Загрузка...



  • Женщины-богини
  • Смертные в поисках божественного
  • Кого лучше слышат боги?
  • Женщины говорят на ритуальном женском языке
  • Это «борьба полов»?
  • Интермеццо: у истоков греческого женоненавистничества
  • Бестиарий для демонстрации женских пороков
  • Гесиод и его Пандора, греческая Ева
  • Женщина-ловушка
  • Греческое женоненавистничество имеет будущее
  • Пинок ослицы
  • Глава 1. Женский пол, женщины и священное

    Пытаясь понять место женщины в греческом обществе, невозможно обойти вниманием след, оставленный ею в религии. В том мире и в том времени большая часть того, что мы называем религией, всецело определяла общественную (и даже политическую) жизнь, составляла ее сущность. Верования и религиозные обычаи выражали концепцию того или иного общества и его отношение к человеку. Территория, которую религия занимает в греческом мире, благодатна для исследователя, потому что, далекая от какой-либо экзогенной правды, она тем не менее содержит в себе цвет времени, цвет мира. В нем не было кажущихся нам такими привычными различий между мирским и священным, между естественным и сверхъестественным. Трудно сравнивать греческую религию с нашей современной концепцией веры. Проще перечислить то, чего в ней нет: пророка, Мессии, откровения, книги, догмы, духовенства в нашем понимании этого слова, Церкви, веры, отделенной от ритуала[3], бога-творца, всемогущего, всевидящего. В греческой религии — не бог, а боги, боги в сравнении, а не в превосходной степени, их количество неизвестно даже самим грекам. Есть и другие божественные существа, они не боги, а души (если рассматривать их в христианских терминах). В ней нет ни «вечной жизни», ни противоборства добра и зла, ни «учета» в небесной канцелярии... Что еще? Проблема популяризатора в том, что ему приходится гораздо больше говорить о том, что есть, чем о том, чего нет.

    Нам предстоит окунуться в мир, населенный людьми, богами, героями, в мир, где есть определенные правила общения между смертными и представителями сверхъестественного. Эти правила мы обычно называем ритуалами. Отношение древних греков к ритуалам также отличается от нашего: в их «религии» ритуал не вторичен, а приравнен к вере. Там главенствует социальное. Проще сказать: ритуал обусловлен принципом коллективности — без ритуального одобрения невозможно ни одно более-менее значимое событие в жизни общества и индивидуума. Поскольку человеческое и сверхчеловеческое не существовало независимо друг от друга и не противоставлялось, очевидно, что разделение мира на две половины, мужскую и женскую, присуще и миру людей, и миру богов. Поэтому, обращаясь к греческой культуре, которую, к сожалению, часто характеризуют как женоненавистническую, извлечем из ее пантеона несколько самых прекрасных женских образов — образов богинь.


    Женщины-богини

    В иерархии родов (и полов) этих бессмертных греков женщины занимали вовсе не подчиненное положение. Совсем не секретарской работой в министерстве Олимпа занимаются Деметра, Афина и Гера. Естественно, за долгую историю этих богов и создавшего их народа божественныйsex ratio (половой коэффициент) изменился — перевесил в сторону мужчин; иными словами, примерно с середины II тысячелетия до н.э., когда в Греции появились боги, и до интересующего нас периода количество женщин в этом пантеоне уменьшалось. Тем не менее по сравнению с другими религиями греческая достигла рекордного «процента феминизации». И это вовсе не мимолетные женские образы.

    Первичная классификация богинь очевидна: богини классифицируются как женщины по статусам — сексуальный, биологический и социальный. Все эти три статуса соединены в трех самых великих богинях-parthenoi, то есть девах — Афине, Артемиде и Гестии. Они обладают и такими качествами, как непорочность, необузданность, жестокость. Они горды своей девственностью. «Головою твоею [Зевса] клянусь, что безбрачною / Буду девой в пустынных горах звероловствовать»[4], — восклицает Артемида. Она и Афина — дочери Зевса. Афина — старшая дочь. «Родил ее сам многомудрый Кронион [Зевс]. / Из головы он священной родил ее, в полных доспехах, / Золотом ярко сверкавших». А поскольку отец в отношении этих дочерей не имел никаких матримониальных планов, девственность их является вечной, а это предполагает зависть и, возможно, склонность к жестокости. Что доказывает злосчастная судьба тех, кто добивался с ними близости, — в мифах рассказывается, как смертные теряли зрение или умирали всего лишь из-за того, что подглядывали за купающейся богиней. Всего лишь мечтая о соитии с богиней, мужчины чувствовали приближение смерти. Другие боги и богини, получив от любви наслаждение, обещали смертному помощь. А вот с «Артемидой, Афиной и Гестией соединяться опасно, даже если это сулит наслаждение: сон о них предсказывает скорую смерть тому, кто его видит; ибо это великие богини, а по традиции мы знаем, что те, кто налагал на них руку, кончал жизнь в ужасных мучениях» (Артемидор).

    В этой семье «непорочных» каждая из трех наделена определенными полномочиями. У Афины они, несомненно, самые сложные: она учит людей искусствам и ремеслам, покровительствует детям и юношам, хранит от врагов города, дает героям Греции советы и помогает им, выполняя тем самым функцию политическую. Артемида, как и Афина, защищает детей, и особенно новорожденных, покровительствует беременным и роженицам. Она главенствует в мире дикой природы и является покровительницей охоты.


    Любит она только луки, охоту в горах за зверями,
    Звяканье лир, хороводы, далеко звучащие клики,
    Рощи, богатые тенью, и город мужей справедливых.
    (Гомер «К Афродите» (18—20). Пер. В. Вересаева.)

    Зато она не вмешивается в область политики, где царит ее сестра (по отцу, но не по матери) Афина. Третья, Гестия, сестра Зевса, имеет более узкую специализацию: эта богиня «домашняя» — не зря ведь в центральной комнате дома гестией называли очаг. Рассматривая город как метафору «дома», эту богиню можно считать покровительницей учреждений, зданий, а также людей, находящихся в центре и во главе политического сообщества.

    Следовательно, речь идет о трех типах девственниц: первая является покровительницей мужского мира, вторая — мира диких животных, а также рожениц, а третья — настоящая parthenos сердца «дома». Но почему эти богини, обладая такой властью и наделенные такими функциями, остаются девственницами? Афина и Артемида — самые важные богини греческих войн. О них не забывали ни до, ни во время, ни после боя. Может быть, девственность = жестокости = безрассудной храбрости? Но способна ли такая женственность сравниться с andreia (мужественностью)? Судя по всему, девичья непорочность переносится на неприкосновенность места, на покровительство сообщества.

    Другие населяющие Олимп богини ведут сексуальную жизнь: музы, нимфы, Мать богов и конечно же Афродита, Гера и Деметра.

    «Только троих ни склонить, ни увлечь Афродита не в силах: / Дочери Зевса-владыки, сиятельноокой Афины... Также не в силах Киприда улыбколюбивая страстью / Жаркой и грудь Артемиды зажечь златострельной и шумной... Дел Афродиты не любит и скромная дева-Гестия...» Потому что главное занятие Афродиты — любовь:


    Муза! Поведай певцу о делах многознатной Киприды!
    Сладкое в душах богов вожделенье она пробудила,
    Власти своей племена подчинила людей земнородных,
    В небе высоком летающих птиц и зверей всевозможных,
    Скольким из них ни дает пропитанье земля или море,
    Всем одинаково близко сердцам, что творит Киферея[5].
    (Гомер «К Афродите» (1—6). Пер. В. Вересаева.)

    Афродита — вот сила, соединяющая полы. Разумеется, есть и другой бог, конкурирующий или помогающий, которого боятся и чью мощь превозносят, бог мужественный, обладающий непомерной властью, бог, пробуждающий желание: «Эрос / Сладкоистомный — у всех он богов и людей земнородных / Душу в груди покоряет и всех рассуждений лишает». Но Афродита выше этих женских/мужских категорий, с ней жизнь проходит в наслаждениях; ее закону подчиняются все — и люди, и боги,


    Зевс-молнелюбец и тот обольщаем бывал не однажды, —
    Он, величайший из всех, величайшей чести причастный!
    Разум глубокий вскружив, без труда и его Афродита —
    Стоило лишь пожелать ей — сводила со смертной женою
    И забывать заставляла о Гере, сестре и супруге.
    (Гомер «К Афродите» (36—40). Пер. В. Вересаева.)

    Афродита разными средствами добивается своего. Но главное ее оружие — красота. Ее тело ослепительно, одежда, духи, украшения, цветы, улыбки... такие, что при ее приближении каждый желает сделать ее своей законной супругой и ввести к себе в «дом». Но разве богиня любви может быть чьей-либо супругой? Да, разумеется. Но представьте: богиня любви — и «замужем». Кем бы ни был тот, кто является ее «мужем и господином», она всегда стремится быть любимой другими. В «Одиссее» описан самый знаменитый эпизод ее любовных приключений — она осмеливается осквернить ложе своего супруга Гефеста с богом войны Аресом. Даровала ли ей любовь материнство? Да, в некоторых историях ее сыном является Эрос. И она покровительствует зачатию, но это не та мать, которая может служить образцом.

    Что касается Геры, то она прежде всего супруга. Эта великая богиня — «госпожа», на самом деле очень зависима. Без Зевса нет и Геры. Она его сестра, как и Гестия, но прежде всего его супруга. К тому же она занимает всего лишь третью строку в «хронологическом» списке его официальных браков — после Метиды (матери Афины) и Фемиды (богини правосудия). Когда Крон еще наслаждался своей властью над космосом, юные Зевс и Гера любили друг друга, и от их вешней любви родились на свет божественные дети: Эфаистос, Арес, Эйлейфия и Геба. Но о чем больше всего обожают рассказывать поэты, так это об их знаменитой брачной ночи. То ли на горе Ида, то ли в саду Гесперид случилось это божественное совокупление на манер hieros gamos, «божественного коитуса», или «священной свадьбы». Мифический мотив, столь обожаемый греками: супруги наслаждаются и зачинают потомство. Алилуйя! В Греции сие памятное событие даже увековечено: статую Геры в виде нимфы несут во главе процессии, аналогичной свадебной, в святилище и укладывают там на брачное ложе. Однако, если и существует супруга, более всех других страдающая от сексуальной конкуренции по причине бурного темперамента своего мужа, то это, разумеется, Гера. Следует признать, она великолепно исполняет роль ревнивой и сварливой супруги. Она неустанно кричит на Олимпе на всех любовниц и внебрачных детей Зевса. Гераклу не было никакого резона совершать двенадцать подвигов. Избавиться от гнева Геры — вот это подвиг! Гера покровительствует женщинам и браку, как институту, а в Аргосе и Самосе она, подобно Афине в Афинах, занимает более важное место — является всемогущей и суверенной богиней.

    Остается Деметра, не менее почитаемая богиня. Она вторая во фратрии основных греческих богов, детей Крона и Реи.


    Рея, поятая Кроном, детей родила ему светлых —
    Деву-Гестию, Деметру и златообутую Геру,
    Славного мощью Аида, который живет под землею,
    Жалости в сердце не зная, и шумного Энносигея,
    И промыслителя Зевса, отца и бессмертных, и смертных,
    Громы которого в трепет приводят широкую землю.
    (Гесиод (453 —8). Пер. О. Цыбенко.)

    Эта фратрия очень интересна. С одной стороны, три блистательных персоны — Зевс (небо), Гадес (подземный мир) и Посейдон (море) — мужество, очевидно, выражается только в образе зрелого мужчины (судя по статуям Посейдона и его брата Зевса). С другой стороны, женственность, принимающая различные формы и выполняющая раз и навсегда определенные социальные и сексуальные роли: Гестия — домашняя девственница, «златообутая» Гера — супруга, а Деметра — мать. Она — богиня плодородия. Разумеется, плодородие земли, плодовитость животных и людей весьма важны, и этому благоприятствуют другие боги и герои, которым люди приносят жертвы, чтобы продолжать жизнь и увеличивать богатство. Тем не менее в греческом представлении только плодородная и оплодотворяющая Деметра по-настоящему воплощает в себе образ матери.

    Однако две другие богини вносят некоторую путаницу: Земля — Гея, и Мать богов — Рея. «Широкогрудая» Гея, которая только что испытала соитие и впитала оплодотворяющий «дождь» Урана или Зевса, представляет собой гигантскую матку для производства детей (которых иногда производит и самостоятельно, без чьего-либо участия). Она даже фигурирует среди предков Деметры. Однако хотя поэты и описывали первую в тех же выражениях, что и вторую, культы этих богинь абсолютно различны. Не похожи они и на культ Матери богов. Как и Деметра, эти богини рожают и выкармливают детей, но они не привязаны к своим детям, а те к ним, тогда как связь Деметры со своим потомством неразрывна. Материнские качества Деметры проявляются постоянно. Богиня в самом деле неотделима от своего дитя, прекрасной Коры. И связь и единство эти были столь сильны, что греки называли их «Двумя богинями». Зевс, разумеется, был отцом своей племянницы (в чем не было ничего необычного), но каким-то безликим отцом.

    История Коры иллюстрирует характерные изменения, произошедшие с греческой женщиной, которые мы подробно рассмотрим в следующей главе: девочку, собирающую с подружками (среди них Афина и Артемида) цветы, похищает ее дядя по отцу[6], мрачный Гадес, хозяин Аида. Желая обладать ею, он прячет ее под землей. Деметра неустанно ищет свою дочь. Ее гнев на людей и богов неутолим, а поиски упорны. По ее воле земля становится бесплодной, космос разлаживается, и Зевс, которому все известно, но который оставил все как есть, вынужден взять дело в свои руки и приказывает своему брату-похитителю вернуть девочку. Но Кора уже проглотила гранатовое зернышко — символ брака, чем связала себя с хозяином Аида. Из «дома» Гадеса не возвращаются прежними. Этот брак сопровождается сменой имени: дочь Деметры отныне будут называть Персефоной. Из нимфы,коры, она в один миг превращается во взрослую даму. Чтобы вернуть земле плодородие, был найден компромисс: зимой Кора-Персефона — владычица подземного мира и супруга Гадеса, но каждую весну она возвращается к матери и сеет на полях пшеницу. Миф о Коре-Персефоне объединяет хиазм девственность-плодовитость и с божественной точки зрения, и с общечеловеческой; она воплощает альтернативные роли, амбивалентность, двузначность греческой женщины.

    Эта портретная галерея иллюстрирует, как изменились представления греков о порожденных их воображением божественных существах. Итак, есть дочь — Кора; дочь-своего-отца, kore и thygater (дочь в родстве) — Афина; девственницы parthenoi Афина, Артемида, Гестия; нимфы (юные новобрачные); законная супруга Гера и мать Деметра. Словом, женщина представлена, как обычно, во множестве ипостасей: биологической — дочь, дева, мать, социальной — супруга, сексуальной — девственница, нимфа, мать. И только богини-супруги и богини-матери могут иметь любовников. Не стоит удивляться тому, что сверхъестественное у греков «подражает» человеческому — это в чистом виде политеизм. Однако в этой серии божественных типажей есть и пробел — в ней не отражен период вдовства, менопаузы; среди богинь нет ни одной старухи. У смертных же отношение к старости зависит от того, кто это — мужчина или женщина. Начиная с Нестора в «Илиаде» греческая культура не перестает превозносить старческие добродетели. «Юношам — труд, совещанье — мужам, старикам же — молитвы»[7]. Старость — это мудрость, жизненный опыт, свобода от поиска наслаждений. Вот почему города выбирали в магистрат граждан преклонного возраста. Вероятно, любовь греков к детским телам не мешала им восхищаться красотой стариков, поэтому в процессии афинских панафинеев шествовала группа thallophores, самых красивых старцев города с оливковыми ветвями. В отличие от мужской старости, женская старость часто является отталкивающей. Недаром самые униженные, самые развратные женщины (в комедиях и живописи) — старухи. Поэтому неудивительно, что женская старость не представлена в пантеоне бессмертных. Тем не менее у политеизма есть свои источники... В Стимфалии (город на Пелопоннесе) существует своя Гера, которую еще называют Pais — «дитя», и Teleia — «превосходная [супруга]» и Chera — «пустая», так говорит мужчина, имея в виду «вдову». Там Гера представляет любую женщину в трех ее периодах — невинное дитя, супруга и старуха. Таково отношение мужчины, отмечающего переломы в жизни женщины: вступление в брак, а не пубертатный период, период вдовства, одиночества, а не менопаузы.


    Смертные в поисках божественного

    Хотя мы многое узнали о греческих женщинах, получить представление об их жизни, ограничиваясь только изучением греческих богов и религии, невозможно. Мы понимаем, что религия, устанавливает и регулирует отношения, которые люди поддерживают с теми или иными богами. Вера и ритуалы связаны друг с другом. По отдельности они существовать не могут, потому что тогда это будет уже не «религия». Но что такое ритуалы, если речь не идет о сложившейся системе связи между людьми-едящими-хлеб и бессмертными? Однако вопрос ритуалов принимает в политеизме оригинальную форму. В этом контексте все основы веры воображаемые — по причине отсутствия правил, применяемых повсеместно. В самом деле, каждый из богов, богинь и героев греческого пантеона характеризуется в двух планах: 1) в какой области он имеет наибольшее влияние или наиболее искусен, 2) каким образом он действует в космосе, используя то или иное свое качество. Арес, тупой и грубый, обнаруживая супружескую измену, убивает соперника; в подобной ситуации Гефест, обнаружив супругу Афродиту в объятиях любовника, набрасывает на ложе волшебную сеть, оставляя любовников неподвижными и растерянными. Я охочусь, я ловлю рыбу, я сею зерно, я жду прекрасный урожай, я хочу убить врага, я приношу жертвы божеству, покровительствующему охоте, рыбалке, земледелию, воинам; перебрав всех, кто может это сделать, я избрал того, кто делает это лучше всех. И вот мое приношение.

    Но этого вовсе недостаточно, потому что многое зависит и от самой просьбы, и от того, от кого она исходит. Если речь идет о воине или представителе власти, наиболее действенным божеством для военного вмешательства может быть или Арес, или Афина: грубая сила — с одной стороны, отвага, тактика и ум — с другой. Но следует учитывать также возраст и пол. Молодые люди, недавно поступившие на военную службу — эфебы, — в определенных обстоятельствах обращаются к особой группе божеств, иногда весьма специфичных, тогда как опытные воины обращаются и к тем божествам, и к другим.

    Природа обращения мужчин за помощью к богам — вопрос в высшей степени социальный. Но, несмотря на доминирование мужчин над женщинами, так и хочется спросить: если существуют богини и жрицы, разве не существует в Греции «женская религия», и если существует, то в каком виде? Однако хотя греческий пантеон насчитывает множество богинь и героинь, хотя среди священнослужителей достаточно девушек и женщин, это не означает, что существует некая «женская религия», обособленная от другой «религии», которую мы можем квалифицировать как «мужскую». Даже обращение к женскому божеству трудно представить себе без контроля мужчин. Впрочем, тот факт, что «женская религия» не существует, не означает, что действия женщин не затрагивают богов. Как бы там ни было, если бы действительно существовала некая подобная «религия», очевидно, она не противоречила и не вредила бы мужскому доминированию. Могу даже поспорить, что она, наоборот, способствовала бы ему.

    Осмелюсь утверждать, что политическое общество использовало женщин (всех или некоторых) в ритуалах в качестве актрис и ради своей выгоды. Женские ритуалы, посвященные богине Деметре, проводились на протяжении всего года, в соответствии с сельскохозяйственными работами. Итак, мужчины использовали все категории женщин, от девственниц до старух. Остается узнать, как и почему.


    Кого лучше слышат боги?

    Поскольку боги слышат (каждый бог слышит) не все послания и толкования, общество доверяло некоторым своим членам — жрецам — поддерживать с божеством качественную связь. Богов было много, и жрецы существовали во всех слоях общества: среди молодежи, среди стариков, среди женщин и мужчин. Греки заботились о ритуалах богослужения и выработали соответствующие правила. С богинями все ясно: девственницы служат девственницам, взрослые женщины — женщинам. Что касается первых, то тексты говорят: жрица должна находиться в состоянии parthenos. Но и здесь мы также видим зависимость от мужчины: девушка остается жрицей, «пока не достигнет брачного возраста», «пока не наступит время брачной ночи», «пока для нее не придет время жить с мужчиной»...

    Чтобы лучше понять, почему отцы города выбирали определенный тип женщины для определенного священнодействия, рассмотрим три истории о жрицах, рассказанные в хрониках. Эти этиологические мифы иллюстрируют те специфические проблемы, которые жрицы ставили перед мужчинами[8], а именно: что женщина, которая, как известно, слушает лишь свои инстинкты, всегда рискует осквернить все, что ее окружает, — отсюда и божественный гнев. Вот одна любовная душещипательная история, случившаяся во II веке до н. э. в Патрасе и рассказанная Павсанием:

    «[Там был] общий храм и священный участок Артемиды, именуемой Трикларией... Говорят, как-то пришлось выполнять обязанность жрицы Комето ("Рыжеволосая"), девушке замечательной красоты. Случилось так, что в нее влюбился Меланипп ("Черноволосый"), превосходивший своих сверстников красотой лица и другими качествами. Когда он равным образом добился любви девушки, Меланипп стал сватать ее у отца. Но обычно старости свойственно противиться многим желаниям юности, а также особенно оставаться глухими к страданиям их юной любви. То же случилось тогда и с Меланиппом: полный желанья жениться на желавшей того же Комето, он встретил холодный отказ в этом и со стороны своих родителей, и со стороны родителей Комето. Тогда в печальном романе Меланиппа подтвердилось то, что подтверждалось много раз и в других случаях, а именно: что любви свойственно нарушать законы людские и попирать почтение к богам. Так и тогда Комето и Меланипп насладились полностью в самом храме Артемиды своей страстной любовью. Они собирались и в дальнейшем пользоваться храмом все так же, как своим брачным чертогом, но внезапно гнев Артемиды обрушился на людей:[9] земля перестала приносить плоды, их поразили необычные болезни со смертными случаями, более частыми, чем прежде. Когда при этих бедствиях они прибегли к помощи божественного откровения в Дельфах, то Пифия открыла преступление Меланиппа и Комето; и веление бога было — их самих принести в жертву Артемиде и затем каждый год приносить богине в жертву юношу и девушку, которые были самыми красивыми».[10]

    Так самая красивая юная пара была принесена в жертву вспыльчивой богине, пара, осмелившаяся посягнуть на чистоту. К счастью, впоследствии это пятно любовного святотатства было смыто благодаря некоему Эврипилу, установившему новый ритуал, усмиряющий богиню. Как и прежде, жрицу Артемиды — разумеется, самую красивую — выбирали среди parthenoi. Но теперь она исполняла эти обязанности, «пока не наступало для нее время поселиться с мужем».

    Вот вторая история. Жители Аркадии с давних пор выбирали жрицей Артемиды Гимнии «девственницу» (kore parthenos). Однако parthenoi, по крайней мере в мифах, часто подвергались домогательствам юношей. Так некий Аристократ влюбился в одну из них. Но, «как ни старался Аристократ соблазнить эту девушку, он все время получал от нее отказ. В конце концов, когда она бежала от него в храм к статуе Артемиды, он обесчестил ее там. Когда этот дерзновенный его поступок стал известен среди народа, то ар- кадяне его побили камнями, и с этого времени был изменен закон: вместо девушки (parthenos) они дают Артемиде в качестве жрицы женщину(gyne), имевшую уже в достаточной мере общение с мужчинами».[11]

    Что здесь имеется в виду? Артемида Гимния «принимает» «старуху» так же, как она принимала parthenos, несомненно потому, что новая жрица представляет перед ликом божества качества, аналогичные качествам девственницы. Это доказывает, что в последнем случае девственность ценится меньше целомудрия.

    Последняя история связана с самой знаменитой жрицей античности, пифией. Она пророчествует в святилище Аполлона Дельфийского, выражает волю бога, отвечает на вопросы смертных. Как свидетельствуют многочисленные источники, пифия — «старуха», ей пятьдесят лет, она слишком стара, чтобы вновь выйти замуж или соблазнять мужчин. Но бывали и другие времена. Жители Дельф рассказывали, что некогда жрицей была одна parthenos, в которую влюбился юный трессалиец Эхектратес... Видя, что храм вот-вот подвергнется осквернению, дельфийцы изменили правила игры, и жрицей отныне стала «женщина пятидесяти лет», которая (символичная деталь) должна была одеваться девственницей.

    Конечно, во всех этих историях «старуха» не равна девственнице. Однако результат налицо. Когда девственница совершает ошибку, ее место занимает не взрослая женщина, не взрослый мужчина, а женщина, «имевшая в жизни достаточно связей с мужчинами». В богослужении жизнь греческой женщины, например Геры, разделена на три части: до мужчины, с мужчиной и после мужчины.

    Теперь рассмотрим правила, существовавшие для лиц, живших в святилищах более или менее долгий промежуток времени и участвовавших в религиозных шествиях. Здесь основные правила не меняются. Во главе многочисленных процессий, прославляющих того или иного бога или богиню, идут не мужчины, не женщины, а девственницы. Этих девушек часто называют «канефорами», потому что они несут на головах, на манер кариатид Эрехтейона на афинском Акрополе, корзины со священными предметами культа — лентами и жертвенными ножами. Этих девушек могут касаться только «чистые» руки, они выбираются из числа самых красивых, они достигли половой зрелости, они дочери именитых граждан города. Им предписано строгое половое воздержание. Горожане ликуют, славят бога, а потом отправляются на пир. Это торжественное шествие девушек — в данном случае скорее thygatres[12] чем parthenoi, — напоминает выставку невест.

    Однако участие девственниц в религиозных действиях не имеет никакого отношения к «женской религии» и даже к общению женщин с богами. Эти шествия призваны препроводить животных и людей к месту жертвоприношения, и в них, за исключением участниц, нет ничего женского. Ни одной «феминистической» черты. Язык, на котором они говорят с богами, не содержит ничего специфически женского. Напротив, это церемонии мужские — кровавое жертвоприношение домашнего животного, разделение пищи с богами, совместная стряпня и трапеза. Присутствие девственниц — или старух — в этих церемониях объясняется только одним: их чистотой. Это позволяет избежать осквернения: менструальной крови, контакта с мужчиной и прикосновения крыльев смерти.

    Мы снова возвращаемся к аксиоме мужского господства. Если общение с богами происходит посредством женщин, значит, мужчинам это выгодно. Однако поскольку в политеизме отражен мир смертных, в нем должен скрываться «феминизм».


    Женщины говорят на ритуальном женском языке

    Каждую осень жены на три дня покидали свои жилища, собирались в святилище, расположенном вне стен города, и славили Деметру и Кору. Мужчинам при этом присутствовать не полагалось. Поскольку эти ритуалы были окутаны тайной, о них мало что известно, а те сведения, которые сохранились, не всегда понятны. Так, известно, что некоторые женщины после трехдневного воздержания вынимали из глубины рукотворных отверстий сгнившие останки свиней, помещенных туда несколькими месяцами раньше. Затем этот животный «перегной» смешивали с семенами, чтобы таким образом повысить урожайность на полях Деметры. Еще известно, что второй день, — это день поста. Женщины в этот день поднимались на холм Пникс в Афинах и рассаживались там на ветвях авраамова дерева, которое подавляло половое влечение. Это действие совершалось в память о трауре Деметры, когда та искала Кору. В этот день женщины погружались в сон, не обращая внимания на физический и плотский голод (что для женщины одно и то же). Таким образом они готовились к третьему дню, дню Прекрасного Рождения, когда от грусти ожидания можно перейти к веселью. В этот день женщины сквернословили, приносили в жертву свиней, пировали. Все это делалось ради величайшего блага в живом мире: плодовитости людей и плодородия полей.

    Сменим декорации. Итак, жена покидает свой «дом» (бросая его на произвол судьбы) и уходит довольно далеко от мужчин в частности и людей вообще; она долго идет и к ночи оказывается на горе. И там преображается до неузнаваемости! Босоногая, с распущенными волосами, в длинной тунике, перепоясанной веревкой из грубой шерсти, со шкурой олененка или козленка на плечах, с тирсом в руке — длинным жезлом, сделанным из ствола большого зонтичного растения, украшенного рубинами и сосновой шишкой, — таков внешний вид последовательницы Диониса, чаще всего называемой вакханкой или менадой. Она может также носить ритуальные инструменты — тимпаны или факел. Таков костюм самого Диониса. И он же является одеждой вакханок. Как это понимать? Очень просто — бог андрогин — к, участвующих в дионисовом ритуале — ритуале оргиастическом, то они должны быть стопроцентными женщинами. В экстатическом культе Диониса женское, не будучи исключительным, явно доминирует.

    Надеть дионисов костюм — значит сделать важный шаг в направлении того, что является крещендо всего существования последователя: обладание. Жены, вчера еще заточенные в «домах», погружаются в суровый, дикий мир, где проходят оргии Диониса, делающие их «безумными» (таков смысл слова «менады»). Вот почему наряд менады является одеждой Диониса, а процесс имитации, то есть идентификации с богом, является одной из движущих сил этого культа. Первый акт потери власти над самим собой — это в прямом смысле впадение в экстаз (ekstasis, «замещение», «распутство», помутнение разума). Вакхическое общество постепенно доводит себя до транса и восторга — entheos. Это «имение бога в себе», это «одержимость» или «вдохновение». В экстазе менада освобождает в себе место для Диониса. Но происходит это совсем не просто. Ведь она устала: она долго шла, взбиралась на гору, чтобы оказаться у бога. Кстати, вершина Парнаса, например, находится на высоте двух с половиной тысяч метров! В таком состоянии женщина находится к началу ночного празднества, прелюдией которого является экстатический танец. Он длится довольно долго, прежде чем она добьется разрыва с реальностью. Все здесь странно: и музыка, и ритм, и крики «эвоэ!». Каждая женщина достигает экстаза по-разному: счастлива та, что достигает его быстро и впадает в неистовство. Античная поговорка гласит, что было много тирсов — много последователей и последовательниц Диониса — и мало тех, кто достиг экстаза.

    «Во множестве греческих городов каждые два года проводятся женские baccheia, и существует правило, что parthenoi несут тирс и участвуют в шествиях одержимости, крича "эвоэ" и славя бога; что касается женщин (замужних), те становятся вакханками и пением славят приход Диониса, изображая менад, сопровождавших бога» (Диодор).

    Учтем здесь миметический аспект поведения тех, кто становится менадами, изображая менад мифологических, сопровождающих прибытие бога, и контраст между поведением взрослых женщин, становящихся настоящими вакханками, и девушек, довольствующихся несением тирса и ритуальными криками. Наблюдение за ритуалами, подобными вуду, проясняет картину: сначала надо пройти обучение у тех, кто уже умеет впадать в экстаз, прежде чем пытаться достигнуть его самой.

    А как проводит время супруга, мать, хозяйка дома? Женщинам нравятся празднества в честь Диониса, но более всего им нравится впадать в экстаз и обретать бога в себе. Мы и так по крупицам собираем информацию о женщинах из того, что говорят о них мужчины, что же касается наслаждения и подлинности самой менады, здесь счет идет на песчинки. Вспомним Лисистрату в пьесе Аристофана. Она корит за опоздание своих подруг, которых позвала, чтобы устроить любовную забастовку, призванную спасти мир: «Когда б на baccheion[13] позвали их, / На праздник Пана иль к богине рожениц, / Так от тимпанов здесь проходу б не было»[14]. Понятно, на что намекает Аристофан, когда ассоциирует вакхический культ с тем, что Жанмер называет «двусмысленной набожностью». Он приравнивает один к другому культы, которые необходимо скрывать, но женское безудержное либидо является комической пружиной успеха... Однако не следует отрицать, что сходство есть. Мысль о наслаждении ассоциируется с менадизмом. Безумны те, кто ставят добродетель столь высоко, что во имя «дома» стоически отказываются «вступать в ряды менад» вместе с подругами.

    «У Миния, жителя Орхомены, были дочери Левкиппа, Арсиппа и Алкатоя,излишне трудолюбивые. Их осыпали упреками другие женщины, оставлявшие город, чтобы стать вакханками в горах...»

    Конечно, миф упрощает суть. Тем не менее существуют две стороны. Сторона Афины: все обращено к дому, целомудрию, воздержанию, труду; и сторона Диониса и Афродиты: любовь, танец, музыка и пространство за стенами города. Подобный бой выдержала Никарета, которая, достаточно «послужив прялке Афины», решила бросить в огонь перед храмом Киприды свою корзину, веретена и прочие рабочие инструменты и стать куртизанкой:


    Я, Никарета, пред Афродитою жгу свою прялку,
    Юность свою не желая больше в работе губить.
    Стану отныне, увив голову цветом медвяным,
    На пирах веселиться и на арфе играть.

    Обе эти позиции довольно опасны. С одной стороны, в безумстве носиться по холмам, по горам, потерять ощущение реального и даже нереального, человеческого и божественного, забыть о собственном положении — сексуальном, социальном, религиозном, — мужчины вряд ли стали бы терпеть это, если бы не понимали ритуального характера этих действий. Можно себе представить, в каком состоянии возвращалась домой мать семейства после этих безумных ночей на холме, но она возвращалась и опять погружалась в рутину домашних забот. С другой стороны, отказываться ради этих домашних забот от вакхических ритуалов — как это сделали дочери царя Миния, — значит не признать власть такого бога, как Дионис, и вызвать его гнев. Чтобы понять, чем рискуют такие женщины, дочитаем до конца.

    «... до того дня, когда Дионис под видом юной девы призвал их не пропускать его ритуалы и мистерии. Но они не придали этому значения. Рассерженный подобным поведением, Дионис превратил нити пряжи в виноградные лозы, ткацкие станки обвил плющ, а во всех покоях появились львы, пантеры, рыси и медведи.

    В ужасе дочери царя пытались спрятаться, но все напрасно; тогда Левкиппа дала обет принести богу жертву и с помощью сестер убила собственного сына Гипасса».

    Дионис демонстрирует свою власть, делает безумными строптивых девиц, тех, кто ему сопротивляется. Если мы хотим понять, чем является это неслыханное, групповое убийство, следует смотреть на это с точки зрения менад. Нам известно, как они убили сына Левкиппы: разорвали его голыми руками. По другой версии, они «разорвали его, словно он был зверенышем». Затем они убежали из дома, «стали в горах вакханками, увившись плющом, ипомеей и лавром». Во время приступа безумия женщина теряет грань между собой и богом, между собой и миром. Не очень понятно, каким образом экстатический танец трансформировался в бег или преследование. Именно в этом заключается феминизированная, а следовательно, дикая реминисценция обычного поведения при жертвоприношении — мужского и цивилизованного. Вакханки преследуют молодое животное, олененка или козленка (специально выпущенного каким-нибудь аколитом) — мы называем эту охоту «охотой Афродиты». Животное окружают, ловят и, взяв за ноги, раздирают на части. Это — ритуал вакхического жертвоприношения. Именно так Левкиппа убила своего сына! Вот что случается с теми, кого Дионис карает безумием. Едва стихнут крики разрываемой на части жертвы, как вакханки набрасываются на ее останки. Это поедание почти живой плоти имеет огромное значение. Говорят, фракийские вакханки заканчивали ритуал тем, что набрасывались друг на друга.

    В охоте (которая в обычном ритуале соответствует процессии), в убийстве, в поедании свежатины мы вновь видим дикое, жестокое, «каннибалистское», нецивилизованное, то есть «феминистическое» соответствие мужскому, культурному жертвоприношению. Можно опять же обратиться к Деметре. Мужчины не приносят в жертву свиней, бросая их в ямы. Если они убивают этих животных, то для того, чтобы зажарить их и съесть. Женские «жертвоприношения» и «обычные» мужские жертвоприношения являются антиподами. Если в «обычном» жертвоприношении главные действующие лица находятся на расстоянии друг от друга: мужчина отделен от животного и бога, животное от бога, а бог от земли, — то культ Диониса смешивает все в кучу. Олененок или козленок — это и есть сам Дионис. С момента подъема на холм упраздняются все дистанции, смешивается естественное и сверхъестественное, все, кто пришел сюда забыться, соединяются.

    Наконец женщины выходят из транса, спускаются с небес на землю, возвращаются в свои «дома». Им остаются лишь воспоминания о дионисовых ритуалах. Еврипид описывает это в поэме «Вакханки»:


    О, как мне любо в полянах,
    Когда я в неистовом беге,
    От легкой дружины отставши,
    В истоме на землю паду,
    Священной небридой одетая,
    Стремясь ко фригийским[15] горам,
    Я хищника жаждала снеди:
    За свежей козлиною кровью
    Гонялась по склону холма.
    Но, чу! Прозвучало: «О Вакх, эвоэ!»
    Млеком струится земля, и вином, и нектаром пчелиным,
    Смол благовонных дымом курится.
    Прянет тогда Дионис...
    («Вакханки». Пер. И. Анненского.)

    Фиванский царь Пентей, женоненавистник и противник Диониса и его культа, послал в горы пастухов шпионить за вакханками. Один из них рассказывал:

    «Твоя мать, стоя среди вакханок, дала ритуальный сигнал, крик пробуждения... Покачиваясь в глубоком сне, они стояли — молодые и старые, и девственницы, не ведающие супружеского гнета. Сперва они распустили по плечам волосы; затем натянули шкуру оленя, опоясывая эти пятнистые одежды змеями, лижущими их в щеку; а другие схватили маленьких оленят или волчат, к их жестоким питомцам стремились их разбухшие молоком от предвкушения нового материнства груди — то были юные матери, бросившие своих детей. Все они обвили свои лбы венками из плюща или листьев дуба, или цветами сассапариля [колючий кустарник]. При ударе тирса о скалу оттуда забил поток свежей, прозрачной, сверкающей воды; из врытого в землю нартекса бог извлек фонтан вина. Те, что испытывали жажду к белому напитку, царапая пальцами землю, упивались молоком. Из обвитого плющом тирса сочился сладостный мед...

    В назначенный час женщины начали размахивать тирсами, призывая к вакханалии. Они призывали Вакха, сына Зевса. Вся гора участвовала в их экстазе и дикостях; ничто не осталось равнодушным к их порыву».

    Но вакханки обнаружили пастухов-шпионов:

    «По крайней мере, мы смогли убежать от собиравшихся разорвать нас вакханок. Но они набросились на наши пасшиеся на лугу стада. Если бы видели вы ревущую дойную корову, схваченную одной из них голыми руками; другие рвали в клочья телок; если б видели вы повсюду разбросанные куски и раздвоенные копыта и истекающих кровью козлят, подвешенных к деревьям. Вот бегут разъяренные быки, а, спустя миг, они уже распростерты, повалены на землю, и тысячи женских рук разрывают их и разбрасывают куски плоти...

    И подобно летящей птице, ложащейся на крыло, они устремились на равнины... подобно ордам варваров... они опустошали все вокруг, унося детей. Ничто из того, что они, не привязывая, взваливали себе на плечи, не падало на черную землю; ни бронза, ни железо. Даже огонь в их спутанных волосах нисколько им не вредил. Люди, ожесточенные этим грабежом, схватились за оружие и побежали за вакханками. О государь! Тогда случилось ужасное чудо! Железо дротиков ничуть не ранило их плоть; а они, всего лишь пользуясь своими тирсами, наносили своим врагам ужасные раны. Эти женщины обратили мужчин в бегство — вот доказательство, что им помогал бог! Затем мы увидели, как они возвращаются на то место, откуда начали свой бег, к источникам, созданным для них богом; они омыли свои окровавленные руки, их змеи слизали кровавые полосы с их щек.

    Это божество, кем бы оно ни было, мой господин, привечается в этом городе. Конечно, оно велико, и говорят, что именно оно, как я узнал, дает смертным вино, утоляющее их горести».

    Понятно, что театральные вакханки далеки от настоящих. Но пьеса Еврипида вряд ли была бы интересна, если бы зрители не узнавали в ней дикий культ Диониса и менад. Суть всего этого довольно проста: та, кто «противится зову бога», утратит волю и станет действительно безумной. «Жизнь коротка», и «я выбираю то, что несет с собой мрачное безумие», говорит тот, кто отдается воле Диониса. Экстатический дионисизм исторически направлен на обездоленных женщин, ведь он позволяет забыть о своем отчаянном положении. Вакханками могут быть и рабыни, и чужестранки. Кроме земной радости — радости «единения в природе и простоте сердца», Дионис предлагает и легкую, приятную смерть, и даже блаженство в другом мире.


    Это «борьба полов»?

    Есть мнение, что менадизм — исключительно женское явление. В таком случае естественно интерпретировать эти ритуалы как то, что я называю «теорией клапана». Вакхические празднества — это компенсация, которую мужчины вынуждены предоставлять женщинам за замкнутую жизнь в «доме». Мол: «Идите, потанцуйте вдоволь и возвращайтесь успокоенными, чтобы хватило до следующего раза». Экстаз — это периодическое выпускание пара через клапан. Ритуалы на холме — это отражения подавленных желаний. В таком случае культ Диониса является в социальном плане проявлением мужского «великодушия» к ущемлениям женщин. Эту «теорию клапана» можно рассматривать и гораздо шире. Вспомните, до замужества женщина-девственница, хотя и является лишь орудием «мужской» религии, играет очень важную роль. Вступив в брак, женщина, вероятно, испытывает ощущение «поражения в правах». А вот культы Деметры и Диониса дают ей возможность опять играть главные роли.

    Но хотя очистительный аспект этих танцев и является вполне понятным, по крайней мере не вызывает сомнений, что женщины таким образом избавлялись от неврозов, порожденных трудной долей, это не проясняетсмысла их существования. В самом деле, не совсем понятно, как здесь учитывается мужское господство, почему это иерархическое, деспотичное общество, заставляющее сгибаться женщин под своим ярмом, добровольно соглашалось на такой разрушительный культ. Чтобы найти ответ на этот вопрос, следует понять, что в конечном счете именно мужчины должны получать выгоду от такого женского ритуала, как они получают выгоду от ритуальных действий жен и матерей на праздниках в часть Деметры, дающей здоровых детей и обильные урожаи. Поскольку вряд ли они заботились о больных нервах своих жен, надо искать другие причины. Попробуем пересмотреть связи между участниками ритуальных игр. Три партнера: мужчина, просящий покровительства; божество, такое, каким его представляет и описывает человек в зависимости от концепции божества; и тот, кто наилучшим образом может передать божеству просьбу. Сперва божество. Зачем надо было придумывать для Диониса другие ритуалы, отличные от тех, что используются в общении с другими богами? Как и другие боги, он щедр: он дарит молодость, опьянение, точнее, виноград, вино, наслаждение, развлечение. Следовательно, есть тысяча поводов его умилостивить. Но это также один из самых жестоких богов: он насылает безумство. На празднике безумства считаютманией Диониса. Когда Геракл в припадке безумия убивает собственных детей, зритель понимает, что речь не идет о ритуальном безумстве менад, причины сумасшествия героя в другом. Тем не менее в действиях Геракла ясно прослеживается вакхическое поведение. Однако тот же бог, наказывающий безумием, является и психотерапевтом. Привычная двойственность греческих богов: Аполлон насылает болезнь и исцеляет, Артемида насылает бедствия и учреждает успокаивающие ритуалы. Ради добра ли, или упреждая зло, но человеческие сообщества не должны забывать Диониса и его торжественные ритуалы. Известно, чем это закончилось для дочерей Миния...

    Итак, остается вопрос голоса, языка и его модуляции, то есть вопрос «каким образом». Каким образом лучше умилостивить этого жестокого и веселого бога, к какому голосу он наиболее чувствителен? К голосу женщины. Язык, используемый ими для общения с богом, не очень отличается от того, что используют мужчины. Их ритуалы включают пение, молитвы, танцы, жертвоприношения (странные и жестокие!), ритуальное поедание мяса. В культе Деметры, например, женщины копируют его «институты» с мужских, они группируются по политическим округам, объединяются, избирают «президентов» и рассуждают о гражданстве. Говорят, что они подражают мужчинам, но разве существуют другие способы социальной и политической жизни, когда живешь в городе? Считая греческую женщину существом-худшим-чем-мужчина, следует помнить, что, хотя женский голос лучше доходит до божества, отличие его не в языке — разновидности варварского, недоступного мужчинам, — а в модуляциях. Они менее совершенны, чем модуляции мужского голоса, но имеют цвет, аромат, специфический тон, который слышит данный бог.

    Что же касается жриц, то это одна видимость. Изучая и учитывая все, что известно о сценарии ритуалов, становится понятно, что жрица — единственная женщина в мужском мире. Ее присутствие не содержит в себе ничего, что предполагало бы существование некого «женского» ритуала. Происходит как раз обратное. Как бы мужчины ни объясняли присутствие женщины,подобной женщины, как главный элемент ритуала, она лишь орудие, которое служит мужчинам в социальном и политическом плане, оно помогает сохранить мужское господство.

    Религия представляет собой одновременно и разоблачителя роли греческой женщины. Женщины служат средством доступа к божеству, что видно из ритуалов в честь Деметры и ее дочери и Диониса, но средство это весьма специфично. Это жестокий, дикий и экстатический язык, непристойный и сексуализированный; девственница еще не имеет подобного опыта, речь идет только о взрослой женщине, супруге и матери. Для греков это единственная форма женского.


    Интермеццо: у истоков греческого женоненавистничества

    Женоненавистничество проступает во всей древнегреческой истории, оно представляет собой непрерывный задний план, даже если мимоходом на время окрашивается в новые цвета.

    Мы рассмотрим эту тему на примере особенного документа: произведение Семонида Аморгосского[16] является первым текстом западной литературы, где женщина описана далеко не самым ядовитым языком. Все понятно с первых же слов: «Различно женщин нрав сложил вначале Зевс / Но душу в них он вкладывать не стал»[17]. С точки зрения онтологии женщины являются существами низшими; это для нас самое существенное: из определения женщины как существа бездушного следует, что она выпадает из человеческого рода. С точки зрения метафизической можно было бы на этом остановиться... если бы греческий мужчина заботился только о человеческом. Но он интересовался всем, что его окружало: домашними животными, например, и с этой точки зрения он интересовался женщинами, жившими подобно животным рядом с ним. Поэтому изучение женщин было подобно изучению систематической зоологии. Это наука быть женщиной, о чем свидетельствует в посвященной ей поэме Семонид: в зависимости от недостатков каждая «раса» или, вернее, каждый вид женщин воплощается в виде зверя-герба. В манере баснописца Эзопа Семонид выводит на сцену животных, чтобы проиллюстрировать характер этого нечеловеческого и отвратительного существа, каковым является женщина.


    Бестиарий для демонстрации женских пороков

    Мы начинаем с группы дурнопахнущих женщин. Этот женский порок выражается в трех видах животных. Пример свиньи является наиболее оскорбительным, поскольку никогда не мыться — на самом деле чуть ли не самый большой человеческий порок. «Гривастая кобылица» также принадлежит к этому отродью; это странно, поскольку она тщательно следит за своей внешностью, но зато ей «труд велик из дому выместь сор!»[18]. И, наконец, несчастная женщина-ласка, живущая в жутком зловонии.

    Леность сравнивается с поведением упрямой ослицы, которая «под брань, из-под кнута, с большим трудом она / Берется за дела — кой-как исполнить долг», а также поведением аристократической «гривастой кобылицы», предпочитающей заставлять работать других.Глупость — еще одно женское качество. Это случай женщины-земли, такой глупой, что она от холода «дрожит, а к очагу стул пододвинуть лень» (настоящий рекорд!)... И женщины-моря, на которую «мочи нет, противно и взглянуть. Приблизиться нельзя: беснуется она, не зная удержу», и женщины-обезьяны, не осознающие свои изъяны, в числе которых уродливая внешность. Дальше следует злоба, воплощенная в женщине-свинье, женщине-собаке и женщине-море, — «ко всем неласкова, ни сердца, ни души», а также женщине-обезьяне, которая «занята одной лишь думой день-деньской: / Какую пакость бы похуже учинить». Муж, мечтающий лишь о мире, теряется перед лицом такого агрессивного существа, которое «добра не сделает, пожалуй, никому». Жадность — черта, присущая женщине-свинье и женщине-ослице, которые, даже побитые, едят «и ночью... и днем, не свят им и очаг», иными словами, как на женской половине дома, так и на той, что открыта для гостей! Но чемпионом среди них является женщина-ласка, «у этой ни красы, ни прелести следа, / Ни обаяния — ничем не привлечет», которую ее ненасытность может довести до поедания сырого мяса! Поедание свежатины является признаком женщины: на такое способны только животные!

    Невоздержанность в «трудах Афродиты» является наиболее отличительной чертой женщин. Женщина-пчела — единственный вид, заслуживающий внимания, «и не охотница сидеть в кругу подруг, / За непристойными беседами следя». Ужасы, которые женщины рассказывают друг другу, порождают новых отъявленных нимфоманок! Сюда входит и ослица, у которой «для дел любовных... / Приятелю-дружку любому вход открыт», и ласка, чья похотливость доводит партнера до болезни. Что касается «гривастой кобылицы», она превосходно играет своим телом, раскидывая сети, в которые попадает и остается там узником муж (подобно Пандоре Гесиода). Кроме того, многочисленные животные поэмы — свинья, собака, кобылица — упомянуты у греков в связи с необузданной сексуальностью.

    Непостоянство представлено женщиной-лисицей и женщиной-морем. Чего ждать от существа, неспособного отличить добро от зла (женщина-лисица; женщина-земля) и, следовательно, неспособной на добродетель, чего ждать от воровки (женщина-ослица), от вечно неудовлетворенной, вечно смотрящей на сторону, «ей бы все разведать, разузнать, / Повсюду нос сует, снует по всем углам», подобно женщине-собаке, любопытной, завистливой? Этот обращенный к внешнему миру характер в сочетании с леностью (второе связано с первым) и с обжорством объясняет, почему тот, «кто с женщиной судьбу свою соединил, / И голод вытолкнет не скоро за порог; / А голод — лютый враг, сожитель — демон злой». И если бы еще муж страдал молча, если бы никто об этом не знал! Но это невозможно. Его несчастье становится достоянием гласности, а с ним и та, что явилась его причиной. Даже если он «молчит», его соседи узнают об этом и «злорадствуют над тем, как слеп он и как прост», и вот он уже становится объектом всеобщих насмешек... К тому же как, имея в доме подобное животное, может он исполнить священный долг гостеприимства, ведь «у кого жена, тому не к дому гость»? А кому захочется находиться в компании женщины-собаки в гостях, ведь «она и у чужих, в гостях, свое несет: / Попробуй одолеть ее крикливый нрав». Лучше всего резюмирует все вышесказанное заключение Семонида: «Ведь это зло из зол зиждитель Зевс создал».

    Однако есть все же один приемлемый вид женщины — пчела, единственная, достойная похвалы. «Такая — счастья дар... / Растет и множится достаток от нее; / В любви супружеской идет к закату дней, / Потомство славное и сильное родив. / Средь прочих жен она прекрасней, выше всех... / Вот лучшая из жен, которых даровал / Мужчинам Зевс-отец на благо, вот их цвет». Какая радость обладать подобным «домом», столь похожим на улей! Целая армия работниц во главе с царицей! Благодаря ее заботам, ее умелому руководству имуществом (и благодаря отсутствию у нее аппетита) она способствует процветанию «дома» своего мужа. К тому же есть charis, божественный дар, привлекающий внимание и делающий ее приятной взгляду: Тысячелетие спустя Плутарх изящно прошелся по поводу его власти:

    «Союз мужчины и женщины... может привести лишь к любви благодаря "доброжелательности" (charis), сопровождающей его. "Доброжелательность" [...] — это слово, служившее нашим предкам для описания согласия женщины на любовное желание мужчины; это божественное и священное чувство, предшествующее полному союзу. Так Пиндар говорит, что Гера зачала Гефеста "без любви и доброжелательности"»

    ((«Беседа о любви»).)

    Если существует царица пчел, наделенная charis, любящая своего «царя» и дарующая ему прекрасных детей, значит, жить с женщинами все-таки можно. Но битва проиграна заранее, несмотря на всю ценность пчелы и того, что она постоянно дает: детей (которые станут заботиться о муже), труд (приносящий богатства, умножающий состояние) и заботу (когда он состарится, она будет о нем заботиться), — пчела тем не менее остается женщиной и, как другие виды, по своей природе лишена интеллекта и души.

    Таким образом, в основе посвященной женщинам поэзии лежат надуманные идеи. Эти же идеи мы вновь обнаруживаем у другого поэта, Гесиода. Гесиод рассказывает о происхождении мира и богов, о создании греческой Евы и о создании гор и рек. Но если Семонид посмеивается над бедолагами-мужьями, то у знаменитого поэта тон совершенно иной: собрат по женоненавистничеству, он более серьезен, более наставителен.


    Гесиод и его Пандора, греческая Ева

    У Гесиода[19] Пандора воплощает в себе «женский род», поскольку именно от нее «женщин губительный род... на земле происходит». Важная деталь: от Пандоры родились женщины. Ясно, что подобно тому как Адам не родился от женщины, так и греческие мужчины не происходят от своей Евы-прародительницы; от нее произошли только женщины. Для нас, читавших Семонида, в этом нет ничего удивительного: разве не создал бог сперва «дух, не рассчитывая на женщин», и лишь потом другой вид, отличный от мужского.

    Итак, Пандора — женщина и только женщина. Сперва о ее происхождении: Зевс воспользовался ею как приманкой, задумав отомстить Прометею и всему роду человеческому. Он решил послать людям зло. Не какое-то абстрактное зло, а «зло прекрасное», зло соблазнительное. По его просьбе боги немало потрудились, чтобы его создать. Гефест вылепил из глины «подобие девы стыдливой» (женщина-земля Семонида); Афина украсила ее и обучила немедленно ткачеству (едва родившись, она уже в совершенстве владеет челноком — и это составляет часть ее соблазнительной силы! Женщины не прекращали работать день и ночь, летом и зимой). Афродита же наделила ее харизмой, делающей столь привлекательной царицу пчел Семонида, «мучащей страстью, грызущею члены заботой»; а за этим следуют гирлянды из весенних цветов и золотые украшения. Новобрачная... Для красоты, но ради зла — вот что означает дар Гермеса. Он дает ей имя, ее будут звать Пандора; он также вкладывает в нее «разум собачий... льстивые речи, обманы и лживую, хитрую душу». Вот, собственно, то, что заставляет играть Пандору в плане Зевса «приманку искусную, гибель для смертных». Тогда наивно посвященный в божественные планы брат Прометея Эпиметей согласился жениться на красоте — очевидной — «и тогда лишь, как зло получил, догадался». После того как Пандора открыла крышку сундука, и осталась там только надежда,


    Тысячи ж бед улетевших меж нами блуждают повсюду,
    Ибо исполнена ими земля, исполнено море.
    [...]
    Замыслов Зевса, как видишь, избегнуть никак невозможно.
    (Гесиод «Труды и дни». Пер. О. Цыбенко.)

    Женщина-ловушка

    Первоначальная женщина была пустой, и в этой пустоте заключалась ловушка. Ее соблазнительность бросается в глаза. Афродита и сопровождающие ее божества: Хариты и Оры, рассыпающие цветы и кокетливые улыбки, все ведут ее к апогею харизмы. Подобно телу «гривастой кобылицы», это желанное тело является западней, куда попадает муж. Прекрасно. Хотя из-за разделяющей нас культурной дистанции мы не очень хорошо понимаем, почему отсутствие умения ткать могло лишить первую женщину части соблазнительности. Вероятно, ткань уподобляется символическим и магическим сетям, расставляемым женщиной для мужчины. Или во взглядах архаичных поэтов на женщину отражена «экономическая» часть брака (чего она стоит, что она приносит), поскольку, имея в супругах посредственную ткачиху, вы обречены носить плохую одежду...

    Чтобы рассказать о западне Пандоры, Гесиод также использует в качестве метафоры улья, но теперь роли меняются. Женщина идентифицируется с трутнем, который, забившись на дно улья-дома, «пожинает чужие труды» (ср. с «жиреющей» женщиной-собакой), то есть труды пчел. А кто же пчелы? Те, кто «с утра и до ночи, покуда не скроется солнце, / Изо дня в день суетятся и белые соты выводят», то есть мужчины. Пока пчелы кружат вокруг улья и трудятся, женский род[20], олицетворяемый паразитами-трутнями, «пожинает чужие плоды в ненасытный желудок»! И этот паразит женского рода с самого рождения не способен обуздать свой аппетит, чтобы иметь возможность приспособиться к «бедности горькой». А ведь эта добродетель пронизывает греческую мораль, начиная с Биаса, одного из семи мифических мудрецов, который считал, что «несчастен тот, кто не выносит несчастья», до классической эпохи, где уважали супругу, «переносящую бедность». Супруги же Гесиода — «спутницы только в богатстве».

    Западня наиболее эффективно действует именно изнутри. Заняв свое место, женщина «съедает дом», в котором она устроилась. Этому образу женщины-трутня, находящемуся всегда во главе стола (ср. с женщинами свиньей, ослицей и землей), Гесиод выносит приговор: «Нам на великое горе они меж мужей обитают». Из-за ненасытного женского аппетита мужчина ощущает, как разрушается его плоть. Жить с женщиной — значит впускать к себе голод и рисковать своим здоровьем. К тому же женщина использует аргументы, против которых он не в силах бороться: слишком много разума теряет мужчина в присутствии «разряженного крупа» какой-нибудь женщины (женщина-кобылица, Пандора), к тому же она столь ненасытна в любви, что и «такой силач, как он, засохнет на корню». В античной Греции зачастую есть и совокупляться — одно и то же. Живя вместе с женщиной-ртом или женщиной-влагалищем, мужчина сперва теряет покой, а потом голову. Зевс, посылая людям прекрасное зло, полностью меняет природу наказания, делая его не временным, а постоянным: постоянный соблазн, исходящий от женщины, гарантирует Зевсу постоянное действие ловушки. Мужчина начинает любить то, что стоит ему стольких несчастий.

    Мужчина может избежать «женских вредительных дел» и выбраться из вечной ловушки, если своим уделом выберет одиночество. Но это уже другая история. Разумеется, тот, кто не берет в «дом» женщину, не испытывает недостатка. В позднейших женоненавистнических рассуждениях появляется назойливое повторение; отец твердит: дочь означает траты на еду; муж твердит: жена означает траты на еду... Без дочери, без жены — вот каким образом мужчина лучше питается и богатеет. Но речь идет не только о хлебе насущном, мужчина озабочен тем, что станет с его добром. Ведь как только он умирает, «то получит наследство какой-нибудь родственник дальний». А это означает обрушение всех основ, на которых покоится «дом». Самоубийственная перспектива для потомства (с последующими заботами: кто позаботится о месте погребения?). Размышляя о женитьбе, он отдает себе отчет, как мало у него шансов выиграть в «свадебной лотерее» пчелу, но даже если ему повезет, он понимает, что всю его жизнь зло будет «с добром состязаться без передышки». В противном случае (более частом) «в груди его душу и сердце / Тяжкая скорбь наполняет. И нет от беды избавленья!». Мораль, провозглашенная позднее Цезарионом:

    «Сограждане [...] женщины — это зло; и однако, друзья мои [...] жить без этого зла невозможно: ибо что жениться, что не жениться — это всегда зло».

    От Пандоры Гесиода до женщин-животных Семонида всего лишь один маленький шаг. Они представляют общее восприятие, общественное и «местное», женского рода. С женщинами все понятно: достаточно одного нежного взгляда, чтобы мужчины сочли ее порочной, как у Карцина, трагического поэта:


    О Зевс! К чему твердить о женском зле?
    Достаточно сказать: «Вот женщина».

    Но об этом мужчины говорят только между собой. Присутствие женщин — особенно жен — обязывает к некоторой осторожности, и только глупец, «на брачный пир явившись, поносит там весь женский род»[21].


    Греческое женоненавистничество имеет будущее

    Даже если Семонид позаимствовал идею у своего предшественника, эпизод с Пандорой не означает, что Семонид был всего лишь читателем Гесиода, что его каталог не вызвал никакого отклика у мужчин. Поэт того времени приспосабливался к своей аудитории, и даже если это делал только ради забавы, положительная оценка слушателей давала понять, о чем они думают. Сущность его успеха (а он доказан, поскольку это произведение дошло до нас) проистекает из этих зоологических масок, за которыми таится мужской сарказм. Близость древних к животным, повседневная жизнь рядом с ними, а также общеизвестные культурные образы укрепляют и возрождают животную метафору и объясняют ее долговечность.

    Обратив наши взоры в последующие века, мы постоянно обнаруживаем отзвуки тех же насмешек. Так в VI веке до н. э. Фокилид вторит Семониду:


    Так говорит Фокилид: от четверки зверей происходят
    Женщины все. Так, одна — от пчелы, от собаки — другая.
    Та — от свирепой свиньи, та — от лошади с пышною гривой.
    Эта легка и быстра, непоседлива, видом пригожа,
    Та, что от злобной свиньи, ни худой, ни благой не бывает.
    Та, что от псицы, дика, неуживчива, та ж, что от пчелки,
    И к домоводству склонна, и ко всякой работе пригодна.
    С женщиной этой ищи, милый друг, вожделенного брака!
    (2 (2) Пер. Г. Церетели.)

    Такова и вся женоненавистническая традиция V века до н. э. в Афинах, отраженная как в трагедиях Еврипида, так и в комедиях Аристофана. Говоря о первой, как не вспомнить об Ипполите, который вопреки женщинам и богам отказывается от любви одновременно со зрелостью.


    О Зевс, зачем ты создавал жену?
    И это зло с его фальшивым блеском
    Лучам небес позволил обливать?
    Иль для того, чтоб род людской продолжить,
    Ты обойтись без женщины не мог?
    («Ипполит». Пер. И. Анненского.)

    Аристофан заслуживает здесь несколько большего внимания. Он является представителем общественного, если хотите, традиционного женоненавистничества. («Зверя нет сильнее женщин ни на море, ни в лесу. / И огонь не так ужасен, и не так бесстыдна рысь».[22]) Это реакционер в полном смысле этого слова: в прошлом он даже отстаивал свое право на причуды. Красивые и добрые принадлежат к золотому веку. Это век мира, кутежей и чувственности. Нам стоит тем более внимательно отнестись к его рассуждениям, поскольку он объединяет две темы, и когда заставляет звучать женские голоса, кажется, что женщины согласны с мужским «традиционным» взглядом на самих себя:


    А жены носят платье, как в былые дни,
    Они готовят сидя, как в былые дни,
    И праздники справляют, как в былые дни,
    Коврижки запекают, как в былые дни,
    Мужей своих изводят, как в былые дни,
    Любовников заводят, как в былые дни,
    Сластишки закупают, как в былые дни,
    Винишком запивают, как в былые дни.
    («Женщины в народном собрании». Пер. А Пиотровского.)

    Женщина — пожирательница мужчины и пожирательница богатств надолго заняла место в воображении мужчин.


    [Зевс] Как увидал у людей свой огонь, издалека заметный,
    Чтоб отплатить за него, изобрел для людей он несчастье:
    [...] Женщин губительный род... [...]
    Если же в браке кому и счастливый достанется жребий,
    Если жена попадется ему сообразно желаньям,
    Все ж начинает немедленно зло с добром состязаться
    Без передышки.
    (Гесиод «Теогония»)

    Пора прервать этот перечень пороков и недостатков, свидетельствующих о неизменном отношении к женскому полу, питающему поток ужасных образов, которые, по существу, делятся на три части. Сперва невоздержанность. Это те, кто не может обуздать себя, те, кто «чересчур предается наслаждениям ласк и чревоугодия», говорил Аристотель. Женщина является ненасытной утробой, жадной до пищи и секса, толстеющей за счет истощения других. Все вокруг нее приходит в упадок, а она жиреет. Далее: женщина неспособна на добродетель (что вы хотите, у нее же нет ума), то есть лишена решительности, постоянства, упорства, храбрости, любви к прекрасному; и это делает ее злой. Ей бы следовало стесняться себя показывать (Перикл: слава женщин заключена в том, что мы не говорим о них), а мы то и дело слышим и видим их. И, наконец, то, о чем говорит Гесиод: страх от соприкосновения с нечистотой — опасно «мыться в воде, в которой купалась женщина». Это страх религиозный. Греческое женоненавистничество и его последствия черпаются из фантазий, порожденных мужскими страхами перед зоологическими образами.


    Пинок ослицы

    «Мешок со жратвой!», «чудовище равнодушия», «неловкая», «нерадивая», мотовка, соня — «как это она не устала спать»... О ком это? О женщинах, конечно. Но кто говорит? Женщины, подруги, уверяющие, что они живут в согласии, и вечно жалующиеся на свою печальную участь, участь «быть под тем же игом» (!). Это не мужчины говорят о женщинах, это женщины говорят о женщинах-рабынях! Это портреты рабынь, описанные их хозяйками в одноактных пьесках III века до н. э. А шаблонные женоненавистнические упреки сами женщины бросают в адрес своих служанок. В той же глупости — «что ты на меня вылупилась?» — в той же лени, в том же обжорстве свободные женщины упрекают женщин-рабынь, постоянно угрожая им побоями. Правда, есть еще одна ступень, есть более непререкаемый авторитет, на который ссылается даже свободная женщина, — высший, муж...



    Примечания:



    1

    Разумеется, статус и роль женщины в Древней Греции не везде были одинаковыми. Больше всего нам известно об их положении в Афинах.(Прим. авт.)



    2

    Греческий дом — oikos — ставит перед переводчиком сложную проблему: термин описывает одновременно совокупность недвижимого имущества (дома, землю), движимого (включая скот), считающегося нематериальным, а также совокупность людей: семью гражданина и рабов, духовную личность и единство символическое и религиозное. «Дом» будет означать в книге эту совокупность. «Дом» в последней главе книги будет означать «дома» проституток.(Прим. авт.)



    3

    Я говорю в данном случае о религии, а не о метафизических домыслах. Все позволяет считать, что взгляды философов в этой области, Платона например, мало или совсем не зависели от общества.(Прим. авт.)



    4

    Алкей. Артемиде. 3, 304 / Пер. М. Гаспарова.(Прим. ред.)



    5

    Считается, что Афродита родилась у острова Киферы, а потом ее прибило к Кипру, отсюда названия Киферея и Киприда. (Прим. авт.)



    6

    Близкое родство не шокировало греков.(Прим. пер.)



    7

    Гесиод (321—5) / Пер. О. Цыбенко.(Прим. ред.)



    8

    Реальные ли это проблемы или воображаемые, для нас не столь важно. Главное — как греки понимали связь женщины с божеством.(Прим. авт.)



    9

    Сексуальный акт, совершенный в подобном месте, оскверняет и само место, и божество. Последствия всегда одинаковы: божественный гнев на местных жителей, обращение к оракулу, чтобы понять причину и/или чтобы узнать волю бога, кара божества в виде нового ритуала: обычно ритуал, о котором рассказывается в этом мифе.(Прим. авт.)



    10

    Описание Эллады. VII, 19,1 / Пер. С. П. Кондратьева.(Прим. ред.)



    11

    Описание Эллады. VIII, 5,12.(Прим. ред.)



    12

    Множественное число от thygater. «девушка» в смысле прядильщица.(Прим. авт.)



    13

    Это совокупность экстатического культа Диониса. (Прим. авт.)



    14

    «Лисистрата». Пер. А. Пиотровского.(Прим. ред.)



    15

    Область Малой Азии, откуда, как считали греки, происходил Дионис.(Прим. авт.)



    16

    Поэма, переписанная одним собирателем документов V века до н. э. Жаном Стобе в его главе «На свадьбе», параграф «Порицание женщин» (IV, 22). О самом Семониде, жившем, очевидно, в середине VII века, мы не знаем почти ничего. (Прим. авт.)



    17

    M. Треде объяснил, что здесь заложен программный смысл: сначала женщина представлялась как частный дух.(Прим. авт.)



    18

    Семонид Аморгосский. О женщинах. 6, 7 / Пер. Я. Голосовкера. (Прим. ред.)



    19

    Миф о рождении Пандоры неожиданным образом упоминается в «Теогонии» (570—612), а также в «Трудах и днях» (53—105). (Прим. авт.)



    20

    Это, очевидно, кажется странным тем, кто хоть немного знает биологию: поскольку речь идет о царице, мы считаем ее самкой, тогда как трутни скорее самцы; только очень замкнутое положение царицы пчел превосходно подходит к гесиодовой метафоре. Об улье говорил также Аристотель.(Прим. авт.)



    21

    Женщины (жены) обычно не присутствовали на застольях, однако принимали участие в брачных пирах.(Прим. авт.)



    22

    Аристофан. Лисистрата / Пер. А. Пиотровского.(Прим. ред.)








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх