Загрузка...



  • Женщины «Илиады»: Брисеида и Хрисеида[25]
  • Вслушаемся в их имена...
  • В поисках определений: женские имена
  • Хрисеида, дитя и дочь-своего-отца
  • От девушки к женщине, от свадьбы к смерти
  • От koure -своего-отца до божественной девственницы
  • Женщины «Одиссеи»: Навсикая, Parthenos
  • Укрощение parthenos
  • Дочь «дома» и «дом» дочери
  • И Пенелопа: женщина одного мужчины
  • Состязание женихов
  • Цена свадьбы: покупка и продажа
  • Что делают «благородные женихи» в «доме» Одиссея?
  • Пенелопа у себя «дома»
  • Девушки и женщины эпопей
  • Глава 2. Женщины греческих эпопей

    Несмотря на проблемы, встающие перед нами при упоминании слова «эпопеи», мы вряд ли можем обойти вниманием Гомера — этот первоисточник и главное свидетельство. Всего-то двадцать семь тысяч стихов. Однако, отправившись на поиски первых греческих женщин, мы найдем там нескольких героинь и множество молчаливых теней. Лишь несколько женских фигур оказались в центре внимания.

    Говоря обо всех женщинах, аэды представляли их только в двух ипостасях: дочь[23] и супруга. В осажденной Трое беспокойство за судьбу мужчин толкает женщин к Скейским воротам:


    Окрест героя [Гектора] бежали троянские жены (alochoi) и девы
    (thygatres),
    Те вопрошая о детях, о милых друзьях и о братьях, Те о супругах...
    ((VI, 238—40). Пер. Н. Гнедича.)

    Поэт имеет здесь в виду весь женский пол, представлявший в Трое хоть какое-то значение[24] (дочерей, сестер, матерей, жен). Дочерей и жен, потому что брак разделяет женщин на две части. Греческие женщины, как мы неоднократно убедимся в этом, почти так же озабочены возрастом, как и сексом, и именно это меняет их отношение к мужчине. Но вне этого простого противопоставления между женщиной замужней и незамужней, если внимательно вслушаться в язык аэдов, можно обнаружить другие, незнакомые нам ипостаси женщин. Попробуем поймать их на словах — тех, что они используют, описывая дочерей, родственниц, девственниц, детей, юных жен, матерей, вдов... — всех женщин. Это не те слова, что употребляются в современном греческом языке. При переводе этих слов довольно трудно описать статус женщины в наших категориях. Но мы постараемся не отрываться от реальности и, чтобы добраться до сути, воспользуемся гидами — героинями «Илиады» и «Одиссеи», мы последуем за Брисеидой и Хрисеидой, потом за Навсикаей и, наконец, за Пенелопой.


    Женщины «Илиады»: Брисеида и Хрисеида[25]

    «Илиада» начинается со ссоры. Мы следим за ее нарастанием и видим гнев Ахилла, вызванный очевидной, на его взгляд, несправедливостью царя Агамемнона. Ссора произошла из-за обладания женщинами: Брисеидой и Хрисеидой.


    Вслушаемся в их имена...

    Итак, есть два брата, жрецы Аполлона: Брис из Лирнесса в Троаде, городе, взятом и ограбленном Ахиллом, и Хрис из Хриса в Троаде, городе, захваченном Агамемноном. У каждого есть дочь. Одна, Гипподамия, которую в «Илиаде» зовут Брисеидой, она была замужем за Минесом, убитым Ахиллом в Лирнессе Троадском; вторая, Астинома, которую в «Илиаде» зовут Хрисеидой, она замужем за Эпистрофом, убитым Ахиллом в Фивах. Дочери двух царей-жрецов-братьев, отданные в жены двум троадским царям и, следовательно, сменившие «дом», были захвачены и уведены двумя ахейскими царями-победителями в качестве военной добычи. Мы раскрываем «Илиаду», эта история, «дела минувших дней», разворачивается на наших глазах. Хрис требует от Агамемнона вернуть ему дочь (угрожая страшным бедствием, которое нашлет на него Аполлон). Агамемнон отказывается. Тогда на греческое войско, расположившееся лагерем возле Трои, обрушивается мор (Хрис ведь предупреждал)[26]. Этот мор вынуждает Агамемнона согласиться вернуть Хрисеиду; он согласен, но угрожает Ахиллу:


    Требует бог Аполлон, чтобы я возвратил Хрисеиду,
    Я возвращу [...]
    [...] но к тебе я приду, и из кущи твоей Брисеиду
    Сам увлеку я, награду твою, чтобы ясно ты понял,
    Сколько я властию выше тебя...
    ((I,183—87).)

    Это оскорбление и есть та искра, что разжигает гнев Ахилла и побуждает его оставить борьбу (войну с троянцами), в которой будет сильно недоставать его храбрости.

    В этой истории женщины ценятся, как воинская награда. У них немало общего: одинаково положение, которое они занимали, их красота («прекрасноланитые»), место, где они жили (шатры, «кущи» ахейских вождей) и роль утехи вождя, которую они исполняли в минуты отдыха. Двоюродные сестры были столь похожие, что следующая после Гомера традиция разделила их, сделав Хрисеиду белокурой, тоненькой и невысокого роста, а Брисеиду статной, высокой, белокожей, черноволосой, со сверкающим взором.

    Как же сочинитель их называет? Эти девушки носили сперва обычные и банальные, «настоящие» греческие имена, имена, заключающие в себе смысл: первую звали Астинома, «Закон города», вторую Гипподамия, «Укрощенная кобылица». Но в «Илиаде» их имена, очевидно, меняются. Нам объясняют почему. Их ни разу не называют настоящими именами. Но мы знаем, что обычно имя женщины изменяется при вступлении в брак[27]. Эта странная утрата имени поможет нам лучше понять природу перехода дочери в ипостась жены (и наоборот). Эти новые имена датируются моментом, когда были убиты их мужья, когда их телами насильно овладели другие мужчины, до того, как гнев охватил Ахилла. Воины никогда не называют их Астиномой и Гипподамией, вдовами неких убитых мужей, но Брисеидой и Хрисеидой. Фонетически и семантически эти имена так похожи, что трудно усмотреть в этом лишь случайность.

    Их имена связаны с местом их происхождения; мы видим прямую связь между Хрисой (городом, где Хрис является жрецом Аполлона), Хрисом и Хрисеидой, «Той, что из Хрисы»; что касается Брисеиды, ее имя можно понять, как «Та, что из Брисы», расположенной на острове Лесбос. Эти имена можно перевести как этнические[28]: брисанка, хрисанка. Очевидна и связь с отцами: Брисеида — производное от Бриса, это дочь Бриса; Хрисеида — дочь Хриса; Брисеида и Хрисеида звучат как существительные женского рода, образованные от имен их отцов. Вот ради кого звучат эти имена дочерей-жен, в них заложена идея о происхождении, принадлежности, владении; таким образом, одновременно обозначается женский род, потомство и происхождение. В конце концов, существует корень слова и его смысл. Хриса, Хрис, Хрисеида — это значит «золото»; Хрисеида значит «Золотая», что можно считать физическим качеством: Хрисеида блондинка, однако, как и в традиционном определении Афродиты — «многозлатная Афродита», определение это многозначно: с одной стороны, белокурые волосы, с другой — золото вместе с исполнением эротических обязанностей, к которым ее приобщили греки, а также идея богатства. Брис, Брисеида происходит от britho, глагола, используемого для определения веса, того, что ценится за свой вес, а особенно того, что отягощено плодами, богатствами. Обе они сокровища.


    В поисках определений: женские имена

    Для идентификации Брисеиды и Хрисеиды рассказчик и воины пользуются не только их именами, они имеют в своем распоряжении неустойчивые категории греческого женского рода. Этот словарь достаточно богат и двусмыслен. Чтобы попытаться его понять, следует вновь вернуться к их судьбам, которые рассказчик, занятый сюжетом, ссорой военачальников, описывает до крайности скупо. Обе они были: 1) девственницами с собственными именами; 2) после замужества они утратили отцовское имя и обрели имя мужа; 3) через неопределенное время (возможно, они были матерями) они одновременно овдовели и не по своей воле попали к мужчинам, которые отныне стали располагать ими по своему желанию. Несмотря на сходство их судеб, автор по-разному описывает их состояние. Именно эти различия нас и интересуют.

    Греческие мысль и язык обладают, достаточным количеством средств, чтобы описывать, квалифицировать женщину через связь с мужчиной, через связь с женским полом в целом. Аэд, желающий их описать, погружается в богатейший резервуар образов. Но не стоит удивляться, если это описание не соответствует тому выводу, который я сделал из истории этих женщин. Лексика аэда не проясняет нам ситуацию. Не стоит удивляться тому, что Хрисеида называется столь же часто pais — «дитя», как и thygater — «дочь» (как «дочь такого-то) или koure. А Брисеида два раза оказывается alochos, «супругой», два раза gyne, «женщиной», но в то же время семнадцать раз koure. Koure? Но в классическом греческом языке слово koure переводится как «молодая девушка, то есть девственница». Выходит, Брисеида, выйдя замуж, став вдовой, а потом пленницей, является женщиной, ублажающей мужчин, и одновременно девушкой, koure. Что же тогда такое гомеровская девушка?

    Видя, как женщины достались героям, Ахиллу и Агамемнону, и те поселили их в своих шатрах, воины, спутники своих предводителей, могут рассматривать сестер только как прекрасно сложенных красавиц, призванных согревать ложе. И речь идет не только об этих двух женщинах!


    [Терсит Агамемнону] Кущи твои преисполнены меди, и множество пленниц
    В кущах твоих, которых тебе аргивяне, избранных
    Первому в рати даем, когда города разоряем.
    ((II 225—29))

    Именно в данном контексте божественный Калхас называет Хрисеиду koure, «черноокой девой». Но ведь ни Брисеида, ни Хрисеида не являются девственницами. Они были ими, когда отцы отдавали их замуж, но в данном случае ни та, ни другая не играют роль девственницы; насилие позволило мужчинам обладать этими девушками, и это обладание подобно тому, как если бы речь шла о покупке; обладание, повиновение, наслаждение, вот о чем говорит Агамемнон: Хрисеида обязана являться, когда бы он ее ни позвал («ложе со мной разделяя» (I, 31)). Не следует принимать, в гомеровском языке koure за koure классическую, которая означает незамужнюю девушку или девственницу. Тогда мы упускаем важную часть смысла слова и его сложность. Kourai Хрисеида и Брисеида сексуальны, прелестны и привлекательны.


    Хрисеида, дитя и дочь-своего-отца

    «Брисеида» означает не только брисанка, ее очень часто называют koure Briseos, «дочь Бриса» — это словосочетание выражает одновременно и половую принадлежность, и возраст, и родственную связь. О Хрисеиде же можно сказать, что она только дочь. Именно так обозначает ее прорицатель Калхас, когда предупреждает греков, что бог нашлет на них мор: пока «к отцу не отпустят koure его черноокой» (I, 98—99). Именно для нее наиболее велик разрыв между ее «социальным» положением, сексуальной ролью пленницы-сожительницы, и столь нежными словами, которыми пользуются для ее описания воины и рассказчик.

    Но если ничего подобного нельзя сказать о Брисеиде, разве не странно, что в трех случаях ее, сожительницу военачальника, описывают словом pais, «дитя, дочь»?[29] Именно pais означает близость к отцу (но не к матери!). Однако это слово в меньшей степени определяет родство, скорее эмоциональную связь. «О! — говорит Хрис ахейцам, — да помогут вам боги, имущие домы в Олимпе, / Град Приамов разрушить и счастливо в дом возвратиться; / Вы ж освободите мне милую дочь (pais)» (I, 20). В сцене возвращения Хрисеиды ее отцу Агамемноном мы не удивляемся, видя, как Хрис с радостью получает свою«милую дочь», а стороннее лицо, Одиссей, описывает ее в точно таких же словах: эта «дочерь» все-таки ушла с ложа Агамемнона (I, 443—5). Pais здесь, следовательно, используется скорее для описания чувств, чем возраста. Мало таких отцов, продолжающих называть свою дочь (даже вдову!) прозвищем, говорящим об их близости или по крайней мере о воспоминаниях об этой близости в ее раннем детстве.

    Другое название Хрисеиды — thygater, то есть «дочь такого-то». Если Хрисеида является одним из редких примеров «любимых детей» в «Илиаде», «дочери»-thygatres, напротив, представлены в поэме в достаточном количестве. Гомеровский герой колеблется между двумя полюсами: неистовым, параноидальным индивидуализмом и своими привязанностями: своим классом и своим «домом». Именно в родственных связях наиболее сильно проявляются привязанности. И именно там единый мир. Вместе с родственными связями мы проникаем в настоящую систему символов, в язык первоначальных значений. Герои описываются как рожденные от мужчины; Главк, объясняя свое противостояние с Диомедом, так подводит черту своему происхождению: «Жил Гипполох, от него я рожден и горжуся сим родом» (VI, 206). Но Д. Редфилд прав, когда напоминает: «Герой [эпопеи] также рожден и женщиной», и подчеркивает, что даже у Гомера можно обнаружить, что «врожденные качества какого-то индивидуума наследованы от матери». Таким образом, весьма многочисленные thygatres «Илиады» объясняются необходимостью упоминать также женщин при упоминании родственных связей. И все-таки все эти «генеалогические» дочери являются дочерями-своих-отцов. Даже самые незначительные из богинь: Фетида часто называется «thygater морского старца Нерея», как Афродита, Афина, музы — thygatres Зевса; Гера — thygater Крона. Этот перечень показывает, что быть божественной thygater не означает принадлежность к одному сексуальному статусу. Ни Афина, ни музы, ни Гера — девственница, нимфы и супруга — с этой точки зрения не представляют одно и то же. Для смертных тем более качество thygater не означает принадлежность к определенному сексуальному статусу. Следовательно, можно быть thygater какого-то мужчины и после свадьбы.

    Описывая женщину в добрачный период, «Илиада» использует слово thygater чаще во множественном числе; thygatres «Илиады» образуют некую общность. Все троянские женщины, как мы видим, являются «дочерями и супругами»: thygatres и alochoi, иными словами, дочерьми, матерями. Когда становятся thygatres? Возможно, в пубертатный период. Но это неопределенно. Употребление слова во множественном числе прекращается с момента свадьбы. С этого времени thygater индивидуализируется и становится единичной nymphe. Этот путь, который мы пройдем вместе с Навсикаей, подтверждает тот «тайный дар», который девушка передает во владение мужу. На этом жизненное поприще thygater должно бы закончиться, но ее необходимое присуствие на генеалогическом древе дает ей возможность «продолжить себя» благодаря родам и после них; вот почему герои упоминают thygatres среди своих предков!


    От девушки к женщине, от свадьбы к смерти

    Два слова употребляются исключительно в связи с Брисеидой: супруга и женщина. Первый раз, чтобы описать будущее: Патрокл обещает, что она станет супругой Ахилла. Второй раз, когда Ахилл говорит, что, прежде чем ее взял к себе Агамемнон, она разделяла ложе с ним, Ахиллом, и он ее любил, как «Добродетельный муж и разумный / Каждый свою [alochos] бережет и любит, как я Брисеиду: / Я Брисеиду любил, несмотря, что оружьем добыл!» (IX, 341—43). Не будем придавать значения утверждению, что насилие дает мужчине право обладать женщиной, а также факту матримониального соглашения[30], обозначающему здесь зарождение любви. Следовательно, можно любить (а возможно, особенно любят...) другую женщину, а не ту, что была вам передана ее отцом во время бракосочетания. Почему же, несмотря на их псевдоидентичность, Хрисеида гораздо больше Брисеиды остается koure-своего-отца? Почему в отличие от Хрисеиды мужчины называют Брисеиду терминами, связанными словами, предназначенными для взрослой женщины?

    С самого начала нашего изучения гомеровской женской лексики мы слышим только мужские слова. Ни одна ни другая сестра не говорят сами. Только один-единственный раз мы слышим голос koure-Бриса, когда рассказчик один раз из двух употребляет слово «женщина», gyne. Патрокл убит, его тело лежит в шатре Ахилла. Вожди ахейцев помирились, и Агамемнон совершает публичное покаяние и приносит Ахиллу несметный выкуп. Единственное, с чем можно было бы сравнить этот выкуп, это с приданым thygater, богатствами, с которыми отец отдает ее в другой «дом». Итак, из шатра Агамемнона


    Семь Ахиллесу обещанных в сени треножников взяли;
    Двадцать блестящих лаханей, двенадцать коней пышногривых;
    Вывели вместе и жен непорочных, работниц искусных
    Семь, и осьмую румяноланитую Брисову дочерь.
    С златом же сам Одиссей, отвесивши десять талантов,
    Шел впереди.
    ((XIX, 243—48))

    Агамемнон добавляет клятву о сделке:


    «Я здесь клянусь, что на Брисову дочь руки я не поднял,
    К ложу неволя ее иль к чему бы то ни было нудя;
    Нет, безмятежной она под моим оставалася кровом!»
    ((XIX, 261—63))

    Богатство и девственность (непорочность или, скорее, воздержание, поскольку о какой девственности можно говорить, когда речь идет о вдове) — Брисеида играет здесь роль nimphe, «обычной» новобрачной. «Златой Афродите подобная ликом» Брисеида прибывает в шатер Ахиллеса, видит тело Патрокла и падает на него,


    Вкруг мертвеца обвилась, возрыдала и с воплями стала
    Перси терзать, и нежную выю, и лик свой прелестный
     [...] стенали и прочие жены.
    ((XIX, 284—856; 301))

    Почему Брисеида внезапно перестает быть koure-своего-отца, о котором больше не упоминается, почему она обретает в это мгновение зрелость, превращается в женщину? Именно она имеет отношение к произошедшему событию: смерти самого дорогого для нее человека — господина и любовника. Значит, на нее возлагается задача, характерная для взрослой женщины. Она слишком молода, чтобы выполнить погребальный обряд, возлагаемый обычно на женщину в возрасте и заключающийся в очищении тела[31], она должна просто оплакать его. Вместо молчания, которого от нее всегда требовали, она выплескивает свою боль. Этот поступок имеет ритуальное значение: «Стенали и прочие жены». Ясно, что женщины кричат ради мужчин, которые могут плакать только молча.


    О мой Патрокл, о друг, для меня, злополучной, бесценный!
    Горе, живого тебя я оставила, сень покидая;
    В сень возвратясь, обретаю мертвого, пастырь народа!
    Так постигают меня беспрерывные бедство за бедством!
    Мужа, с которым меня сочетали родитель и матерь,
    Видела я перед градом пронзенного медью жестокой;
    Видела братьев троих (родила нас единая матерь),
    Всех одинако мне милых, погибельным днем поглощенных.

    Брисеида объясняет свою особую привязанность к Патроклу:


    Ты же меня и в слезах, когда Ахиллес градоборец
    Мужа сразил моего и обитель Минеса разрушил,
    Ты утешал, говорил, что меня Ахиллесу герою
    Сделаешь милой супругой, что скоро во фтийскую землю
    Сам отвезешь и наш брак с мирмидонцами праздновать будешь.
    ((XIX, 287—299))

    Как быстро эти женщины переходят от одного мужчины к другому! Она в неоплатном долгу перед Патроклом. Эта свежеиспеченная вдовушка готовится стать законной супругой божественного Ахилла — убийцы ее близких, да еще и испытывает радость от этой божественной войны. Вот каким образом из Гипподамии, супруги, потом вдовы, она становится, если не супругой, то по крайней мере подругой Ахилла и даже в более поздних источниках матерью сына Ахилла, Неоптолема... все еще оставаясь koure-Бриса.


    От koure -своего-отца до божественной девственницы

    Хотя позднейшие источники наделяют Хрисеиду судьбой, подобной судьбе Брисеиды, рассказывая, как отец добровольно вернул ее Агамемнону и как она родила от него детей Ифигению и Хриса, именно в «Илиаде» содержится ответ на вопрос: почему в отличие от Брисеиды Хрисеида остается только koure-своего-отца? Все дело в том, что, если Брис мертв, Хрис жив. В этом все отличие: с одной стороны, между отцом и дочерью устанавливается действенная связь, несмотря на факт насилия, Хрис — после божественного вмешательства — получает свою дочь; тогда как, с другой стороны, смерть отца дает Брисеиде нечто вроде свободного выбора, и используется только имя отца, но не принадлежность ему.

    Именно в этом ключе мы можем рассматривать разные слова, используемые воинами относительно этих девушек. Брисеида больше koure, чем женщина или супруга, в то время как Хрисеида меньше koure, больше thygater и pais, но никогда gyne. Именно присутствие отца отличает Хрисеиду от Брисеиды: оно делает ее pais — он любит ее; делает ее thygater — отец занимается ее будущим, потому что его влияние на нее остается незыблемым, несмотря на ложе Агамемнона. Брисеида остается без отца, и после военных действий ее имя продолжает напоминать всем о ее происхождении, сообщает, откуда она пришла, — из Брисы, от Бриса. Говоря о девушках, аэды говорят скорее о том, откуда они, чем кто они. Самая прямая параллель, которую можно обнаружить в такой потере «индивидуального» имени в пользу имени родственного, — это имя человека, которого насилие или покупка превратили в раба: рабы одновременно теряли и свободу, и свое имя.

    Афинское право классической эпохи сохранило черты незыблемой связи между отцом и его дочерью. Даже вступив в брак и уплатив супругу приданое, когда дочь жила в «доме» своего мужа под его опекой, если по какой-то причине дочь и/или отец разочаровывался/разочаровывались в супруге, отец мог забрать ее домой — вместе с приданым! Это право, называемое аферезисом, переставало действовать с рождением первого ребенка (первого мальчика?), рождением, окончательно соединяющим супругу с новым «домом». Это означает, что влияние отца на дочь сохранялось, его авторитет был сильнее авторитета мужа или, отличаясь от авторитета мужа, он продолжал действовать по инерции.

    Другие гомеровские kourai являются богинями. Нам достаточно одной — Афины. В «Илиаде» описывающие ее слова связаны с ее отцом, она thygater и tekos, то есть «дитя», «отпрыск», но особенно она koure-Зевса. История ее рождения, объясняющая ее особенную связь с отцом, стоит того, чтобы быть здесь рассказанной. По Гесиоду, у Зевса была жена, Метида-Премудрость, от которой он ожидал ребенка: Афину. В то же время Зевса убедили остерегаться потомства Метиды, потому что после рождения Афины у нее родится сын, угрожающий его господству. Чтобы избежать риска, Зевс «себе ее в чрево отправил», но, переварив мать, он смог уберечь Афину. В конце концов она появилась из головы своего божественного отца, уже взрослая, в полном вооружении. И никогда дочь, koure-Зевса, не будет принадлежать к другому кругу женщин, кроме «девственниц», не будет иметь другого отношения к миру, оставаясь исключительно дочерью-своего-отца. От других отпрысков Зевса Афину отличает то, что она перворожденная от его первой супруги. В какой другой культуре существует подобный образ дочери, родившейся только от отца? Оставим в стороне историю об угрозе господству Зевса — избитая тема. Разве не проявляется в этом мифе мечта греческих мужчин производить детей в одиночку!

    Тремя веками позже в «Эвменидах» Эсхил заостряет внимание на вопросе связи между родителями и их потомством. Чей это сын, дочь? Клитемнестра убила своего мужа Агамемнона после его возвращения из Трои. Ее сын Орест мстит за отца, совершая еще более ужасное убийство: он убивает свою мать и предстает перед афинским ареопагом. Начинается обсуждение: насколько убийцы являются друг другу родственниками? Таким образом, Клитемнестра оказывается невиновной: она не пролила свою кровь. А Орест? Убив свою мать, разве не убил он ту, что его породила? В нем течет кровь его матери или его отца? Перед трибуналом выступают Аполлон и Афина. Первый: «Дитя родит отнюдь не та, что матерью / Зовется. Нет, ей лишь вскормить посев дано[32]. / Родит отец. А мать, как дар от гостя, плод / Хранит». В качестве доказательства он приводит своего отца Зевса и свою сестру Афину, рожденную с помощью одного лишь отца. После чего берет слово Афина: «Ведь родила не мать меня. Мужское все / Мне ближе и дороже... / Отцова дочь я, и отцу я преданна»[33]. Слова Афины прозрачны, она «жалеть не станет женщину, / Убившую супруга»[34] и вместе с Аполлоном проявляет великодушие к Оресту-матереубийце.


    Женщины «Одиссеи»: Навсикая, Parthenos

    Одиссей Навсикае:


    «О, да исполнят бессмертные боги твои все желания,
    Давши супруга по сердцу тебе с изобилием в доме,
    С миром в семье! Несказанное там водворяется счастье,
    Где однодушно живут, сохраняя домашний порядок,
    Муж и жена, благомысленным людям на радость, недобрым
    Людям на зависть и горе, себе на великую славу»
    ((VI, 180—85). Пер. В. Жуковского.)

    Другая koure Навсикая — царевна, живущая в странном мире на краю земли — без насилия, без соседей в мире добродетельных феакийцев. Когда аэд привел нас туда, богоравный «Одиссей отдыхал, погруженный / В сон и усталость» на берегу. Навсикая пришла из города, «за нею / Следом пошли младые подруги ее и служанки [amphipoloi]», чтобы устроить стирку белья «царского» дома, которая на нее возложена.

    Навсикая — дочь царя феакийцев Алкиноя и его жены Ареты. Какие родители! Каждый в своей роли — царь и отец, госпожа «дома» и мать, Алкиной и Арета представляют собой модель идеальной супружеской четы. Алкиной женился на дочери своего покойного старшего брата и «так почитает ее, как еще никогда не бывала / В свете жена, свой любящая долг, почитаема мужем». Аэд подчеркивает у Ареты «добродетельной»: «Нежную сердца любовь ей всечасно являют в семействе / Дети и царь Алкиной; в ней свое божество феакийцы видят [...] Кроткая сердцем, имеет она и возвышенный разум [...]» (VI, 6971,73).

    Навсикаю называют иногда thygater, иногда pais, чаще всего koure и parthenos. Как и в случае с Брисеидой и Хрисеидой, она thygater, только когда речь идет о ее родстве — дочь-своего-отца, но также своей матери. Представляя ее, рассказчик и Одиссей считают ее отпрыском Алкиноя. Она сама, говоря о себе, представляется Одиссею как царская thygater. Это для генеалогии. Подобно Брисеиде и Хрисеиде она также часто называется koure. Тем не менее — и это примечательно для нас, покинувших шатры «Илиады», — она никогда не упоминается как koure-Алкиноя; ее связь подтверждается только словом thygater. Правда, ситуация в Феакии — мир вне мира — предполагает, что нет необходимости уточнять ее происхождение: откуда она могла бы явиться, от кого могла бы произойти? С koure часто ассоциируется эпитет, подчеркивающий ее красоту; она — «прекрасноокая». Она также pais, и так ее всегда называет отец, наделяя это слово той же эмоциональной окраской, что уже подчеркивалась нами в «Илиаде». Она его «дитя».

    Thygater, koure, pais — все эти слова служат для определения ее пола, происхождения и окружающей ее любви, но они не являются специфическими, не называют ее истинного возраста, то есть не объясняют, как оценивается ее половая принадлежность во времени. Однако история, о которой мы читаем, и воздействие, которое она производит на Одиссея, и странное предложение, которое делает ее отец этому незнакомцу, ясно об этом говорят; она находится в состоянии, являющемся поворотным моментом в ее жизни, в том сексуальном и специфическом статусе koure, когда она стала красивой, но еще не взята мужчиной — статус parthenos, Это состояние служит, очевидно, поводом для преображения. Это предсвадебное время не затянется: «Не долго останешься ты незамужнею девой[parthenos]». Самые знатные феакийцы приняли участие в свадебных состязаниях, свадьба Невсикаи неминуема, а потому Афина пользуется этим предлогом, чтобы побудить девушку добиться от отца разрешения на стирку белья «дома»: «Встань и явися немедля к отцу многославному с просьбой: / Дать колесницу и мулов тебе, чтоб могла ты удобно / Взять все повязки, покровы и разные платья, чтоб также / Ты не пешком, как другие, пошла; то тебе неприлично — / Путь к водоемам от стен городских утомительно долог» (VI, 36—40). Рассказчик передает нетерпение Навсикаи, понимающей, что заканчивается латентное время, и ее отец прекрасно это знает.


    «Красота» parthenos
    Дев (amphipoloi), провожавших царевну твою, я увидел на бреге;
    С нею, подобные нимфам, они, там резвяся, играли.
    К ней обратил я молитву, и так поступила разумно
    Юная царская дочь (thigater), как немногие с ней одинаких
    Лет поступить бы могли, — молодежь рассудительна редко.
    ((VII, 290—94))

    Юная Навсикая уже «рассудительна», и какая красавица! Вероятно, мы преуменьшаем значение относящихся к ней эпитетов — «прекрасные кудри», «белоснежные руки» — таких далеких от наших оценок. Если так, то мы не правы, поскольку именно это выделяет наших героинь из анонимной толпы других женщин, псевдобожественных.

    Итак, Навсикая среди своих amphipoloi. Обращаясь к ней, хитроумный Одиссей говорит: «Если одна из богинь ты, владычиц пространного неба, / То с Артемидою только, великого дочерью Зевса, / Можешь сходна быть лица красотою и станом высоким...» (VI, 150—52). Parthenos во всей своей славе. В начале сцены, когда белье сушится на берегу, рассказчик показывает Навсикаю «ведущей хор». А потом повествует:


    Так стрелоносная, ловлей в горах, веселясь, Артемида
    Многовершинный Тайгет и крутой Эримант обегает,
    Смерть нанося кабанам и лесным легконогим оленям;
    С нею, прекрасные дочери Зевса эгидодержавца,
    Бегают нимфы полей — и любуется ими Латона;
    Всех превышает она головой, и легко между ними,
    Сколь ни прекрасны они, распознать в ней богиню Олимпа.
    Так красотою девичьей подруг (amphipoloi) затмевала царевна.
    ((VI, 102-9))

    Вот уже неоднократно мы встречаем этих amphipoloi. Чтобы лучше понять назидательный характер этих групповых сцен, следует выяснить, кто же эти загадочные женщины, с которыми общаются наши нимфы. Мать Навсикаи Арета тоже имеет amphipoloi. Переводчику трудно найти слово, соответствующее каждой вариации термина: во дворце их называют то «служанками», то «компаньонками» царицы, а за пределами дворца просто «женщинами». Слово многозначно, amphipoloi образуют женскую свиту, они чаще всего находятся на службе у хозяйки дома и именно от нее получают приказы (и никогда от мужчин). Их возраст соответствует возрасту той, кого они сопровождают, вот чем объясняется разнообразие их занятий. Если amphipoloi Ареты являются gynai, «женщинами», Навсикаю сопровождают «прекраснокудрые kourai». В этом контексте образ Навсикаи становится образом некой предводительницы-хозяйки-вдохновительницы, управляющей группой девушек того же возраста; это образ хора, годящегося и для прославления богов, и для образования молодежи женского рода[35]. Разумеется, у них могут быть другие занятия, но характеристика их особого сообщества по возрасту и полу, его самое специфическое выражение — это хор parthenoi.

    То, что некая царевна-parthenos, готовящаяся выйти замуж, правит бал, никого не удивляет. Навсикая управляет хором, который может не только хорошо петь, но и танцевать, и молиться. Она, как Артемида, сопровождаемая нимфами, parthenos среди божественных parthenoi. Навсикая, как и Артемида, «прекраснейшая» среди «прекрасных», самый яркий цветок в букете. Она доминирует во всем (Одиссей: «Если одна из богинь ты, владычиц пространного неба, / То с Артемидою только, великого дочерью Зевса, / Можешь сходна быть лица красотою и станом высоким...»). Навсикая — «богиня красою». Белье выстирано и разложено на берегу, девы «искупались в реке и, натершись елеем, / Весело сели на мягкой траве у реки за обед свой», потом все снимают с голов покрывала, чтобы поиграть в мяч. Яркая мизансцена ласкает воображение читателя-слушателя и ослепляет Одиссея, чье появление в разгар игры обращает в бегство компаньонок, и только Навсикая «не покинула места». Тогда вступает Одиссей, который «свежих ветвей наломал, чтоб одеть обнаженное тело». Богиня она или смертная? «Нет ничего столь прекрасного между людей земнородных / Взоры мои не встречали доныне» (VI, 160—61). Это может показаться и банальным, и поспешным. Нам иногда трудно понять этих странных греков, даже их выставление напоказ мужского тела, тела воина, атлета. А что говорят нам аэды о женской красоте? О тонких лодыжках, о белых руках, о светлых очах и прекрасных кудрях... А мы задаем себе вопрос: что нас возбуждает в теле другого? Единственное сравнение, которое приходит на ум Одиссею, чтобы описать тело Навсикаи, это сохранившийся в его памяти образ, который он увидел некогда в Делосе возле алтаря Аполлона, и это образ... пальмы! «В Делосе только я — там, где алтарь Аполлонов воздвигнут, — / Юную стройно-высокую пальму однажды заметил» (VI, 162—3). Даже не пальма, а росток пальмы. Странно. Даже если связать это с тем, что пальма является деревом другой parthenos, Артемиды, и что больше, чем что-либо другое, она orthos, «прямая». Образ этот упоминается и в связи с Ахиллом и Телемахом — они также молодые побеги. Но откуда взялся этот образ и кто соблазнится телом, напоминающим ствол пальмы? Одиссей говорит ей:


    Юную пальму заметив, я в сердце своем изумлен был
    Долго: подобного ей благородного древа нигде не видал я.
    Так и тебе я дивлюсь!..
    ((VI, 166—8))

    Значит, Одиссея восхищает женщина, подобная стволу, или ствол, подобный женщине, или, вернее всего, девушка-ставшая-женщиной. Пальма прямая, вертикальная, что означает также прямоту, правду. Мысль о силе этой девушки-побеге, ее порывистость, ее юность — вот что потрясает его[36]. Одиссей говорит об этом:


    [...] Несказанно блаженны отец твой и мать, и блаженны
    Братья твои, с наслаждением видя, как ты перед ними
    В доме семейном столь мирно цветешь, иль свои восхищая
    Очи тобою, когда в хороводах ты весело пляшешь.
    ((154—57))

    «Побег» переводится thalos, «молодой росток», «то, что растет». Это биологический и сексуальный образ parthenos. Она переживает период развития, она еще находится на пути к расцвету.


    В почке таится еще твое лето. Еще не темнеет
    Девственных чар виноград.
    (Филодем Гадарский «Девушке-подростку». Пер. Л. Блуменау.)

    Навсикая еще принадлежит к «дому» своего отца, но она свободна; во всяком случае, так, как понимает это зритель. Значит, parthenos является неотразимой, и весь мир подчиняется ее либидо, как Одиссей. Мы предлагаем некую этимологию parthenos ведущую происхождение от идеи набухания ростка; таким образом, возрастом parthenos является возраст набухания грудей. Тот же образ обнаруживается в ботанических метафорах, олицетворяющих половые органы мужчины и женщины с бобом и зерном ячменя. Так, начиная с пубертатного периода, груди называют бобами, как и текстикулы; клитор называют ячменным зерном, этим словом также называют пенис.


    Укрощение parthenos

    Эти мощь, юный порыв и красота являются признаком возраста parthenos admes, что означает parthenos «без господина». Admes дословно означает «неукрощенная» и относится как к животным (особенно домашним, таким как кобылица), так и к людям. Девушки, особенно стоящие на пороге половой зрелости, часто обозначаются как медведицы, кобылки, свинки... Да и их собственные имена часто напоминают «примитивную» фауну, так Брисеиду сперва звали Гипподамия — «Укрощенная кобылица». Идея о том, что в parthenos скрывается дикое животное, еще не покорившееся цивилизации, соответствует идее, что греков занимала эволюция женского рода. Укротителем дикой женщины является муж; беря parthenos в супруги, он ее цивилизует.

    Подобно всем девушкам, вступающим в брак, Навсикая должна будет согнуть шею, она почувствует на своем затылке тяжесть руки «счастливейшего смертного». Для нее речь идет о саморазрушении, если можно так сказать — вынужденном или добровольном, — всего того, что в parthenos есть дикого, мятежного, ей придется оставить мир детства, игры в мяч, хоры и Артемиду[37]. Целью приручения является возложение на нее ответственности за ее новый «дом», осознание добродетелей, которые налагают на нее ее новые обязанности, и все это происходит на ложе мужчины, то есть когда она открывает для себя такие противоположные качества, как любовь, соблазнение, желание, наслаждение: не только Эросу и Афродите доступны нежности! Вот что такое быть укрощенной, встать «под ярмо», даже если то, о чем говорится, значит вместе тянуть семейный воз. Всего этого Навсикая, похоже, не боится, она желает выйти замуж и не решается. Она, как любящая дочь, подчиняется своему дорогому отцу. Но кто знает, что за будущее ее ожидает?


    Дочь «дома» и «дом» дочери

    Смысл жизни parthenos — свадьба; она к этому готовится. Поговорим о свадьбе Навсикаи, как ее проводят феакийцы. Это великое дело для царского «дома» и для всей Феакии. Ради этого стирают белье. Значит, уже началось брачное состязание. (Детали подобного состязания станут нам понятны, когда мы попадем к Пенелопе.) Итак, женихи пришли к Алкиною и разложили перед ним свои богатства. Одиссею это известно, потому что в своих восхвалениях он желает Навсикае «супруга по сердцу [...] с изобилием в доме...» Победителем может быть лишь человек высокого ранга; об этом сказала Навсикае Афина:


    [...] Не долго останешься ты незамужнею девой(parthenos);
    Много тебе женихов меж людьми знаменитого рода
    В нашей земле, где сама знаменитою ты родилася.
    ((33—5))

    Итак, все идет нормально. Но тут в обход всех правил во дворец приводят Одиссея (вымытого, разодетого, надушенного благодаря заботам царской дочери), и добродетельный царь без промедления заявляет:


    «Если б нашелся подобный тебе, в помышленьях со мною
    Сходный супруг Навсикае, возлюбленный зять мне, и если б
    Здесь поселился он... Дом и богатства бы дал я, когда бы
    Волей ты с нами остался.
    ((VII, 312—15))

    Неужели он говорит о свадьбе? Почему же просто не сказать, что он отдает ему Навсикаю в жены? Может быть, речь идет о некой форме союза, когда оставляют (у себя) мужчину, называя его зятем? Но разве можно не принимать в расчет брачное состязание, уже начавшееся между знатными феакийцами за обладание Навсикаей? Почему Одиссей лучше кого-то другого? И если речь идет о браке Навсикаи с Одиссеем, что имеется в виду под «домом», предлагаемым Алкиноем Одиссею, и что это за богатства он обещает дать за дочерью?

    Греческий брак вириолокален (жена отправляется жить к мужу) и моногамен (как хранительницу «дома» и мать законных детей можно иметь только одну супругу). Однако царь делает Одиссею такое предложение, зная, что тот уже обладает «домом» у себя, на Итаке; но этот «дом» расположен в другом месте, и Алкиной не желает, чтобы Навсикая туда ехала. Кроме того, ложе Одиссея занято, слушателю-читателю «Одиссеи» это известно (хотя Алкиной этого не знает, потому что Одиссей начинает повествование о своих злоключениях с рассказа о нимфе Каллипсо). Алкиной не хочет, чтобы Навсикая стала наложницей Одиссея; она не должна повторить судьбу Брисеиды и Хрисеиды, не должна стать предметом торга. Алкиной ничего не требует от Одиссея, он сам дает ему все: и дочь и богатства. Одиссей же ничего дать взамен не должен. Проще говоря, Одиссей нравится Алкиною и нравится его дочери, и он достаточно знаменит, чтобы царь попытался удержать его. Отцовская и царская власть такова, что Алкиной может поселить Одиссея на землях, которые ему выделит общество (как живут сыновья Алкиноя). Таким образом он оставляет и присоединяет своего зятя к Феакии. Если бы у Навсикаи не было брата, дело приняло бы совсем другой оборот; тогда мужчина вошел бы в «дом» Алкиноя уже не по прихоти отца, но по необходимости. Целый «дом» должен постоянно работать, подготавливая приход наследника/преемника.


    Но сын от милой жены
    Желанен отцу в изнанке его детства,
    Нежностью согревающий его дух,
    Ибо при смерти горько стяжавшему
    Отдавать пасти добро свое пришельцу.
    (Пиндар «Олимпийские песни». X, 85—90. Пер. М. Гаспарова.)

    Однако Одиссей не может увести Навсикаю к себе не только потому, что у него есть Пенелопа, но и потому, что он не выкупил царевну у ее отца. Одиссей отклоняет предложение щедрого Алкиноя. Не будет союза с Навсикаей: мы не узнаем, каких прекрасных детей могли бы они родить. Тот факт, что последующие за Гомером романисты выдали Навсикаю замуж за Телемаха, для нас ничего не меняет.


    И Пенелопа: женщина одного мужчины

    Если в образе сестер-пленниц-наложниц «Илиады» доминирует двусмысленность, изменчивость и некая неопределенность — от ребенка к девушке и женщине, — как и в образе Навсикаи, находящейся на «пути» parthenos, то символическая фигура Пенелопы в «Одиссее» вроде бы должна быть совершенно однозначной. Многоумная Пенелопа является верной супругой Одиссея. Об этом говорят нам здравый смысл и словари: «Жена Одиссея, ставшая всемирно известной в античной легенде и литературе благодаря верности мужу, которого она ждала двадцать лет, пока он был на Троянской войне»[38]. Верная, непоколебимая супруга, говорил Жорж Брассенс, она больше чем жена: она мать Телемаха, хозяйка «дома» своего мужа, с тех пор как он отправился в Трою, и — не последнее дело — что немаловажно — непревзойденная ткачиха.

    Что бы ни сказал или оспорил Гомер, Пенелопа — дочь Икария. Одиссей же — сын Лаэрта, царя Итаки. Отец передал ему царство и свой «дом» вместе с очагом и землей: и со всеми богатствами, расположенными за пределами «дома». После Гомера появились рассказы, что Одиссей сперва пытался заполучить Елену у ее отца Тиндарея, но ввиду впечатляющей конкуренции более сильных претендентов отказался от этого намерения.


    Состязание женихов

    В «Одиссее» свадьба Одиссея осталась в далеком прошлом, но достаточно нескольких слов, вложенных в уста Пенелопы, чтобы вспомнить о ней (слушателям аэда было хорошо известно, как проходят свадьбы). Возникают два вопроса: почему женились и как?

    Процедура женитьбы напоминает состязание. В соревновании участвуют мужчины, желающие получить согласие другого мужчины, чаще всего отца невесты, того, кто обладает властью над той, которую они хотят заполучить в свой «дом» и на свое ложе. Одиссей, как другие, имел право только на одну женщину. Мы подразумеваем супругу, поскольку, с одной стороны, в «доме» героя могут жить также наложницы и пленницы (так было у Агамемнона, имевшего не от законной супруги, Клитемнестры, Хрисеиду), а с другой стороны, «внешняя» жизнь героя была и так довольно разнообразна. Когда отец невесты выберет победителя состязания, его дочь разделит с победителем ложе[39]. Но если одни «дома» отдают своих дочерей, следовательно, другие «дома» их забирают. Таким образом, все «дома», описанные Гомером, одновременно отдают своих дочерей другим. Но это только теоретически, потому что существуют ведь и «дома» без дочерей, которые не могут участвовать в обмене. Тем не менее это настолько трудный случай, как «дом» без сына, когда приходится всеми силами добиваться, чтобы в «дом» вошел мужчина, зять со стороны, а иначе пресечется род, «дом» перейдет в руки, держащие веретено[40].

    Вот тут и появляются чужестранцы, курсирующие между «домами», где основную роль играет thygater. Гомеровская эпопея является идеальным миром, в котором перемещаются дары всех видов между всевозможными партнерами: от народа к царю, от царей к царям, от людей к богам и по всем возможным поводам: из признательности, в ответ, из ненависти, любви или безразличия. То же относится к дарам, строго соответствующим своему назначению, потому что они служат орудиями, ожидаются[41]. Претендующие на дочь женихи должны с помощью этих даров продемонстрировать свое положение в обществе, похвастаться своей собственностью, своим рангом. Здесь все работает на зрение и осязание. Соискатель выносит на суд отца то, что сверкает золотом, приятно тяжелит руку, демонстрирует возможности, рассказывает о жилье, одежде, пище. Подобно другим претендентам, Одиссей, очевидно, тоже предлагал подобные богатства взору и рукам Икария. Что за зрелище являют собой эти «презенты», выставленные перед дверями «имения», воплощающиеся в нескончаемую вереницу откормленных коров и овец! Это для отца. А для будущей жены кандидат в супруги добавляет подарки, «всегда щедрые», чтобы пышно ее разодеть и великолепно украсить. В свое время Пенелопа также избрала того, «кто щедрей и приятней» (XVI, 392), и удачливый соискатель получил согласие отца и руку дочери.

    Отец вступает во владение новыми «бесчисленными дарами» и добавляет к своему скоту скот покупателя. Дочь уже на пути к своему новому «дому»; она также являет собой подарок, ценящийся тем выше, чем большая цена была за нее получена, который взамен отдает ее отец (как Хрисеида, Брисеида, Навсикая, Пенелопа является koure-Икария): его собственный престиж повышается с ценой, данной за его дочь.


    Гектор с толпою друзей через море соленое
    На кораблях Андромаху везет быстроглазую,
    Нежную. С нею — немало запястий из золота,
    Пурпурных платьев и тканей, узорчато вышитых,
    Кости слоновой без счета и кубков серебряных.
    (Сапфо, 86 (44) (6—10). Пер. В. Вересаева.)

    Одаренная одновременно отцом и будущим супругом, девушка везет с собой из одного «дома» в другой самые верные знаки, по которым распознают богатство, а следовательно, и ранг «дома». Но почему покупают/продают девушку? Раньше говорили — почему женятся? Для покупателя ответ прост: потому что он хочет ее, потому что любит ее и/или потому что хочет от нее детей. Но гораздо сложнее ответить дарителю: может, он не любит свою дочь, раз платит за то, чтобы она уехала?


    Цена свадьбы: покупка и продажа

    Итак, женщины могут отдаваться, продаваться, завоевываться, но не для того ли это делается, чтобы заставить их работать? Женщины, подобные amphipoloi Ареты и Навсикаи, работают много, а в некоторых случаях просто незаменимы. Царь может также сделать их своими наложницами. Можно даже оценить свое состояние в женщинах. Вспомним выкуп, заплаченный Агамемноном, — этих «жен непорочных, работниц искусных / Семь, и осьмую румяноланитую Брисову дочерь».

    Брачная сделка приводит в движение «кочующие» богатства — стада, пригоняемые претендентом, — «щедрые дары» жениха — одежды и украшения (теоретически для красавицы, но поскольку она отправляется жить к своему мужу, эти богатства используются для выставления напоказ, их просто ненадолго достают из сундуков) и, наконец, «щедрые дары» отца. Они подтверждают законность брака, рождение будущих детей и союз между «домами». Учитывается все — и цена, которую платит претендент, чтобы купить дочь, и сумма, которую дает со своей дочерью отец, чтобы подчеркнуть ее ценность, и интерес, который он проявляет к «дому» зятя. Все протекает нормально, если обе стороны согласны с равноценностью даров. Но приходит время, когда по какой-то причине связь между женщиной и ее новым «домом» должна быть прервана, а богатства, принесенные ею, должны последовать за ней к ее новой судьбе. Вот почему Телемах сетует: «трудно с Икарием будет / Мне расплатиться, когда Пенелопу отсюда насильно / Вышлю» (II, 132—4).

    Но почему же все-таки отцы продают своих дочерей? Здесь уместно вспомнить обычай отдариваться, если ты что-то получил, и даже в большем размере. Это распределение женщин и богатства и наши экономисты называли бы единичным характером спроса и предложения, в котором должен участвовать каждый «дом», иначе застопорится вся система. Тем не менее я сомневаюсь, что эта точка зрения была точкой зрения отцов гомеровских эпопей. Связь между отцом и дочерью была настолько сильна (вспомним Хрисеиду и Навсикаю), что необходимы были более серьезные мотивы, чтобы заставить отцов расстаться с дочерьми. Пенелопа является взрослой женщиной, супругой, возможно, даже вдовой (о судьбе Одиссея ничего не известно), тем не менее ее продолжают называть «koure-Икария». Если есть сомнения, что отца не слишком интересует контрибуция за дочь, то что же тогда является мотивацией?

    Надежда на потомство дочери. Это меняет дело: эти дети гораздо больше принадлежат дочери, чем a priori считаются детьми мужа; гомеровский брак представляет собой настоящий альянс между двумя «домами»; родство по материнской линии в нем заслуживает внимания. Но стоит подумать о другом. А не платит ли отец за то, чтобы избавиться от ребенка нежелательного пола, лишнего рта, бесполезного члена семьи? Это предположение довольно противоречиво, но мы с вами уже знаем, до какой степени может доходить греческое женоненавистничество. К тому же существует проблема девственности. Опасно хранить у себя эту бомбу замедленного действия, которую представляет собой parthenos, заявляющая:


    О матушка! Не в силах за станком сидеть я ткацким:
    Мне сердце стройный мальчик покорил чрез Афродиту.
    (Сапфо (57, 102). Пер. В. Вересаева.)

    Разве не Навсикая порицает подругу parthenos, которая, «имея и мать, и отца, без согласья их стала, / В брак не вступивши, она обращаться с мужчинами вольно»? Эвфемизм перевода: «обращается вольно» недвусмысленно означает «занимается любовью». Навсикая думает о таких parthenoi, о своих подругах и о своей встрече с потерпевшим кораблекрушение. Значит, отец, старающийся выдать свою дочь замуж, знает, как может его подвести импульсивность parthenos, если он не найдет достойного претендента.

    Итак, есть тот, кто нуждается в жене, способной рожать детей и заниматься его «домом», и тот, кто пытается одновременно избавиться от бесполезного рта и обзавестись внуками. И есть брак, являющийся, кроме всего прочего, союзом двух «домов». Разве это не рынок невест?


    Что делают «благородные женихи» в «доме» Одиссея?

    Все смешалось в «доме» Одиссея. Все пребывают в сомнении по поводу хозяина, многие считают, что он умер, но точно ничего не известно. Телемах еще не достиг возраста мужчины, он не может ни войти во владение «домом», ни наследовать отцу как царю; Пенелопа же, хотя и «разумная», всего лишь женщина, а значит, она не пользуется авторитетом и не обладает личными богатствами. В это время «многобуйные женихи» располагаются во дворе и залах дворца, устраивают там пиры, поглощая всю провизию имения. Сын жалуется: «Первые люди Дулихия, Зама, лесного Закинфа, / Первые люди Итаки утесистой мать Пенелопу / Нудят упорно ко браку и наше имение грабят; / Мать же ни в брак ненавистный не хочет вступить, ни от брака / Средств не имеет спастись; а они пожирают нещадно / Наше добро и меня самого напоследок погубят» (I, 242—6). На что же рассчитывают эти претенденты?

    Они просто имеют виды на ту, которую считают вдовой; ясно, что те, кто «объедает» «дом», желают также спать с матерью. Но как это сделать? Насильно? Пенелопа прекрасно знает, как жесток окружающий ее мир, знает, какие черные планы могут роиться в их мозгу, и в лице Антиноя выводит их на чистую воду: «Ты ж Одиссеево грабишь богатство, жену Одиссея / Мучишь своим сватовством, Одиссееву сыну готовишь / Смерть» (XVI, 231—3). Убить сына? Тогда путь будет свободен: Телемах мертв, у «дома» Одиссея нет ни наследника, ни преемника. Таким образом, Пенелопа окажется имуществом этого «дома», составляющим его богатство и должным в нем остаться. «Дому», которым управляет даже такая женщина, как Пенелопа, грозит катастрофа, он оказывается в тупике. Люди «дома» и близкие родственники в таком случае делают все, чтобы избежать подобной участи, «ибо при смерти горько стяжавшему отдавать пасти добро свое пришельцу» (Пиндар). «Дому», попавшему в женские руки, необходим мужчина, зять; так что, если с Телемахом случится несчастье, верной Пенелопе придется сменить гнев на милость и искать себе мужа и даже стать соблазнительницей, чтобы передать «дом» в мужские руки. Тогда «многобуйным женихам» не останется ничего другого, как уступить «дом» «Пенелопе и мужу, избранному ею» среди них.

    А можно ли обойтись без насилия? На самом деле «благородные женихи» играют на два поля[42]: они злятся, что невозможно «сжечь мосты», убив Телемаха; однако уже давно они играют и в другую игру, вполне привычную — соревнования на предмет женитьбы. И вновь проводят они перед итакийским поместьем бесчисленные стада, пытаясь несметными сокровищами соблазнить Телемаха (и его мать), чтобы в ожидании своего совершеннолетия он сделал ее более сговорчивой. И чтобы она ушла наконец с победителем, нагруженная богатствами, которые даст ей ее сын. Телемах в этом сценарии играет роль отца дочери-невесты, сын в Греции имеет право выдавать замуж свою мать. Но два обстоятельства препятствуют тому, чтобы состязание женихов пришло к своему завершению: несовершеннолетие Телемаха и сомнения по поводу участи Одиссея. Однако отсутствие природного опекуна — Одиссея — и помеха опекуна потенциального — Телемаха, — дают Пенелопе возможность выбора — ситуация экстраординарная!


    [Телемах] Мать же, рассудком и сердцем колеблясь, не знает, что выбрать,
    Вместе ль со мною остаться и дом содержать наш в порядке,
    Честь Одиссеева ложа храня и молву уважая,
    Иль наконец предпочесть из ахейцев того, кто усердней
    Ищет супружества с ней и дары ей щедрее приносит.
    ((XVI, 73—7))

    Телемах считает: она может «остаться... стареть в моем "доме"»; она может, «если супружество сердцу ее не противно», «к отцу многосильному в дом» возвратиться, «где, приготовив все нужное к браку, богатым приданым / Милую дочь, как прилично то сану, ее наделит он», — это мнение Афины. Хвала богам, кроме всех этих дрязг у нее сохранилась связь с отцом. Она вернется к Икарию, правда, придется отдать ей «дары», сопровождавшие ее прибытие к Одиссею. И тогда, как двадцать лет назад, вновь пойдут перед поместьем Икария тучные стада, тогда появится альтернатива для Телемаха: мать наконец предпочтет «из ахейцев того, кто усердней / Ищет супружества с ней и дары ей щедрее приносит»; здесь или у ее отца. Но зачем покидать «дом»? Она не может оспаривать ни одну из привилегий своего сына: при достижении совершеннолетия он должен наследовать своему отцу.


    Пенелопа у себя «дома»

    Верная, «многоразумная» Пенелопа, так долго ждущая Одиссея, готова уже «предпочесть из ахейцев того, кто усердней ищет супружества с ней и дары ей щедрее приносит», одного из женихов. И тень Агамемнона предупреждает Одиссея:


    «Слишком доверчивым быть, Одиссей, берегися с женою;
    Ей открывать простодушно всего, что ты знаешь, не должно;
    Вверь ей одно, про себя сохрани осторожно другое.
    [...] на верность жены полагаться опасно».
    ((XI, 441—3,456))

    Значит, и «многоумная» Пенелопа может быть непостоянной? Вспоминая вдов, столь быстро обжившихся в шатрах «Илиады», не делаем ли мы вывод, что у женщин гомеровской эпопеи слишком короткая память? Мы ведь нигде не можем найти упоминания о том, что Брисеида и Хрисеида оплакивали своих убитых мужей. Может, им важнее брак, чем муж? Но отбросим сомнения! В настоящее время Пенелопа довольствуется тем, что она мать, despoina, хозяйка «дома», уважаемая супруга, подобно Арестее, ее слушаются «ее люди». Отсутствие Одиссея ставит ее в особое положение: не «по закону супруга», а единолично «держит она "дом"». Правда, в этом вопросе авторитет мужчины является важным, но формальным: поскольку каждому известно, что именно супруга «заботится об очаге». Когда Телемах переживает кризис своей власти и упрекает мать в ее публичном вмешательстве, он вновь напоминает ей о ее прямых обязанностях: прядении и ткачестве.


    Но удались: занимайся, как должно, порядком хозяйства,
    Пряжей, тканьем; наблюдай, чтоб рабыни прилежны в работе
    Были своей: говорить же не женское дело, а дело
    Мужа, и ныне мое: у себя я один повелитель.
    ((I, 352—5))

    Женщина исполняет свои обязанности в одиночку или с помощью amphipoloi (у Пенелопы они есть) и с помощью tamia, экономки «дома» и няни детей. Так Деметра говорит о той власти, которую могла бы иметь у царя Элевсина Келея:


    Я и за новорожденным ходить хорошо бы сумела,
    Нянча его на руках; присмотрела б в дому за хозяйством;
    Слала б хозяевам ложа в искусно устроенных спальнях
    И обучать рукодельям могла бы служительниц-женщин.
    (Гомер «К Деметре» (141—44). Пер. В. Вересаева.)

    Деметре известны работы, которыми обычно занимается супруга: управление «домом», что подразумевает удовлетворение насущных потребностей его членов (семьи, близких и дальних родственников, слуг) и заботу о детях. Пенелопа в гомеровской эпопее играет одновременно две роли: она управляет как регентша землями и людьми, оказавшимися под ее властью, и она работает. Пенелопа пряха и ткачиха. Да, она не отличается в этом от других героинь — от Гекубы, царицы Трои, ткущей peplos (плащ) богине Афине, от Андромахи, ткущей для своего супруга, и даже от Елены: «Елена ткань великую ткала, / Светлый, двускладный покров, образуя на оном сраженья, / Подвиги конных троян и медянодоспешных данаев» («Илиада», III, 125—7). Псевдобожественная сноровка и полное отсутствие усталости — вот на что способны героини, потому что в остальном они напоминают простых смертных, свободных и несвободных, прядущих и ткущих, ткущих и прядущих всю свою жизнь.


    Девушки и женщины эпопей

    Между героинями эпопей и простыми женщинами того времени такое же расстояние, как между Навсикаей и ее amphipoloi. Незаметный мир amphipoloi, что могут иметь они общего с теми, кто правит миром героинь? Задавать этот вопрос — значит переводить вымысел в реальность, и, поскольку нам не хватает документов, относящихся к этому архаичному времени, мы не можем ни быть абсолютно в этом уверенными, ни отрицать это. Это главный вопрос для историков, не имеющих возможности на него ответить: отражало ли общество, описываемое Гомером, общество реальное? Для самих греков ответ однозначен: Гомер писал правду. Эпический текст придает глубокий смысл общему прошлому, географии, сакральности обычаев, отмечает печатью античности заимствованные позднейшие традиции. Мы же, не имея возможности проверить это с помощью археологии, можем лишь прибегнуть к индукции. Если присущие позднейшим векам обычаи, занятия, представления, правила не идентичны, а по крайней мере аналогичны миру Одиссея, следовательно, мы можем предполагать его реальность (не отрицая его странность, не забывая «литературную» природу источника). Тогда женщины гомеровских поэм в достаточной мере иллюстрируют реальных греческих женщин.

    Эпопея слишком облагораживает поступки, какими бы незначительными или ужасными они ни были в жизни. Итак, покидая великое прошлое Гомера и обращаясь к классической эпохе, в поисках греческих женщин начнем с первоосновы: с тела. Отправиться на поиски этого затерянного континента — значит прислушаться к новым голосам, голосам биологов и врачей, разбирающихся в достоинствах и различиях между полами. И кто знает, о чем расскажет нам это тело?



    Примечания:



    2

    Греческий дом — oikos — ставит перед переводчиком сложную проблему: термин описывает одновременно совокупность недвижимого имущества (дома, землю), движимого (включая скот), считающегося нематериальным, а также совокупность людей: семью гражданина и рабов, духовную личность и единство символическое и религиозное. «Дом» будет означать в книге эту совокупность. «Дом» в последней главе книги будет означать «дома» проституток.(Прим. авт.)



    3

    Я говорю в данном случае о религии, а не о метафизических домыслах. Все позволяет считать, что взгляды философов в этой области, Платона например, мало или совсем не зависели от общества.(Прим. авт.)



    4

    Алкей. Артемиде. 3, 304 / Пер. М. Гаспарова.(Прим. ред.)



    23

    Известно, что французское слово «fille» одновременно означает и «девушка», и «дочь». В этом случае невозможно отделить «женский род» и родственную связь, тогда как в Англии и Германии (среди прочих) существуют girls и daughters, Madchen и Tochter. (Прим. авт.)



    24

    Исключая, например, замужних женщин, «в работе искусных». (Прим. авт.)



    25

    С удовольствием возвращаю долг, упоминая о замечательных поисках, приведших к гомеровским женщинам благодаря Sterenn Quemener («Oscillation de fille. Les Noms de la fille dans la litterature greque», memoire de maitrise, Rennes, 1997), продолженных сегодня его сестрой Гвен. (Прим. авт.)



    26

    Тема бедствия, насланного оскорбленным божеством за человеческий грех, является довольно распространенной в греческих мифах.(Прим. авт.)



    27

    Хотя в браке меняется только вторая часть имени, делая из дочери такого-то жену такого-то.(Прим. авт.)



    28

    В греческой ономастике «этническим» называют существительное, служащее для обозначения места происхождения индивидуума и его племенной принадлежности: это может быть город, народ.(Прим. авт.)



    29

    Из десяти случаев pais используется только в шести для описания девушек (все остальные случаи используются для обозначения обоих полов или только мужского пола).(Прим. авт.)



    30

    Поражение делает любое тело телом, принадлежащим победителю, то есть рабом. (Прим. авт.)



    31

    Об этом можно прочесть у Ивонн Вердье (Yvonne Verdier «Facons de dire et facons de faire», 1979); это история женщины-которая-помогает, то есть обмывает покойников как детей. В средневековой Бургундии этот ритуал был аналогичен тому, который существовал в античной Греции.(Прим. авт.)



    32

    Существуют другие свидетельства пассивной роли женщин в греческой концепции размножения. Но им противопоставляется другая концепция, приписывающая сперму женщине. (Прим. авт.)



    33

    В тексте говорится «самцу», то есть главному мужчине, то есть она имеет в виду, что в ней нет ничего от женщины.(Прим. авт.)



    34

    Пер. С. Апта.(Прим. ред.)



    35

    См. книгу Кл. Калама на эту тему: Calame CI. Les Choeurs de jeunes filles en Grece archaique. Rome, Ateneo, 1977. (Прим. авт.)



    36

    Пальма снова появляется в эротико-эстетическом контексте «Песни песней» (7, 7): «Стан твой похож на пальму...» (Прим. авт.)



    37

    См. Brule P. Des osselets et des tambourins pour Artemis, in Clio. Le Temps des jeunes filles. 1996, 4, 11—32. (Прим. авт.)



    38

    Grimal P. Dictionnaire de mythologie grecque et romaine. 10-е изд., 1990. С. 355. (Прим. авт.)



    39

    Множество греческих слов, обозначающих супругу (akoites, alochos), означают не что иное, как «делить с кем-то ложе». (Прим. авт.)



    40

    Выражение, передающее отчаяние «домов» при отсутствии наследников (веретено, как характерный атрибут). Женщины не умеют ни владеть землей, ни управлять ею; что же делать, чтобы продлить существование «дома»? (Прим. авт.)



    41

    См.: Scheid-Tissinier Е. Les Usages du don chez Homere. Vocabulaire et pratique. Nancy, 1994. (Прим. авт.)



    42

    Запутанность этой ситуации была раскрыта в книге «Сl. Leduc Comment la donner en mariage?», Histoire des femmes, t.1, P. Schmitt ed., Paris, 1991. (Прим. ред.)








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх