Загрузка...



Часть четвертая

Весна 1943 года – май 1945 года

ОБЗОР БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙТрудности растут

В течение нескольких месяцев весны и лета 1942 года потери немецких подводных лодок достигли угрожающих размеров. Связано это было с появлением противолодочных радаров воздушного базирования. Затем значительно улучшилось качество немецких пеленгаторов, и потери удалось свести до приемлемого уровня.

Мы проследили, как подводные лодки успешно действовали в Атлантическом океане. И хотя условия их операций непрерывно ухудшались, объем пущенного ими на дно тоннажа лишь незначительно уступал данным предыдущего года.

Союзники непрерывно усиливали состав своих конвоев и улучшали оборудование для борьбы с подлодками – появлялось все больше эсминцев, корветов и авиации; все они были оборудованы мощными радарами, «асдиками» и акустической аппаратурой последних моделей. И теперь для подлодок стало достижением просто приблизиться к конвою.

Некоторым подлодкам удавалось подстроиться на соответствующую частоту и прослушивать разговоры между судами конвоя. Например, одной лодке удалось поймать фразу, переданную с эсминца: «асдик» не работает». Она провела атаку, потопила судно и ушла безнаказанной. Но было мало подлодок, которые имели на борту радистов с таким знанием английского, чтобы успешно пользоваться им.

Тем временем в рядах союзников росло число специалистов противолодочной борьбы и в то же время шло непрерывное улучшение оружия против подлодок. Вошел в строй новый многообещающий взрыватель глубинных бомб, который позволил проводить ковровые бомбардировки, когда взрывы раздавались на разных глубинах. Удары с воздуха наносились специально сконструированными бомбами.

Воздушное прикрытие конвоев и независимая авиаразведка теперь представляли собой такую плотную сеть, что проскользнуть сквозь нее было почти невозможно. А те районы, до которых не могла добраться авиация берегового базирования, патрулировались самолетами с авианосцев или с торговых кораблей, переоборудованных, чтобы нести на борту авиационное прикрытие.

Конвои, состоявшие из торговых судов и кораблей сопровождения, независимые группы военно-морской поддержки, морская авиация и береговые команды непрерывно повышали эффективность своего сотрудничества. Теперь у них на вооружении были радары с большой дальностью действия и точностью наведения, которые позволяли непрерывно отслеживать подлодки с момента их выхода с базы и неотступно преследовать их.

Мало подлодок оставалось в рабочем состоянии после двух или трех патрулирований. Количество опытных подводников все уменьшалось, вместо них приходилось отправлять в море новые и неподготовленные экипажи. Им редко удавалось оставаться незамеченными на пути к тем опасностям, которые поджидали подлодки в патрулировании, и, если даже экипажу удавалось вернуться на базу, чаще всего рейд не приносил никаких успехов, оставляя после себя лишь недели непрерывного напряжения похода. В конечном итоге это стало куда губительнее сказываться на боевом духе подводников, чем даже высокое число погибших.

Потери подводных лодок в Атлантике

В феврале 1943 года самолеты впервые использовали для поиска подводных лодок новый английский сантиметровый радар. Реакцию немцев впервые описал Гисслер, который во время войны руководил исследовательскими работами в военно-морском ведомстве Германии.

«Появление британского 9-сантиметрового радара, – пишет он, – застало нас в полном смысле слова врасплох, поскольку немецкие ученые всегда утверждали, что волны меньше двадцати сантиметров совершенно непригодны для использования в аппаратуре импульсного отражения. Эта крупная трагическая ошибка сыграла огромную роль в том, что Германия была поставлена на колени».

Теперь для подлодок стало практически невозможным добиваться успехов в борьбе против атлантических конвоев – даже если они действовали в группе. Был случай, когда из шестидесяти выпущенных торпед ни одна не достигла цели. Приводимые цифры ясно демонстрируют серьезность кризиса, возникшего после появления нового радара. В марте 1943 года общий тоннаж судов, потопленных в Атлантике, округленно составлял 515 тысяч тонн. В апреле он упал до 240 тысяч тонн, в мае – до 200 тысяч, а в июне составил 20 тысяч. В те же самые месяцы, опять-таки только в Атлантике, количество погибших подводных лодок составляло соответственно двенадцать, четырнадцать, тридцать восемь и шестнадцать – всего немецкий флот потерял восемьдесят подводных лодок.

Это значит, что за каждые два пущенных ко дну корабля приходилось расплачиваться одной подлодкой. Потопленный тоннаж, по расчетам адмирала Деница, приходившийся на одну лодку и равный 100 тысячам тонн, упал до 10 тысяч. Признавая данный факт, он в то время записал в своем военном дневнике, что это очень опасная тенденция.

Так что у адмирала Деница не оставалось иного выхода, как отвести из северной Атлантики все подводные лодки.

Это решение стало поворотным пунктом в борьбе за Атлантику, и союзники полностью осознали значение этого факта. Тогда, в мае 1943 года, адмирал сэр Макс Хортой сообщил в послании своей команде:

«Накал борьбы остановлен, если не обращен вспять, и враг проявляет признаки слабости перед лицом непрестанных атак наших военно-морских и воздушных сил».

Но в других районах, в южной Атлантике и в Индийском океане, подводные лодки продолжали выполнять свои не очень эффективные, но важные задачи. Они вынуждали союзников тратить огромные ресурсы на организацию конвоев – морской и воздушный эскорт, сопровождавший суда, не мог принимать участия в других военных действиях.

Поскольку операции в северной Атлантике надо было возобновить как можно скорее, адмирал Дениц созвал своих научных советников и потребовал от них разработать меры противостояния новым микроволновым радарам противника. Но лишь в августе 1943 года им удалось полностью собрать эту установку и подробно изучить ее. Ее части были сняты с двух бомбардировщиков, подбитых над Европой. Первый упал недалеко от Роттердама, и собранная в Германии установка получила название «роттердамского аппарата».

Новый радар поставил немецких ученых перед лицом серьезной проблемы. Его нельзя было засечь ни «метоксом», ни немецкой техникой, ибо и та и другая аппаратура были предназначены фиксировать волны той длины, что использовались в радарах ранних моделей. И теперь ученые столкнулись с необходимостью создавать совершенно новую аппаратуру в области, которой Германия много лет пренебрегала. Но война завершилась прежде, чем они смогли справиться с этой задачей.

Тем не менее оставалась проблема как-то защитить подводные лодки от радаров, пусть не прямым образом, а хотя бы усиливая их зенитное вооружение. Так что, когда самолеты находили их, они могли оставаться на поверхности, имея какие-то шансы выжить. Или же надо было сделать так, чтобы радары не могли засечь их. Последняя задача была решена изобретением «шноркеля», или «снорта», и, когда все было готово, ими вооружили подлодки классов VII и IX.

Зенитные ловушки

Обычно кроме пулеметов пушечное вооружение на подводных лодках состояло из зенитки с фунтовыми снарядами (она стояла на боевой рубке) и одного 88-миллиметрового орудия на носу. В течение 1943 года это вооружение было заменено более эффективным автоматическим, а именно: четырьмя 20-миллиметровыми зенитками (большей частью они были спарены и стояли рядом), великолепной 37-миллиметровой зениткой немецкого производства и пулеметами. Замена началась в Средиземном море, где потребность в таком вооружении чувствовалась особенно остро. Чтобы разместить их, надстройка рубки была сдвинута к корме, освободив место для низкой орудийной платформы, а сама рубка была обшита тонкими броневыми листами для защиты от пулеметного огня.

Теперь, если подлодка попадала в поле зрения самолета, предполагалось, что она могла оставаться на поверхности и вести ответный огонь, чтобы сбить самолет. На первых порах, пока враг не оправился от удивления, эта новая тактика приносила успех, и концу лета 1943 года на боевом счету подлодок оказалось немало сбитых самолетов береговых баз. Но противник быстро сменил тактику. Если пилот по наличию людей на мостике убеждался, что подлодка не собирается погружаться, он, не приближаясь к лодке, вызывал подкрепление и лишь затем возвращался для атаки общими силами. Командование подводными силами ответило тем, что лодки стали пересекать Бискайский залив группами. А когда и эта мера оказалась недостаточной, то часть из них была превращена в своеобразные зенитные ловушки – набор их вооружения и, соответственно, огневая мощь удваивались в надежде, что теперь враг будет принимать это за норму и в будущем станет относиться к подлодкам с уважением. Как показали последующие события, опыт с зенитными ловушками не принес успехов.

В июле 1943 года, во время своего второго патрулирования, «U-441» была замечена истребителем. Прежде чем переходить в атаку, пилот предусмотрительно вызвал еще два самолета, так что их совместная огневая мощь обеспечивалась тремя 40-миллиметровыми пушками, двенадцатью 20-миллиметровыми и дюжиной пулеметов. Держась вне зоны обстрела с подводной лодки, самолеты без помех стали поливать огнем ее надстройку, заходя с самых разных сторон. Зенитное орудие было выведено из строя, взорвались два ящика с боеприпасами, были убиты или получили серьезные ранения все двадцать четыре офицера и матроса, которые были на мостике и на палубе. Благодаря тому, что на самолете не было бомб и пулеметные очереди не могли пробить броневую обшивку рубки, лодка все же смогла погрузиться и под командой судового врача как-то «дохромала» до базы.

Так завершился один из последних экспериментов с зенитными ловушками. С мая на вооружение некоторых самолетов поступили ракетные снаряды, которые при первой же встрече с подлодкой топили ее. С появлением ракетных снарядов для подводных лодок стало слишком опасным оставаться на поверхности, ожидая атак с воздуха, и осенью того же года «U-441» вместе с другими ракетными ловушками была переоборудована для несения обычной службы.

Акустические торпеды

За четыре месяца, вплоть до середины сентября 1943 года, подлодки не потопили ни одного судна в северной Атлантике. Но 19 сентября они внезапно возобновили атаки в этом районе. На этот раз они использовали новое оружие – акустическую торпеду.

Англичане знали ее под именем «гнат». Торпеда шла на звук корабельных винтов и работающих двигателей. Она использовалась против отдельных выбранных целей, главным образом военных кораблей. На первых порах использование «гната» приносило успехи, и 19–22 сентября потопили три и серьезно повредили четвертое судно из семнадцати кораблей сопровождения.

Тем не менее англичане быстро сообразили, что необходимо противопоставить грозному противнику. Первые образцы акустических торпед еще не обладали достаточной чувствительностью, чтобы точно реагировать на звуки вспомогательных механизмов вражеского корабля. И посему стоило «асдикам» и радарам эсминцев и корветов засечь подводную лодку, они не спешили к ней, а стопорили машины и ждали, пока не приходили к выводу, что можно продолжать путь.

Но скоро в строй вошли усовершенствованные модели «гнатов», которые реагировали на звук вентиляторов, роторов и других вспомогательных механизмов. Англичане ответили «обманками», выбрасывая в стороне от курса акустические буи, звуки которых уводили торпеду от цели. Все же буи имели недостаток: они мешали прослушивать подлодки и определять их местонахождение, в силу чего лодки могли оставаться незамеченными и успешно атаковать обыкновенными неакустическими торпедами.

В любом случае возвращение подлодок в северную Атлантику не увенчалось успехом. С 19 сентября по 15 мая 1943 года в этом районе были потоплены только четырнадцать судов.

На стапелях – новые подлодки

Теперь было решено уделить основное внимание противостоянию радарам. Ответом должно было стать появление совершенно новых типов лодок, способных долгое время эффективно действовать и из-под воды, под толщей которой радары не могли их засечь. Началась работа над созданием двух лодок с электродвигателями (классы XXI и XXIII), и к концу войны они были готовы приступить к действиям. Это были лодки совершенно нового типа. Их двигатели работали на перекиси водорода. Хотя появление таких лодок могло совершить революцию, они были готовы выйти в море лишь осенью 1945 года. Более подробный рассказ об их конструктивных особенностях идет в следующей главе.

«Шноркель»

Специальная труба для забора воздуха – «шноркель», как, используя простонародное название носа, окрестил ее Дениц, – еще перед войной использовалась на некоторых голландских лодках, но служила она только целям вентиляции. «Шноркель» же немецких подводных лодок классов VII и IX обеспечивал подачу воздуха к дизелям, и лодки могли перезаряжать батареи, находясь на перископной глубине, вместо того чтобы подниматься на поверхность.

«Шноркель» состоял из двух труб. Первая служила для забора воздуха, а вторая, короче и тоньше, – для выброса отработанных продуктов работы двигателя. Трубы поднимались и опускались гидравлическим масляным подъемником.

До появления «шноркелей» подводные лодки почти все время патрулирования находились на поверхности, погружаясь, лишь чтобы уйти от вражеского нападения. Теперь они обрели способность неделями находиться в погруженном состоянии. Рекорд составил шестьдесят шесть дней; другая лодка со «шноркелем» не поднималась на поверхность пятьдесят девять дней.

Но такие условия требовали необыкновенной выносливости, которую можно было приравнять к подвигу, потому что плавание под «шноркелем», пусть и обеспечивало безопасность, предъявляло исключительно суровые требования к экипажу подводных лодок.

Недостатки

Когда подводная лодка шла под «шноркелем», от нее требовалось внимательно наблюдать за поверхностью через перископ, чтобы обезопасить себя от атаки с воздуха. На экранах вражеских радаров оконечность трубки «шноркеля» выглядела еле различимой точкой, но визуально лодку можно было заметить по пелене отработанного воздуха, выходящего на поверхность, или же по тому следу, что он оставлял в воде.

Кроме того, команда постоянно испытывала тревожное напряжение. Даже при легком волнении «шноркель» постоянно захлестывало волнами, и, чтобы дизель не заглох, он подсасывал воздух из единственного альтернативного источника – из корпуса лодки, пока давление не падало настолько, что, казалось, у людей глаза были готовы выскочить из орбит. Но потеря какого-то количества воздуха была неизбежной, и со временем постоянные скачки давления начинали сказываться на здоровье всех членов экипажа.

С первых же дней появления «шноркеля» возникли и другие трудности. Когда подлодка шла под мощными штормовыми волнами, отработанный воздух не мог преодолеть вес воды и пробиться наверх. Его гнало обратно в корпус. Часто перед остановкой дизеля механики в машинном отделении теряли сознание от отравления переизбытком угарного газа.

Но куда более серьезное отрицательное воздействие «шноркель» оказывал на боевой дух. Под «шноркелем» лодка была вынуждена идти со скоростью пешехода или в лучшем случае велосипедиста. Но главное, у нее было ограниченное поле зрения; днем участок моря, видимый через перископ, и сравнить было нельзя с теми обширными пространствами, за которыми могли скрываться вражеские корабли. Ночью подлодка, конечно, полностью слепла, а теперь из-за «шноркеля» и глохла.

Когда подводная лодка, поднявшись на поверхность, перезаряжала батареи, по крайней мере можно было, стоя на мостике, воспользоваться биноклем; но теперь, когда перезарядка шла на перископной глубине, единственной возможностью поддерживать связь с внешним миром оставались гидрофоны, но и ими нельзя было пользоваться из-за рева дизеля. Совместный эффект этих ограничений губительно действовал на инициативу.

И все же «шноркель» давал лодке возможность оставаться в море. Без него лодке приходилось бы регулярно всплывать для перезарядки батарей, а в последний год войны, при подавляющем преимуществе вражеских морских сил и самолетов, оснащенных радарами, появление на поверхности влекло за собой гибель. На радарном экране самолета, летящего на высоте 9750 футов, всплывшая подводная лодка была видна на расстоянии в восемьдесят миль, и самолеты союзников имели возможность постоянно контролировать район действий подводных лодок. В распоряжении одних лишь береговых войск Англии было 1500 самолетов противолодочного патрулирования, а общее количество самолетов союзников более чем вдвое превышало это число.

Кроме того, конвои сейчас защищали более трехсот эсминцев и семьсот кораблей эскорта других типов – все они были задействованы на морских просторах. Береговую охрану конвоев осуществляли еще 2 тысячи судов; они же и вели противолодочную борьбу. Эти армады были знаком признания успехов подлодок.

Перед лицом таких сил «шноркель» все же обеспечивал лодкам классов VII и IX ту безопасность, в которой они так нуждались, но низкая скорость в подводном положении лишала их той свободы, что в свое время позволяла им преследовать и атаковать вражеские корабли, где бы ни доводилось с ними встречаться. При встрече с целью больше не вставал вопрос непростого выбора лучшей позиции для атаки. Просто, если враг оказывался в зоне досягаемости, по нему наносился удар торпедами.

В таких условиях у подлодок в северной Атлантике было очень мало шансов на успех. И хотя часть лодок продолжала уходить далеко от своих баз, большинство их возвращалось к своим «охотничьим угодьям» 1940 года – к устьям рек, проливам и подходам к Британским островам. И тут «шноркель» позволял им лежать в ожидании добычи в местах наиболее активного судоходства.

Операции в британских водах поначалу стали приносить определенные успехи лодкам со «шноркелями», но потери в их рядах продолжали расти. Из шестнадцати лодок, в июне 1944 года вышедших наперерез союзному флоту вторжения в Ла-Манше, семь были потеряны уже на подходе, пять получили серьезные повреждения и были вынуждены вернуться на базу и еще одна из четырех, которые смогли выйти в оперативный район, позже была уничтожена.

В 1945 году на подходах с юго-запада да и повсюду вокруг Британских островов подлодки продолжали нести тяжелые потери: шесть в январе, девять в феврале, пятнадцать в марте и столько же в апреле, а общий тоннаж потопленных в этих районах кораблей союзников ежемесячно не превышал 70 тысяч тонн.

Эти цифры ясно показали, что, хотя «шноркель» дал возможность подводным лодкам оставаться в море, он не вернул им, как надеялось немецкое верховное командование, прежнюю мощь и эффективность атак.

Успей новые подводные лодки вовремя войти в строй, вся ситуация могла бы радикально измениться в пользу Германии. Во всяком случае, те подводники, которым удалось мужественно пережить этот четвертый и самый тяжелый период войны на море, надеялись, что на пятом этапе военных действий они снова обретут преимущество.

БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ ПАТРУЛЕЙВ заливе

Тиллессен только что кончил курсы командного состава в Готенхафене и готовился подняться на мостик лодки океанского класса IX–C, как получил телеграмму с предписанием немедленно явиться в Лориент в 10-ю флотилию подводных лодок.

По прибытии он узнал, что получил назначение на свою первую лодку «U-516». Это означало Индийский океан и, может, даже Японию.

– Вы уже встречались с экипажем? – холодно и деловито спросил командующий флотилией.

– Да, сэр.

– Лодка уже вышла из дока?

– Да, сэр.

– Как быстро вы сможете выйти на патрулирование?

– В субботу, сэр, через три дня.

Командир бесстрастно смерил его взглядом:

– Нет. Вы выйдете в пятницу, через два дня. Команду соберете сегодня, к 14.00, тут, на площади. Доложитесь мне завтра утром в 10.00 на инструктаже в этом кабинете. Благодарю вас.

На этом встреча завершилась.

Расстроенный безапелляционным тоном командующего и перспективой, едва только покинув Германию, тут же выйти в море, Тиллессен было помедлил, прикидывая, имеет ли смысл попросить отодвинуть дату выхода. Но затем он пожал плечами, развернулся и без промедления отправился на поиски своего нового инженера.

На «U-516» только что завершились рутинные ремонтные работы после последнего патрулирования. Пока она стояла в доке, на нее поставили новое оборудование: штурманскую аппаратуру, пеленгатор радара и усовершенствованные зенитные орудия. Отдел вооружения постарался на славу, но, поскольку вражеские методы противолодочной борьбы сейчас отличались высокой эффективностью, жизнь подводников подвергалась невероятно высокому риску.

К тому же две трети экипажа «U-516» не обладали никаким опытом подводного плавания и попали в команду чисто случайно.

Ветераны были полны мрачных предчувствий. Как с этими зелеными новичками на борту им удастся пройти Бискайский залив? Кто этот новый командир? Что он собой представляет – хоть у него-то есть опыт?

Да, чтобы пройти залив, удача им нужна как никогда, считали старые морские волки. Теперь вражеские летчики не медля жали на гашетки; с весны они уничтожали подлодки как мух. Но за те два дня, что оставались до выхода в море, у ветеранов не было времени предаваться пустым мудрствованиям. Каждую минуту надо было остерегаться саботажа. С 1940 года отношение персонала французских баз, благодаря неустанной английской пропаганде и угрозам французского Сопротивления, претерпело резкие изменения. Вошло в порядок вещей, что перед выходом в море немецкие водолазы осматривали корпус подлодки в поисках магнитных мин. В прошлый раз на «U-516» в цистерне с питьевой водой была найдена дохлая собака.

В таких условиях присутствие массы неподготовленных людей на борту становилось тяжелым грузом для опытных членов экипажа, но при выходе в океан на 740-тонной подлодке этого было не избежать. После рейдов, которые практически непрерывно длились семь месяцев, немалое число членов команды всегда оставляло лодку и шло на повышение. Новый набор – парнишки шестнадцати – восемнадцати лет имели за плечами лишь минимум морского опыта, который ограничивался основами военного дела. Специалистами приходилось считать тех, кто прошел краткие технические курсы по своей основной профессии.

Прошли подготовку в обращении с оружием и зенитчики, но никому из них не приходилось вести ночную стрельбу. А поскольку с лета 1943 года подлодки могли подниматься на поверхность только по ночам, командир и офицеры-артиллеристы сочли себя обязанными до выхода в море провести с новичками практические стрельбы, чтобы они имели хоть какое-то представление, как обслуживать орудие в бою, и умели в темноте устранять задержки. В большинстве случаев юноши шестнадцати – восемнадцати лет были до краев полны идеологической мишуры, которой их снабжала официальная пропаганда. Они не имели ни малейшего представления, что такое жизнь на подводной лодке во время войны. Лишь через несколько недель они начали привыкать к угнетающей и скученной атмосфере подлодки – особенно тяжело она действовала на них в начале патрулирования, когда все кубрики и кают-компании были забиты припасами.

И вопрос тут был не просто в психологической адаптации. Застоявшееся зловоние воздуха (воображение не в состоянии его себе представить), отсутствие гигиены, некачественное питание, рваный и недостаточный сон – эти условия были насмешкой над жизнью, и человеческий организм медленно и болезненно привыкал к ним.

В назначенный день «U-516» вышла на патрулирование. Она должна была принять участие в операциях в Индийском океане в составе группы из двенадцати лодок класса IX при поддержке шести грузовых субмарин класса XIV. Чтобы этот отряд не растянулся, все восемнадцать лодок одна за другой с короткими интервалами покидали базу.

В условиях такого плавания грузовые лодки были особенно уязвимы для атак с воздуха, и в течение первых же нескольких дней после выхода из гавани пять из них были уничтожены в Бискайском заливе. Последняя была потеряна у Южной Америки. В результате операция была отложена, и каждая из двенадцати боевых лодок получила свой отдельный район патрулирования. Из них две вернулись на базу.

В сентябре 1943 года, когда они находились в плавании, все офицеры-подводники знали, что атак с воздуха приходится ожидать не только в заливе и в прибрежных водах, но и практически по всем семи морям. Самым опасным временем был вечер, ибо враг отлично знал: некоторым подлодкам приходится всплывать, чтобы перед заходом солнца определиться по месту. Секстант с искусственным горизонтом вместо настоящего появится только в следующем году.

Ранние вечерние часы были на «U-516» самым хлопотливым временем суток. Пока вперед смотрящие на мостике обшаривали горизонт в поисках охотников за подводными лодками, основная ответственность ложилась на службу связи. К середине 1943 года пеленгаторы радаров «метокс» были заменены «наксосами» с электронными лампами-усилителями и вращающимися антеннами, которых называли «пальцы «наксоса».

Пока антенны неторопливо описывали полный круг, связист должен был стоять на мостике, готовый тут же зафиксировать пеленг засечки.

Предполагалось, что «наксос» будет столь же чувствителен к микроволновому излучению радара, как он раньше засекал волны метровой длины, но если вражеская излучающая антенна тоже вращалась, то звук засечки слышался лишь долю секунды – и тут же приходилось останавливать диполи. Поэтому, чтобы удалось поймать засечку, оператору приходилось постоянно находиться на мостике. Если диполи точно ловили пеленг, откуда шло излучение, то звук становился непрерывным, и, судя по тому, как менялся пеленг и высота звука, можно было точно определить его источник – корабль это или самолет. Если высота звука стремительно росла, указывая, что радар находится в воздухе, то подводной лодке приходилось немедленно идти на погружение.

Но пеленгатор с лампами Брауншера быстро вышел из строя. Трансформер сгорел, а надувная антенна пострадала от короткого замыкания и не выдержала давления воды.

В то время, на полной скорости ночью пересекая Бискайский залив, подлодка полностью зависела от пеленгатора, который должен был предупредить о появлении самолетов, потому что гул дизеля заглушал слабый звук их моторов.

Вскоре дал о себе знать радар слева по носу, затем проявился другой, по правому борту. Еще два – под двумя разными пеленгами. Трудно передать то нервное состояние, которое возникло от понимания, что за тобой постоянно следят, но командиру приходилось держать команду в руках.

Особые опасения вызывал так называемый «экономайзер», самолет, который, нащупав цель, замедлял частоту пульсации радара, так что пеленгатор на лодке продолжал считать, что радар находится все на том же расстоянии – вплоть до того момента, когда над лодкой раскрывались бомбовые люки. Даже ближний разрыв бомбы или пулеметная очередь могли причинить лодке такие повреждения, что ей пришлось бы возвращаться на базу. Многим лодкам не удавалось провести в море больше двух-трех дней, прежде чем они пускались в обратный путь в свою гавань. Были подлодки, которые шесть раз пытались пробиться через залив и после каждой попытки вставали в док для ремонта – лишь потом к ним приходил успех.

Хотя в погруженном состоянии лодкам не угрожали атаки с воздуха, но и под водой их ждали столь же серьезные опасности. Стоило им нырнуть, как самолеты вызывали эсминцы, сторожевые корабли или корветы, и те принимались систематически прочесывать радарами район погружения. Если они обнаруживали лодку, то подвергали ее ковровой бомбардировке. Или, если она уходила на большую глубину, терпеливо ждали, пока лодка, в которой падало напряжение и кислород замещался углекислым газом, всплывет, лицом к лицу встретившись со своими врагами.

Если в течение нескольких часов в гидрофонах царило молчание, обычно лодка снова всплывала. Но вражеские судоводители знали ценность терпения, и часто стоило лодке всплыть, как ей тут же снова приходилось уходить под воду. Так длилось, пока батареи окончательно не садились. Тогда, не имея иного выхода, лодка решительно всплывала на поверхность, и артиллеристы кидались к скорострельным пушкам, хотя шансов на успех у них практически не было.

Многие лодки стали жертвами такой изматывающей, на измор, тактики. Весной 1942 года, через сорок восемь часов после выхода из Бреста, Лориента или Сент-Назера, подлодки уже оставляли за спиной Бискайский залив и выходили в открытые воды Атлантики. В 1941 году некоторым из них удавалось, не погружаясь, пересекать Бискай даже при свете дня. Но уже в 1943 году такой путь занимал у них не меньше недели. Поскольку днем лодка была вынуждена находиться в погруженном состоянии, половину времени суток она шла с небольшой скоростью, а по ночам, хотя и могла всплывать, она была вынуждена, избегая радаров и уходя от преследователей, постоянно менять курс.

«U-516» все же удалось избежать всех этих бед. Наконец она пересекла Бискай и вышла на траверз берегов Испании. После напряжения недавних дней жизнь обрела более спокойный характер. Даже новички на борту, случалось, чихали, когда в рубку проникал свежий воздух, и удивленно смотрели на диск неба, усыпанного звездами, который виднелся в овальном проеме люка, пока лодка ритмично покачивалась на волнах.

Но многие из этих юнцов все еще маялись морской болезнью и, содрогаясь рвотными спазмами, лежали по койкам, мечтая лишь о смерти. Напичканные официальной пропагандой с ее сказками о могучих и мужественных воинах, громящих врагов, они и представить себе не могли, что война может иметь такой вид. Теперь деться им было некуда; они были пойманы и заточены в этом зловонном погребе, бок о бок с бесчувственными и безжалостными людьми, которые, казалось, стремились лишь к одному – пересекать море за морем, уходя все дальше и дальше от дома, вместо того чтобы спешить к уюту и безопасности земли.

Бедные парни испытывали несказанные душевные муки. Если бы только они могли удрать – просто выбраться на палубу и прыгнуть за борт! Но вместо этого они были заточены в этой глухой и вонючей железной трубе. И зачем только они вызвались добровольцами! Все их мысли стремились к далекому дому, к оставленным на берегу друзьям. Здесь у них друзей не было. Они были нагло обмануты. Их выманили из дому и бросили сюда, где их ждет жалкий и бессмысленный конец. Тех, кого продолжала корежить морская болезнь, освободили от всех обязанностей на борту, но остальным дел более чем хватало. Когда лодка оставила за кормой Азорские острова, командир и старший механик приступили к программе подготовки. Первый лейтенант и артиллерист взялись за матросов, а командой машинного отделения отдельно занимался старший механик. Затем всему экипажу объявлялась учебная боевая тревога; например, с мостика слышалось: «Воздух!» Лодка уходила на полной скорости, рулевой крепко держал штурвал, а артиллерийский расчет расчехлял пушки. И тут внезапно командир приказывал: «Срочное погружение!» Все, кто был на верхней палубе, стремительно ныряли в люк, который тут же задраивался. Открыты клапаны балластных цистерн, и лодка с легким дифферентом на нос уходит под воду. Сначала на небольшую глубину, а затем все глубже и глубже; вахтенный механик выравнивал ее, перекладывал рули, и лодка начинала набирать скорость под электромоторами, после чего снова всплывала.

В одну из ночей, когда «U-516» прокладывала путь среди зыбей срединной Атлантики, она поймала сообщение от адмирала Деница. Командир получил приказ продолжать движение к Панамскому каналу, где он, приступив к патрулированию в районе Колона, получал свободу действий.

К тому времени лодка была в море уже шесть недель – в первые дни войны это считалось долгим патрулированием, но сейчас, в 1943 году, этого времени еле хватало, чтобы выйти к месту активных действий. За это время молодежь на борту стала оправляться и проявлять какой-то интерес к своему окружению. Они начали понимать, что в пределах лодки для них открывается новая жизнь, они все реже и реже оглядывались на тот мир, что оставили у себя за спиной. Здесь, в этом скученном пространстве, каждому из них нашлось нужное дело, и по мере того, как, исполняя свои обязанности, они проникались чувством ответственности, молодые моряки забывали сетовать на судьбу.

Слегка сменив курс, «U-516» двинулась на юго-запад. Через несколько дней ей предстояло пройти проливом Доминика на Карибских островах.

По ночам в этих местах можно было оставаться на поверхности от восьми до десяти часов, и команда машинного отделения по очереди, по четыре человека, пользовалась этим – стоя под открытым люком рубки, они позволяли прохладному ветерку овевать их лица. В такие минуты они завидовали вахтенным, которые под куполом бескрайнего неба наблюдали за далеким горизонтом. Сами они, едва только ступив на борт лодки, попрощались с внешним миром и теперь месяцами жили лишь в окружении своих машин и механизмов, в тусклом искусственном свете, вдыхая всепроникающие запахи дизельного топлива.

С 1943 года подводники начали чувствовать, что они не просто изолированы, а отрезаны от нормального мира. В каком бы месте семи морей они ни поднимались на поверхность, тут же превращались в добычу, которую гнали и травили до самой смерти. Поэтому они обретали особую ментальность – они называли ее психологией таксы: пресмыкаясь, ползти на брюхе, в то же время ловя момент огрызнуться на своих преследователей, чтобы они побаивались подводников. Поэтому они одновременно опасались погони и в то же время гордились своим положением.

После пятой недели пребывания в море свежие припасы подошли к концу, и экипажу «U-516» пришлось перейти на консервы. Теперь, в сущности, все – хлеб, картошка, овощи, мясо, яйца, замороженная пища – извлекалось из жестяных банок.

Пока жалоб не поступало, но вот уже несколько дней по лодке расползался какой-то странный запах, отличавшийся от привычных. Похоже, он шел откуда-то из машинного отделения. Там хранились запасы консервов, и, когда запахи превратились в зловоние, пришло время выяснить, что происходит. Было решено обыскать все закоулки на лодке. Необходимость таскать и перетаскивать с места на место все ящики и коробки доставила куда больше хлопот, чем предполагалось, но результатом стараний стало очень неприятное открытие: половина консервов пришла в негодность и подлежала уничтожению.

Выяснилось, что все испортившиеся консервы – французского производства. Всем тут же пришла в голову мысль о саботаже. «Они решили, что мы не вернемся, – шли на лодке мрачные разговоры. – Но им лучше поостеречься, когда мы за них возьмемся!»

Кто они? На этикетках были простые слова: «Fabrique en France»…

Месяц «U-516» провела у Карибских островов. Она не погружалась днем, не всплывала по ночам, и блаженный ветерок позволял справляться с почти невыносимой духотой в лодке – до 140 градусов по Фаренгейту. Все были залиты потом, который разъедал кожу, как кислота; в промежности и между пальцев рук и ног высыпала болезненная сыпь. Соприкосновение с соленой водой доставляло мучительные страдания, а пресной воды на борту практически не было.

В этой влажной и душной жаре волосы превращались в спутанную, пропитанную потом и грязью шапку; не лучший вид имела и борода. Глаза были налиты кровью и постоянно болели; мышцы лица дергались в непроизвольном тике.

Самочувствие команды соответствовало ее внешнему виду, и стоило выпасть свободной минуте, как моряки в полубессознательном состоянии валились на койки. Даже стоя на вахтах, они испытывали головокружение, поскольку существовали в сумеречном мире.

Большинство команды страдало от нарывов, главным образом на руках и на ногах, и избавиться от них не удавалось. Сначала кожа воспалялась и обретала болезненную чувствительность, а через несколько дней на этом месте вспухали нарывы – порой не меньше восьми или десяти. Спустя какое-то время они исчезали сами по себе, оставляя синеватые пятна, которые могли держаться годами.

В этот период подводная лодка действовала в районе Панамского канала. Глубина прибрежных вод позволяла командиру днем подкрадываться вплотную к берегу и ждать появления одинокого судна, идущего из Колона. В перископ была ясно видна странная жизнь на берегу, от которой они уже отвыкли: люди шли на работу, играли дети, у обочин дорог паслись кони, пролетали машины. Видно было, как на берегу рыбаки растягивают и латают свои сети.

Каждый член команды, который изъявлял такое желание, мог приникнуть к перископу и полюбоваться жизнью на твердой земле. Но это зрелище доставляло скорее боль, чем радость. У подводников эти мирные картинки вызывали мысли об их жалкой судьбе, о тщете их существования. Внезапно вспыхивала ненависть к окружающим лицам, и каждый, кто имел такую возможность, разряжал свое раздражение на подчиненных, в которых он видел причину своего глубокого и горького разочарования.

Командир понимал, как себя чувствовала команда, – он и сам испытывал то же самое. В изнеможении валясь на койку, он прикидывал, сколько еще выдержит в этой душной вонючей атмосфере, прежде чем сможет всплыть на поверхность. Почему-то он никак не мог себя заставить посмотреть на часы; ему казалось, что в этом случае произойдет что-то ужасное. Наконец он переводил взгляд на циферблат: идти еще семь часов… семь… часов. А сердце уже и без того работает в этой душной атмосфере как задыхающийся насос.

Затем он стал думать, как бы облегчить ситуацию. Почему бы не раздать патроны с углекислым калием, чтобы люди могли дышать через них и в воздух не попадал бы углекислый газ? Да, они предназначены для аварийных ситуаций, но ведь…

Нет, пока обойдемся без них, решил он. Никогда не знаешь, что может случиться. Придет день, когда они понадобятся.

Летом 1944 года обер-лейтенант Тиллессен и его экипаж «U-516» вышли во второе патрулирование. На этот раз курс был проложен к малым Антильским островам, к Арубе и Кюрасао. Лишь когда они пересекли всю Атлантику и подходили к району, где предстояло действовать, то встретили первые корабли. Здесь, у наветренных островов, навстречу попался конвой, который шел на юго-восток к Тринидаду. Подводной лодке потребовалось несколько часов, чтобы занять позицию для атаки, и, когда залп из двух торпед пошел к цели, остров Кюрасао практически скрылся из виду.

Не дожидаясь результатов атаки, Тиллессен погрузился. Через две минуты донесся один мощный взрыв, а затем треск и грохот – такие звуки издает корабль, который идет ко дну. Что именно вызвало такой могучий взрыв и какое судно конвоя было уничтожено, так и осталось тайной вплоть до сегодняшнего дня.

Но одно было ясно: на этом этапе войны и в этом районе, где давно уже не появлялись подводные лодки, «U-516» следовало ждать яростного и неотступного преследования. Снова всплыв спустя несколько часов (уже стояла ночь), Тиллессен с помощью пеленгатора убедился, что радары нащупывают со всех сторон. Он немедленно ушел под воду и сделал еще одну попытку всплыть лишь через несколько часов – с точно таким же результатом. Он понял, что выхода у него нет – остается уходить на глубину и оставаться там, сколько хватит воздуха, в надежде, что, когда ему придется всплыть, враг уже прекратит преследование. Предельное время в погруженном состоянии было рассчитано на семьдесят два часа.

Вначале столбик термометра на «U-516» стоял у отметки 104 градуса по Фаренгейту. К концу третьего дня он подполз к 122 градусам. Тем не менее, в первые сорок восемь часов команда соображала, что надо делать, и мышцы исполняли, что от них требовалось, но на исходе второго дня все стали слабеть. Сидели или стояли только вахтенные. Все остальные лежали ничком на койках, и, хотя химические очистители воздуха работали с полной нагрузкой, у многих уже стали появляться признаки отравления углекислым газом. Стоило набрать в легкие воздуха, как приходилось тут же выдыхать его; дыхание было тяжелой физической работой.

Час за часом тянулся невыносимый третий день. И пока в мире наверху слепящее солнце поднималось в зенит, экипаж «U-516» недвижимо лежал вповалку, обливаясь потом и почти ничего не видя из-за мучительных головных болей; в молчании, не произнося ни слова, они все глубже и глубже погружались в туманное забытье. Им казалось, что крышка гроба уже захлопнулась и лежать им в таком положении, пока корпус не проржавеет и волны не выкинут на берег их останки.

К вечеру третьего дня один из матросов с трудом добрел от поста управления к закутку командира и ухватился за косяк, чтобы не свалиться. Он открыл было рот, чтобы доложиться, но не смог издать ни звука. У командира силы тоже подходили к концу, и он в отчаянии открыл дверцу шкафчика в надежде, что, может быть, там сохранился глоток кислорода. Обернувшись, он увидел, что матрос сполз на пол и давится в углу рвотными спазмами. Сделав над собой огромное усилие, он поднял палец и показал наверх.

Какое-то мгновение командир не мог понять, о чем говорит этот жест, но наконец его осенило, о чем хотел сказать вахтенный. Он же явился с центрального поста, где хронометр показывал восемь часов – восемь вечера, наконец пришла пора всплывать…

Огромным усилием воли Тиллессен заставил себя встать. Его качнуло к переборке. Добравшись до дверного проема, он перенес ногу через комингс и остановился. Его внезапно охватило отчаянное желание опуститься на палубу и тут же уснуть, сидя верхом на комингсе. Содрогаясь от напряжения, он заставил себя перетащить другую ногу и направился к посту управления.

Он увидел, что старший механик, встав, в самом деле готов доложиться. Он сказал, что в его распоряжении имеется три человека, у которых хватит сил организовать всплытие лодки: вахтенный матрос, артиллерист и боцман. Последние двое вместе с командиром, с трудом переводя дыхание, вскарабкались по трапу в боевую рубку, пока инженер включал продувку цистерн.

К тому времени уже больше половины команды лежали без сознания. Времени было в обрез, и поэтому, не останавливаясь на перископной глубине, чтобы осмотреться, не выставляя дозорных, вахта машинного отделения подняла лодку с двухсот футов прямо на поверхность, готовая к любой встрече, которую им уготовит судьба.

Но первым делом было необходимо отдраить люк боевой рубки. Командир попытался, но у него не хватило сил. Перебарывая головокружение и едва не теряя сознание, остальные двое попытались с помощью найденного лома приподнять крышку люка. И наконец все трое навалились в последнем отчаянном усилии.

Внезапно крышка с грохотом поддалась, и их шатнуло к перископу. Несколько секунд они приходили в себя, а потом выползли на мостик. Еще не стемнело, и последние лучи заката окрашивали пустынную даль моря.

Еще минут пятнадцать их шатало. Стоя на мостике, они давились свежим воздухом, который обжигал им легкие. Все это время командир был не в состоянии отдать хоть какой-то приказ. Затем они услышали последние звуки окончательной продувки цистерн и знакомый рокот дизелей. Жизнь начиналась заново…

«U-516» провела у Карибских островов месяц. Наконец у нее осталось только четыре торпеды, две из которых были акустическими. Никто на борту не имел с ними дела. Командир решил, что пришло время двинуться в долгую дорогу к дому. Если тянуть с уходом, то, значит, придется заправляться в море, потому что запасы дизельного топлива подходили к концу.

Во второй половине 1944 года каждый командир подводной лодки старался избежать подобной заправки, если у него была такая возможность. Последние оставшиеся грузовые подлодки давно были потоплены, и это означало, что кое-кому из молодых и неопытных командиров была поручена задача снабжать топливом своих коллег. Эта операция требовала немалого мастерства и большого опыта. Штаб-квартира определяла место рандеву двух лодок. Прокладывая курс к этой точке, они должны были прийти в нее к точно обозначенному времени. В противном случае, поскольку они были обязаны соблюдать радиомолчание, подлодки могли вообще не встретиться.

И более того – вызывало подозрение слишком большое количество случаев, когда вражеские самолеты появлялись как раз в тот момент, когда лодки, стоя бок о бок, перекидывали с борта на борт шланги и не могли пойти на погружение. В результате много лодок было потоплено в момент заправки. И неудивительно, что командиры избегали таких операций, как чумы.

Итак, «U-516» направилась к дому. В пути, к северо-востоку от Арубы, она заметила танкер водоизмещением добрых 10 тысяч тонн. Он шел такими крутыми галсами, что командир мог лишь, варьируя свой курс и скорость, не терять его из виду.

Теперь танкер шел строго на юг со скоростью девятнадцать узлов, а в этих водах подлодка могла выжимать максимум пятнадцать узлов (в холодных водах северной Атлантики скорость у нее была выше), и существовала опасность, что она может потерять танкер из виду. За те шесть часов, когда подлодка, вычисляя курс вражеского судна, старалась выйти ему наперерез, торпедные аппараты были подготовлены к бою.

Командир выпустил только одну торпеду – акустическую Т-5. Как от нее и требовалось, она пошла на звук винтов танкера и врезалась ему в корму, снеся все рулевое управление. Но хотя теперь танкер не подчинялся рулям, он не занялся пламенем и тем более не взорвался. Стало понятно, что в своих трюмах он нес только балласт.

К тому времени они оказались недалеко от нефтепорта Арубы, и если в самое ближайшее время не пустить танкер ко дну, то его еще могут взять на буксир и спасти. Хотя он, конечно, уже подал сигнал SOS и скоро сюда подоспеют военные корабли, Тиллессен решил потратить на танкер еще две торпеды.

Их удар не заставил себя ждать, и через несколько минут танкер исчез с поверхности моря. Тиллессен стал уходить на полной скорости, и до того, как началась охота за ним, успел погрузиться. По традиции, отмечая победу, была пущена вкруговую бутылка шампанского, и, поскольку удалось уйти в целости и сохранности, в команде воцарилось хорошее настроение. Но никто из офицеров не тешил себя иллюзиями, что им так легко удастся скрыться, – и действительно, менее чем через тридцать минут гидрофоны уловили звук винтов.

Следующие двенадцать часов лодка находилась в погруженном состоянии и всплыла, лишь чтобы перезарядить батареи. Едва только она появилась на поверхности, как услышала гул авиационного мотора, и не успела она снова пойти на погружение, как на нее посыпались бомбы. Пеленгатор не зафиксировал работу радара, но, поскольку стояла непроглядная ночь, никаким иным образом засечь ее не могли.

Ей повезло – близкие разрывы бомб лишь швыряли лодку из сторону в сторону и она смогла уйти. На следующий день Тиллессен снова всплыл, чтобы закончить зарядку. Через двадцать минут со стороны солнца появился другой самолет. Взрыв бомбы потряс лодку, которая только появилась на поверхности, и на этот раз она получила серьезные повреждения – две пробоины во внешнем корпусе, и из самой большой из нее, которая была в районе камбуза, потоком хлынула вода; вторая поразила машинное отделение. Вышло из строя несколько батарей, пришли в негодность горизонтальные рули; воздух высокого давления с ревом и свистом покидал пробитые кормовые цистерны.

Скоро батареи окончательно сели, моторы перестали тянуть, и старания хоть как-то привести в действие рулевое управление не давали никаких результатов. Тем не менее, механики старались предотвратить затопление лодки, выкачивая воду из кормовых помещений. Работа велась при свете карманных фонариков, потому что основное освещение давно вышло из строя.

Ремонт шел всю ночь. Удалось заменить часть батарей, чтобы подготовить их к зарядке. Ближе к утру лодка снова всплыла, но выяснилось, что из-за потери запасов сжатого воздуха она не может держаться на поверхности и начинает тонуть, так что приходилось каждые десять минут прерывать зарядку и подсоединять дизели к воздушным компрессорам.

Примерно через час возникла опасность еще одного воздушного нападения. К счастью, пеленгатор успел вовремя предупредить о нем, когда лодка уже могла погрузиться, что и спасло ее.

В очередной раз лодка оставалась на поверхности всего сорок пять минут, когда примерно в двух милях раздалась серия мощных взрывов и луч авиационного прожектора упал на вражеский эсминец!

Он был слишком близко, чтобы спокойно чувствовать себя, и поэтому снова прозвучала команда к погружению.

Ремонтные работы продолжались весь день. Команда питалась только сгущенным молоком. Когда термометр не опускался ниже 100 градусов по Фаренгейту, никакая плотная еда в рот не лезла, но все отчаянно мучились от жажды. Во время работы подводники по очереди обмахивали друг друга кусками картона, в противном случае дышать спертым, влажным воздухом было бы невозможно.

Работая с батареями, несколько человек отравились хлористыми парами и полностью вышли из строя. Акустики все время фиксировали взрывы глубинных бомб, но все они рвались в отдалении от лодки.

А тем временем, поскольку с неисправными батареями лодка не могла идти в подводном положении, а на поверхности лишь с одним работающим дизелем она еле ползла, «U-516» оказалась в опасной близости от берега. Лоция и карта сообщали о сильном прибойном течении, идущем к югу, а лодке надо было уходить к северу. В канун Рождества 1944 года, когда делалась последняя штурманская прокладка, впереди уже были видны огни на берегу. Они испытали потрясение, когда поняли, что приливное течение несло их на север, в противоположном направлении, чем то, что указано на карте, и навигационные огни, установленные на полукружье островов, отмечали восточную границу Карибов. Стало ясно, что к югу идет течение только в поверхностных слоях воды, а на двухстах футах – на этой глубине и держалась лодка – ее несло прямо в Атлантику.

Им просто необыкновенно повезло, ибо теперь лодке предстояло покрыть под водой не слишком большое расстояние, чтобы оказаться в относительной безопасности открытого моря.

Так что рождественским вечером 1944 года «U-516» оставила за собой гряду Малых Антильских островов и, рассекая носом пологую зыбь Атлантики, направилась на восток. Наконец она шла домой.

Каждую ночь на небе появлялось все больше знакомых созвездий. Место Южного Креста занял Орион, возникли Персей, Капелла и Кассиопея, и скоро из-за горизонта выглянула сама Большая Медведица. Потянулись облака – первые, которые они увидели за несколько недель, – затянувшие диск луны, и каждую ночь ветер все пронзительнее завывал в проводах антенны. Все четыре часа, что вахтенные проводили на мостике, они, видя перед собой бескрайнее молчаливое море, не испытывали желания разговаривать.

Монотонность жизни в середине Атлантики нарушил ответ на донесение командира. Он был получен от адмирала Деница, и в нем сообщались дата, время и точка в море, куда подводной лодке предстояло подойти на заправку. Вместе с другой лодкой, «U-129», которая возвращалась с патрулирования в Мексиканском заливе, она должна была получить топливо и припасы с «U-544», которая только что оставила базу и направилась в Атлантику. Операция должна была состояться к западу от Азорских островов.

С ранних дней службы, начавшейся на «U-506» под командой капитан-лейтенанта Вурдермана, Тиллессен вел записи по каждой встрече подлодок, обусловленной сообщением по рации, и наносил данные на карту, специально предназначенную для этой цели. И, сверившись с ней, он обнаружил, что в прошлом году трем или более подлодкам назначали встречу точно в этом месте и над ними неожиданно появлялись вражеские самолеты, что приводило к ужасающим последствиям. «Неужели все это повторится снова, – задумался он, – или у нас будет время ускользнуть от врага, если его внимание привлечет что-то иное?» Но не оставалось иного выбора, кроме как ждать и наблюдать.

Тем временем всю операцию заправки надо было проработать до деталей; ее организация и штурманский аспект лежали на командире, а за техническую сторону отвечал главный механик.

Приходилось решать множество проблем. На ранней стадии войны заправки такого рода всегда проводились при свете дня. Но по мере увеличения численности и огневой мощи вражеских воздушных разведчиков это стало невозможным, и теперь заправка всегда проводились только по ночам. Для ее успеха приходилось тщательно учитывать направление и силу ветра, состояние погоды и видимость. Перекачка горючего шла через шланги, напоминающие пожарные, – внутри у них была резиновая оболочка, а снаружи они были обтянуты плотным брезентом. За ними надо было постоянно наблюдать, и, чтобы они не потонули, к ним через определенные интервалы крепились спасательные жилеты.

Операция заправок двух подлодок в середине Атлантики была сложна сама по себе, а когда она проходила под постоянной угрозой атаки с воздуха, то вообще становилась сущим кошмаром.

Конечной проблемой были штурманские раскладки – как точно выйти к месту рандеву. Никакая тщательность расчетов не могла уберечь от ошибок, и, поскольку приходилось хранить радиомолчание, случалось, лодки днями искали друг друга, хотя порой их разделяло всего несколько миль.

Чтобы не случилось подобного, все три лодки получили приказ из штаб-квартиры – в день встречи за два часа до захода солнца всплыть на поверхность. Таким образом, в их распоряжении оказывалось три светлых часа, чтобы найти друг друга, и плюс к этому еще одно преимущество – до наступления темноты они могли провести всю техническую подготовку. Предстояло лишь убедиться, что такое расписание не станет преимуществом и для врага.

– Вахту на мостик! Вперед смотрящие – в боевую рубку! К всплытию стоять по местам! Боцман, время?

– Ноль три, командир!

Видимость отличная, волнение моря два-три балла, ветра три-четыре – отлично! Тиллессен отвернулся от перископа, чтобы выслушать рапорт акустика:

– Слышен звук винтов, командир, идут на сближение, курс 0-4-0.

Лучше некуда – значит, другая подлодка уже всплыла.

– Боцман, время?

– Плюс минута, командир!

Тиллессен снова приник к перископу, чтобы в последний раз окинуть взглядом окружающее пространство. Перед ним предстало ужасное зрелище: примерно в миле от лодки из облаков стервятниками вывалились три бомбардировщика.

– Опустить перископ! Погружение! Лево на борт двадцать градусов!

– Заполнить цистерны!

С левого борта стали рваться глубинные бомбы, а бомбардировщики один за другим продолжали заходить на цель, снова и снова…

«U-516» нырнула на двести футов, выровнялась и отползла в сторону. Затем донеслись те звуки, которые издает тонущий корабль, когда он уже исчез под водой – стоны ломающегося корпуса и треск при ударе о дно. Подводная лодка погибла, и вместе с ней расстались с жизнью пятьдесят человек.

Несколько минут на «U-516» царило мертвое молчание; кое у кого лицо поддергивалось нервным тиком. Все застыли, словно окаменев. Затем снова пришли мысли о себе – как им выжить в оставшиеся несколько дней.

Той же ночью радист услышал сообщение, которое лодка «U-Харпе» передавала на базу. «U-544», которая должна была снабдить их горючим, погибла.

Через несколько часов штаб-квартира передала данные о новом месте рандеву для «U-516».

Оно лежало к северу от Азорских островов. Здесь предстояло залить горючее и получить припасы, которые доставит Лаутербах-Эмден на «U-539». Через час после заката обоим лодкам предстояло оказаться на поверхности.

Точно в назначенное время Тиллессен всплыл. Едва только он с первым помощником и тремя вахтенными вышел на мостик, как увидел, что прямо над ними кружит вражеский бомбардировщик.

– Погружение!

И снова они ушли под воду…

Поскольку Тиллессену не надо было сообщать о гибели «U-544», ибо он не знал никаких подробностей, «U-516» в течение нескольких недель не передавала ни слова. Не подлежало сомнению, что командиры подводных лодок были правы в своих подозрениях: враг мог перехватывать и расшифровывать сигналы, что шли из штаб-квартиры адмирала Деница в Берлине. Официальные отрицания, что такого нет и быть не может, не могли изменить того факта, что время от времени за последние три года подлодки, выходя к назначенному месту встречи, убеждались, что враг их уже поджидает там.

Два часа спустя «U-516» снова всплыла. Лаутербаха-Эмдена не было и в помине. Тиллессен сделал все, что предписывается в таких случаях: тридцать минут он на полной скорости описывал широкие круги по поверхности, а затем, погрузившись, очередные тридцать минут слушал. Предполагалось, что рано или поздно одна подлодка услышит другую. Но этого не случилось.

Как потом выяснилось, обе подлодки вели эти игры в течение двух ночей. Тиллессен решил не нарушать первым радиомолчание и наконец все же поймал сообщение «U-539» в Берлин и ответный приказ продолжать попытки найти «U-516». На этот раз они наконец встретились, и Тиллессен получил вволю горючего, чтобы спокойно дойти до базы, хотя испортившаяся погода помешала перегрузить продовольствие.

Пока две лодки стояли борт о борт, Лаутербах-Эмден рассказал, что во время поиска «U-516» он уловил шум винтов. Выяснилось, что его издавал вражеский эсминец, а на некоторым расстоянии от подлодки шел авианосец!

– Я был просто вне себя! – сказал молодой командир. – Будь он чуть поближе, я бы влепил в него торпеду!

Тиллессен поморщился. Да, конечно, жаль упущенной возможности, но…

И он, и весь экипаж «U-516» возвращались после долгого патрулирования. Не так давно прямо у них на глазах другую лодку постиг ужасный конец. Они же добились хоть каких-то успехов, у них больше не осталось торпед – и теперь они хотели лишь добраться до дома.

Под «шноркелем»

«Это было странное чувство, – написал Карл Гейнц Марбах, бывший командир подводной лодки. – Сидишь на берегу озера в Баварии, у тебя отпуск. По радио доносится танцевальная музыка. Пьешь, порой прогуливаешься в одиночестве или в хорошей компании. И вдруг жена окликает тебя:

– Эй! Ты слышишь, о чем он говорит?

И ты поворачиваешься на стуле и слушаешь хриплый голос по радио, который скороговоркой рассказывает о «шноркеле», но с такими подробностями, что у тебя вырывается:

– Черт бы побрал эту пропаганду союзников из Кале!

– Значит, вот она, новая штучка для вас! Ну да, так и есть – я вижу по твоему лицу! Вот что ты скрывал от меня! Кстати, что это вообще такое – «шноркель»? От него будет какой-нибудь толк? Да брось ты – раз мы муж и жена, я хочу знать!..»

Стоял март 1944 года, и сутки спустя, вернувшись на базу в Ла-Рошель, я поймал себя на том, что хочу лично во всем разобраться, услышать мнение шефа о нашем новом достижении. Вроде у этого «шноркеля» были какие-то накладки; из первых подлодок, оборудованных им, вернулась только одна – лодка Шротелера, – и его перевели на штабную работу. Что же до других – никто не знал, где и как они попались.

Но в марте 1944 года я сказал себе: ты уже привык, возвращаясь из патрулирования, не встречать многих знакомых лиц, слышать, что четыре лодки из флотилии так и не вернулись, и ты уже обрел стойкий фатализм. И конечно, ты уже перестал искать какой-то высший смысл в этом бесконечном пребывании под водой. О чем тебе беспокоиться? Разве не хватит того, что ты видишь, как члены твоего экипажа каждый раз мрачнеют все больше, возвращаясь из отпусков?

И этот бесконечный треп в офицерской кают-компании – теперь слушать его было просто невыносимо: «…наша беда в том, что подводные лодки больше не являются таковыми – вот в чем дело…», «стрелять с поверхности не получается…», «скажу лишь, что, если ты под перископом подберешься к конвою на дистанцию торпедного выстрела, считай, тебе несказанно повезло…».

Нет. Я мог пустить в ход лишь старый аргумент – как бы там ни было, со «шноркелем» или без него, все остается по-старому и не может, не имеет права быть иным… Все эти разговоры были лишь сотрясением воздуха. Когда эти разговоры опять возникали в кают-компании штаб-квартиры, мы собирались компанией, мои офицеры и я, и шли на берег. Насколько я понимал, все пришли к одному – поставить на лодку «шноркель». И всё. Вся команда была согласна.

Из трех наших предыдущих патрулирований мы извлекли полезный урок: на поверхности больше не было места для подводных лодок. Если только что поставленный «шноркель» даст нам возможность оставаться под водой несколько дополнительных часов, мы с радостью примем его со всеми недостатками, в которых теперь уже, к сожалению, не приходилось сомневаться.

Например, в верхней части «шноркеля» был клапан, который автоматически перекрывался, когда его захлестывало волнами, так что вода не могла попасть в трубу. Но в то же время прекращался доступ свежего воздуха к дизелям. Когда это случилось в первый раз, мы могли бы стать жертвами клаустрофобии, не будь у нас привычки к нехватке воздуха. Но в целом мы были согласны примириться с этим недостатком, потому что «шноркель» все же давал дополнительную защиту от наблюдения с воздуха. Полные благодарности, мы окрестили его «лоэнгрином», потому что он разрезал волны как лебедь.

Подводные лодки постепенно стягивались в базы на западном побережье Франции, готовясь противостоять неминуемому вторжению. Наша группа получила кодовое название «фермеры», что нас вполне устраивало. Мы придерживались неторопливой осмотрительности, руководствуясь лозунгом: «Подождем и посмотрим – хуже не будет».

При первом выходе в море под «шноркелем» нам составил компанию старший инженер флотилии – так что, если дела станут плохи, мы будем не единственные, кто пострадает. Мысль эта как-то успокаивала, поскольку среди подводников давно воцарилась аксиома: «Если уж я не могу избежать неприятностей, то и другим они достанутся». Понимаете, этого было не избежать, если такому наступательному оружию войны, как подводные лодки, пришлось перейти к обороне.

С инженером на борту мы погрузились на перископную глубину, устранили дифферент и подняли «лоэнгрин» на поверхность. Впервые дизели продолжали работать, когда лодка шла в подводном положении. Правда, они издавали какие-то странные звуки, и мы на посту управления, думая, что все понимаем, с умным видом кивали друг другу. Но на посту уже появился мичман, вопросительно глядя на меня. За ним уже клубились первые синеватые выхлопы дизеля. Как-то мы же сталкивались с такой ситуацией – окись углерода отравила нас, и мы, как идиоты, провалились в сон, неспособные шевельнуть хоть пальцем.

Причиной тому были наши собственные ошибки, поскольку, нервничая перед выходом, мы упустили из виду некоторые инструкции. Разобрались мы с ними лишь неделю спустя, когда шли в Брест на соединение с «фермерами». Вскоре стал ясен и другой недостаток «шноркеля». Стоявший над ним столб выдыхаемого пара вызывал серьезные подозрения при свете дня, а это означало, что мы могли пользоваться «шноркелем» лишь по ночам, смиряясь с тем, что это уменьшало наши и без того скудные возможности для атаки.

Как-то в мае 1944 года командир 1-й флотилии подводных лодок, корветтен-капитан Винтер (Хлыст), созвал нас, «шноркелистов» и остальных, чтобы познакомить с тем, как командование подводным флотом оценивает ситуацию. Когда мы взглянули на карту Ла-Манша и увидели, что глубины нигде не превышали пятьдесят фатомов, у Шербура скорость прилива достигала двенадцать узлов, берега вплотную подступали к узкой полоске воды, и когда нас предупредили, что «вражеская активность в воздухе, как предполагается, будет возрастать», то мы высказали свое отношение к этому следующими выразительными словами: «Тот, кто всплывет, будет потоплен!»

Но оперативный приказ с трогательной простотой требовал отдать все силы – да, пусть даже весь наш флот потерпит поражение, мы до последнего суденышка должны противостоять врагу.

Несколько дней спустя мы, девять лодок со «шноркелями», вышли в первый тренировочный поход в Ла-Манш. С собой мы взяли набор торпед высшего класса – от акустических Т-5 до «Лут», последней и самой успешной разработки торпедной школы, хотя готовить ее к запуску было довольно сложно. Но нас куда больше интересовало, как «лоэнгрин» будет вести себя в этих мелких водах, чем изучение возможностей торпедных чудес.

При плавании под «шноркелем» одна труба использовалась для перезарядки батарей, а вторая давала возможность с половинной скоростью идти на электромоторах. Этот метод, как мы выяснили, настолько же истощал батареи, насколько они подзаряжались, и в результате все мы вдевятером большую часть времени проводили как домашние утки, бултыхаясь в Канале, пока в наши батареи тонкой струйкой текло напряжение.

Когда мы, постанывая, ползли по Ла-Маншу, «U-953» получила сообщение, что тяжело пострадавший немецкий эсминец пытается укрыться где-то у берегов Бретани, и мы должны быть готовы перехватить, если потребуется, вражеский крейсер, преследующий его.

Едва только мы получили этот сигнал, как в наушниках гидрофонов послышался шум винтов вражеского корабля, который становился все громче и яснее. Как предписывалось инструкцией, мы всплыли, оказавшись посередине западной оконечности Канала. Наш пеленгатор, поднятый на мостик, ловил непрерывную пульсацию радаров – скорее всего, с недалекого английского побережья и, вполне возможно, с воздуха.

Оператор никогда не слышал ничего подобного:

– Вы только послушайте… по всей шкале… пищат как сумасшедшие.

Стояла полночь. Не было и следа вражеского крейсера. По ночам гидрофоны работают лучше, чем пеленгатор, так что мы решили погрузиться и слушать глубину. Едва лодка успела опуститься на сто футов, как над головой раздался грохот бомбовых разрывов – но слишком поздно! Расплываясь в глуповатых улыбках, мы облегченно перевели дыхание. Кто-то сказал:

– Думаю, что сегодняшний день мы переживем..

Через несколько часов девять лодок под «шноркелем» получили приказ возвращаться в Брест. Какие были получены уроки? Что существующий метод перезарядки батарей никуда не годится. Один из подводников, ходивший без «шноркеля», поднял и другую тему. Высокое давление внутри корпуса лодки может привести к ослаблению ее конструкции. Он бы лично постарался избавиться от этой проклятой штуки. Но что мы могли сказать – что предпочитаем оставаться в живых?

6 июня началось вторжение союзников на континент. Двадцать четыре часа спустя из всех лодок, посланных наперерез флоту вторжения – «шноркели» в этой операции не участвовали, – вряд ли осталась хоть одна лодка, которая не пошла ко дну или не получила серьезные повреждения, не поддающиеся восстановлению.

Тем временем мы, которые уже считались профессиональными «шноркелями», не покладая рук решали свои проблемы. Выяснилось, что, когда идешь под «шноркелем», при работающих дизель-моторах невозможно пользоваться гидрофонами, и кто-то был вынужден неотрывно сидеть у перископа, наблюдая за появлением вражеских кораблей и самолетов. (В отличие от американских и английских субмарин, где капитан в посту управления стоит у перископа, в немецких подлодках командир сидел на своеобразном седле в верхней части боевой рубки.) Не желая быть ни глухими, ни слепыми, многие командиры предпочитали лично быть у перископа все то время, пока лодка идет под «шноркелем». Но в нашей лодке мы придерживались мнения, что командир должен быть свободен для принятия тактических решений, и у перископа попеременно менялись два вахтенных офицера и боцман. Экипаж продолжал тщательно следить за состоянием лодки.

Через два дня после выхода с базы, на траверзе северо-западной оконечности Франции, мы увидели, что оказались в середине группы охотников за подводными лодками. Сначала мы увидели только один эсминец с самолетом-разведчиком на палубе, который был вне зоны досягаемости одиночной торпеды. Первый помощник предложил использовать в деле нашу звездную пару «Лут».

(«Лут» представлял собой две самостоятельные торпеды. Они выстреливались одновременно и покрывали любое расстояние до восьмисот пятидесяти ярдов по прямой, идя параллельно друг другу, а затем разворачивались под заранее заданными углами и снова шли к своей цели.)

Отлично. Мы тщательно отработали порядок их подготовки к запуску; в противном случае нам бы пришлось несладко. Пока первый помощник отдавал приказы торпедной команде, боцман на посту управления сверял их слово за словом с инструкцией.

Час спустя – мы давно уже погрузились и спокойно завтракали – пришлось уже серьезно взяться за дело и повторить это упражнение. В гидрофонах было слышно, как тот же эсминец идет по направлению к нам; шел он по прямой и очень медленно. Приближаясь, он издавал жуткие звуки, как циркулярная пила, вгрызающаяся в дерево. Занимаясь торпедами, мы уже слышали эти звуки. Поскольку угол, под которым форштевень эсминца был направлен на нас, равнялся нулю градусов, нормальная торпеда не могла причинить ему вреда. А вот акустическая – легко. Слишком легко, подумали мы; должно быть, тут где-то ловушка. Этот надсадный звук, наверно, может сбить торпеды с курса.

Поэтому я спросил первого помощника:

– Если пустим в ход «Луты», с какой стороны ты их собираешься выстреливать?

– Из левых носовых аппаратов.

– Давай на этот раз запустим их с правого борта. Сколько они могут пройти до разворота?

– Восемьсот пятьдесят ярдов.

– Отлично, ставь их на семьсот.

В своем неторопливом движении эсминец конечно же должен был услышать в гидрофоны, как мчатся торпеды, но поскольку он разбрасывал по сторонам звуковые ловушки, то никаких иных звуков не воспринимал. Ему не повезло, что мы не попались на эту удочку! Одна из торпед попала в цель. Другая развернулась и помчалась обратно – прямо к лодке! На всякий случай мы ушли поглубже, чтобы она прошла над нами.

Поскольку нас интересовало, какая судьба постигла эсминец, мы снова поднялись под перископ и увидели еще четыре эсминца. Двое из них на полной скорости шли к тонущему собрату всего в семистах пятидесяти ярдах от подводной лодки. На этот раз они не издавали пронзительных звуков – хорошая добыча для нашей акустической рыбины.

Мы с такой быстротой выпустили две торпеды, что обе команды для старшего помощника слились в одну, – и снова ушли на глубину. Мы уже погрузились на сто пятьдесят футов, когда наверху разразился сущий ад. На глубине пятидесяти пяти фатомов лодка легла на дно, и мы стали ждать, чем все это кончится.

Какое-то время ничего не происходило, а затем в трехстах тридцати футах над нами воображаемые пилы стали пилить несуществующее дерево. Кроме единственной торпеды «Лут», которая сама по себе особой ценности не представляла, в аппаратах торпед у нас больше не осталось. Теперь предстояло решить вопрос, что является источником этих режущих звуков: ловушки для акустических торпед или что-то вроде пеленгатора? Если последнее, то на глубине трехсот тридцати футов мы были предоставлены своей судьбе.

Мы ломали себе головы над этим вопросом полтора часа, а затем получили ответ в виде беспорядочных взрывов одиннадцати глубинных бомб. Тем временем воздух в подлодке сгущался с каждой минутой, и мы рискнули подняться под перископ, чтобы осмотреться. Эсминцы были в нескольких милях от нас, их почти не было видно!

Мы решили перезарядить торпедные аппараты. Кроме того, потребность в воздухе уже остро давала о себе знать, и поэтому поступил приказ – поднять «лоэнгрин», чтобы хотя бы минут десять вентилировать отсеки лодки. И когда обе «рыбы разных пород» легли в трубы торпедных аппаратов и свежий воздух наполнил наши легкие, мы были готовы к чему угодно.

Поскольку настроение резко улучшилось, было принято решение – пусть старший механик испытает придуманную им систему перезарядки батарей: один дизель полностью переключается на зарядку, а другой, продолжая работать, тащит лодку и в то же время тоже подзаряжается. В результате батареи не потеряли ни одного ампера.

До сих пор мы побаивались использовать этот метод в силу двух причин. Дизель придает лодке куда большую скорость, чем электромотор, и встречный напор воды может оказаться слишком сильным для перископа. И во-вторых, при двух работающих дизелях вместо одного резкие перепады воздушного давления могут губительно сказаться на наших барабанных перепонках.

Оказалось, что наши страхи имели под собой основания. Каждый раз, когда море захлестывало верхний конец «шноркеля», срабатывал клапан, мгновенно перекрывая доступ наружного воздуха к двигателям, и, когда они начинали высасывать кислород из корпуса, мы чувствовали, словно нас поднимает на 10 тысяч футов. Стоило опасности миновать, как «шноркель» со свистом снова засасывал воздух, и через несколько секунд восстанавливалось нормальное давление, как на уровне моря, – пятнадцать фунтов на квадратный дюйм.

Эти новые упражнения настолько заинтересовали нас, что мы начисто забыли об эсминцах, пока боцман, сидевший у перископа, не привлек наше внимание сообщением, что по нам ведут артиллерийский огонь! Но эсминцы вскоре отказались от намерения попасть в головку мачты «шноркеля», и «лоэнгрин» гордым лебедем продолжал плыть, пока отсеки лодки не заполнились свежим воздухом и батареи не насытились энергией до краев.

То ли наша высокая скорость под «шноркелем» была тому виной, то ли, однажды отремонтированный, перископ в любом случае должен был выйти из строя, но факт остается фактом – спустя два дня он внезапно забастовал. Наши доморощенные умельцы забыли о сне и отдыхе, а затем, выдавив из командира спасительный для себя приказ, они презрели самое непреложное правило существования подводной лодки и разобрали перископ на части. Они просушили их, просушили снова, но так и не смогли уговорить перископ приступить к работе, и в конечном итоге нам пришлось вернуться на базу.

Затем состоялась встреча, полная вопросов и ответов, с адмиралом подводного флота (западный театр). Мы были первой подлодкой со «шноркелем», которая вернулась из района вторжения.

Почему до сих пор ни одной подводной лодке не удавалось проникать в район военных действий? Дело в боязни командиров или же, скажем так, они не хотели излишнего беспокойства? Могли бы они… если бы хотели?..

Ничего себе положение! Что, черт возьми, я могу ответить?! И тут я вспомнил, что на этом этапе войны те, кому удавалось добиваться каких-то успехов, считали делом чести защищать тех, кто их не добился. Так что я развернул перед адмиралом исчерпывающую картину, рассказав о недостатках «шноркеля» и трудностях работы с ним, и в заключение высказал предположение, что подробности придуманной моим инженером техники перезарядки батарей имеет смысл передать на все подводные лодки, находящиеся в море. В противном случае, если они будут строго соблюдать все инструкции, батареи быстро выйдут из строя.

Атмосфера, во всяком случае, накалилась. Произошел обмен сильными выражениями – эмоции перехлестывали через край, – и офицеры штаба заинтересованно поглядывали на нас.

Мы вернулись к вопросу о наградах, который превратился в проблему. За предыдущее патрулирование плюс три потопленных эсминца я требовал на лодку десять Железных крестов первого класса. Мне было сказано, что это невозможно, нельзя награждать только за пребывание в море, и предложили удовлетвориться тремя крестами. Я запротестовал. Снова пошли в ход крепкие выражения. Мой протест был отвергнут. Я продолжал возражать. Наконец адмирал выделил мне четыре – и этого мало, сказал я, но нельзя обойти радиста, который пробыл в море дольше, чем кто-либо. Это было последней каплей, переполнившей терпение адмирала:

– Я думал, вы награждаете за мужество, а не за путешествия по глобусу.

Через четыре дня мы снова вышли в море. Хлыст-Винтер утешал меня. По его словам, он рекомендовал посадить меня под арест, но высшее начальство решило дать мне еще один шанс проявить себя в патрулировании. Куда теперь?..

Хлыст высказал блестящую идею – как насчет доставки боеприпасов осажденному гарнизону Шербура? Этот план был великодушно одобрен.

В конце мне свалился на голову военный корреспондент. Он только что вернулся на поврежденной лодке и решил попытать счастья с нами.

– Вы хотите обрести какой-то личный опыт, – спросил я его, – или просто где-то отсыпаться?

– Конечно, опыт!

– У вас зрение в порядке?

– Да!

– Отлично. Значит, будете нести вахту у перископа поочередно с двумя офицерами и боцманом.

Честно говоря, я не ожидал, что он серьезно отнесется к моему предложению. И уж конечно, не думал, что ему это будет по силам. Но на деле выяснилось, что он просто отлично стоял вахты, и все четыре недели гость, ко всеобщему удовольствию, исправно занимал место у перископа, и в конце похода ему был вручен Железный крест первого класса.

Но это можно было предвидеть. Когда мы вышли в рейд, бои с силами союзников достигли апогея, и нервы у экипажа были на пределе. Надо признать, что пачек секретных инструкций, которые мы получили перед выходом в море и которые надо было выучить наизусть, было достаточно, чтобы от них у любого голова пошла кругом, но не они были причиной заметных симптомов нервного напряжения.

Во всяком случае, я отнюдь не удивился, когда вскоре после ухода с базы второй вахтенный офицер, отвечавший и за связь, признался, что начисто забыл кодовое слово, которое было ключом к шифру. Это означало, что теперь мы не можем ни расшифровывать, ни зашифровывать послания, а также не могли ни получать их, ни отсылать. Словом, мы лишились возможности и говорить с внешним миром, и слушать его.

На базу вернуться мы не могли. В те дни возвращение конечно же было бы расценено как трусость, да и в любом случае после моей ссоры с адмиралом это было немыслимо. Так что мы пытались как-то выудить кодовое слово у проходящих подлодок – более чем странная просьба! Они даже не удостаивали нас ответом.

Всю ночь и весь следующий день бедняга перебирал и отбрасывал набор из шести тысяч слов, пытаясь найти нужное, которое подойдет. Пока это длилось, мы медленно ходили по кругу у Бреста.

На следующую ночь мы решили выйти в эфир открытым текстом, что разрешалось лишь в аварийных ситуациях. Мы сделали десять попыток, но не получили ответа. Во время этого процесса из воды выходила лишь самая малая часть лодки, только ее нос – над поверхностью была только часть надстройки и антенна.

На следующую ночь, впав в отчаяние, мы провели пять шестиминутных сеансов, – 1800 секунд в воздух, кишевший вражескими самолетами, шла наша передача! – тем же самым методом мы рассказывали всему миру о нашем несчастье. Невероятно, но и это не принесло результатов.

Через полчаса, когда мы снова погрузились, оператор внезапно сообщил, что вел передачу на не той частоте! Так что мы сделали еще одну попытку, которая сейчас длилась пятнадцать минут, – и на этот раз получили ответ. Он пришел не сразу, потому что через несколько минут наше место было залито ярким светом осветительных бомб, подвешенных вражеским самолетом. Но нас уже не было видно.

Никаких дисциплинарных мер не последовало: какой был смысл карать людей, один из которых молод, другой – неопытен, а третий испытывал стресс из-за вторжения? После возвращения из этого рейда офицер-связист признался мне, почему он забыл кодовое слово. В то утро, когда мы уходили в плавание, он узнал, что его отец был арестован гестапо и отправлен в концентрационный лагерь…

Заметной особенностью патрулирования в Ла-Манше была необходимость бороться с сильным приливным течением. «Шноркель» усовершенствовался так медленно, что, сталкиваясь с противоположным течением, лодка ложилась на дно и пережидала, когда оно сменится. Другим результатом приливного напора было то, что нормальный метод обнаружения мин переставал срабатывать, и, чтобы обойти многочисленные вражеские минные поля в Ла-Манше, приходилось полагаться только на эхолот, на рвение команды – особенно боцмана – и на инстинкт командира. Но нервы это трепало основательно.

Когда шла вторая или третья неделя патрулирования, мы наткнулись на большой эскорт транспортов с войсками, а вслед за ними пошел огромный кортеж грузовых судов. Здесь приливное течение пришло нам на помощь, поскольку все вражеские средства поиска подлодок не срабатывали и в массе своей оказались бесполезными.

Борьба за выживание требовала изматывающих усилий. Чтобы оставаться незамеченными, приходилось подниматься под «шноркель» только по ночам, да и то всего на несколько часов. Запас свежего воздуха, который успевал попасть в лодку, должен был служить нам следующие двадцать четыре часа. В этот период побаловать себя горячим питьем и пищей мы могли, только когда дышали через «шноркель». Готовить, есть, пить, даже сидеть, а не лежать – все это требовало слишком большого расхода кислорода. «Всей команде по койкам!» – это был привычный приказ во время пребывания в море.

Мы проводили так много времени в лежачем положении, что мышцы ног ослабли, и мы стали страдать от болей в спине. Я никогда не видел, чтобы люди с таким энтузиазмом добровольно занимались физическими упражнениями (сгибание в коленях, глубокое дыхание и т. д.) – правда, лишь в те несколько часов, что дышали через «шноркель», и свежего воздуха хватало. Уровень углекислого газа, который, как предполагалось, не должен был превышать 3,5 процента, заставлял зашкаливать анализатор и, с точки зрения медицины, давно должен был прикончить всех нас.

Морское плавание под «шноркелем» дало нам пережить фантастические испытания. Когда по лодке гуляли потоки холодного воздуха, ее пронизывал сырой леденящий холод, и уши невыносимо болели от постоянных перепадов давления. Кроме того, у нас оставались лишь консервы, и мы давно забыли, что такое проблеск дневного света. Словом, порой нам казалось, что в этих незавидных условиях мы близки к консерво-неврозу. (По-немецки это звучит как Blechkrankheit или Blechkoller. В буквальном смысле слова это выражение военных лет означает «консервную болезнь». В случае с подводной лодкой она была вывана постоянным нервным напряжением вместе с не естественными условиями существования моряков.)

Но наконец четыре недели пребывания в море подошли к завершению. За два дня до прихода на базу радист передал мне пойманное им сообщение об июльском заговоре и покушении на Гитлера. Но оно нас как-то не взволновало, да и вообще в то время мы думали лишь о том, что самое тяжелое патрулирование из всех скоро завершится.

Месяц под водой – это очень долго, и мы начали это осознавать, лишь когда живыми вернулись на базу. Каждый член экипажа потерял в среднем до двадцати фунтов веса. Но мы выжили, и на пирсе уже собрался внушительный комитет по встрече.

И теперь все осталось в прошлом: и моя бурная ссора с адмиралом, и забытое кодовое слово, и июльский заговор, и патрулирование. Скоро к нам, лучась улыбками, прибыл сам адмирал и сказал, как хорошо все мы выглядим. Вот началась и раздача медалей. Поздравления, даже от Хлыста-Винтера, дождем посыпались на нас со всех сторон. Такова была война.

НЕМЕЦКИЕ ПОДВОДНЫЕ ЛОДКИ НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕАвгуст 1943 года – май 1945 года

В течение всей войны немецкое военно-морское командование прилагало отчаянные усилия, чтобы нанести максимальный урон морским линиям вражеских коммуникаций. Даже еще до Пёрл-Харбора торговые рейдеры с грузами союзников и крейсера поддержки не чувствовали себя в безопасности и в самых отдаленных уголках океанов. После того как Япония вступила в войну, подводные лодки получили возможность расширить масштабы своих операций, и, когда японцы за несколько месяцев стремительным броском захватили Бирму, Сиам, Индонезию и большинство стратегически важных островов в восточной части Тихого океана, Германия обратилась к японскому правительству с предложением встретиться и обсудить необходимые мероприятия.

Тем не менее встреча состоялась лишь в начале 1943 года, когда японцы начали испытывать растущее давление англо-американских военно-морских сил. Лишь тогда они согласились на использование немецких подлодок на Дальнем Востоке.

Первые четыре подводные лодки были посланы на Дальний Восток в мае 1943 года. В ходе рандеву с «Шарлоттой Шлиман» к юго-востоку от Мадагаскара они заправились топливом, взяли на борт припасы, после чего проследовали к Пенангу, куда пришли как группа Монсуна. Первой в августе прибыла «U-178». Пятая лодка класса IXC наконец пришла в Японию как дар японскому правительству.

В конце 1943 года и в 1944 году транспортировка грузов между Германией и Японией осуществлялась подводными лодками. Последняя группа надводных кораблей, сделавшая попытку прорвать блокаду, вышла в Тихий океан осенью 1943 года. Из них только одному, «Осорно», удалось добраться до западного берега Франции с грузом в 8 тысяч тонн.

Дальневосточные базы подводных лодок в основном были на самообеспечении, и немецкий штаб вел непрестанную борьбу с противодействием низшего японского чиновничества. Большинство его представителей были родом из крестьян, у которых укоренились идеи и обычаи их островной страны. Лишь среди старших офицеров и чиновников, происходивших из древних самурайских сословий, можно было найти понимание, что необходимо проложить мост между европейскими и западными концепциями и путями мышления.

Так что немцы были предоставлены сами себе. Они приобрели большую, в 4400 акров, плантацию и, возделав ее с помощью японских рабочих, вырастили на ней овощи, столь необходимые для немецких желудков. На плантации производилось разнообразные консервированные продукты, включая и хлеб, которые упаковывались в непроницаемые жестяные контейнеры. Затем они на подводных лодках отправлялись в Германию, обеспечивая команды питанием; таким же образом германская промышленность получала и ценное сырье.

Всего во время войны на Дальнем Востоке действовала сорок одна подводная лодка (тридцать шесть немецких и пять итальянских). Из них тридцать погибли, пять были переданы японцам, две по пути обратно в Германию попали в руки союзников и лишь четыре наконец вернулись домой. Самое большое количество лодок, одновременно действовавших на Дальнем Востоке, равнялось одиннадцати.

Несмотря на большое количество подводных лодок, уничтоженных в Индийском и Тихом океанах, им удалось потопить сто сорок девять судов общим объемом в 925 042 регистровых тонн.

ТЕХНИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕМай 1945 года

Имеет смысл упомянуть технические проекты, которые к маю 1945 года были на различных стадиях завершения. И если бы не поражение, Германия вступила бы в пятую фазу подводной войны с немалыми шансами на успех.

«Вальтер-лодка»

Двигатели «Вальтер-лодки», названной так по имени ее создателя, состояли из двух газовых турбин, которые питались новым видом топлива, 80-процентной перекисью водорода.

Шестисоттонная подводная лодка с этими двигателями могла давать в погруженном положении двадцать четыре узла, и запасов топлива хватало, чтобы держать такую скорость в течение шести часов. Кроме главных двигателей, «Вальтер-лодка» имела на борту и электромотор как дополнительное средство движения под водой; в случае необходимости один дизель использовался на поверхности для подзарядки батарей, а маломощный электромотор обеспечивал медленное, но бесшумное движение в погруженном состоянии. И наконец, имелся второй отдельный генератор, работавший от дизеля, чтобы в аварийных ситуациях заряжать батареи.

КЛАССЫ XXI И XXIII. ПРОИЗВОДСТВО И ИСПЫТАНИЯ

Тем временем в 1943 году были созданы две новые конструкции – 1500-тонная лодка класса XXI и 200-тонная класса XXIII. Поскольку времени не хватало, предварительных испытаний решили не проводить, и сразу с чертежной доски лодки пошли в производство.

Отдельные их конструкции делали небольшие фирмы по всей Германии, и на верфи лишь оставалось смонтировать эти части воедино – до сих пор считалось, что в судостроении такой подход исключен.

Многие из них весной 1944 года уже были почти готовы к спуску на воду. Но поскольку бомбежки союзников разрушили важные производства, завершение работ было отложено до осени этого года. Но пришло на удивление много заказанных составляющих.

После этого со стапелей стало сходить до тридцати лодок в месяц, и к концу войны в строю было сто сорок подводных лодок класса XXI (двадцать в норвежских портах, а остальные сто двадцать в Германии). Была завершена работа над шестьдесят одной лодкой класса XXIII, и часть из них уже патрулировала у побережья Англии. В обстоятельствах того времени спуск на воду такого количества подводных лодок был воистину выдающимся достижением, хотя немалой части немецкой промышленности пришлось отложить другие задачи, кроме этой.

Конструкция класса XXI включала в себя две палубы. На нижней из них располагалась единственная огромная батарея, которая служила основным источником питания. С ее помощью можно было идти под водой на пяти узлах без малого четыре дня – или на шестнадцати узлах в течение часа. Но во всяком случае, подлодке надо было всплывать на перископную глубину, чтобы обновить запасы воздуха.

Максимальная скорость подлодок класса XXIII в подводном положении составляла тринадцать узлов. Идя на дизелях под «шноркелем», лодки и того и другого класса могли полностью зарядить батареи за несколько часов.

Этим подлодкам было свойственно много нововведений. Так, торпедный отсек был куда шире, чем на старых лодках, и, заставленный разнообразным оборудованием, напоминал скорее береговую мастерскую. Если раньше часть команды жила в торпедном отсеке, то теперь во время долгого патрулирования торпедистам был отведен отдельный жилой отсек.

Появилось много и других новинок. Так, для защиты от радаров оконечность «шноркеля» была покрыта слоем синтетической резины, и его стало практически невозможно засечь. А пеленгатор теперь реагировал на 9-сантиметровые волны английских радаров и успевал предупредить лодку, что ее засек луч радара. Антенна пеленгатора крепилась на мачте «шноркеля».

Кроме акустических торпед, лодки классов XXI и XXIII несли на борту и торпеды новой конструкции «Лут». Если раньше торпедами нельзя было стрелять под углом больше 90 градусов, эти можно было наводить под любым румбом, и они сами прокладывали курс к цели, раз за разом описывая широкие круги. Лодка класса XXI могла произвести залп из шести таких торпед, через десять минут вылетали еще шесть и еще через полчаса очередной залп – и все с глубины сто шестьдесят футов.

Осенью три первые лодки этого класса прошли испытания в боевой обстановке Балтийского моря. Ими командовали опытные подводники корветтен-капитан Эммерманн и фрегаттен-капитан Топп. Обе эти лодки и еще одна поменьше, класса XXIII, действовали на основе новой тактики и заложили принципы подготовки экипажей.

Но хотя новые лодки продолжали спускать на воду, появлялось все больше сложностей, с которыми предстояло справиться, чтобы лодки могли полностью вступить в строй, и лишь в начале мая 1945 года корветтен-капитан Шнее получил под свою команду «U-251», первую лодку класса XXI, чтобы выйти с ней на патрулирование.

И снова нормальный процесс перевода чертежей в металл был скомкан, и капитан Шнее получил указание – на пути к своему району боевых действий в Карибском море он должен дать полный отчет о недостатках своего корабля, чтобы они тут же, без потери времени, устранялись. Но сообщение о капитуляции застало его на траверзе Фарерских островов, и он получил приказ вернуться в Норвегию.

Через несколько часов после окончания Второй мировой войны Шнее встретился со своим первым «вражеским» кораблем, английским крейсером. Он объявил боевую тревогу и перед тем, как сдаться, по крайней мере получил удовлетворение, убедившись, что новая подлодка ведет себя безукоризненно.

Обсуждение этих технических новинок, дискуссия, были ли взяты на вооружение «Вальтер-лодки» и новые типы торпед с «толкающими» двигателями или же они должны были войти в строй лишь к самому концу войны, вызвали к жизни вопрос: могли ли подводные лодки обеспечить победу, если бы немецкие армии не потерпели поражение на суше? Без сомнения, немецкое верховное командование надеялось и верило, что им это под силу. Тем не менее это кажется весьма сомнительным. Стоит упомянуть лишь один фактор. Когда война уже близилась к завершению, союзники ежемесячно спускали на воду торговые суда общим объемом миллион тонн водоизмещением, и еще с конца 1942 года тоннаж, потопленный подводными лодками, не превышал объема водоизмещения кораблей, которые шли на смену.








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх