Загрузка...



  • Глава 1 ЧТО ТАКОЕ «РАЗДРОБЛЕННОСТЬ?»
  • Глава 2 ВАРИАНТЫ РУСИ
  • Глава 3 ЕЩЕ ОДНА РУССКАЯ ЕВРОПА
  • ЧАСТЬ V

    МОСКВА И СЕВЕРО-ЗАПАД

    Долгожданный суд потомков

    Слишком поздно настает.

    Перед нами средь обломков

    Жизни прерванной полет.

    (В. Берестов)

    Глава 1

    ЧТО ТАКОЕ «РАЗДРОБЛЕННОСТЬ?»

    Оно, пожалуй, с этим

    Порядок бы и был,

    Да из любви он к детям

    Всю землю разделил.

    Плоха была услуга,

    И дети, видя то,

    Давай тузить друг друга,

    Кто как и кто во что.

    (Граф А. К. Толстой)

    Бедная раздробленная Русь

    Все началось с того, что Ярослав Мудрый перед смертью разделил свою землю. Полоцкое княжество отошло потомкам его старшего сына Изяслава. Осиротелому племяннику Ростиславу выделили Ростовский удел. Пятеро же сыновей получили: Киев и Новгород — Изяслав (старший сын); Черниговщину и Муромо-Рязанскую землю — Святослав; Переяславль и Суздальскую землю — Всеволод, третий сын. Четвертый сын Ярослава — Вячеслав получил Смоленск, а младший Игорь — Владимир-Волынский. Уделы сыновей, внука и племянников откровенно не равнозначны.

    Права на княжения, разные по значимости и по богатству, определяла «Лествица» — список князей по старшинству. Теория состояла в том, что все князья составляют единый род Рюриковичей. Старший в роду должен «сидеть» в Киеве, «матери городов русских». Этого старшего в роду все остальные должны были почитать «в отца место» и даже почтительно называть «отец». Всеми остальными городами и областями правили остальные князья… По старшинству.

    Киевский «старший стол» занимал старший из братьев, и потом он переходил по старшинству — братьям, а не детям старшего. Так же точно перемещались князья по другим «столам». Умер князь? Его место переходит не к сыну, а к следующему по старшинству брату. Так постепенно и «восходит» каждый Рюрикович к Киевскому престолу: из менее богатой и почетной области в другую, побогаче и познаменитее.

    Теория хороша, но такой «очередный» порядок знал очень уж много исключений. Если князь умирал, не побывав на киевском княжении, его потомки навсегда теряли право двигаться верх по «лествице».

    Кроме того, княжеский род разрастался. Владения каждого князя дробились, мельчали. На престолах оказывались все более дальние родственники, отношения между ними становились все более запутанными.

    Дядя всегда ближе на поколение к основателю рода… Но ведь он далеко не всегда старше по возрасту! Даже дети одного отца могут различаться по возрасту на 20 и на 30 лет, принадлежать к разным поколениям. Старший брат Юрия Долгорукого, Вячеслав, как-то сказал Юрию: «Я уже был бородат, когда ты родился». Устанавливать старшинство делалось все сложнее и сложнее.

    К тому же князья вынуждены были править, учитывая интересы не одной «лествицы», а земель и городов, в которых сидели. А земли, случалось, и воевали между собой… Не говоря уже о Новгороде и Пскове, которые сами призывали себе князей и плевать хотели на «лествицу».

    В общем, сразу же после смерти Ярослава возник грандиозный бардак. Только первые перемещения совершились по воле Ярослава: в 1057 году (через три года после смерти отца) умер Вячеслав. На его место в Смоленск прешел Игорь, а на место Игоря во Владимире-Волынском сел Ростислав.




    Но через три года умер уже и Игорь, но Ростислав нового престола не получил! Не сын, а племянник, да к тому же с плохим характером, очень воинственный. Ростислав обиделся, бежал в Тмутаракань и стал оттуда готовиться «навести справедливость». Не успел — греки отравили Ростислава, опасаясь его невероятной воинственности и неуживчивости: Ростислав угрожал и их владениям.

    Но ведь Ярославичи нарушили лествицу, попрали справедливость и «очередный порядок»! Полоцкий князь Всеслав, внук старшего сына Ярослава, пошел войной на Киев, чтобы восстановить справедливость. Всеслава разбили, справедливость осталась попранной, а самого Всеслава кинули в тюрьму в Киеве.

    В 1068 году на Русть напали половцы. Киевляне собрали вече, потребовали от князей дать им коней и оружие. Изяслав то ли не считал нужным вооружить киевлян, думая, что и сам разобьет половцев, без них. То ли и правда, как полагали советские историки, боялся вооружать народ? Во всяком случае, киевляне восстали, выгнали князей-Ярославичей, а Всеслава выпустили из тюрьмы и сделали своим князем. Что характерно — Всеслав половцев отбил.

    Но Изяслав тоже был большой любитель восстанавливать справедливость и восстановил ее с помощью польского короля Болеслава II и его войска. В 1069 году он захватил Киев, а гадкого Всеслава выгнал не только из Киева, но и из Полоцка — пусть знает, как обижать Ярославичей.

    Всеслав уже не смог отбить Киев, но Полоцк он отбил, сел на «отеческом столе», а Изяслав волей-неволей был вынужден начать с ним переговоры.

    Но тогда против Изяслава выступили два других сына Ярослава: Святослав и Всеволод. Они заставили Изяслава уйти из Киева, и в Киеве сел Святослав.

    Святослав умер в 1076 году, и опять возникла междоусобица. Всеволод войны не хотел и без боя уступил Киев вернувшемуся Изяславу. Сам Всеволод остался в Чернигове.

    Получалось: дети Святослава, Игоря и Вячеслава стали изгоями! Раз их отцы не побывали на Киевском престоле, они сами не имели право его занимать. А это ведь тоже несправедливо…

    Не виноваты же дети, что их папы такие недолговечные!

    Эти изгои бежали в Тмутаракань, по примеру троюродного брата Ростислава. То ли греки их не опасались, то ли всех не перетравишь, но ничего худого ни с одним из них не приключилось.

    В 1078 году Олег Святославич пошел войной на Изяслава, требуя себе престола и справедливости. С собой он пригласил половцев — наверное, тоже алчущих справедливости и «очередного» порядка княжений. Родной дядя Олега, Изяслав, погиб в битве, но Олег потерпел поражение. И опять бежал в Тмутаракань.

    Великим князем Киевским стал последний еще не убитый сын Ярослава — Всеволод. Он сидел на престоле долго, до своей естественной смерти в 1093 году.

    После смерти Всеволода опять возникла междоусобица: кому сидеть в Киеве? Сын Всеволода, Владимир Мономах, не стал вести войну, уступил княжение сыну Изяслава, Святополку.

    В этом же 1093 году на Русь в очередной раз напали половцы. Напали вполне безыдейно, по степному обычаю пограбить.

    Но в 1094 году половцев привел на Русь все тот же Олег Святославич! Он осадил Владимира Мономаха в Чернигове и потребовал себе этот город — ведь раньше в нем сидел его отец!

    То ли Владимир Мономах признавал логику лествицы, то ли очень уж не хотелось ему войны с близким родственником, но он уступил Олегу Чернигов, а сам перешел в Переяславль.

    Но это — все только войны за киевский, за верховный престол. Одновременно на Волыни шла война между сыновьями Ростислава и Давыдом Игоревичем. В конце концов Давыд захватил и удержал Владимир-Волынский, а в остальных городах Червонной Руси засели Ростилавичи и точили оружие, выжидали удобного момента.

    На северо-западе Всеслав Полоцкий тоже теснил Ярославичей.

    В общем — сплошной мрак, междоусобица на междоусобице, по всей Руси полыхало.

    Формула Любечского съезда

    Тут-то мудрый Владимир Мономах и предложил всем князьям собраться на съезд, договориться по-хорошему. Стрелку забили в 1097 году, местом для княжеского толковища выбрали город Любеч.

    Приехали: Святополк Изяславич, Владимир Всеволодович, Давыд и Олег Святославичи, Давыд Игоревич и Василько Ростиславич.

    Князья долго сокрушались и рвали на себе рубашки, что вот, воюют они между собой, а земля от этого оскудевает, и раздорами князей пользуются для своих набегов половцы.

    После чего князьями было договорено: «Есть всего один способ блюсти землю Русскую. Кождо да держитъ Отчину свою» [9. С. 467]. Формулу эту, по многим данным, предложил боярин Ратибор, но все князья с нею легко согласились.

    Тут надо сразу отметить — эту формулу упоминают далеко не во всех учебных пособиях и популярных книгах по истории. В учебнике 1980 года ее вообще нет. Отмечается только, что князья «пытались прекратить усобицы», но «прекратить феодальные усобицы не удалось» [132. С. 43].

    А даже если она и упоминается, то не полностью. Первая половина фразы удивительным образом исчезает из всех книг, доступных массовому читателю [2. С. 62; 133. С. 131].

    Видимо, авторам популярных книг слишком важно показать, какие князья были плохие, сварливые и как воевали друг с другом. А показать, что князья тоже хотели мира и согласия, не хотят.

    Теоретически князья обо всем договорились — согласились прекратить междоусобицы, но порешили, что каждый должен оставаться в своем уделе…

    Но, как всегда, теория отступила перед практикой: в 1113 году умер киевский князь Святополк Изяславич. Киевляне его не любили, как человека несправедливого, корыстного и жадного. Князь опирался на ростовщиков, угнетал киевлян, приблизил к себе еврейских торговцев.

    Восстать? Указать князю, что «путь перед ним из Киева чист»? Нет, Киев — это вам никак не Новгород. Киевляне восстали… уже после смерти Святополка. Восстали своеобразно: разграбили двор тысяцкого Путяты, за излишнюю близость к Святополку, и устроили еврейский погром.

    По одной версии, киевляне ударили в вечевые колокола и, пока одни грабили еврейские дома, занялись делом несколько более полезным: позвали на княжение популярного Владимира Мономаха.

    По другой версии, Владимира позвали «лучшие мужи» из киевлян, в обход веча.

    По третьей версии, Владимир Мономах пришел сам.

    По четвертой, его позвали избиваемые евреи, просили защитить и прекратить безобразие.

    Что здесь правда — до конца трудно разобраться, но вот что факт — Владимир Мономах в Киев вошел. Он подавил бунт, прекратил погром и стал великим князем Киевским — в обход старшинства.

    Так решения Любечского съезда оказались нарушены всего через 16 лет после его созыва. И нарушил их не кто иной, как инициатор съезда.

    Мономах оказался прекрасным князем. Железной рукой он навел порядок среди князей. На Новгородскую землю его власть фактически не распространялась, но все остальные земли он сумел объединить. Авторитет Владимира Мономаха был громаден, его слушались почти все. А редких ослушников Мономах карал быстро и жестоко. Объединив Русь, Мономах нанес несколько поражений половцам, набеги на Русь прекратились. После этого авторитет Владимира Мономаха взлетел на еще большую высоту.

    После Владимира Мономаха великим князем стал его сын, Мстислав Великий. Кое-кто из князей решил, что раз Мономах умер, можно и побезобразничать. Напрасно! Железной рукою (весь в отца!) Мстислав изгнал из Полоцка Всеславичей. При нем ослабели и черниговские Святославичи: Муромо-Рязанская земля выделилась из Черниговской, стала отдельным самостоятельным княжеством.

    Русь прожила как единое государство до смерти Мстислава в 1132 году…

    После его смерти распри начались уже между потомками самого Мономаха. Ольговичи тут же воспользовались этим, и сразу после смерти Мстислава Владимировича в 1132 году «Древнерусское государство окончательно расчленилось» [132. С. 131].

    Поэтому время наступления феодальной раздробленности на Руси разные ученые называют разное: то со смерти конунга Ярицлейва (Ярослава Мудрого) в 1054-м, то с Любечского съезда 1097 года, то с 1132 года.

    Почему раздробилась Русь?

    Уже в XIX веке историки совершенно справедливо говорили, что причина раздробленности — вовсе не вражда и не властолюбие князей. Просто каждая земля стала сильнее и меньше нуждалась в остальных.

    «Как ни парадоксально, политическая слабость Руси в этот период явилась частично результатом ее экономического и культурного развития», — писал уже Г. В. Вернадский [35. С. 238].

    Полнее всего эта идея выражена все в том же школьном учебнике, выдержавшем чуть ли не 20 переизданий в 1960-1980-е годы: «Основными причинами образования самостоятельных феодальных княжеств Древней Руси являлись: натуральный характер хозяйства и слабость экономических связей между различными частями страны; дальнейшее развитие крупного феодального землевладения; обострение классовой борьбы… создание аппарата принуждения в каждом крупном феодальном владении; рост и укрепление городов, превратившихся в политические и культурные центры больших феодальных владений. Шел закономерный процесс экономического усиления, а вместе с этим и политического обособления отдельных княжеств и земель Киевской Руси» [132. С. 51].

    Если убрать откровенную идеологию насчет классовой борьбы — картина получается очень последовательная и четкая. Феодальная раздробленность выступает как «историческая необходимость», к которой распри князей имеют косвенное отношение. Все логично… Да только вот беда: эта логика не имеет прямого отношения к действительности. Потому что «феодальная раздробленность» Руси и вообще любого государства мира — не более чем исторический миф. Миф, придуманный историками.

    Во-первых, она не феодальная.

    Во-вторых, она не раздробленность.

    А в-третьих, ее никогда не было.

    Почему она не феодальная

    Феодальной раздробленности никогда не было потому, что никогда не было самой феодальной формации. Феодальную эпоху в истории придумал Карл Маркс в середине XIX века. У него все получается логично: после рабовладельческого строя начинается феодальный и продолжается аж до капиталистического.

    «В Зап. Европе Ф. С. просуществовал со времени падения Зап. Римской империи (5 в.) и вплоть до буржуазных революций в Англии (17 в.) и во Франции (18 в.); в России — примерно с 9 в. до крестьянской реформы 1861… в Средней Азии — с 7–8 вв. вплоть до победы пролетарской революции в России (1917); в Китае Ф. сложился в эпоху династии Хань (206 до н. э. — 220 н. э.) и просуществовал св. 2 тысяч лет, вплоть до 20 в. С теми или иными особенностями Ф. С. существовал почти во всех странах» [134. С. 609].

    Мою книгу прочитают десятки тысяч людей, которых учили примерно вот этому вот… написанному выше. Наверное, это очень непросто и неприятно понять: что учили тебя чепухе. Но давайте попробуем разобраться.

    Название феодальному строю дали по феодальной системе землевладения; долгое время никому и в голову не приходило, что это вообще-то какая-то особая эпоха в истории.

    Феодальную систему ввел майордом — то есть всесильный, сильнее королей, управитель Франкского королевства Карл Мартелл: необходимо было создать боеспособную армию против арабов.

    Карл Мартелл стал раздавать государственные земли с условием, что всякий получивший землю должен был выставлять определенное число воинов и служить определенное время.

    Больше земли — больше и армия.

    Крупные владельцы земель тоже стали раздавать свои земли с условием нести за них службу.

    Система оказалась удачной: в октябре 732 года под городом Пуатье Карл Мартелл окружил и уничтожил войско мусульман, вторгшихся из Испании, остановив мусульманские завоевания в Европе. Большинство ученых полагают, что в этом сказалось преимущество нового вида вооруженных сил: рыцарской конницы.

    Есть, правда, и другие мнения: с точки зрения некоторых историков, кроме организации войска большое значение имел его дух. Останавливая атаку мусульман, «франки «стояли как неподвижная скала», «как ледяной пояс». К тому же «уверенность придавало им сознание своего превосходства перед Арабами в силах физических» [135. С. 59]. В общем, есть у европейцев такое народное поверье: будто они физически сильнее мусульман… Случается и с умными людьми.

    С этого времени рыцарская конница становится очень важным, хотя и не единственным видом вооруженных сил в Европе, она перестала играть решающую роль только веке в XIV–XV.

    Но самое главное — феодальный уклад вовсе не был чем-то ведущим, исключительным, определяющим жизнь Европы между VIII и XV веками. Во многих странах Европы вообще не было феодальной системы. Ее не было в Норвегии, в Ирландии, на большей части Италии, в значительной части Германии, совершенно не было в Швейцарии.

    Даже там, где она была, кроме феодальной конницы существовали ополчения горожан, и уже в XIV веке они были ничем ее не хуже. В странах Северной Европы, где господствовал северный тип экономики, и крестьянские ополчения сохраняли свою силу.

    Во время Столетней войны 1337–1453 годов английские лучники превосходно справлялись с французскими рыцарями: лук из английского тиса с такой силой выпускал стрелу, оперенную гусиными перьями, что она пробивала любые латы, а с близкого расстояния дырявила рыцаря навылет.

    История любит пошутить: у Пуатье произошли и первое, и одно из последних сражений, в которых участвовала рыцарская конница. 19 сентября 1356 года под Пуатье войска английского Черного принца наголову разбили французское войско и взяли в плен короля Иоанна II Доброго. «Исход сражения был обусловлен превосходством англ. лучников над тяжеловооруженными франц. рыцарями» [136. С. 214].

    А уж стоило появиться огнестрельному оружию, и рыцарская конница окончательно становится неэффективной.

    В общем, феодальная система сыграла очень незначительную роль в жизни и в истории той эпохи, которую Карл Маркс с буйной фантазией всю целиком наименовал «феодальной».

    Ни в средние века, ни в XVII–XVIII веках никто в Европе не считал, что после падения Западной Римской империи в 476 году на Западе установился какой-то особый строй: феодализм. Даже в XX веке про «феодальную формацию» говорили в основном господа марксисты.

    А вот Артур Конан-Дойль, описывая реалии Столетней войны, грустно констатирует: «…и вся феодальная система, пошатываясь, брела к гибели» [137. С. 139]. При том, что сэра Артура можно обвинить во многих грехах, но только не в незнании истории.

    На Руси

    Рассказывая про «феодализм» во всем мире, марксистам приходилось туго: все время они вынуждены были придумывать. Если очень хочется, увидеть можно все что угодно и где угодно. Академик H. H. Конрад в Китае, Индии и в Африке находил не только феодализм, но даже варварские нашествия, губившие ихнюю китайскую античность [138. С. 89].

    Академик Лурье нашел феодализм даже в Древнем Вавилоне. Академику не позавидуешь: ведь пользоваться дикой терминологией марксистов он был вынужден… Приятнее всего было бы найти в Вавилоне «рабовладельческий строй»… Но слишком очевидно, что не было никакого рабовладельческого строя в Вавилоне. Пришлось «откопать» там феодализм…

    По мнению господ марксистов, феодализм был везде, во всем мире. Но всякий раз, «находя» феодальный строй в разных странах, приходилось оговаривать, в чем его особенности и почему он такой странный. Существовал даже термин «кочевой феодализм» — потому что находить феодализм полагалось даже у монголов, арабов и казахов.

    Везде феодализм упорно «оказывался» какой-то не такой… С местными особенностями… Феодализм — но «почему-то» без феодальной системы.

    На Руси тоже с феодализмом дело обстоит неважно: какой-то он на Руси весь «неправильный»… Да и вообще в разных областях Руси совсем разный.

    И потому если раздробленность даже была — то это не феодальная раздробленность. Так же точно, как Древняя Русь, Господин Великий Новгород и более поздняя Московия — не феодальные государства.

    Впрочем, и раздробленности не было — даже не феодальной.

    Почему она не раздробленность

    Термин «раздробленность» тоже неверен, — даже если применять его к Западной Европе. Можно подумать, раньше было что-то единое, а оно потом взяло и «раздробилось». Но ведь после падения Западной Римской империи появляется не другая единая империя, а множество варварских королевств.

    В VII–IX веках на их месте возникает несколько более крупных, но непрочных государств. Карл Великий собрал воедино часть бывшей Римской империи и даже короновался императором. Иногда говорят: соединил Францию, Италию, часть Германии.

    Это глубоко неверно! Не было в IX веке даже подобия этих современных стран! Сами названия Австразии или Нейстрии прозвучат дико для современного читателя: а ведь на эти области делилась Северная Галлия, страна франков. К югу же от Луары простирались области, на которых формировались совершенно другие народы, с другими обычаями, нравами, правительствами и языками.

    Италия? Множество карликовых государств и вольных городов, враждующих друг с другом. Везде разные то ли языки, то ли по крайней мере диалекты.

    Германия? Баварцы вовсе не считают себя сородичами жителей устья Рейна. Племя саксов воюет и с Карлом, и с баварами, и с фризами. Везде разные языки, разные нравы и понятия.

    Все это земли, которые только через сотни лет станут Францией, Германией и Италией, и все они связаны между собой крайне слабо, все зависит буквально от любой случайности. Пришел могучий король Карл Великий, сильный организаторскими способностями, умом и авторитетом, объединил эти чужие друг для друга земли… А после его смерти все и развалилось.

    В XII–XIII веках появляется множество разных государств, вложенных друг в друга, как матрешка. Где-где, а во Франции феодальная система была!

    Но в те же столетия очень хорошо видно — на месте враждующих племен и чужих друг другу областей возникают народы. Еще в XVI и XVII веках провансальцы, бургундцы и лангедокцы вовсе не считали себя французами… Но это были именно родственные друг другу народы, общности единого языка и культуры.

    Раздробленность? Очень сомнительно.

    И на Руси то же самое. По официальной версии, Древняя Русь распалась на разные государства… А раньше она была единая.

    Но ведь внимательный читатель давно знает: Древняя Русь вовсе не была единым государством-монолитом. Как раз до XII–XIII веков — до «раздробленности» — существовало племенное деление.

    Подданные Киева и Новгорода говорили на разных, и не только на славянских, языках. Разные области Руси не были связаны между собой ни хозяйством, ни языком, ни культурой, ни осознанием своего единства. Даже слово «Русь» еще в X веке применялось только к части территории, а тиверцы и вятичи вовсе не называли и не считали себя русью.

    В XII–XIII веках на место племен приходит хотя бы единое самоназвание. Теперь Русь — единый народ, осознающий себя все более и более целостным. «Слово о полку Игореве» — это просто гимн национальному объединению — в X веке просто немыслимый психологически.

    Междоусобия князей производят тяжелое впечатление. Но можно подумать, их никогда не было раньше! В эпоху «раздробленности» князья не начали, а продолжили воевать друг с другом. А сколько воевали в Древней Руси!

    Междоусобий не было только тогда, когда еще не стало кому их устраивать. Игорь не отнимал силой власть у Олега, и Ольга вполне мирно растила Святослава после гибели мужа. И Святослав, единственный сын Игоря, он при самом пылком желании не мог бы устроить междоусобицу с самим собой.

    Но вот Владимир уже отбивал княжение в Киеве у своего брата Ярополка.

    В следующем поколении сыновей Владимира, Владимировичей, было двенадцать. И никаких сложившихся традиций наследования престола! В католическом мире хотя бы очевидно было, что именно старший сын наследует престол. И там старших сыновей, законных наследников, свергали, изгоняли и оттесняли — но хотя бы подобие законности имело место быть. В православном мире не было даже подобия.

    Ярослав пришел к власти после междоусобной войны и с собственным отцом, и со всеми братьями. Последним из братьев, по одному перерезанных Ярославом, был Судислав; последний брат, добитый им в Пскове в 1036 году.

    Можно установить твердую закономерность, даже своего рода строгий закон: «как только число князей превышает 1 (одного) человека, на Руси начинается междоусобица».

    Разница между резней X и XII века очень проста: в X веке режут друг друга князья над конгломератом диких, враждующих между собой племен. В XII веке — князья огромной, рыхлой, везде разной, но единой страны.

    Раздробленность?! Нет, объединение!

    Да! И еще разница — в XII веке княжеские распри осуждаются. Сами князья в Любече в 1097 году рвут на себе рубахи. Каждый съезд князей, — крик людей, которые честно пытаются объединиться хотя бы против внешнего врага.

    В XII веке «Слово…» осуждает князей за вражду, а половцев — за жестокость. Мол, уводят в плен, а то и убивают детишек.

    Но ведь в XII веке нравы если и изменились по сравнению с X веком — то в лучшую сторону, к исправлению.

    Владимир и Ярослав воевали с братьями точно так же, как Ольговичи с Ярославичами. Даже хуже — в XII–XIII веке хотя бы старались братьев не убивать. Это князья «единой» Древней Руси резали братьев до единого человека. Не только теснили и свергали — но убивали.

    В X веке не нашлось поэта, который осудил бы поступки Ярослава и Владимира.

    В X веке поляне резали древлян тысячами — и никто, никакой скальд, боян, сказитель — никто не сказал слова осуждения и отвращения. Летописец же пишет об истреблении древлян с явным удовлетворением; ему приятна гибель племени, жившего «звериным обычаем», — например, не носивших сапог, хотя кожи в их земле много.

    В XII веке убийство ребенка воспринимается уже совсем иначе.

    Почему ее никогда не было

    К XII веку на Руси устанавливается представление о единстве Руси: единство языка, народного самосознания, православной веры.

    Русь видится как область похожих вечевых обычаев, область правления рода Рюриковичей. Веча играют разную роль в городах Руси, Рюриковичи враждуют между собой… Но в Германии правят Габсбурги, а в Англии — Плантагенеты. Магистраты заседают в ратушах городов, управляемых по Магдебургскому праву. У нас — как-то вот веча и Рюриковичи.

    Русских из других земель называли «иногородними» или «иноземными», тогда как нерусских иностранцев — «чужеземцами».

    Новгородец жил в государстве с иным политическим строем, нежели житель Суздальского княжества. Но суздалец в Новгороде был «иногородним», а немец из Любека — «чужеземцем». Очень четкое различие!

    В XII–XIII веках на Руси было даже единство денежной системы! И гарантировали ее именно князья.

    Абу Хамид ал-Гарнати писал о том, как действуют на местах представители князя. Напомню, что в эту эпоху беличьи шкурки были платежным средством, своего рода мягкими монетами. Так вот, в местах торга Гарнати наблюдал такие сцены: купцы сдают приказчикам князя беличьи шкурки с дефектом; ведь если оторвалась лапка или хвост, вытерся мех — беличьей шкурке уже другая цена, она не годится для расчетов.

    Приказчики собирают порченые шкурки в мешки, завязывают их, ставят княжую печать. А вместо 18 порченых шкурок выдают купцам 17 новых и целых.

    Позволю себе небольшой тест на знание экономики: о чем напоминает это соотношение: 18 и 17 шкурок? Да-да, Вы совершенно правы, мой просвещенный читатель — это очень напоминает сдачу в банк испорченных банкнот. Банк выдает целые вместо испорченных, удерживая традиционные 6 % за ведение этой полезной операции.{94}

    Белки и куницы на всей Руси были платежным средством, меховыми монетами. И получается — на Руси существовала единая экономическая система с общей валютой. Говоря современным языком: единое экономическое пространство с единой протобанковской системой. И поддерживали эту систему не кто иные, как князья из рода Рюриковичей. Кстати, кредитные деньги (а шкурки — лысые, вытертые, но платежеспособность сохраняющие) на Руси появились задолго до появления кредитных денег в Европе. Разве что в Китае кредитки стали применяться раньше.

    Кроме того, «даже с точки зрения психологической, в период разъединения Руси оставалось нечто вроде федерации, очень непрочной федерации конечно, но… это не было просто механическое скопление совершенно независимых государств» [35. С. 236].

    Уточню лишь одно: не такая уж и непрочная она была, эта федерация. Как только появлялся внешний враг, государства федерации мгновенно находили общий язык. Половецким набегам княжества Руси противостояли сообща.

    Культурная, психологическая, духовная связь между землями и княжествами Руси XII–XIII веков была сильнее, чем между германскими княжествами и землями.

    Существуют просто поразительные польские аналогии с «феодальной раздробленностью» на Руси: «После смерти Болеслава III (1138) польское королевство стало свободным объединением местных областей, имевших полное сходство с объединением русских земель» [35. С. 343].

    Болеслав III — современник Владимира Мономаха (1053–1125)! Польская «раздробленность» началась примерно тогда же, когда русская, и с того же самого: король Болеслав III разделил польскую землю между своими пятью сыновьями.

    В романо-германском мире полагалось передавать престол только старшему сыну. На «праве первородства» настаивала и католическая церковь. Поляки были верными детьми папы Римского, но в Польше отец мог выбрать и не только старшего сына. Сам Болеслав Кривоустый, кстати, старшим сыном своего отца тоже не был.

    Но в Польше король по старинным польским обычаям, оделяя владениями всех сыновей, одному из них давал больше других. Настолько больше, что если даже наступала междоусобица, выиграть мог заведомо только один.

    Болеслав нарушил обычай, дав сыновьям примерно поровну. То ли он рассудил, что тогда ни один из его сыновей не сможет покорить остальных, то ли права легенда о том, что у смертного одра короля стояла его вторая жена, требовала, чтобы младшие принцы получили побольше.

    Естетвенно, после смерти короля началась свара, жестокая династическая война, и в этой войне принимали участие не только поляки. Восточные германские княжества, особенно Саксония, имели в Польше свои интересы, а к тому же один из сыновей Болеслава Кривоустого, Генрих — немец по матери. В Саксонии он был своим человеком. Другой сын Болеслава, Казимир — женат на русской княжне Елене. Ему помогали князья Галича.

    К 1173 году в живых осталось двое из пятерых сыновей Болеслава, в 1194 году неожиданно умер и последний, Казимир (подозревали отравление).

    Междоусобица продолжалась и после смерти младшего сына Болеслава — за польскую корону воевали внуки и правнуки Болеслава (в точности, как за киевский великий стол воевали потомки Ярослава, а потом Мономаха).

    Междоусобие и «раздробленность» продолжались до воцарения новой полурусской династии Ягеллонов. Владислав Ягелло воссел на престол польских королей в 1386 году и сидел на нем до смерти в 1434-м, после него Польша осталась единой.

    Но никому ведь не приходит в голову, что Польша в 1125 году распалась и перестала существовать как единое государство, а собралась заново в начале XV века!

    Глава 2

    ВАРИАНТЫ РУСИ

    …устроили хорошо организованный бардак.

    (В. Суворов)

    На крыше построил скворечник

    И хлебные крошки носил им.

    Скворцы обожрались и сдохли.

    (Мергиона Пейджер)
    Судьба пышной южной красотки

    Что поражает в истории Киева и Киевской земли XII–XIII веков — все так же неспособность играть самостоятельную роль. Иногда, конечно, вече в Киеве и принимает какие-то свои решения… Но лучше бы оно этого не делало! Всякая попытка киевлян вмешаться в политику почему-то кончается или новым витком междоусобицы, или еврейским погромом.

    Пока на киевском престоле сидел младший сын Мономаха, Ярополк, власть князя в масштабах Руси ослабевала — Ярополк не проявил талантов отца и брата Мстислава. Но хотя бы самого Киева не брали и не грабили!

    Но не успел умереть Ярополк (1139), как энергичный черниговский князь Всеволод Ольгович захватил Киев и держал его до самой смерти в 1146 году. Перед смертью он передал престол своему брату Игорю. На этот раз и киевляне сказали свое слово: сначала они целовали крест на верность Игорю, но скоро он им надоел, и они пригласили на княжение Изяслава Мстиславича, внука Мономаха и сына Мстислава Владимировича.

    Игоря (которому только что целовали крест) свергли с престола, и он постригся в монахи. Спустя год Изяслав стал воевать с черниговскими князьями, и добрые киевляне… убили, буквально разорвали на части смиренного инока, своего недавнего князя.

    К тому времени Новгород совершенно утрачивает интерес к «матери городов русских». Но «зато» этот интерес все активнее проявляет Северо-Восточная Русь.

    Младший сын Владимира Мономаха суздальский князь Юрий Владимирович Долгорукий начинает войну с племянником Изяславом: он ведь дядя, а тот всего лишь племянник! Пусть отдает Киев по-хорошему!

    Изяслав не отдает, он воюет. В 1149 году Долгорукий опрокидывает войска племянника и вступает в Киев. Уже спустя год он вынужден выйти из Киева, Изяслав опять садится на трон великого князя. Сидит на нем он до смерти в 1154 году.

    Сменил было его брат Ростислав, но просидел недолго: бежал обратно в Смоленск от черниговского князя Изяслава Давидовича. А Изяслав бежал обратно в Чернигов от Юрия Долгорукого: «Мне отчина Киев, а не тебе» — так заявил Долгорукий дальнему родственнику и двинул на него свое войско.

    В 1155–1157 годах он сидит на киевском столе. «С ним не ужити…» — говорят киевляне, но что характерно — подчиняются. Это вам не новгородцы, не псковичи. Вот едва умер Юрий — тут-то они восстают и истребляют пришедших с Юрием суздальцев.

    В 1168 году на киевский престол воссел Мстислав Изяславич, сын Изяслава Мстиславича, — того самого, у кого Киев отнял Юрий Долгорукий.

    Но тут сын Юрия Долгорукого суздальский князь Андрей Юрьевич Боголюбский бросил на Киев большое войско. К Боголюбскому присоединились 11 других князей, как с Северо-Востока, так и с Юга Руси, да еще половцы.

    В 1169 году союзники взяли и разграбили Киев. Они вели себя, как в столице вражеского государства, подожгли даже Киево-Печерский монастырь. Хорошо хоть монахи смогли потушить пожар.

    Андрей Боголюбский стать киевским князем не захотел, посадил на престол младшего брата Глеба. И потом суздальские князья не раз распоряжались киевским престолом; Андрей Боголюбский то сажал на киевский стол смоленского князя Романа, то пытался согнать его с киевского стола, и даже выгнать его братьев с Руси. Князь Роман с братьями выступил против Андрея Боголюбского и наголову разбил его войско; тем самым он отстоял себе Киев.

    Я описываю только малую часть «страстей по Киеву»: с 1146 года за 30 лет в нем сменилось 28 князей. Описать их всех — и чересчур долго, и не нужно. Только в 1176 году на 18 лет в Киеве утвердился Святослав Черниговский, и стало как-то потише.

    Но что характерно — все это время сам собой Киев распорядиться не в состоянии, все зависит от воли князей и от характера очередного князя.

    В 1203 году Киев берет новая коалиция: черниговские Ольговичи плюс смоленский князь Рюрик Ростиславич вместе с половцами. Они опять грабят город до нитки.

    В 1235 году — еще один погром черниговских князей в союзе с половцами.

    Так много лет подряд идет междоусобная война между ближайшими потомками Мономаха. То дядя, то племянник, то троюродный брат отнимают друг у друга, захватывают безвольный, не способный защитить сам себя Киев…

    В литературе очень красочно описывается взятие монголами Киева в 1240 году, чудовищное разорение города…

    Итальянский миссионер и путешественик Плано Карпини проезжал Киев в 1246 году, направляясь в ставку монгольского хана с посольством. Он насчитал в когда-то громадном и роскошном Киеве всего 200 домов, жители Киева показались ему запуганными и нищими.

    Так что видно по всему — было и взятие Киева монголами, и разорение взятого города.

    Вот только многое ли унесли монголы, если город уже до них несколько раз грабили «свои» же? Непонятно. Похоже, нашествие степных дикарей было последним и страшным ударом — но лишь одним из ударов в ряду прочих.

    Представляю, что бы началось, попытайся князья эдак вот делить между собой Новгород или ограбить взятый ими Псков!{95} Набат, народное ополчение, конная дружина архиепископа садится на-конь, князей начинают чувствительно обижать… Но Киев не способен даже на самую скромную оборону.

    Киев XII–XIII веков — это увядающая красотка, которой добиваются, похоже, не за нее саму, а потому, что обладание ею престижно. Князь, сидящий в Киеве, — это главный среди князей. Но обладание Киевом в XII–XIII веках не делает князя богаче.

    Умирание Киевщины

    Два столетия идет последовательное обнищание Киева и всей Киевской земли. Происходит это в силу не внутренних, а сугубо внешних причин: изменились торговые пути.

    В IX–X веках «путь из варяг в греки» имел огромное международное значение. «Путь из варяг в хазары» по Волге связывал Русь с Востоком.

    Через Тмутаракань и всю Приазовскую Русь шла торговля с Кавказом и Закавказьем, с Передним Востоком.

    Русь была торговой посредницей между Европой, Византией и Азией, а Киев стоял на перекрещении торговых путей и был к тому же торговой факторией первых Рюриковичей.

    Крестовые походы XII–XIII веков создали более удобные торговые пути, в обход Руси: с восточного Средиземноморья в Италию. В XIV веке Генуя и Венеция основывают торговые колонии на Востоке. Генуэзские крепости читатель мог видеть в Крыму.

    У кого-то, возможно, вызывал удивление такой факт: генуэзцы дали войско Мамаю! Мало вероятно, что для генуэзцев Мамай был настолько уж симпатичен, а Москва настолько неприятна… Собственных интересов итальянцы не видели в этой войне. Но раз татары владели Крымом, следовало поддерживать татарских ханов Золотой Орды в их требованиях и даже в просьбах.

    В XIII веке гибнет Приазовская Русь под ударами половцев. И этот торговый путь пресекся.

    В XIII веке Византия в глубоком упадке, в 1204 году крестоносцы захватывают Константинополь, основывают на месте Византии Латинскую империю. Сбывать дань и товары с Востока стало негде.

    Кроме того, сам род Рюрика размножился, князей стало слишком много. В X веке была одна семья князей, к концу XII века — пятьдесят. Русь богатела — но не в десятки же раз. То богатство, что раньше накапливалось в Киеве и уходило в Византию, распределяется теперь по всей Руси, гораздо более равномерно.

    Все это ведет к постепенному обнищанию Киева. Мало того что его грабят и грабят, — он еще и сам по себе становится все беднее и беднее.

    В XII–XIII веках кончается одна Древняя Русь и появляется какая-то совсем другая страна, но к «раздробленности» это не имеет решительно никакого отношения.

    Новые и старые варианты Руси

    Пройдут века, и в Московии сложится исторический миф, который я назвал Большим Московским Мифом — БММ. Главная составляющая этого мифа будет такова: Московия будет объявлена даже не главной — единственной наследницей Древней Руси.

    Эта идейка проталкивалась в дипломатии XIV–XVI веков, когда великий князь Московский объявлял себя «Государем Всея Руси» — вызывая раздражение в Великом княжестве Литовском и Русском и в королевстве Польша, объединявших многие русские земли.

    Эта же идейка красной нитью проходит в сочинениях историков XIX века. Передам слово Сергею Михайловичу Соловьеву, который прекрасно и емко сумел выразить самую суть этой части мифа.

    «Вообще движение русской истории с юго-запада на северо-восток было движением из стран лучших в худшие, в условия более неблагоприятные. История выступила из страны, выгодной по своему природному положению, из страны, которая представляла путь из Северной Европы в Южную, из страны, которая поэтому находилась в постоянном общении с европейско-христианскими народами, посредничала между ними в торговом отношении. Но как скоро историческая жизнь отливает на восток в области верхней Волги, то связь с Европою, с Западом, необходимо ослабевает и порывается… Но Западная Россия, что же с нею сделалось? <…> Западная Россия, потеряв свое значение, потеряла способы к своему дальнейшему материальному, государственному и нравственному развитию, способы иметь влияние на Восточную Россию результатами своего общения с европейцами. <…> Татары и Литва разорили ее вконец…Запустелая, лишенная сил, раздробленная Юго-Западная Русь подпала под власть князей литовских. Галич, счастливый уголок, где было сосредоточились последние силы Юго-Западной Руси, быстро поднялся и процвел, но скоро и пал вследствие своего уединения от остальной, живой Руси, то есть Великой, ибо Малую Русь в описываемое время нельзя было назвать живою» [139. С. 225].

    И в советское время во всех литературных источниках по истории России — та же тенденция: единственным наследником Киева признается Москва и только Москва. Остальные русские земли как бы и не имеют права на историческое бытие и являются только периферией то Киева, то Москвы.

    Вот совершенно фантастическое сообщение, которого никогда не позволил бы себе С. М. Соловьев: «…B конце XV — начале XVI века все русские земли окончательно объединились вокруг Москвы» [140. С. 252].

    Соловьев никогда не позволил бы себе сказать, что в 1349 году Львов был «захвачен польскими феодалами» [141. С. 245]. Но ведь многое в его словах выглядит почти так же.

    Но все это — только миф и ничто больше. Только попытка привязать историческое развитие к одному региону из трех. Попытка отрицать русское разнообразие, многоцветие русской политической и культурной жизни. Попытка свести все это многоцветие к одному-единственному варианту развития.

    Если же смотреть не на мифы, а на факты, легко заметить: в XII–XIII веках на Руси формируются три огромных региона. Каждый из них со своими особенностями климата, хозяйства, поведения жителей, особенностями политического строя и со своей исторической судьбой.

    В XII–XIII веках Северо-Запад, Псковско-Новгородская Русь, вполне стабильна, активна. Северо-Запад меняется, он не таков, как был век или два века раньше; но в нем продолжается развитие того, что заложено в IX–X веках. Нормальный поступательный рост.

    Юго-Запад, Червонная Русь, в XII–XIII веках переживает стремительный подъем хозяйства. В IX–X веке это — малоразвитая, малокультурная окраина. Теперь это молодой очень динамичный регион, который активно торгует с Германией и Польшей, в котором происходит устойчивый экономический рост.

    Северо-Восток Руси, Ростово-Суздальская, позже Суздальско-Владимирская Русь, в XII–XIII веках растет и развивается буквально взрывообразно.

    В эту эпоху мы видим вовсе не перетекание жизненных сил с юго-запада на северо-восток, а нечто куда более сложное. Сосуществуют прежние две части Древней Руси: Киевская Русь и Новгородская Русь. А одновременно формируются еще два новых региона: Червонная Русь и Северо-Восток.

    Северо-Восток — самая стабильная, самая устойчивая часть Руси. Она и не прибывает, и не убывает в это время.

    Остальные три региона не так стабильны. Два новых — на подъеме, а из Киевщины в XII–XIII веках население «вытекает» двумя ручейками.

    Один ручеек бежит из бывшего центра, ставшего бедным и неуютным, и «впадает» в Юго-Западную Русь. Другой такой же ручеек направляется на Северо-Восток.

    Киевщина — единственная область Руси этого времени, где нет никакого развития, где убывает и богатство, и сокращается население.

    Печальна участь торговой фактории Рюриковичей, которая перестала быть факторией.

    Глава 3

    ЕЩЕ ОДНА РУССКАЯ ЕВРОПА

    Среди непогоды и ветра

    Вдруг роза в саду распустилась.

    Не зря кипятком поливали.

    (Мергиона Пейджер)
    На теплом черноземном юге

    На теплом черноземном Юго-Западе, в Червонной Руси, еще теплее, чем в Киевщине. В Львовской области современной Украины безморозный период на двадцать дней дольше, чем в Киеве, и на пятьдесят дней дольше, чем в Московской области РФ.

    Классический стереотип — что Русь лежит в скверном климате, более холодном, чем Европа. Из этой посылки в наше время делаются порой самые фантастические выводы. Некий Паршин предлагает даже «закрыть» Россию, прекратить вообще всякий обмен товарами [142]. Но в Червонной Руси ничуть не холоднее, чем в Польше, Венгрии, Словакии. Возможности для земледелия здесь точно такие же.

    Торговля из Галича, Владимира-Волынского и Львова никак не зависит от пути из варяг в греки и даже не зависит от размеров угодий местных бояр. В этом смысле городское хозяйство Галича больше напоминает городское хозяйство даже не Новгорода, а Пскова. Ремесло и торговля, обычные для всякого средневекового города Европы.

    Первоначально на Червонной Руси возникло два княжества: Волынское княжество и Галицкая земля с центром в городе Галиче.

    Волынское княжество по решению княжеского съезда в 1100 году попало в руки Мономашичей. Здесь правил сын Владимира Мономаха Андрей, потом сын Мстислава Великого — Изяслав и потомки Изяслава: сын Мстислав и внук Роман.

    В Галиче, по решению Любечского съезда 1097 года, правили братья Василько и Володарь. Потом Галицкая земля досталась сыну Володаря Владимиру. На Западной Руси имя Владимир превращалось во «Владимирок». Этот князь вел очень активную политику, пытался сделаться самым сильным на Руси. Он враждовал с великим киевским князем Изяславом, захватил несколько городов.

    Своего сына Ярослава он женил на дочери Юрия Долгорукого Ольге. Ярослава Владимировича называли Осмомыслом — то есть «восьмимысленным», «умным» или «мудрым».

    Князь Владимир Володарович умер в 1153 году, в самый разгар борьбы с киевским князем Изяславом Мстиславичем. Ярослав Осмомысл тут же принялся заверять Изяслава, что не будет продолжать политики отца, исправится и вообще будет хорошим и лояльным. Но что характерно — захваченных отцом городов не отдал. В том же 1153 году Изяслав двинул полки на Галич…

    Киев есть Киев! Ни в чем-то ему нет проку. Даже тесня войска Ярослава Осмомысла, Изяслав понес такие потери, что предпочел отступить. А Осмомысл окреп и сумел нанести ему несколько сильных поражений; в 1159 году даже взял Киев. «…Отворяшу двери киевски» — так сказано о нем в «Слове о полку Игореве».

    Игорь, кстати, тоже близкий родственник Ярослава Осмомысла — свою дочь Ефросинью Ярослав выдал замуж за Новгород-Северского, а потом за Путивльского князя Игоря. Дочь Ярослава Осмомысла — это та самая Ярославна, вошедшая в историю как образ беззаветной женской любви. Жена, которая проводит князя Игоря на войну, в половецкий поход 1185 года, и после гибели войска:

    «…на заре, на зорьке, рано-рано,
    Со своей тоской наедине,
    Плачет, причитает Ярославна
    На Путивльской городской стене». [72. С. 53].
    Никогда не заводите любовниц, или Приключения Осмомысла

    Как относился к жене Ярослав Осмомысл, мы не знаем — переживания, душевные состояния людей совершенно не волновали летописцев. Не интересовали их и отношения Ярослава с другими дамами. Может быть, такие отношения и возникали, но и об этом мы ровно ничего не знаем.

    Но совершенно точно известно, что первые годы своего княжения Осмомысл очень зависел от тестя. Юрий Долгорукий умер в 1157 году, на пятом году княжения Осмомысла. Политическая ценность брака на его дочери снижается. Идут годы, князь матереет, сильнеет…

    В середине 1160-х годов у него появляется «другая женщина», Анастастия-Настасья. По некоторым данным, она вовсе не княжна и не боярышня, а дочь священника или дьячка. Но эту Настасью князь Осмомысл признавал своей супругой, жил с ней в одном доме, и в этот дом волей-неволей приходили бояре для отчета и для совета с князем. В Галиче возник своего рода второй княжеский двор, а тут еще Осмомысл решил сделать своим наследником сына Настасьи, Олега, передать трон ему, а не сыну Владимиру от законной жены Ольги.

    Галич раскололся на две партии: сторонников Настасьи и Олега и партию Ольги и Владимира. Эта вторая партия неуважительно называла Олега «Настасьичем» — намек на то, что он — незаконный сын Ярослава и не имеет права зваться по отцу.

    Пока Ольга с Владимиром жили в Галиче, в полной власти Ярослава, они мало ему мешали. Но в 1173 году нелюбимая жена и законный сын сбежали в Польшу, к королю Болеславу Кудрявому. Через восемь месяцев Ольга оказывается на Волыни, у врагов и конкурентов Ярослава за власть над Юго-Западом.

    По Галичу распространяются мрачные слухи о том, что волынские князья, поляки и венгры собираются в поход на Галич, что русские князья гневаются на плохое поведение Ярослава и опять же собираются войной…

    Слухи не так уж безосновательны — ведь могущественные родственники Ольги и впрямь могли двинуть армии, защищая интересы законного наследника — Владимира. Боярам Галича совершенно не хочется войны.

    Партия Ольги рассказывает, что Настасья — ведьма, она околдовала князя, лишила его воли, приворожила. Этот слух придает заговору даже некий благородный оттенок — ведь получается, бояре не восстают против князя, а спасают его от колдуньи! Они не против, они за! К такому заговору не грех присоединиться и «прозревшим» боярам из партии Настасьи: мол, теперь-то они увидели, какой ужас творится с бедным князюшкой!

    Ярослав так и не понял, что заговор против него созрел и может грянуть в любую минуту. В некий момент он отпустил дружину, уехал на охоту в свой загородный дом с малой охраной. Тут-то заговорщики и нанесли удар.

    Скрученный князь находится под арестом, его сын Олег сидит в тюрьме, скованный цепями, когда бояре «судят» Настасью. Естественно, женщину «осудили» и сожгли на городской площади. Живой. Галич был маленький город; крик Настасьи с костра был слышен без преувеличения всем (включая маленьких детей); слышен он был и князю, и ее сыну, незаконному княжичу Олегу. В чем была она виновата и была ли вообще — пусть судит сам читатель.

    А бояре послали к Ольге и наследнику-Владимиру со словами: «Ступайте домой, отца твоего мы схватили, приятелей его погубили, а враг твой Настасья в наших руках».

    Едва Ольга с Владимиром прибыли в Галич, бояре взяли слово с Ярослава — жить с женой «по правде», а заговорщикам никогда не мстить. Ярослав такую клятву дал и, забегая вперед, скажу — слово сдержал. Скорее всего, выбор у него был не особенно богатый: или дать клятву, или погибнуть. В конце концов у бояр был законный наследник Владимир.

    Все-таки страшная вещь: наследственная власть, переходящая от отца к сыну! Тем более когда общество еще примитивно, не умеет проявить разумной гибкости. В более цивилизованных странах и в Средневековье король мог иметь детей от некрученной, невенчанной жены{96} и это никого не волновало — было известно, какие дети и от кого могли наследовать престол…

    Многие французские короли и немецкие князья имели такие незаконные семьи. Польский король Казимир имел четырех детей от Эстерки — еврейки, дочери портного. Две девочки остались в иудаизме, и мать выдала их замуж по вере своих предков. Мальчиков крестили, и от обоих парней пошли польские дворянские роды.

    Много позже и Александр II Николаевич проживет долгие годы с Екатериной Долгорукой, у них будут дети. Брак морганатический — специально оговаривается, что эти дети не будут иметь право на престол. Не уверен, что это обстоятельство так уж сильно волновало и дочь портного Эстерку, и отдаленного потомка Рюрика, княжну Долгорукую… Обе они жили с любимыми мужчинами, рожали от них превосходных детей, а что до престола… Кто сказал, что он для всех людей так уж страшно важен, этот престол?

    Кстати, мы и понятия не имеем, хотела ли Настасья сама сидеть на престоле и посадить на него сына Олега. Очень может статься, плевать ей было на престол! Но обстоятельства жизни, правила игры, сложившиеся в Галиче и вообще на Древней Руси, не оставили ей другого выбора.

    Трудно сказать о чем бы то ни было: вот самое страшное! Но все же рискну: одно из самых страшных явлений — когда жизнь уже усложняется, а люди еще не готовы принять этой сложности, еще вбивают эту усложнившуюся жизнь в рамки прежнего. Тогда-то и появляются неразрешимые проблемы, они тянутся десятилетиями, причиняют невероятные страдания людям, губят их, разрушают их судьбы.

    На Древней Руси личность человека настолько усложнилась, что кроме брачного танца мужчин вокруг понравившихся им женщин, отыгрывания семейных ролей, совместного собирания имущества, рождения детей, наследования и родственных связей, появляются еще и личные, интимные отношения людей. Эмоциональный мир человека делается так сложен и широк, что в нем отыскивается место для индивидуальной любви. Эту (этого) люблю, а эту (этого) вот не люблю. И все — и сердцу не прикажешь, поделать ничего не возможно. Можно расстаться, но все равно ведь — люблю.

    Общество уже готово принять и даже высоко оценить эту любовь — но еще ставит ей некие условия, требует соблюдения древних правил. Зять Осмомысла, путивльский князь Игорь «жил с женой крепко», и это отмечается с явным одобрением. Летописцу нравится, что князя с княгиней объединяет не только положение в обществе, общие дети, имущество, но и крепкая супружеская любовь. Оба явно выигрывают от этого в его глазах.

    Князь Игорь Святославович — не первый и не последний из русских князей, которые погибали, получали ранения или попадали в плен. Но именно после похода 1185 года, когда половцы разгромили Игоря и держали его в плену, Ефросинья Ярославна плакала на городской стене Путивля. Обязанность жены оплакать мужа? Демонстрация своей роли вдовы? И это тоже — Ярославна ведет себя, не выходя из роли женщины патриархально-родового строя. Но есть в ее поведении и нечто индивидуальное — далеко не все вдовы князей и бояр оплакивали их так, что плач этот угодил в литературные произведения. Да и называет она князя, отца своих взрослых сыновей не как иначе, а «другом милым», и не страхи вдовьей участи поминает, а что ей «без милого тоска».

    Игорь в плену тоже называет Ярославну «девой милой» — а ведь по всем законам патриархального общества, какая же она «дева»? Скоро бабушкой становиться…

    И после того, как Игорь бежит из плена, прибегает к Путивлю, супруги на глазах всего города бросаются друг к другу — и «от слез и от радости ничего сказать друг другу не могли». Летописец не осуждает Игоря за то, что он ведет себя не как князь, а как муж Ефросиньи Ярославны, скорее он полон сочувствия, и зрелище это ему приятно.

    Но тут — «законная», то есть венчанная в церкви чета князей, сговоренная по всем правилам! Этим людям общество любить разрешает. А вот любить и притом нарушать правила патриархально-родового общества еще нельзя! Потом уже эти правила можно будет и «подвинуть», и обойти — но это время настанет на Руси спустя века.

    Ярослав Осмомысл полюбил «неправильно», не «кого надо». Его любовь не вписывается в установленные правила… И получается, своей любовью и верностью он как раз и губит любимую женщину, последовательно доводит ее до страшной смерти на костре. А себя до того, чтобы связанным сидеть под охраной и слышать уже нечеловеческий, последний крик Настасьи с городской площади.

    Что думал князь в эти страшные часы? О чем он молился перед иконой в своем доме и в церкви, когда его выпустили? О чем мечтал? На что надеялся? Как, с какими словами он лег в общую с Ольгой постель? Что сказал нелюбимому сыну Владимиру?

    На все эти вопросы у нас нет ни одного самого жалкого ответа. Может быть много догадок, но что проку в этих догадках? К чему они? Ни князь Ярослав Осмомысл, ни бояре города Галича, ни Ольга, ни Настасья, ни Олег не оставили записок о событиях, в которых участвовали. Чувства людей совершенно не волновали летописца.

    Одно ясно — в Галиче завязался клубок проблем, вообще не разрешимых при игре по тогдашним правилам!

    Насильно мил не будешь!

    В 1174 году бояре победили Ярослава, уложили его в постель к Ольге, сделали Владимира законным наследником. В 1182 году Олга скончалась. Умерла от старости? В то время жили недолго, она вполне могла и умереть. Помог любящий законный супруг? Историки не исключают и такой возможности, но сведений нет никаких.

    Стоило Ольге в последний раз закрыть глаза, как Ярослав обрушился на ее партию. Владимир не сумел стать ее лидером — по сведениям летописи, он многовато пил и вообще безобразничал. Когда начались казни бояр — участников расправы над Настасьей, Владимир бежал из Галича, спрятался на Волыни. Князь Роман Мстиславич охотно приютил Владимира, — ведь Волынское княжество боролось с Галицким за власть на Юго-Западе.

    Ярослав не решился на войну, в очередной раз он проявил остроту своего ума, коего хватило бы на восьмерых. Он нанял в Польше отряд, и этот отряд вторгся в Волынское княжество, начал там жечь города, грабить на больших дорогах, уводить в рабство людей. Мало того, что разбойники хорошо наживались на грабежах, они еще получили три тысячи гривен от Ярослава. Формально никакой связи между этими разбоями и появлением Владимира на Волыни не было, но все ведь прекрасно понимали эту связь.

    В конце концов, князь Роман предложил княжичу Владимиру убираться подальше от его разоряемой земли. Тут надо отдать должное влиянию и дипломатическим талантам князя Ярослава: он ухитрился договориться со всеми основными князьями Руси, чтобы они не принимали Владимира. Из них только великий князь Киевский честно признался: мол, давал он клятву Ярославу, что не примет Владимира. Но и все остальные князья его не принимали под самыми разными предлогами. Даже в далеком Владимире-на Клязьме, в Северо-Восточной Руси, не было места для Владимира Галицкого.

    В 1173–1174 годах патриархальные нравы сработали против Ярослава, но «зато» теперь они работали на него. Ссора папы с сыном трактовалась как семейное недоразумение, которое надо побыстрее разрешить… внутри семьи.

    Заводить любовниц нехорошо, возводить на престол незаконных детей категорически нельзя, но и сбежать от отца, просить против него помощи других князей — это в высшей степени неправильно.

    Только в одном княжестве приняли Владимира Галицкого и захотели ему помочь: в Северском, где правил Игорь, женатый на родной сестре Владимира, Ефросинье. «Игорь принял изгоя с честью и любовью», держал у себя два года и стал мирить с отцом. Было это сделать непросто!

    Игорь даже послал в Галич своего сына Святослава вместе с Владимиром как заложника — иначе Ярослав не соглашался принять свое мятежное отродье. Только через два года Игорь «едва его с отцом примирил, испрося ему во всем прощения… Ярослав, прия сына своего и, наказав его словами (хорошо хоть, не плетью. — А. Б.), дал ему Свиноград, но жить велел в Галиче, дабы он не мог какое зло сделать. Святослава же, одарив, с честию отпустил».

    Как видно, никакого зла на Игоря и его сына Ярослав не держал и Святослава с честью принимал и одаривал: заложник был нужен, чтобы сильнее унизить Владимира.

    Так и жил он, активно нелюбимый сын, еще три года — с 1184 по 1187-й. Что за город Свиноград? Он появляется в летописи первый и последний раз… Может быть, Ярослав в поругание сыну просто придумал такое название или назвал так какой-то крохотный городишко, даже деревню? Пусть будет «князем свиноградским», на смех людям!

    Даже если и не так, то жил Владимир в Галиче, под присмотром отца, открыто готовившего к престолу не его, а Олега «Настасьича». Летопись сообщает, что Владимир «от дел бегал» — хотя какие такие дела мог он вершить в таких условиях? Княжичу под сорок, будущее куда как неопределенное, ни к каким делам управления не допущен, даже в Свинограде. Похоже, летописец опять пытается оценивать индивидуальное поведение по некоему стандарту. Владимир не сидит на престоле, не вершит дел? Осудить его, не особо вдаваясь в подробности!

    Ярослав Осмомысл умер в 1187 году. На смертном одре он призвал священников, монахов, всех бояр и многих знатных горожан. У всех просил прощения, плакал, умолял подчиниться его последней воле. А воля князя Осмомысла была простая: возвести на престол Олега «Настасьича»!

    Князь плакал, брал за руки тех, кто тащил на костер Настасью, держал его самого в заточении, кто заковывал в цепи его сына Олега: лишь бы послушались.

    По приказанию князя распахнули его сокровищницы, одаривали монастыри и бедных людей, чуть ли не всех желающих. Летописец поражается: добра у князя было столько, что за три дня не сумели всего раздать.

    Еще до своей смерти князь привел к присяге Олегу галицких бояр и духовенство. Владимир получил Перемышль, он тоже присягнул брату. Все присягнули.

    Почему так упорен старый князь Осмомысл? Пусть читатель найдет другое объяснение, я могу дать только одно: он сам заложник, раб старой патриархальной морали. Ему и в голову не приходит простая мысль: выделить еще при жизни Олегу подходящий удел, заставить князей принять его в роли среднего, ни на кого не покушающегося, никому не мешающего землевладельца (как говорили в соседней Польше, «можновладца»).

    И все, и пусть себе устроенный в жизни сын живет, перестав быть живым яблоком раздора. Ну, и вести с сыном умные беседы, вспоминать убитую жену и мать, радоваться, когда в повороте головы и в выражении лица Олега оживет покойная Настасья, утешаться внуками от Олега…

    Мешало одно: «необходимость» играть все по тем же правилам вчерашнего дня.

    Ярослав полюбил Настасью и захотел видеть ее непременно княгиней… Чем погубил.

    Ярослав захотел видеть Олега непременно князем после себя. И погубил.

    Потому что стоило вернуться участникам грустной погребальной процессии, как только закончились поминки по Ярославу, как к князю Олегу приходят бояре: пусть убирается прочь из города — или его убьют.

    Вряд ли дело в личных пристрастиях или в оценке деловых качеств Олега. Кстати говоря, мы и понятия не имеем, кто был бы лучшим князем: Олег или Владимир. Современники оценивали их по совершенно иным параметрам. Но бояре очень хорошо понимали: если князем Галича будет Олег «Настасьич», с этим не смирятся другие князья Руси. Не потому, что они такие страшные ревнители морали, а потому, что власть «незаконного» княжича — прекрасный предлог захватить, поделить богатые земли Юго-Запада.

    Олег бежал в город Овруч, укрылся у тамошнего князя. С тех пор он исчез из летописей; ни одного упоминания! Как жил княжич Олег, где сложил кости, какова судьба его потомков — обо всем этом история умалчивает.

    Яблочко от яблоньки, или Не всему учитесь у родителей!

    Итак, Владимир теперь законный князь… Добился!

    Но скоро галицкие бояре разочаровались и во Владимире…

    Еще при Ярославе Владимир пил, буянил и «вел жизнь безнравственную». Об этой стороне его жизни мы знаем чуть больше: Владимир забросил законную жену и сына от нее, а сам отнял жену у попа и стал с ней жить. За три года он прижил от попадьи двух сыновей.

    Опять же — история, о подробностях которой мы не знаем решительно ничего. Вряд ли ведь Владимир схватил первую проходившую по улице попадью, верно?

    Где он вообще нашел эту женщину? В княжеских пирах жены попов не принимали участия, попы жен князьям не представляли.

    Как он относился к этой женщине? Любил ее или «так получилось»? Как вообще «получилось», как начался этот роман? Что думала о Владимире и о своей жизни попадья? Были ли у нее дети от законного мужа, попа? И как сложились их отношения с попом? Был ли Владимир для нее любимым человеком, или просто рассудила практичная женщина, что князь богаче и знатнее попа?

    Все это — вопросы без ответов. С равным успехом можно предположить, что несчастная попадья стала женой запойного негодяя старше ее на тридцать лет, что поп бил ее смертным боем и вообще был редкостная сволочь. Или что гадкая попадья разбила несчастному и благородному попу сердце, что он долго мучился и потом ушел в монастырь.

    Может, сам Владимир мучился раскаянием, спрашивал у жены: мол, может, вернешься к бедняге?

    Может, попадья орала в ответ что-то в духе: как тебе не стыдно! И: только одного тебя люблю!

    Вполне можно написать роман с обоими вариантами сюжета — потому что ничего определенного мы не знаем. Судя по некоторым более поздним событиям, попадья очень даже принимала участие в судьбе Владимира. Настанет день, и она рискнет жизнью ради него — но начало романа остается скрыто тайной. Повторюсь: предки совершенно не интересовались личными отношениями людей, их эмоциональной жизнью.

    Во всяком случае, судьба Владимира сложилась точно так же, как у отца: жизнь с поповной, женщиной незнатного рода.

    А вот авторитета отца, его умения цыкнуть на бояр у него не было… Пока. И бояре решили сменить князя на более подходящего — на волынского князя Романа. Этот князь Роман, по мнению летописцев, был яростен и решителен, а в выборе средств неразборчив. Если уж он что решил — ничто не могло его удержать.

    Этот Роман сперва принял Владимира, потом велел ему убираться… Теперь он почувствовал, что Галич тоже может стать его вотчиной, и послал к галицким боярам своих посланников, предложил себя им в князья.

    В Галиче опять сложилось две партии: партия Романа и партия Владимира. Владимир был осторожен, опыт отца пошел ему впрок. Он не уезжал один или с малой дружиной, и подстеречь его заговорщикам не удавалось. И тогда у бояр родилась вот какая интрига: они пришли к Владимиру и попросили у него… голову попадьи.

    — Княже! — сказали бояре, — мы не хотим кланяться попадье, как княгине. Давай мы ее убьем, а ты возьми себе, где хочешь, другую жену. Знатную, как подобает нашему князю.

    — Вы же целовали крест на верность мне!

    — Мы не на тебя восстали, княже. Мы тебе верны, мы тебя любим. А поповне кланяться мы не хотим и не будем. Давай мы лучше ее убьем…

    — Но у меня же от нее дети!

    — И детей мы лучше убьем. А то будет, как с Олегом «Настасьичем». Ты женись, княже, заведи себе новых детей…

    Бояре дали Владимиру срок подумать — до следующего утра.

    Можно гадать — насколько искренне действовали бояре, а насколько они были хитрыми интриганами и неплохими психологами. Может быть, они поняли, какова будет реакция Владимира?

    Ночью Владимир поднял дружину, взял казну, жену с детьми и ускакал в Венгрию. Никто и не думал ему мешать в этом бегстве.

    Венгры же приняли Владимир более чем хорошо, король Бела дал Владимиру армию для захвата отцовского трона. Владимир оставил в Венгрии казну и семью, а сам с армией отправился к Галичу.

    Пока он ездил в Венгрию и возвращался обратно, князь Роман торжественно, честь по чести, передал власть в Владимире-Волынском своему младшему брату Всеволоду, а сам с дружиной отправился править Галичем. «Больше мне этого города не надо», — заявил он брату. Ох, припомнят ему эти слова…

    Что любопытно: сажая Романа на трон, бояре взяли с него клятву, что он будет блюсти права Галича и Галицкой земли. Клятву он дал и сел на престол. А спустя несколько дней Галич осадили венгры. Во главе венгерского войска стояли князь Владимир и принц Андрей, сын венгерского короля Белы.

    Роман кинулся к боярам: пусть собирают ополчение! Но как раз большой войны Галич очень боялся и всеми силами ее избегал. И войны из-за Олега он не хотел и теперь войны из-за Романа не хотел. Бояре уже опять возжелали своим князем Владимира…

    Роман понимал, что у него нет времени собрать войско в других княжествах. Его дружина была невелика для большой войны, а горожане в случае штурма почти наверняка ударили бы Роману в спину. В результате князь Роман, истинный рыцарь, захватил остатки казны Владимира и бежал.

    Через несколько дней венгерское войско подступило к Галичу, и бояре вышли из ворот, поднесли ключи от города Владимиру. Они долго объясняли, что только какое-то недоразумение помешало Владимиру так и оставаться их князем. Владимир слушал бояр, одетый еще по-походному. Чтобы войти в город, он решил переодеться и, отпустив бояр, пошел в наскоро разбитый шатер…

    Тут-то в шатер и вошли венгерские вельможи во главе с принцем Андреем. Принц очень вежливо объяснил Владимиру, что ни в коем случае не хочет его обидеть. Это по указанию короля Белы решено поставить во главе Галича принца Андрея, а Галич и Галицкую землю включить в состав Венгерского королевства. Андрей выразил Владимиру свое самое большое сожаление и вышел. Венгерские вельможи отняли у Владимира меч (наверное, тоже очень вежливо) и вывели из шатра. Пока принц Андрей вел свои вежливые речи, дружину Владимира уже разоружали.

    Свергнутого князя с конвоем отправили в Венгрию. Там его заточили очень своеобразно: поставили кожаный походный шатер на вершине башни. Два раза в день на вершину поднимались молчаливые стражи: им велено было не разговаривать с князем. Стражи приносили еду, делали все необходимое для жизни князя. В своем роде это было гуманно: свежий ветер, дождь, птицы чертят небо, сиреневая полоска Карпат на горизонте… Вершина башни — все-таки не подземелье!

    Семью Владимира держали в другом замке, и не на вершине башни; его жене и детям было даже хуже, чем Владимиру.

    Галич — яблоко раздора

    Пока Владимир сидит на вершине башни, князь Роман едет обратно, во Владимир-Волынский! Но ведь он уже подарил Волынь младшему брату, Всеволоду… Братец так сильно проникся родственными чувствами к Роману, что даже не открыл ему ворот, только крикнул с крепостной стены: мол, возвращайся к себе в свой прекрасный Галич, оставь нас в нашем убогом городишке…

    Роман кинулся в Смоленск, к тестю, князю Рюрику. Тот согласился помочь, но при условии: пусть Роман поделится властью в Галиче с кровным сыном Рюрика. Все хорошо, но на границе Галицкой земли венгры наголову разбили Романа и его войско.

    Но и венграм не позавидуешь. Принц Андрей хорошо говорил по-русски — его бабушка была русская, Ефросинья Мстиславовна. Невероятно властная старуха, она не допустила бы, чтобы внук не знал по-русски. Русь вовсе не была для венгров такой уж чужой и непонятной землей — нравы были примерно такими же. Но все испортили различия в вере: вместе с Андреем в Галич зачастили католические миссионеры.

    Глупо приписывать галичанам неприязнь к католицизму; так сказать, «иной стереотип поведения». Католиков в Галиче видели постоянно, часть подданных галичанского князя были католики; со многими из них у православных возникали личные и деловые отношения.

    Но с другой стороны, ни бояре, ни горожане переходить в католицизм не собирались. А тут князем Галича оказался католик князь Андрей и окатоличивание города стало реальностью.

    Поэтому в Галиче оказалось много сторонников новой смены власти — стоило замаячить на границе новому войску из Руси…

    На этот раз войско было уж вовсе фантастическое: в нем было сразу два претендента на престол. Дело в том, что старый хитрый король Бела начал чувствовать: не удержит он Галича. И вступил в переговоры с киевским князем Святославом: мол, отдам тебе или твоему сыну Галич! Если вспомнить, что в Галиче все еще княжит сын Белы Андрей… То вообще становится непонятно, что в этом мире происходит!

    Киевский князь соблазнился короной Галича, стал готовить войско — сажать своего сына на престол. Об этом прознал Рюрик Смоленский, — он тоже хотел посадить на престол Галича своего сына. Оба князя ругались и бранились самыми безобразными словами, выясняли — кому из них сажать сына князем в еще не взятый ими Галич. Обоих князей усовещивал митрополит: мол, что вы творите! В Галиче сидят католики, страшные враги православной веры; надо их любой ценой выбить из города!

    Князья вроде бы усовестились, даже смогли выйти в общий поход, но продолжали ругаться и свариться. В конце концов, несмотря на увещевания митрополита, князья так и не поделили еще не завоеванные земли и повернули назад.

    Но князь Андрей прослышал, что войско движется. Откуда же ему знать, что ничего путного не получится у князей Смоленского и Киевского? Он не доверял галичанам, чувствовал их напряжение. Князь Андрей понимал, что многие в городе ждут подхода православного войска, могут ударить с тыла, поднять восстание. И он принял меры достаточно жесткие: взял в заложники и вывез из города детей самых знатных и богатых горожан.

    Ситуация, конечно, нереальная: на престол Галича претендует шесть человек! Мало сыновей Рюрика Смоленского и Святослава Киевского, ведь в Галиче все сидит князь Андрей, католик и венгр с сильной примесью русской крови; по Руси бродит ставший изгоем князь Роман; на вершине башни в Венгрии, в кожаном шатре, сидит еще один князь Галича, Владимир. А есть ведь еще и Олег «Настасьич»…

    Но Андрей не устраивает, Олег то ли пропал, то ли не нужен; князья Смоленский и Киевский не договорились и ушли, Роман и Андрей неведомо где. И тогда находят еще одного претендента, седьмого.

    Сечь — сугубо европейское явление

    Запорожскую Сечь часто пытаются представить как эдакое «сугубо русское» явление. Мол, ни у кого такого не было! Но это — очередная ошибка. Сечь — явление сугубо и только европейское. Ни в одной стране Востока такого никогда не было и быть не могло, а вот в Европе «сечей» было много. Почитай что в устье каждой реки возникала своя сечь — примерно с такими же нравами.

    В Европе был обычай — снаряжать «корабль дураков». Если город стоял на достаточно большой реке, горожане снаряжали корабль и сажали на него всех, кого видеть в городе не хотели: уголовников, нищих, попрошаек, сумасшедших, нарушителей спокойствия. И отправляли корабль прочь, вниз по течению.

    «Дураки» могли попроситься жить в другой город; иногда их пускали. Они могли найти безлюдное место, причалить там и разбежаться. Но довольно большой процент «дураков», естественно, доплывал до самого устья. Плыть по морю никому не хотелось, а как-то прокормиться на овеваемых морским бризом пляжах все-таки было можно.

    Возникала своего рода республика изгоев, свалка человеческих судеб, соединение всевозможного сброда. Время от времени к границам этой «сечи» приставал новый «корабль дураков»…

    Окрепнув, сборище озлобленных, стоящих вне закона подонков вполне могло броситься на более благополучные города… Примерно как Запорожская Сечь.

    Такая же «сечь» существовала и в устье Дуная. У этой сечи была столица — город Берлядь. От него пошло и название жуткой вольницы — берладники.

    Князем берладников сделался князь Иван — племянник Владимира-Владимирка, отца Ярослава. Двоюродный брат Ярослава, дядя Владимира Ярославича.

    О приключениях Ивана Берладника можно написать приключенческую повесть. Как-то раз он даже сделался князем Галича — на несколько часов, но все же сделался. Ивана Берладника отравили в Фессалониках, в Византии, по прямому приказу Ярослава — еще в 1161 году.

    Но у Ивана Берладника был сын Ростислав — тоже княжеского рода, тоже претендент! Сила Ростислава Берладника была еще и в любви тех, кого у нас называют так неопределенно, порой чуть ли не любовно: пролетариатом.

    Бездельники, пьяницы, рабы, попрошайки, плебеи, всякий сброд любили не самого Ростислава, разумеется! Они любили сечь-Берлядь, уютное гнездышко разбоя и анархии в устье Дуная, берладников. Летописец сообщает, что многие бояре были недовольны, когда город Галич послал послов к Ростиславу Берладнику… но их голос не был решающим.

    Полки Берладника подошли к Галичу одновременно с подкреплениями из Венгрии.

    По одной версии, венгры наголову разбили Берладника, по другой — боя не было: Ростислав Берладник с несколькими дружинниками бросился на врага; фактически — самоубийство.

    О дальнейшем тоже существуют две версии. По одной, венгерской, израненный Ростислав умер ночью от ран. По другой, русской, венгры «приложили яд» к ранам Ростислава Берладника.

    Уже без всяких версий известно, что князь Андрей при появлении войска Ростислава велел галичанам приносить новую присягу, целовать крест на верность. Галичане принесли клятву, но приуныли: получалось, освободить их от венгров больше некому.

    Где же ты, где, опрометчиво изгнанный Владимир?!

    Владимир и его попадья

    А Владимир к тому времени уже около восьми месяцев просидел на вершине башни, в шатре. Чем он там занимался? Пел песни? Считал звезды? Мечтал? Беседовал с пролетающими птицами? Об этом тоже молчит летопись. Наверное, венгры уже не принимали его в расчет. А может, просто не были жестокими людьми, да и не считали русских такими уж чужаками. Во всяком случае, они пустили к Владимиру… его невенчанную жену, попадью. Так сказать, на романтическое свидание с мужем.

    Перед свиданием женщину обыскали, но вот в прическу полезть не догадались. И попадья принесла в прическе то, чего арестантам во все времена не дают категорически, — кинжал. В ту же ночь князь Владимир разрезал свой кожаный шатер на ремни, связал из них длинную веревку и спустился с осточертевшей башни.

    Попадья прекрасно организовала побег: внизу Владимира ждали верные люди. С ними он побежал не на Русь — там он нигде не мог рассчитывать на поддержку. Владимир побежал на запад — туда, где шла к Константинополю армия Третьего крестового похода, армия германского императора Фридриха Барбароссы.

    Сидя на башне, он не мог знать, что происходит на Руси. Тем более не мог знать, что Фридрих Барбаросса идет через венгерские земли. Если даже Владимир сам принимал решения, без советов попадьи или дружины — то информацию ему собирали и принесли готовую.

    Вообще же с этого момента Владимир показывает себя просто исключительно ярким и умным политиком, решительным человеком, сильной личностью.

    Очень может статься, он и всегда таким был — но таланты Владимира не могли проявиться, пока он был неугодным отцу княжичем, которого ни отец, ни мать ни до чего не допускали и которому ничего не давали самому делать. И когда он спивался в Галиче под бдительным оком ненавидящего отца.

    Во всяком случае, с момента побега князь Владимир не сделал буквально ни одного неправильного или невыгодного шага. Он сразу же, буквально спустившись с башни, совершил ряд поступков, требовавших от человека и ума, и душевных сил, и воли. Кстати! С этого же времени Владимира перестают попрекать пьянством — видимо и правда, пил от отчаяния и тоски, пока не мог заняться чем-то более полезным.

    Несколько дней пробирался Владимир по чужой земле, пока не услышал немецкую речь воинов Фридриха Барбароссы. Встреча Владимира и Фридриха получилась сердечной. Фридрих Барбаросса помнил Ярослава и готов был помогать его сыну. Фридрих приходился дальним родственником Владимиру по сестре Владимира Мономаха Евпраксии-Адельгейде, жене старого сатаниста, императора Генриха.

    С венграми Фридрих не хотел ссориться: ему было необходимо, чтобы венгры пропустили через свою страну армию Крестового похода. Он придумал, как помочь Владимиру, не говоря ни слова королю Беле: отправил его с письмом к королю Польши Казимиру Справедливому. В этом письме Фридрих просил помочь Владимиру вернуть престол. Польский король давно искал управы на слишком захватчивых венгров, появление Владимира было для него просто подарком судьбы. Союзный Галич! Это полезно и против венгров, и против собственных бояр-можновладцев.

    Когда до галичан дошла весть о появлении в Галицкой земле войска во главе с Владимиром и польским полководцем Николаем, началось восстание. Бил вечевой колокол, бежали вооруженные горожане, еле-еле треть венгерского гарнизона вырвалась из города и ушла в боевом порядке.

    Венгры больше никогда не возвратились. Ни один из претендентов на галицкий престол тоже больше ничего не говорил.

    Последние годы Владимира

    Владимир — опять Галицкий князь… И тут он опять, в очередной раз показал, что он сын своего отца и что яблочко не всегда далеко откатится от яблоньки. Он проявил просто исключительные дипломатические таланты!

    Свое правление Владимир начал с того, что написал письма Фридриху Барбароссе и владимирскому князю Всеволоду Большое Гнездо. Фридриха он очень хвалил и благодарил, просил снова помочь, если его в очередной раз начнут свергать. И послал ему две тысячи гривен, о которых они условились еще в Венгрии, в походном шатре.

    Выплата двух тысяч гривен не была данью, не означала подчинения Галицкой земли Священной Римской империи. Это был личный должок старинному другу семьи императору Фридриху — за помощь. Деньги вносились и в 1190 году, но не позже: в июне этого года 70-летний император Фридрих Барбаросса утонул в реке. По другим данным, его хватил удар во время купания: он слишком резво прыгнул в холодную воду — и отказало сердце.

    А Всеволода Большое Гнездо Владимир Галицкий просил о поддержке, говоря: «Отче господине… удержи Галич подо мною, и яз… во твоей воле есмь всегда». Такие слова очень понравились Всеволоду III Большое Гнездо, и он написал всем основным князьям Руси письма, в которых сообщал: всякий, кто покусится на Галич, будет иметь дело с ним, с Всеволодом III…

    С владимирским князем на Руси никто ссориться не хотел. В Европе Всеволода знали мало, но венгры и поляки совсем не хотели ссориться с германским императором Фридрихом Барбароссой.

    Десять лет, с 1189 по 1199 год, до самой смерти Владимир спокойно правил Галичем. Заключив мир с Венгрией, он тут же забрал томящихся в плену жену и сыновей.

    Прожил Владимир недолгую жизнь: родившийся в 1151 году, провел на этом свете всего 48 лет. Но все же судьба его сложилась куда удачнее судьбы отца, тут нет слов! Ведь он и вел себя разумнее отца: не сажал на престол никого из своих сыновей. В год смерти отца мальчики были уже юношами, но Владимир не пытался посадить их на трон (как и польский Казимир сделал сыновей Эстерки дворянами, но не наследниками престола).

    Что характерно — никто и никогда больше не укорял его худородством жены и не требовал взять другой супруги, более достойной.

    Что еще характернее — Владимир был умерен в питии вина, не буянил, активно занимался государственными делами.

    Жаль, мы по-прежнему ничего не знаем об эмоциональной жизни героев повествования. Ни о том, вспоминали ли Владимир и попадья свои приключения в Венгрии. Ни о том, часто ли снилось Владимиру, как трещат кожи шатра под кинжалом, как он висит на этом зацепленном за зубец башни ремне над пропастью, поглядывая на гаснущие предрассветные звезды.

    Можно предположить, что не раз и не два просыпался он, увидев: вот опять входит в шатер «лучший друг» князь Андрей с вооруженными венграми… Просыпался, с удовольствием обнимал попадью, с улыбкой опять засыпал. Но это будут только не основанные ни на чем догадки.

    А вообще: какая интересная семья! И папа, и дочь, и сын — полны сильных, полнокровных страстей; влюбляются — так на десятилетия, верны избранникам/избранницам, идут до конца.

    Жаль, современники не оценили.

    Объединение Юго-Запада

    После смерти Владимира Ярославича его сыновья не оспоривали своих прав на престол. И они, и попадья навсегда исчезают из летописей — как и «Настасьич».

    В 1199 году Роман Волынский добился своего: присоединил к Волыни Галич и Галицкую землю. Так возникло мощное богатое государство, не раз заявлявшее о своем первенстве на Руси.

    Судьба этого государства ничуть не менее бурная, чем у прежнего Галича, кончившегося с Владимиром. История эта по-прежнему полна всевозможных приключений и безобразий. Всего шесть лет радовался победе князь Роман Галицкий: в 1205 году он пошел очередным походом на Польшу и погиб. Галицкие бояре не были бы сами собой, не подними очередного мятежа. Они и подняли! Вдова Романа с малолетними сыновьями Даниилом и Васильком бежала в Венгрию.

    Бояре призвали на княжение потомков прежней династии, трех сыновей Игоря и Ефросиньи Ярославны. Наверное, бояре надеялись (в очередной раз!) сделать из своих ставленников послушное их воле орудие.

    Княжичи сдуру пришли, рассчитывая усмирить феодальную вольницу. Несколько лет они воевали с венграми, поляками, другими князьями Руси, но больше всего — с галицкими боярами. Братья стали подавлять боярскую вольницу, казнили нескольких бояр. В 1211 году бояре провели к Галичу венгров.

    По одной версии, венгры взяли в плен и отдали боярам Игоревичей; по другой версии, Игоревичей схватили сами бояре: набат, восстание, горожане врываются в княжеские терема. Романа и Святослава Игоревичей они повесили. Только Владимир Игоревич спасся вместе с женой — дочерью Кончака.

    Следующие 25 или 26 лет прошли вообще в тихом ужасе. Бояре то зовут на княжение Даниила Романовича, то свергают его. То подросший Даниил сам является в Галич и начинает опускать и обижать бедных бояр.

    Среди всего прочего, князем объявлял себя даже некий боярин Владислав: «вокняжился и сел на столе». Случай это уникальный в истории Руси! Никогда и нигде не бывало ничего подобного. Даже жаль, что венгры не оценили эксперимента, попытку вырастить в одном из княжеств новую династию, параллельно Рюриковичам. Все тот же принц Андрей сверг Владислава и посадил в тюрьму, где он и умер. На этот раз вежливых расшаркиваний и шатра на башне не было.

    Даже в конце 1230-х, когда взрослый Даниил железной рукой подавил боярскую махновщину, «бояре галичстии Данила княжем себе называху, а сами всю землю держаху», и все время «крамоле бывши в безбожных боярах галичных».

    Почему это важно

    На первый взгляд, у Юго-Запада и Северо-Запада нет решительно ничего общего, и зря автор так долго рассказывал про Юго-Запад. Но это не так, общее есть… Это общее — колоссальная власть не князей, а бояр! Еще С. М. Соловьев отмечал «явление, подобных которому не видим в остальных волостях русских» — а именно «важное значение бояр, перед которым никнет значение князя».

    Нигде больше на Руси бояре не пытались захватить фактическую власть и менять князей по нескольку раз в год. Нигде больше не пытался вокняжиться боярин. Нигде больше бояре не были до такой степени независимы от князя.

    Эти бояре очень похожи на графов и герцогов других стран Восточной Европы, особенно Венгрии и Польши. Называются иначе, вера другая, а поведение — такое же. Та же феодальная вольница, вечно воюющая с королями.

    Но есть черта, резко отделяющая Галич от Польши и Венгрии: это вечевой строй. Дворянство католического мира резко отделено от горожан. Это горожане поднимаются по звуку колокола на ратуше, образуют свои пешие дружины, выбирают свой магистрат. Дворяне живут в своих имениях, не очень любят появляться в городах, осознают себя особой корпорацией, управляются особыми законами и обычаями, подчиняются друг другу и королям, а не магистратам.

    По сравнению с Польшей и Венгрией в Галиче «все смешалось» — на Юго-Западе Руси бояре и горожане живут вместе, подчиняются единым законам, поднимаются по звукам одного вечевого колокола.

    В этом смысле Новгород вырастил нечто более похожее на Европу — Господин Великий Новгород отдельно, князь отдельно.

    Но ведь и Галич — Европа! Только это совсем другая Европа, чем Новгород. Северо-Запад напоминает Скандинавию, Голландию. Это Северная Европа. Галич — это Центральная и Восточная Европа. Со всей ее феодальной анархией, жестокостью, войной всех против всех, переворотами, нестабильностью, смертями.

    С общественной психологией, которая формируется этой неустойчивостью, смертями, жестокостью и анархией.

    Легко заметить, что новгородское боярство куда ответственнее, да и порядочнее галицкого. Нет в истории Новгорода историй таких гнусных измен, двоедушия и предательств, из которых состоит история Галича. Его граждане больше уважают самих себя и свой город. Ах, это скромное обаяние Севера! Северного типа развития.

    Варианты Руси

    Русь, Россию слишком часто причисляют к византийской цивилизации — однозначно и безоговорочно. Православие и впрямь отделяет Русь от других, лежащих западнее стран Европы, но попробуйте понять, в какой степени «отделяет», а в какой степени «мешает». Ведь тип развития тот же — новгородцы прекрасно понимают шведов, а галичане — поляков.

    Но католицизм — все же конфессия более рациональная, требующая разумного отношения к жизни. Православие с его отказом от рационализма и разума каким-то чуть ли не мистическим образом ухитряется не позволять думать, осмысливать, разделять области жизни, вносить в них полезные нововведения.

    Если же о Византийской Руси… На это высокое звание может претендовать разве что Южная Русь, Киевщина (вместе со странами южных славян — болгар и сербов).

    О Юго-Западной и Северо-Западной Руси этого никак не скажешь, в них реализуются два разных европейских варианта. Принципиально то, что — разных! Европа — это ведь не что-то единое.

    А вот Северо-Восток — это никак не Европа.


    Примечания:



    9 Ох, упрощаешь! Вопрос о том, были ли Кий с братиею и Аскольд современниками не так уж прост! — Прим. научного редактора.



    94 С. В. Белецкий, В. А. Посвятенко. Абу Хамид ал-Гарнати о процедуре обмена кредитных денег на Руси // Восточная Европа в древности и средневековье. Древняя Русь в системе этнополитических и культурных связей. М. С. 3–5.



    95 Про евразийцев уже писалось… Вот еще одна «евразийская» загадка: тевтонцы берут Псков в том же 1240 году, что и монголы — Киев. Разорения города — нет. Истребления жителей — нет. Информация к размышлению: после оккупации тевтонцев Псков продолжает благополучное существование, после нашествия монголов Киев фактически гибнет.



    96 Автор не в силах отнести слово «любовница» к женщине, с которой человек открыто живет не один год, ведет общее хозяйство и от которой родились дети. Все же «любовница» — это женщина, отношения с которой временны, и эти отношения скрываются. Настасья — какая же она любовница? — А. Б.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх