться.

    Управлять, руководить, регулировать, растить, кормить... Такова роль супруги, а также смысл глаголаdioikein, использованный Ксенофонтом, чтобы сказать, что внутри «дома» Исхомах ничем не занимается, что его жена прекрасно справляется сруководством «дома». Чаще всего повторяется идея хранителя. Так у Аристотеля и Платона:

    «В oikonomia роль мужчины отличается от роли женщины; роль мужчины — обеспечивать, роль женщины — хранить» («Политик», III, 4, 1277b). «Добродетель жены [...] состоит в том, чтобы хорошо распоряжаться «домом», блюдя все, что в нем есть, и оставаясь послушной мужу»

    ((«Менон», 71е).)

    Один-единственный глагол воплощает в себе все действия, связанные с работами по «дому». Разве это не отражение общего в частном: управление городом, даже царством, подобно управлению «домом». Чтобы лучше понять предмет обсуждения, послушаем Исхомаха, который в иносказательной форме рисует образ царицы пчел, пытаясь объяснить своей юной нимфе, чего он ждет от нее.

    «Согласно этому и обычай соединяет в одну пару и мужчину и женщину: как бог создал их соучастниками в рождении детей, так и обычай сделал их соучастниками в хозяйстве. Обычай указывает также, что для мужчины и женщины приличны те занятия, к которым бог даровал им больше способностей: женщине приличнее сидеть дома, чем находиться вне его, а мужчине более стыдно сидеть дома, чем заботиться о внешних делах. Мне кажется, продолжал я, и подобного рода работы, над которыми трудится пчелиная матка, назначены ей богом. Какие же работы у пчелиной матки, похожие на те, которые я должна исполнять? — спросила она. А вот какие, отвечал я, она, сидя в улье, не дает пчелам быть в праздности, но, которым следует работать вне улья, тех высылает на работу, и, что каждая из них приносит, она это знает, принимает и хранит, пока не понадобится употреблять это. А когда наступит надобность употреблять это, она делит между всеми, сколько кому следует. Она смотрит также за постройкой сотов в улье, чтобы они строились правильно и быстро, и заботится о вскормлении нарождающегося потомства; а когда пчелки вскормлены и стали годными для работы, она выселяет их в колонию под предводительством какой-нибудь пчелки из молодого поколения. Так неужели и мне надо будет это делать? — спросила жена. Конечно, отвечал я, тебе надо будет сидеть дома: у кого из слуг работа вне дома, тех посылать, а кому следует работать дома, за теми смотреть; принимать то, что приносят в дом: что из этого надо тратить, ты должна распределять, а что надо оставить про запас, о том должна позаботиться и смотреть, чтобы количество, предназначенное для расхода на год, не расходовалось в месяц; когда принесут тебе шерсть, ты должна позаботиться о приготовлении из нее одежды, кому нужна. И чтобы сушеные продукты были хороши для еды, тебе следует заботиться. Но одна из лежащих на тебе забот, продолжал я, может быть, покажется тебе не очень приятной: кто из слуг будет болен, тебе придется заботиться об уходе за ним».

    Возможно, нимфе достанет храбрости, с любовью или без любви, справляться с трудностями жизни, но придет время, и она постареет... А если тогда муж откажется от нее? За исключением «глаз, чтобы плакать», ей останется только магия:

    «[Я связываю] Аристоцида и женщин, которые будут появляться у него. Пусть он никогда не поцелует другую женщину или другого мальчика!»

    Это заклинание, написанное на магической табличке какой-то женщиной, чтобы «связать» мужчину, с которым соединила ее судьба. Судя по всему, речь идет о «связывании» желания или функционирования одного из органов (чаще языка) того, кого она желает завоевать или чью любовь надеется вернуть. Другие женщины, как, например, Симета у Феокрита, прибегают к молитве:

    «Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой милого друга!»

    Вертишейка — это колесо, которое быстро вертят, чтобы магическая церемония сопровождалась непрерывным звуком; Симета сжигает муку, лавр, льет расплавленный воск, чтобы ее Дельфис воспылал к ней любовью; она давит саламандру, делает троекратное возлияние, повторяя: «Женщина ль возле него или юноша — пусть он забудет / Также о них навсегда, как когда-то на острове Дии / Разом Тесей, говорят, о кудрявой забыл Ариадне»[88]. Эта трагедия патетична, желание влюбленной женщины измеряется, в сущности, не только ее привязанностью к мужчине, но и будущим общественным положением: от этого зависит вся ее жизнь. А вот табличка с текстом, который оставила Фила из Пеллы в Македонии. Отстаивая свое право на жизнь с Дионисофоном, она поносит некую Фетиму — «Грязная Фетима, [чтобы она] сдохла!»... Через эту запись я связываю помолвку и брак Фетимы и Дионисофона, как и его брак с любой другой женщиной, как вдовой, так и parthenos...

    «Пусть он не возьмет никакую другую женщину, кроме меня, пусть только мне будет позволено стареть рядом с Дионисофоном и никем другим».

    Мы уже говорили о сексуальной конкуренции. Кто помешает мужу обратить свой взор на другую женщину, взять более молодую сожительницу, поселить ее у себя в доме, видеться с ней? Что помешает мужчине выбирать партнерш в своем собственном «доме», чтобы, как он говорит, совершать другие «объединения» с его телом? Все жены, даже такие сильные, как Медея у Еврипида, боятся этого.


                            ... завиден
    Удел жены, коли супруг ярмо
    Свое несет покорно. Смерть иначе,
    Ведь муж, когда очаг ему постыл,
    На стороне любовью сердце тешит,
    У них друзья и сверстники, а нам
    В глаза глядеть приходится постылым.
    Но говорят, что за мужьями мы,
    Как за стеной, а им, мол, копья нужны.
    Какая ложь! Три раза под щитом
    Охотней бы стояла я, чем раз
    Один родить.

    Как избежать этих ловушек, как излечить болезнь, которую можно было бы назвать «старением "дома"»? У Исхомаха, судя по всему, есть ответ на этот вопрос: «Тебе нечего бояться, что с годами тебе будет меньше в доме почета, напротив, ты будешь уверена, что, старея, чем лучшим товарищем для меня и лучшим стражем дома ты будешь, тем большим почетом ты будешь пользоваться в доме».

    У женщины есть и преимущества. Ее physis не позволяет ей быть такой же отважной, как мужчина, но трусость делает ее внимательной и осмотрительной.

    «Но так как бог назначил женщину также и охранять внесенное в дом добро и знал, что для охраны не худое дело, если душа труслива, то он наделил женщину и большей долей трусости, чем мужчину».

    Все продумано в этом противопоставлении, и Ксенофонт систематизирует его еще точнее:

    «Так как оба пола по природе своей не одинаково ко всему способны, то по этой причине они тем более нуждаются друг в друге, и эта пара бывает тем полезней для себя, что один силен в том, в чем слаб другой. [...] Согласно этому и обычай соединяет в одну пару мужчину и женщину: как бог создал их соучастниками в рождении детей, так и обычай делает их соучастниками в хозяйстве».

    Материнская забота является этому наилучшей иллюстрацией:

    «Но ввиду того, что в женщину он вложил способность кормить новорожденных детей и назначил ей эту обязанность, он наделил ее и большей любовью к новорожденным младенцам, чем мужчину».

    «Холод и жар, путешествия и военные походы» — вот к чему приспособлены «тело и душа» мужчины. Слабость, изнеженность, вялость женского тела заточает ее в помещении. Речь идет об извлечении пользы из этих относительных способностей для приумножения достатка «дома». Именно деятельность мужа обеспечивает «дом» достатком, но женское руководство чаще всего его приумножает. Если все идет хорошо, «дом» процветает, если все идет плохо, «дом» хиреет...

    «[Мужчины нужны] для выполнения работ на открытом воздухе: распахивания нови, посева, посадки деревьев, пастьбы скота... С другой стороны, когда [припасы] внесены в крытое помещение, нужен человек для хранения их и исполнения работ, требующих крытого помещения. А крытого помещения требует кормление новорожденных детей, крытого помещения требует также приготовление хлеба из зерна, а равно и производство одежды из шерсти».

    Для женщины лучше остаться в «доме», чем проводить время вне его, мужчине лучше заниматься работами на улице. Девушке, впрочем, позволяется ходить к источнику за водой. Женщине — участвовать в религиозных церемониях, похоронах, свадьбах, она может посещать соседок, помогать больным, роженицам. Стоик Гиерокл вынес из этого свою сентенцию: «Мужчине заниматься полями, торговлей, покупками в городе; женщине — работой с шерстью, хлебом, работами по "дому"». Только бедные женщины вынуждены посещать такие мужские места, как агора.

    Конечно, нимфа Исхомаха являет все свои способности и показывает хорошие результаты. Она знает, «как распределять между служанками их работу прядильщиц» и, несомненно, многие другие вещи.

    «Что же касается еды, — говорит Исхомах, — она была уже превосходно приучена к умеренности, когда пришла ко мне: а это, мне кажется, самая важная наука как для мужчины, так и для женщины».

    Снова проявляет себя ненасытная гесиодова утроба! Комедия и постоянно возникающее женоненавистничество приписывают женщине сверхаппетит и любовь к вину. Матери обязаны воспитывать в дочерях умеренность — стыдливость, скромность. Именно они прививают дочерям ценности общества, на которых прочно покоится мужское владычество. «Какое мое умение? — говорит нимфа. — Все в твоих руках, а мое дело, как сказала мать, быть разумной». Благоразумие, sophrosyne, признак терпения и самоконтроля, имеет отличия у полов. Для Исхомаха речь идет о том, чтобы быть разумным, как ему советовал отец: поддерживать уровень благосостояния и приумножать его насколько возможно. Для нимфы речь идет о другом: во главе вопроса стоит знаменитая утроба с ее ненасытными желудком и маткой. Именно на них должна распространяться ее воля: сдержанность, воздержание — вот в чем заключается женское благоразумие.


    Хрупкость нимфы

    Именно на этой основе наставник Исхомах начинает процесс образования, чтобы сделать из нимфы рассудительную и умелую союзницу. Такова роль воспитателя и хозяина, муж исполняет ее тем лучше, чем он старше. Благоприятный фактор — его авторитет. Зрелый мужчина, уже определившийся в жизни, по крайней мере вдвое старше жены, привычный если не к политическому слову, то, как минимум, к командам, он, естественно, для нее авторитет. Что не мешает ему приносить жертвы богам, прося у них действовать сообща со своей нимфой, «чтобы и мне учить ее, и ей учиться тому, что полезнее всего для нас обоих. [...] И [она] горячо обещала перед богами сделаться такой, какой ей следует быть...».

    Он, вероятно, ничем не рискует: любые действия нимфы являются всего лишь одобрением и рукоплесканиями в адрес занимательной трудовой программы ее мужа. Вероятно... потому что, по неохотному свидетельству Исхомаха, существуют все-таки кое-какие трудности. Их первый разговор произошел не сразу после свадьбы. Прежде чем он состоялся, прошло некоторое время. «Когда она уже привыкла ко мне и была достаточно ручной, так, что можно было говорить с ней...» Причина ожидания Исхомаха благоприятной возможности начать приучать свою нимфу к труду проста и драматична: до этого момента она молчала. А не разговаривала она, несомненно, из-за морального и ментального потрясения, вызванного переездом в этот новый «дом» и совместной жизнью с незнакомым человеком — от этого она потеряла дар речи. Об этом говорит Медея Еврипида:


    И вот жене, вступая в новый мир,
    Где чужды ей и нравы, и законы,
    Приходится гадать, с каким она
    Постель созданьем делит.

    Свадьба является самым жестоким потрясением в жизни любой греческой женщины. Это еще ребенок; по случаю своего gamos она только что поднесла Артемиде свои игрушки: мяч, кукол, бабки... Она ничего не знает, от нее все скрывали, и вот ее приводят в чужой «дом», вокруг нее чужие люди...Gamos является насилием: среди криков Гимен! Гименей!, музыки и песен, мерных ударов в дверь thalamos, она оказывается в постели с мужчиной, которого, возможно, даже не знает, который поражает ее, которому тем не менее ей велят подчиняться и который делает с ней неведомые вещи. Этого вполне достаточно, чтобы потерять дар речи.

    Едва введенная в курс дела, едва получившая от своего дорогого хозяина основы основ, она внезапно превращается в хозяйку слуг, рабов, распорядительницу имущества, начальницу тех, кто находится под ее властью. Царица пчел должна приказывать, поучать, руководить рабами: она заставляет их выполнять работу (в «доме» или за его пределами), она также должна награждать, наказывать, кормить. Она за ними надзирает, но также и заботится, даже если, как говорит Исхомах, это ей неприятно. Но та, кто так быстро входит в роль блистательной ученицы-супруги, которая понимает, что такое приумножение «дома», замечает:

    «Это [...] для меня в высшей степени приятная обязанность, потому что слуги, за которыми будет хороший уход, будут чувствовать благодарность и станут более преданными, чем прежде».

    Новый важный момент: выбор другого главного персонажа дома: tamia. Мы довольно рано встречаем ее в греческой литературе, в царских «домах» «Илиады» она играет ту же роль, что и в «доме» Исхомаха: управительница, распределительница, экономка, старшая по «дому». А еще ей надлежит сдерживать женскую ненасытность.

    «В экономки мы выбрали после тщательного обсуждения женщину, самую воздержанную, на наш взгляд, по части еды, вина, сна и общения с мужчинами, которая, кроме того, обладала хорошей памятью.

    Я указывал ей, что и в благоустроенных городах граждане считают недостаточным издавать хорошие законы, а помимо этого выбирают блюстителей законов, которые имеют надзор за гражданами: соблюдающего законы хвалят, а кто поступает вопреки законам, того наказывают. Так вот, я советовал жене, чтоб и она считала себя блюстительницей законов над всем, находящимся в доме».

    Мы знакомимся здесь с совершенством: жена Исхомаха является образцом — литературным, разумеется, но эти категории близки античным читателям Ксенофонта, описавшего повседневный идеал. Однако апогеем являются последние слова Исхомаха о жене: «Тяжелее было бы [...] если бы я налагал на нее обязанность не заботиться о своем добре, чем заботиться о нем». Сократ восклицает: «Клянусь Герой, Исхомах, жена твоя, судя по твоим словам, обнаружила... мужской склад ума!» Эти слова потрясают. Мы вспоминаем о невероятно отважных самках, представительницах животного мира у Аристотеля, и вот женщина в своих достоинствах подобна мужчине! Петля затянута.

    От этого момента ощущения гордости за свое превосходство, за ощущение себя хозяйкой самой себе до властности всего лишь один шаг. От необходимости укреплять свой авторитет супруга может перейти к домашнему тиранству. Укрывшись за стенами «дома», из-за своей ограниченной способности восприятия и автономности она может решить отказаться от «внешних» взглядов, то есть от взглядов своего мужа. И это несчастье для мужей, как они говорят:

    «Вот мужчина, чье счастье каждый нахваливает на площади; но едва переступает он порог своего дома, он самый несчастный из мужчин. Его жена является хозяйкой всего; она командует, она без конца бранится».

    Другой персонаж Менандра заявляет:

    «Из всех диких животных нет никого более дикого, чем женщина».

    Судя по всему, авторы комедий любят выводить на сцену этих горемык, подчиняющихся своим женам. Несчастному Стрепсиаду, герою Аристофана, пришла в голову глупая идея взять в супруги женщину выше его по положению, некую Алкмеониду, жеманницу, предъявляющую непомерные требования к такому мужлану, как он. «Чудесная, тихая сельская жизнь... средь пчел, вина, оливок и овечьих стад» изменяется с приходом «важной и надутой» дамы[89]. Несчастный, презираемый, он не может ни выбрать имя своему сыну, ни воспитывать его так, как воспитывали его самого. Стрепсиад говорит сыну: «Вот вырастешь и коз в горах / Пасти пойдешь, как твой отец, кожух надев»; на что жена возражает: «Вот вырастешь, и на четверке, в пурпуре, / Поедешь в город...» Однако это Аристофанов театр: Стрепсиад женится на девушке из богатой семьи только в воображении поэта.

    А вот как в конце классической эпохи Менандр передает терзания власти и высокомерие богатой наследницы, пришедшей в новый «дом» с приданым, которое по тем временам можно было бы назвать неслыханным.

    «Нет, я не хочу говорить об этой отвратительной ночи, с которой начались все мои несчастья. Горе мне! Стоило ли мне жениться на Греобиле с ее десятью талантами[90], женщине, имеющей всего один локоть в высоту. А в придачу невыносимое высокомерие! Во имя Зевса Олимпийца и Афины, это невозможно выдержать! Моя маленькая служанка, такая быстрая, исполняющая мои приказы с полуслова, — она выгнала ее: и что мне осталось?.. Я женился на чудовище с приданым... Именно она принесла мне этот дом и поля; но, чтобы получить все это, надо было взять и ее. Это настоящий всемирный потоп».


    Персонаж ergatis’a

    Обязанности экономки не освобождают жену от выполнения основных домашних работ, естественно присущих женскому полу. Женщина трудится, но это в некотором роде труд, который не считается трудом. Ни отцами, ни мужьями. Не то чтобы он не был необходимым! Но это труд скрытый, «бесплатный», неявная эксплуатация, без возмущений и уж тем более без принуждения со стороны «деспотов». Он редко рассматривается историками, гораздо реже, чем рабский труд. Дело в том, что эксплуатация пола более банальна, чем эксплуатация раба. Этот труд не выделяется из повседневной жизни, в которой он растворен. Нужно выйти из банального, чтобы его заметить. Иногда об этом говорят, когда женщина умирает. Среди достоинств девушек и женщин, которые отцы и мужья перечисляют в эпитафиях, особенно часто после IV века, упоминается трудолюбие.


    Восемь десятков годов
    Прожила ткавшая так хорошо и искусно Платфида,
    Прежде чем в путь отошла по ахеронским волнам.
    (Леонид Тарентский. Пер. Л. Блуменау.)

    Время от времени изобилие работниц ставит перед «домом» определенные проблемы. Предлагаемый ниже эпизод произошел в Афинах после окончания Пелопоннесских войн, когда из-за гражданской войны множество «домов» осталось без мужчин: одни мужчины находились в сельской местности, другие в заключении, третьи укрылись за пределами города. Аристарх жалуется Сократу:

    «Когда у нас в городе началось восстание, и многие бежали в Пирей, ко мне сошлись покинутые сестры, племянницы, двоюродные сестры, и столько их собралось, что теперь у меня в доме одних свободных четырнадцать человек. А доходов у нас нет никаких — ни от земли, потому что она в руках противной партии, ни от домов, потому что в городе народа мало. Домашних вещей никто не покупает, занять денег негде...»

    Сократ отвечает:

    «Почему же Керамон, который содержит много людей, может не только добывать и себе и им средства, но еще столько у него остается, что он даже нажил состояние, а ты оттого, что содержишь много людей, боишься, как бы вам всем не умереть от недостатка средств?

    «Потому что он содержит ремесленников, а я людей, получивших воспитание свободных граждан».

    То, что нам известно о женском труде, не дает нам повода предполагать, что Аристарх не представлял себе своих родственниц работающими. Может, все дело в классовом менталитете? Однако женщины из зажиточных классов также умеют месить тесто, например, жена Исхомаха. Самая большая проблема, несомненно, в другом: работать на себя не считается трудом, в то время как работать на других является признаком зависимости, приравниванием свободной женщины к рабам. Сократ более прагматичен, чем его собеседник, и, пытаясь убедить его, он перечисляет список работ, считающихся женскими:

    «— Мука полезная вещь?

    — Очень даже.

    — А печеный хлеб?

    — Нисколько не хуже.

    — А плащи мужские и женские, рубашки [туники], солдатские накидки [хламиды], рабочие блузы [эксомиды]?

    — И это все — очень полезные вещи.

    — Неужели твои ничего этого не умеют делать?

    — Нет, все умеют, думаю».

    Тогда Сократ приводит многочисленные примеры афинян, которые сделали себе состояние, откармливая животных, выпекая хлеб, делая эксомиды.

    «— Да, клянусь Зевсом, — отвечает Аристарх, — они ведь покупают и держат у себя варваров, которых могут заставлять работать и делать такие хорошие вещи, а у меня живут свободные, да еще родные.

    — И потому что они свободны и твои родственники, ты полагаешь, они не должны делать ничего другого, кроме как есть и спать?»

    Эта проблема создает в «доме» напряженную обстановку: согласно Сократу, Аристарх не любит своих родственниц, а те не любят его... Наконец Аристарх решается последовать совету Сократа.

    «После этого добыли основной капитал, купили шерсти; во время работы обедали, после работы ужинали, из мрачных стали веселыми; прежние косые взгляды сменились радостными; они любили Аристарха как покровителя, Аристарх ценил их как полезных членов семьи»

    ((«Беседы с Сократом», 2, 7 1-17).)

    Супруга богатого человека, жена Исхомаха, присматривает за работой других, как все другие греческие женщины, она лично участвует в приумножении достатка своего «дома». Муж беспокоится при этом о ее здоровье:

    «Я советовал ей не сидеть все на одном месте, как рабыне, а с божьей помощью попробовать, как следует хозяйке, подойти к ткацкому станку да поучить служанку, если что знает лучше других, а если что плохо знает, самой поучиться, присмотреть и за пекаршей, постоять и возле экономки, когда она отмеривает что-нибудь, обойти дом и наблюсти, все ли на том месте, где должно быть. Это, казалось мне, будет зараз и заботой и прогулкой. Хорошее упражнение, говорил я, также мочить, месить, выбивать и складывать одежды и покрывала. От такой гимнастики, говорил я, она будет и кушать с большим аппетитом, и здоровее будет, и цвет лица будет у нее на самом деле лучше».

    А сейчас мы оставим жену Исхомаха, чтобы перейти к документам о женском труде.


    Шерсть: прялка и челнок

    Конечно, есть мужчины-ткачи, и в конце рассматриваемого периода уже возникают мастерские по производству тканей, но это сущая мелочь по сравнению с теми условиями, в которых производится огромное количество греческих тканей: они изготовляются в «домах» женщинами. Они прядут, ткут, красят ткани для членов «дома» и, в случае необходимости, как в «доме» Аристарха, на продажу. Почти все происходит там, начиная с доставки грубой шерсти, две основные операции — прядение и ткачество — требуют разной квалификации, особенно умения работать руками. «Дом» оснащен минимальным количеством необходимого оборудования.

    Девочки, ежедневно находящиеся в контакте с опытными старшими женщинами, приобщаются к труду очень рано. Эти мастерские заполняют как женщины свободные, молодые, взрослые и старые, так и рабыни всех возрастов. Мы не знаем, существовало ли разделение труда между свободными и несвободными женщинами. Некоторые изделия большого размера, например покрывала, делились на части, а в конце соединялись в одно целое. Этот общий труд создавал условия для появления женского сообщества в «доме». Как бы там ни было, судя по всему, женщины выполняли множество разных задач и имели немало постоянных забот. Жена Исхомаха кроме изготовления тканей — пока позволяет дневной свет — занимается и другими делами. Однако прядение и ткачество — самая важная женская работа в «доме», самый длительный и утомительный труд. Тем не менее даже в зажиточных слоях общества женщины никогда не освобождались от ткацкого труда. Что касается качества, то это были ткани легкие, тонкие, жатые, разноцветные, вышитые разнообразными рисунками вплоть до тех текстильных шедевров, которые выставляли parthenoi во время больших религиозных праздников. Видя красивое платье, мы всегда спрашиваем себя, кто его создательница.

    Шерсть, текстильные волокна в целом, со времен Пенелопы по крайней мере, женского рода. Erga gynaikon, женские работы — это чаще всего одежда. А шерсть может служить обозначением женского рода даже там, где женского рода нет. Так, в критском городе Кортина мужчина, обвиненный в адюльтере, был приговорен носить на голове пучок шерсти! Выставленный таким образом на всеобщее обозрение, он теперь назывался gymnis, женоподобный, и это было оскорбление. Потому что он потерял над собой контроль и предался, подобно женщине, наслаждениям Афродиты. Шерсть в данном случае также указывает, в чем грех этого мужчины.

    Неудивительно, что в божественной среде текстильные работы также являются уделом женщин. Можно даже утверждать, что среди богинь умение ткать служит критерием в определении сфер влияния. Если выбирать лучшую богиню-ткачиху — это, несомненно, Афина. Утверждая это, мы прекрасно знаем, что другие богини в этом искусстве не отстают от нее: Артемида и Гера, а также героини произведений, например Елена, являются непревзойденными ткачихами. Однако, если выбирать первую, то это именно Афина, одно из имен которой подчеркивает это ее достоинство: Ergane, мастерица. От мифа, например о создании Пандоры, в котором именно Афина изготавливает для Пандоры наряд, до ритуалов, где, подобно другим богиням, она чествуется с помощью приносимой в дар одежды, Афина ассоциируется с ткачеством. Она от него «неотделима» по причине ее особой связи с техникой и ремесленными навыками; Афина является изобретательницей ткацких приспособлений и способов; она следит за качеством.

    Один из наиболее известных элементов ритуалов, связанный одновременно с ткачеством и Афиной, — знаменитый peplos, плащ, который ткали в честь богини и приносили ей каждые четыре года по случаю самого большого праздника афинян Великих Панафиней. Речь идет об огромном и великолепном произведении. Огромном, потому что этот весьма типичный плащ служил парусом кораблю, по этому случаю втаскивавшемуся на половину пути к Акрополю. Великолепном, потому что это подтверждают все свидетельства: это изделие многоцветное, украшенное разнообразными сценами, из которых самые зрелищные представляли войну богов против Титанов. Парча и вышивки украшали этот дар города своей богине-покровительнице. В изготовлении шедевра участвовали три категории женщин-гражданок. Процесс начинался с вступительной речи жрицы Афины, которая «таким образом приступала к работе над пеплосом богини». Ее прислужницами являлись две или четыре «архефоры», дочери лучших афинских «домов» в возрасте от пяти до десяти лет. Но, само собой разумеется, поскольку девочкам не под силу подобное грандиозное предприятие, женщины-гражданки других возрастов также участвовали в этом коллективном труде. Сперва в качестве наставниц — матери, мастерицы ткацкого труда; потом приходил черед рабочих рук ergastines, parthenoi, набранных из десятков лучших семей. Тот же труд, что и дома, то же разнообразие женских возрастов, та же иерархия, та же методика, меняются только размеры и задача. Масштаб требовал разделения и четкой организации труда.

    Они кажутся нам слишком юными, эти архефоры, подручные в искусном ткачестве. Однако, возможно, это не так. Жена Исхомаха уже умела ткать плащ, когда пришла к нему. Ей нет еще пятнадцати лет, ей четырнадцать. А благодаря договорам, написанным на папирусах эллинистического Египта, нам известно, что обучение рабыни, чтобы из нее получилась хорошая ткачиха, длится четыре года. Значит, не стоит удивляться, что девочки, рано приступившие к ткацкому ремеслу, также успешно изготавливают в этой мастерской божественный пеплос.

    Идеальная женщина помимо соблазнительного тела и ума обладает первостепенным достоинством супруги: мастерством и усердием. «Для женщин телесными качествами являются красота и рост; душевными качествами — терпение и трудолюбие, но без угодливости». (Аристотель). Идеал — это та форма «бесплатного» труда, в некотором роде не необходимого тем, кого их участь не обязывает трудиться.


    Эпилог с сюрпризом

    Итак, что же такое «Домострой» Ксенофонта, как не рассказ о подчинении нимфы мужем? Мы уже видели, как этот образ «работает» на процесс «приручения». Нимфа должна покориться, и та, кого нам показывает Ксенофонт, даже просит об этом своего господина и хозяина. Конечно, он уже застиг ее врасплох, когда она тайком украшала себя; он ее отругал; она ответила, как следовало, что все это было кокетством, что она принимает его замечания и никогда больше так не сделает, что будет, как учила ее мать, благоразумной. Что мы можем добавить к этой грустной истории? Нельзя же просто так проститься с юной женой Исхомаха.

    Мы подготовили вам сюрприз.

    «Эпилик был моим дядей... Он умер в Сицилии, не оставив детей мужского пола, а оставив двух дочерей, которых разделили между Леагром и мной. Дядя оставил дела в плохом состоянии... Однако я пригласил Леагра и заявил ему, что в подобных обстоятельствах честные люди должны проявить преданность по отношению к своей семье... "Следовательно, ты должен оставить себе одну, я же возьму другую дочь". Мы поступили согласно уговору; но, на беду, та, что досталась мне, заболела и умерла. Другая еще жива. Это та, которую захотел Каллий из-за обещанной за ней кругленькой суммы денег и потребовал у Леагра уступить ее. Едва об этом узнав, я прервал молчание и обратился к Леагру... со следующими словами: "Если ты хочешь, чтобы она тебе принадлежала, бери ее и будь счастлив; если нет, требую ее себе". При этой новости Каллий потребовал наследницу для собственного сына... Что касается этого сына, ради которого он претендовал на обладание рукой дочери Эпилика, узнайте, каково его рождение и как Каллий его признал. Это стоит того, чтобы узнать, сограждане».

    Далее читатель поймет, почему его ввели в этот лабиринт афинских споров:

    «Он женился на дочери Исхомаха: прожив с ней менее одного года, он взял ее мать, и этот человек, последний из презираемых, жил с матерью и дочерью, жрицей божественных Матери и Дочери[91]: они вместе жили в его "доме"! Дочь Исхомаха рассудила, что лучше умереть, чем жить в подобном стыде: она попыталась повеситься, но ей помешали; вернувшись к жизни, она бежала из "дома": мать прогнала дочь. Насытившись ею, Каллий отослал ее. Она сказалась беременной от него; но когда она родила сына, Каллий не признал его своим. Родственники женщины, приняв ребенка, пришли к алтарю с пожертвованием на праздник Апатуриев и пригласили Каллия начать жертвоприношение... Положив руку на алтарь, он поклялся, что у него нет и никогда не будет другого сына, кроме Гиппоника, рожденного от дочери Главкона, и что, если он солгал, да сгинут он сам и весь его род... Итак, некоторое время спустя он вновь возобновил связь с этой старухой, бесстыднейшей из женщин, перевез ее к себе, а этого сына, уже большого, представил Керикам, заявив, что он его. Каллиадес возразил против того, чтобы он за него ходатайствовал; но Керики проголосовали согласно закону их коллегии, которая позволяет отцу представлять им своего сына, если он клянется, что это его ребенок. Возложив руку на алтарь, Каллий поклялся, что это его законный сын, рожденный от Хрезиллы. Это был тот самый, от которого он раньше отказался...»

    Неужели эта мать — нимфа «нашего» Исхомаха? Историки античной Греции — люди осторожные и не решаются идентифицировать мегеру Хрезиллу с нежной безымянной особой из «Домостроя»; к тому же плохо совпадают даты, если считать, что пара является современниками эпохи (около 325 года до н. э.?) написания трактата. Но ничто не мешало Ксенофонту выбрать своего Исхомаха за его превосходные управленческие качества из недавнего прошлого, когда Афины, как и составляющие город «дома», процветали. Следовательно, трактат представлял «диалог между прошлым и настоящим»[92]. Вот как жизнь в «доме» превращает нежную, благоразумную нимфу, любимую и уважаемую, в разбитную вдовушку, гарпию... Можно было бы поверить в поучительную историю Ксенофонта, если бы не случай, руководивший связью двух текстов, включивший вторую историю в журнал различных фактов. Хотя вряд ли стоит делать из нее какой-то другой вывод, кроме одного: «дом» существовал и потом... умер. Тем не менее остается осадок от всего того, что говорилось до этого момента о браке. Речь шла о первом браке. Вдова же, женщина, уже послужившая какому-то «дому» и переданная в другой «дом», чтобы делать там детей, а следовательно, разведенная, эта женщина, которую ее значительное приданое — в данном случае очень большое — делает менее зависимой от мужа, не имеет ничего общего с нежной нимфой. Отсутствие девственности, с одной стороны, и воспитание мужа, невинность, огромная разница в возрасте — с другой. Повторные браки встречаются часто. Демографический дисбаланс между супругами, то есть между тридцати-сорокалетними мужчинами и пятнадцати-двадцатипятилетними женщинами, сильно увеличивается благодаря специфической морали мужчин, морали войны, сформировавшейся в эту эпоху в Афинах (откуда перенаселение «дома» Аристарха). Психологические условия, в которых оказываются эти нимфы, не имеют ничего общего с психологическими условиями первой брачной ночи какой-нибудь parthenos.

    После 451 года до н. э. и того закона Перикла, который впоследствии помешал ему самому, брак в Афинах стал возможен только в системе «домов».



    Примечания:



    8

    Реальные ли это проблемы или воображаемые, для нас не столь важно. Главное — как греки понимали связь женщины с божеством.(Прим. авт.)



    9

    Сексуальный акт, совершенный в подобном месте, оскверняет и само место, и божество. Последствия всегда одинаковы: божественный гнев на местных жителей, обращение к оракулу, чтобы понять причину и/или чтобы узнать волю бога, кара божества в виде нового ритуала: обычно ритуал, о котором рассказывается в этом мифе.(Прим. авт.)



    82

    Ксенофонт. Домострой / Пер. С. И. Соболевского. (Прим. ред.)



    83

    Вспомните процесс феминизации и как «сверхмужчина» Геракл прял у ног Омфалы. (Прим. авт.)



    84

    Девушка, не имеющая брата, которую сообщество, опасаясь исчезновения «дома», обязывает выйти замуж за ближайшего родственника ее покойного отца. (Прим. авт.)



    85

    Это недавнее «открытие» принадлежит Л. Бодью (L. Bodiou), изучавшему трактаты врачей и биологов классической эпохи. (Прим. авт.)



    86

    Поскольку греки считали, что оплодотворение происходит через неделю после акта, введение подобных предметов до этого срока не рассматривалось как провоцирование выкидыша. (Прим. авт.)



    87

    Такое поверье существовало еще в XX веке. (Прим. авт.)



    88

    Феокрит. Колдуньи / Пер. M. Грабарь-Пассек. (Прим. ред.)



    89

    Аристофан. Облака / Пер. А Пиотровского. (Прим. ред.)



    90

    Это довольно большое приданое. (Прим. авт.)



    91

    Деметра и Кора. (Прим. авт.)



    92

    Выражение, заимствованное из комментариев к Ксенофонту S. Pomeroy «Xenophon Oeconomicus. A Social and Historical Commentary», Oxford, Oxford University Press, 1994. (Прим. авт.)








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх