Загрузка...



  • Глава 1 ТАИНСТВЕННЫЙ НОВГОРОД
  • Глава 2 ВЕЗУЧИЙ НЕВЕЗУЧИЙ ГОРОД
  • Глава 3 РУСЬ НЕВЕДОМАЯ
  • Глава 4 ГОРОД МАСТЕРОВ
  • Глава 5 ГОРОД-КУПЕЦ
  • Глава 6 ЦЕРКОВЬ НА СЕВЕРО-ЗАПАДЕ
  • Глава 7 ДОРОГИ, МОНЕТЫ И НЕМЦЫ
  • Глава 8 ГОСПОДИН ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД
  • ЧАСТЬ III

    ГОСПОДИН ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД

    А хоть я и не знаю, что такое прогресс —

    А до здравого русского веча

    Вам, мои государи, далече!

    (Граф А. К. Толстой.)

    Глава 1

    ТАИНСТВЕННЫЙ НОВГОРОД

    Тайна имени

    Вот все мы — «Новгород», «Новгород»… А ведь никто толком не знает, как вообще возник Новгород и тем более — откуда пошло это название. Новгород… Новый город… Значит, был старый? Старый город, после которого появился новый?

    Объяснений существует по крайней мере три — и все не могут считаться окончательными. Так, не более чем предположения. Самое простое объяснение таково: пришли к Ильменю-озеру славяне, основали себе столицу — новый город… вот и назвали его — Новгород. Все просто.

    Другое объяснение сложнее: был когда-то город Славенск или Славный… Почему именно такое название? А потому, что арабские хронисты глухо упоминают некую «Славию». Вероятно, это страна словен ильменских, а вот ее главный город — Славенск.

    Город этот захватили норманны… Когда? В «Повести временных лет» упоминается — мол, выгнали норманнов, а потом встал род на род, и варягов опять позвали, уже сознательно. С чего ученые решили, что выгоняли их именно из столицы словен ильменских? Да как-то логичнее всего получается… Слишком уж часто именно в Новгороде сталкиваются норманны и славяне, наверное, именно в этом городе шел бой, именно этот город сгорел дотла, а потом был заново отстроен…

    …Стоп! Стоп! А кто и откуда взял, что вообще этот город когда-либо горел? Что был бой, сражение, погром? Никаких данных в исторических источниках по этому поводу нет. Никаких археологических данных тоже нет: Новгород раскапывают давно, он изучен не хуже, а даже лучше большинства древнерусских городов, но не найдено никаких следов того, что когда-то город был сожжен, уничтожен, прекратил свое существование{37}.

    В общем — нет оснований предполагать ни какого-то организованного восстания против варягов, ни тем более варяжско-славянской битвы за Новгород… то есть пока еще Славгород… Зато как хорошо, как логично все получается! Сожгли во время восстания один город, отстроили фактически другой, назвали Новгород.

    Что ж, хорошая версия, даже жаль, что скорей всего — неверная.

    Третье объяснение имени города скучнее первых двух. Связана она с тем, что и в более поздние времена в Новгороде были три разных части, три «конца». Все три конца — это изначально три разных поселения, города трех разных народов.

    Неревский конец — это поселение финноугров. Нерева, нарова — так называли славяне одно из племен веси.

    Славенский конец — это более-менее ясно, — место поселения славян.

    Куда менее все понятно с третьим концом — с Людиным: жили на нем и западные славяне, и балты. Может, Людин конец тоже возник из соединения двух разных поселений? Не исключено…

    Получается примерно так: постепенно слились воедино три разных города, и этот город со своей структурой стал в представлении людей совершенно новым городом. Новым и сам по себе — новым городом со своей структурой, планировкой, организацией. Раньше не было такого города — а теперь появился. Тем более новым он стал по отношению ко всем более ранним поселениям славян, финноугров и балтов. Назвать такой город Новгородом было в высшей степени естественно.{38}

    Предположение тем более убедительно, что такими же скоплениями поселений вокруг общего торжища были многие города Древнего Востока, и города-торжища Древней Руси, и скандинавские вики. Многие из них были и многоплеменными — потому что разные племена и народы стремились участвовать в торговле.

    До сих пор «одним из ранних типов города, до настоящего времени широко представленным в «третьем мире», например, в Африке, является устойчивый конгломерат небольших объединений; таков в частности, традиционный мусульманский город, в котором могут отсутствовать и формы муниципального управления» [105. С. 9].

    Эта версия происхождения и самого Новгорода, и его названия — самая убедительная, но она же — самая скучная, обыденная. Ни тебе переселений, ни войн и пожаров; никакой романтики!

    Куда же пришел Рюрик?

    Но если Новгорода не существовало до Рюрика — откуда же выгоняли варягов? И куда именно пришел Рюрик княжить?! Откуда поплыли на юг Аскольд и Дир, а вскоре и Хельг-Олег с малолетним Ингваром-Игорем?! Ведь в более поздние времена именно Новгород был северной столицей древнерусских князей, вотчиной Владимира и Ярослава?

    По мнению большинства современных ученых, из Старой Ладоги Рюрик пришел не в сам Новгород. Первый князь Руси сел на так называемом Рюриковом городище… Само название этого места дано вовсе не учеными. Народная традиция, идущая с Древней Руси, считает Рюриково городище первоначальным местом, куда пришел Рюрик, и где потом сидел его брат Синеус.

    Рюриково городище — это первая, если следовать от озера Ильмень, возвышенность по правому берегу Волхова. В древности эта возвышенность была окружена рукавами Волхова — Волховцом и Жилотугом, и представляла собой остров. Возвышенность тянулась вдоль берега реки метров на двести, ее площадь превышала десять гектаров.

    Раскопки показали, что на Рюриковом городище задолго до Рюрика жили славяне и варяги. Население Рюрикова городища занималось различными ремеслами и промыслами, торговлей. Типичный ОТРП, да еще укрепленный: склоны холма были искусственно сделаны более крутыми — эскарпированы, городище обнесено деревянным тыном.

    В культурном слое городища поражает обилие находок, связанных с военным делом, особенно наконечников стрел. Удивляет и богатство жителей Рюрикова городища. «Если видеть в известиях о призвании варягов не только легенду, то поселением, куда в IX веке пришел из Ладоги князь Рюрик, могло быть только Городище» [106. С. 63].

    В культурном слое городища найдены «молоточки Тора», — культовые предметы, которые скандинавы-язычники носили как амулеты в честь бога Тора. «Молоточки» служили и для совершения обрядов{39}. Легко представить, как Рюрик и его дружина производят необходимые для них обряды, закладывают на холме укрепление из дерева и земляных валов и рвов.

    Другое варяжское поселение заложили в том месте, где воды Волхова и Волховца опять сливаются, — немного выше позднейшего Новгородского кремля. Это позволяло контролировать весь водный путь; ни один корабль не мог ускользнуть от тех, кто жил на Рюриковом городище и сопутствующем ему поселении… Называлось оно, кстати, Дрелленборг — что в переводе буквально значит «рабский» или «холопий» городок. От «дрелл» или «трелл» — раб, зависимый человек и скандинавского «борг»-«бург».

    Кстати, о названии… Принято считать, что скандинавское «Хольмгард» — не что иное, как искаженное «Новгород». Так, мол, шведы стали называть русский город на своем языке, ломали название, варвары. Но Хольмгард — вполне понятное самостоятельное название на древнешведском; это слово обозначает «Город на холме». Судите сами: «хольм» и «гард». Получается, что Хольмгард — название вполне самостоятельное и относится даже не к Новгороду, а к другому населенному пункту{40}. Позднее в русских летописях будет упоминаться «Холопий городок» — а это ведь буквальный перевод слова Дреллеборг.

    В отличие от Приладожья, в Приильменье в VIII–IX веках было густое славянское население. И Рюриково городище — Хольмгард, и Дреллеборг — Холопий городок населяли и скандинавы, и славяне. Но уж, наверное, славяне понимали язык скандинавов (как и скандинавы — славянский), и не случайно две крепости со славянско-варяжским населением имели двойные названия на славянском и варяжском языках.

    Новгородский кремль поставлен в точности на полпути между Хольмгардом и Холопьим городком. Д. Л. Спивак предполагает, что «достаточно быстро варяги оценили преимущества местности, расположенной в точности между ними, поставили здесь новую крепость и назвали ее соответственно Новой — иначе сказать, «Новгородом» [94. С. 184].

    Как мы помним, «в точности» между Хольмгардом и Холопьим городком уже соединялись три поселения балтов, славян и финно-угров — сливались вокруг общего торжища. И сам торговый город был Новый, и княжеская крепость тоже новая. Новый город был и впрямь решительно со всех точек зрения Новым — как ни посмотри!

    История Хольмгарда делает понятнее еще одно сообщение: в 867 (по другим данным, в 869) году из Новгорода в Киев бежало «множество новгородских мужей». Если учесть, что Новгород в это время только создавался, то получается, — эти «мужи» бежали из города, которого еще не существовало. Для летописца X века, времен Владимира и Ярослава, было естественно написать — «бежали из Новгорода». В реальности же, видимо, какие-то люди бежали из балтского, финно-угорского и славянского городков, не желая смириться с властью Рюрика… Такое предположение трудно доказать, данных слишком мало, но оно в высшей степени логично!

    Становится понятнее и история с восстанием Вадима против Рюрика. Какая-то часть славян могла хотеть восстановления власти варягов, а какая-то другая — стремиться как раз не допустить власти варягов над возникающим на глазах Новгородом…{41}

    Кстати, и предположение новгородцев о происхождении Кия, Щека и Хорива получает некое подтверждение… Действительно, многие, в том числе и люди знатные, бежали от Рюрика на юг. Могли сбежать и эти трое со своей сестрой (гм… гм… или вовсе не сестрой?!) Лыбедью. Если так — то очень понятно, почему при появлении Аскольда и Дира эти беженцы, «перемещенные лица» Средневековья, так лихо задали стрекача. Да потому, что один раз они только что уже бежали от варягов! Варяжская дружина у стен Киева должна была показаться им ожившим кошмаром, каким-то дьявольским наваждением.{42}

    Сажал ли Рюрик в тюрьму будущих киевских князей — это один вопрос. Были ли они разбойниками — это вопрос другой, и по этому поводу у Кия со Щеком и Хоривом могло быть совсем другое мнение, чем у Рюрика и у варягов из его окружения. В конце концов, в Третьем Рейхе бандитами называли партизан и даже солдат регулярной армии, продолжавших воевать в окружении. В совдепии словечко «белобандит» применялось даже к солдатам армий независимых Финляндии, Польши и Эстонии. Мало ли кто кого и как называет?{43}

    Глава 2

    ВЕЗУЧИЙ НЕВЕЗУЧИЙ ГОРОД

    То, что сужают, расширяется.

    То, что называют слабым, усиливается.

    То, что должно исчезнуть, продолжается вечно.

    (Лао Цзы)
    Место для города

    Новгород не может расти вширь. Даже сегодня город значительно расширился только в одном направлении — в северном. В Средние века на север от Новгорода располагались владения монастырей. Марксистские историки не позволяли забыть «классовую суть» Древней Руси. «Видите? — говорили они. — Вот монастыри ревниво следили за своими владениями, не позволяли горожанам застраивать принадлежащие им земли. Вот она, частная собственность! Вот он, дурман для народа, вредная и ненужная трудовому народу религия!»

    Все так — но огороды и сады не только приносили доход монастырям — они были необходимы и всем горожанам.

    А в трех других направлениях, на юг, запад и восток, Новгород уже в XIV веке уперся в окружавшие его заливные дуга, низменные места, болота. В сущности, Новгород построен на небольшом клочке возвышенности и расширять свою территорию не мог. Сама земля поставила ему рубеж для продвижения на три из четырех сторон света.

    Но как всегда в истории Новгорода, не было счастья, да несчастье помогло. Избрав для города небольшую возвышенность у берегов Волхова, предки укрылись за болотами и реками от многих военных опасностей. В 1242 году монгольское нашествие захлебнулось в ста километрах от Новгорода. Монголы дошли до границы «мхов» — то есть до начала сплошных болот. Они еще хотели идти дальше, искали бродов… Монголы повернули назад, когда в болоте утонул священный белый верблюд, — посланец небес, по их поверьям.

    Город не мог расти — но он и не подмял под себя, не уничтожил окружавший его сельский ландшафт. В наше время ни в Париже, ни в Москве, ни в Кракове, ни даже в сравнительно маленьких Стокгольме и Таллине мы не видим того же, что видел средневековый человек: ландшафта, в который он вписывал свой город.

    Стоя же в древнем центре Новгорода, современный человек видит те же луга, перелески, озера и речки, что видел и его предок шесть и восемь веков назад: древний городской вал и сегодня, как шесть столетий назад, служит границей города.

    Обжитая возвышенность Новгорода — не только надежное укрытие. Это еще и ключ к водным путям в Прибалтику, в Скандинавию, в земли Южной и Северо-Восточной Руси, в Византию, на арабский Восток. Все эти дороги скрещивались здесь, у северной оконечности озера-моря Ильмень. Пути превращали укрытую среди болот крепость в перекресток, открытый всем товарам, языкам и новостям, в центр всероссийской и международной жизни.

    Как Новгороду не везло

    Судьба Новгорода сложилась не особенно весело. Для начала Господин Великий Новгород в XV веке был разгромлен Москвой. Московское княжество не терпело самобытности в завоеванных землях, приезжие из Москвы дьяки и подьячие навязывали свои обычаи и нравы завоеванным. В результате погибла не только новгородская государственность, но и вся особенная, веками сложившаяся культура Новгорода. В храмах, построенных в XVI веке, еще прослеживаются черты новгородской архитектурной школы… Потом и они исчезают.

    В первой половине XVI века Новгород еще оставался третьим по размерам и значению городом Московской Руси, после Москвы и Пскова. В 1546 году в 5159 дворах Новгорода жило 35 тысяч человек, на Торгу открыто свыше 1500 лавок, известно больше 200 ремесленных специализаций.

    При Иване Грозном, в 1576 году, город ждал новый погром, новое чудовищное разорение. После него в опустевшем Новгороде осталось хорошо если 10 % потомков прежнего населения.

    Считается, что ударом для города стала шведская оккупация 1610–1611 годов… Но вполне определенно, вовсе не шведы привели Новгород к разорению.

    К середине XVII века Новгород насчитывает всего восемь тысяч жителей.

    С начала XVIII века его значение как торгового центра только падает — по мере того как разрастается злейший конкурент Петербург.

    С 1727 года Новгород — самый рядовой губернский город.

    В XVIII–XIX веках Новгород перестроили по регулярному плану: Российская империя осознавала себя европейской, регулярный план символизировал торжество порядка и системы, власть человека над неорганизованной стихией.

    С тех пор сохранилась радиально-кольцевая планировка Софийской стороны, прямоугольная — торговой.

    В Новгороде появились площади, от которых веером расходились широкие ровные улицы. В других местах такие же широкие и ровные проспекты разрезали город на одинаковые по размерам кварталы. Новгород обогатился зданиями в стиле классицизма, а часть старой городской застройки снесли — особенно в центре.

    Разумеется, этот регулярный план не имел ничего общего с традициями средневекового Новгорода Великого, с его стихийной застройкой, в основном деревянной архитектурой, узкими извилистыми улицами.

    Веками Новгород оставался заштатным городком необъятной Московии, потом Российской империи; в XVIII и XIX веках это — один из множества губернских городов, ничем не лучше и не краше остальных. Даже в начале XX века это был городишко с населением порядка 20 тысяч человек, не больше, и ничем не выделялся среди прочих губернских городишек. Энциклопедический словарь «Россiя», вышедший в 1898 году, никак не выделяет Новгород. Упоминаются в нем и Самара, и Вятка, и Казань — но Новгород ни разу не оказался хоть чем-то важен сам по себе, никак не выделился среди других провинциальных городков. Ну, решительно ничем не интересен.

    В XVIII и XIX веках в Новгороде отбывали ссылку множество людей — от вороватого сподвижника Петра I, Петра Шафирова, до Александра Герцена и народовольцев конца XIX века.

    При советской власти в Новгород сослали такого известного человека, как Виталий Бианки, — он состоял в партии эсеров.

    Если город можно использовать как место ссылки — это о многом говорит.

    В 1862 году в Новгороде поставлен памятник «Тысячелетие России»: огромный помпезный монумент, на котором изображены фигуры деятелей русской государственности и культуры со времен Рюрика. Почему в Новгороде? Понятное дело — потому что это первая русская столица; город, из которого есть пошла династия русских великих князей, потом царей.

    Но ведь поставлен сей монумент все же не в суверенном Господине Великом Новгороде, а в сонном городишке XIX века. Конечно же, этот провинциальный городишко не имел ничего общего с Древним Новгородом X–XV веков; с тем Новгородом, истории которого поставлен памятник. Фактически Новгород и XIX, и XXI веков — это совсем другой город, стоящий на месте того, давно почившего Господина Великого Новгорода.

    Как Новгороду начало везти

    Возможно, эти даты и не имеют между собой ничего общего, но вот факт: именно в 1929 году произошло все же сразу два события: политическая революция Сталина, и начались раскопки в Новгороде, на Ярославовом дворище.

    Разумеется, явления эти не равные по значению. Политический переворот, установление единовластия Сталина и его аппарата имели несравненно большее значение для жизни страны. Изгнание Троцкого, жесткий режим диктатуры, резкое ужесточение законодательства, десять лет за попытку перехода границы, двадцать лет за политический анекдот и пять лет за сбор колосков — все это отразилось на жизни великого множества людей.

    Начало раскопок в Новгороде стало событием для очень небольшого числа людей — по крайней мере вначале.

    И все же два явления как-то незаметно связаны между собой. Дело в том, что Сталин, помимо всего прочего, «реабилитировал» русский народ…

    Члены всех коммунистических партий не любят вспоминать, что большевики пришли к власти на волне откровенной и грубой русофобии. С 1917 по 1929 год русский народ рассматривался как народ-завоеватель, народ-поработитель. Все народы Российской империи большевики совершенно открыто считали порабощенными народами колоний, и даже самых жутких типов, воевавших за «независимость» своих народов, они поднимали на щит. У них даже чукчи, которые в XVII веке убили и съели землепроходца Михаила Стадухина, даже тиран и убийца Шамиль, заслуженно ненавидимый в самой Чечне{44}, превращались в «прогрессивных борцов за народное дело», в солдат, освобождавших свои народы от рабства в Российской империи. В патриотов? Нет, это слово опасное…

    Пролетарии, как тонко заметил Карл Маркс, не имеют своего отечества и терять им совершенно нечего, кроме собственных цепей. В 1920 году в одном только Крыму коммунисты убили больше 10 тысяч человек — именно как «патриотов, монархистов и офицеров». Именно такая формулировка — патриотизм — на первом месте среди обвинений.

    С 1929 года как-то все начало меняться… Русский народ «оказался» уже не таким порочным и гнусным, как в 1918 или даже в 1927 году, завоевание Кавказа и Сибири получало совсем другую оценку: мол, колониализм конечно, но ведь, с другой стороны, «вхождение народов Сибири в состав России имело прогрессивное значение»…

    С этого времени опять начали преподавать в школах историю, отмененную было за ненадобностью, начали изучать всемирную и русскую историю, организовывать раскопки, проводить научные конференции…

    Точной информацией не владею, но трудно отделаться от мысли: каким-то образом они все-таки связаны — сталинский переворот и начало раскопок в Новгороде.

    Но так или не так — с 1929 года открылась новая страница в истории Новгорода: город начали изучать археологически. И сразу же выяснились совершенно поразительные вещи! До этих раскопок ученые даже не были уверены, что в Новгороде вообще стоит копать: болото же сплошное… Что в нем, в болоте, может сохраниться?

    А оказалось — именно болотистая почва и сохранила остатки материальной культуры. Во влажной торфянистой почве Новгорода прекрасно сохранялось дерево. На Ярославовом дворище откопали дубовые плахи — мостовые древнего Новгорода. Продольные тесаные бревна скреплялись поперечными лагами, заглубленными в дерево.

    Темно-коричневые, массивные, они выглядели так, словно по ним еще вчера ходили новгородские ремесленники и купцы на торг или на вече. Эти дубовые плахи были даже прочнее, чем несколько веков назад: во всем мире известен способ «морить» дуб. Стволы дубов кладут в воду, под гнет — чтобы погрузились полностью, и выдерживают годы, а иногда десятилетия. Дуб в воде не гниет, а наоборот, становится крепким, как камень; из мореного дуба делали резную обшивку стен, лестницы, половицы, мебель. За века дубовые плахи изрядно «проморились», топор звенел и отскакивал от несокрушимых дубовых плах.

    Правда, всего за два-три часа на воздухе, под лучами солнца, дубовые плахи не выдерживали: высыхая, они начинали коробиться, трескаться и постепенно рассыпались в труху. Приходилось сразу после расчистки заливать эти плахи формалином.

    Еще более интересная находка: водопровод, который вел на княжеский двор. Круглые деревянные трубы на стыках скреплялись слоями бересты, вода шла самотеком из расположенных выше ключей, отстаивалась в огромных дубовых бочках. Это был действующий водопровод, построенный в XI веке! С тех пор и Новгород, и весь мир изменились до полной неузнаваемости, над водопроводом наросла толща строительного мусора в пять метров, а вода все так же текла и текла, как во времена князей и их дружин.{45}

    Во влажной, насыщенной минеральными солями почве Новгорода прекрасно сохранялись разнообразные изделия из дерева: ложки, украшения, деревянные шайки, миски, детские игрушки, скамейки, двери, санные полозья, лыжи… нет, всего никак не перечислишь.

    В 1939 году открыта граница новгородской вольности… Впрочем, тут стоит передать слово главному участнику событий: «Как-то, оглядывая профиль раскопа и разбивая комки земли на квадрате, я обратил внимание на то, что изменился характер строительного мусора в земле. До определенного уровня он состоял из обломков кирпича и щебенки, а ниже — из обломков камня и каменной крошки…

    В свободное время я осмотрел профили раскопа по всем квадратам и убедился, что строительный мусор изменился всюду. Я поделился этим наблюдением с Шурой, и мы вместе осмотрели все четыре раскопа: всюду на определенном уровне кирпичная щебенка сменялась камнем… Дождавшись, когда профессор придет на раскоп, я бросил лопату, вылез наверх… и все рассказал ему. Профессор молча слез в раскоп, взял лопату, прошел по всему раскопу, зачищая профиль и разбивая комки земли под ногами. Потом он вылез и так же молча ушел на другие раскопы. <…> Но через полчаса профессор снова появился у нас. Тем напряженным от сдержанного волнения голосом, который мы привыкли слышать на лекциях, он сказал:

    — Остановить работы. До 1478 года Новгород Великий был независимым. Существовала замечательная школа новгородских архитекторов и зодчих. Они строили дома в соответствии с вековыми традициями из местного камня. Московский князь Иван Третий разбил новгородское ополчение, разогнал вече, включил Новгород в состав Московского государства… В Новгород приехали новые хозяева — московские бояре и приказные дьяки. Они стали все переделывать на свой лад. Строить тоже стали по-московски — из кирпича. Там, где в культурном слое камень сменяется кирпичом, — граница вольности Великого Новгорода. Ниже этой границы — вольный Новгород, выше границы — Новгород, вотчина московских князей. И эту границу открыли ваши товарищи…

    Тут он назвал наши с Шурой фамилии» [112. С. 25–27].

    Остается еще уточнить — «профессором» в своей книге Г. Б. Федоров называет руководителя раскопок, Артемия Владимировича Арциховского, а Шурой — крупнейшего советского археолога Александра Семеновича Монгайта. Тогда, в 1939 году, он, конечно, не был научным светилом, а был студентом второго курса…{46}

    Вообще же за 1929–1940 годы раскопки в Новгороде дали такой невероятный, выдающийся материал, приобрели такое значение, что история Новгорода, да и всей Древней Руси заиграла самыми неожиданными красками. В 1939 году открыли даже Новгородский филиал Института истории АН СССР.

    Трудно сказать, повезло ли в эти десятилетия маленькому городку Новгороду. Но Древнему Новгороду повезло вполне определенно.

    Как Новгороду опять не повезло

    Новый страшный удар нанесла Вторая мировая война. Новгород был одним из центров русской национальной культуры — и уже поэтому нацисты последовательно хотели его уничтожить. Скажу коротко: город был проутюжен, сровнен с землей. Во всем Новгороде из 2532 жилых домов{47} уцелело всего сорок, да и те были в большей или меньшей степени повреждены. Материальный ущерб определили в 12 миллиардов рублей.

    В момент освобождения Новгорода 19 января 1944 года во всем городе Советская Армия застала всего… 26 человек. Не тысяч человек, а вот именно 26 (двадцать шесть) человек. Остальные не все погибли — большую часть населения нацисты угнали с собой на запад, многие разбежались по деревням и даже по лесам. Долго потом возвращались уцелевшие жители, и вернулись далеко не все.

    Нет смысла перечислять разрушенные и поврежденные памятники древнерусского зодчества. Сказать можно намного короче — они пострадали ВСЕ. Все до единого. Некоторые старинные храмы исчезли совсем, превратились в груду битого, колотого камня.

    Огромное впечатление на современников оказывал разрушенный храм Спас Нередицы. «Над грудой развалин взорванной фашистами церкви… наполовину уцелевший столп. А на столпе темная, потрескавшаяся фреска: женщина со сложенными на груди тонкими руками, с огромными скорбными глазами, устремленными за реку, где чернеют руины великого города. Веками это византийское лицо скрывало свою печаль в тени высоких сводов храма, а теперь, открытое всем ветрам и непогодам, оно обрело новую глубину и смысл» [112. С. 17].

    Как Новгороду повезло последний раз и окончательно

    Не было счастья — так несчастье помогло. Послевоенный Новгород, город 1946 года, лежал в руинах… Именно поэтому в нем оказалось много места, свободного от современной застройки. Вообще-то в городах организовать раскопки трудно: везде дома, в этих домах живут люди, освободить сразу большое пространство под один большой раскоп невозможно.

    У археологов могут сколько угодно чесаться руки — значение раскопок больших городов, сыгравших важную роль в истории, всегда велико. Но кто же их пустит копать? Городская территория застроена, все занято. Копать во многих местах, делая небольшие раскопы? Но тогда все знания о городе будут отрывочными, фрагментарными.

    Чаще всего в городах копают, когда начинается какое-то большое строительство: тогда на больших площадях сносят здания, и до того, как будут построены другие, археологи могут вскрыть, изучить эти обширные участки.

    Такие раскопки называют «спасательными»: ведь если строят новые здания, будут копать котлованы — очевидно, что культурный слой погибнет. Законодательство всех сколько-нибудь цивилизованных стран предписывает сначала раскопать все памятники на месте будущего строительства, изучить культурный слой, законсервировать находки — а потом уже возводить новые здания.

    В 1989–1990 годах в Таллине велись раскопки в самом центре города: изучалось одно из средневековых городских кладбищ.

    В Тарту в 1991 модернизировался и расширялся Торговый центр — проведены раскопки в культурном слое города: от слоев времен Второй мировой войны до бревенчатых лаг, подведенных под фундаменты домов средневекового города XIII–XIV веков. В 1930-1940-е годы на месте раскопа находился дом врача… Колоссальное впечатление производили скукожившиеся, оплывшие от страшного жара бутылочки из-под лекарств: дом врача сгорел во время налета советской авиации в 1944 году.

    А прямо под этими бутылочками, в 30 сантиметрах глубже, уже шла керамика XVI века; эта керамика лежала почти на валунах — остатках фундамента XIII века, лежавших в свою очередь на пропитанных влагой, трухлявых бревнах.

    Это — примеры хорошо проведенных спасательных раскопок. В России такие примеры редки, особенно в провинции: археологи у нас не обладают нужным общественным весом, с ними мало считаются.

    В Москве конца 1980-х годов на Красной площади проводились такие же спасательные раскопки… Разница в том, что эстонские археологи копали не спеша, делали все, что требовал их профессиональный долг. В Тарту подрядчик, возводивший Торговый центр, Вахур Добрус, только ходил вокруг раскопа и порой грустно вздыхал: естественно, ему хотелось как можно быстрее приступить к строительству. Каждый день раскопок стоил ему приличные деньги.

    Но археологи были совершенно уверены в своих правах и копали так, как полагается. Предприниматель вздыхал, но платил. Археологи его понимали и вовсе не были против строительства, но выполняли свой долг. А закон был выше и предпринимателя, и археологов, он регулировал их отношения.

    В Москве было иначе: археологи получили на все про все… две недели. Сколько потеряла их работа в качестве из-за спешки, сколько они не успели раскопать, какие сокровища навсегда оказались погублены — это очень трудно сказать. Археологи ругались плохими словами, но поделать ничего не могли.

    Ведь очень важные дяди собирались построить на Красной площади торговый центр!!! Вложены деньги, черт возьми!{48}

    Но это — Москва!

    В Красноярске с 1982 по 1987 год строился Музей Ленина. Это здание занимает более важную видовую точку; оно раскрыто на Енисей, доминирует над местностью и прекрасно видно с реки и с правого берега. Это действительно очень красивое, видное здание, занимающее важное место в городском ансамбле.

    Все прекрасно… Но вообще-то строительство на Стрелке было сущим преступлением: это место самого интенсивного накопления культурного слоя времен Красноярского острога.

    Хорошо помню 1981 год, когда началась моя деятельность как руководителя археологического кружка Дворца пионеров. В сентябре 1981 года я с кружковцами много раз посещал Стрелку — огромный котлован, в котором впоследствии начали строить Музей Ленина и Филармонию.

    Вечерами, после шести часов, по субботам и воскресеньям, на стройке не велись работы и никто ее не охранял. Можно было лазить по котловану сколько душеньке будет угодно.

    Слой был насыщен дресвой, бревнами в разной степени гниения, керамикой. По всему берегу валялись расколотые ковшом экскаватора деревянные колоды-гробы, человеческие кости, фрагменты материальной культуры. За несколько часов поисков мы легко нашли много керамики, металлические кочедыки для плетения, лапти, берестяные туески разного размера, кованые шильца с кончиками, сточенными до тонкости паутинки, резные деревянные миски и ложки, фрагменты замка от сундука… много чего.

    Но самое жуткое впечатление производили, конечно, скелеты. Прекрасно сохранившиеся, они лежали и в долбленых колодах, завернутые в несколько слоев бересты. Желтоватая кость черепов плотно держала зубы — практически всегда без кариеса. Любители такого рода коллекций легко собирали столько черепов, сколько хотели. В кругах «золотой молодежи» Медицинского института сделалось модным устраивать светильники из черепов или вставлять в черепа лампочку, чтобы снопы света вырывались из глазниц. Такого рода юмором встречали подружек по крайней мере трое известных мне молодых людей.

    Фактически уничтожено было самое раннее кладбище Красноярска, навсегда потеряна возможность получить бесценные сведения. Почему это стало возможным? Тут могут быть только две причины.

    1. Первый секретарь крайкома КПСС П. С. Федирко искренне хотел строить, и он совершенно правильно определил, где именно следует строить новые престижные здания. Но вот сохранение памятников старины имело для него гораздо меньшее значение.

    При этом он даже не учитывал, какой роскошный пропагандистский материал может оказаться в его руках.

    2. Патологическая сговорчивость, а точнее сказать, полное равнодушие к своему делу у тогдашнего ведущего красноярского археолога Н. И. Дроздова. В те времена уже существовала вполне развитая нормативная база для организации спасательных раскопок и воспользоваться ею было вполне во власти археолога. Вопрос, чего хотел сам археолог и к чему стремился.

    Н. И. Дроздов мог бы предотвратить гибель памятника, настоять на длительных и тщательных раскопах… В этом случае строительство отодвигалось на год или два, но памятник был бы изучен — что, кстати, дало бы не только научную информацию, но и возможности для создания музейных экспозиций, для пропаганды истории города…

    Эльга Борисовна Вадецкая, копавшая на КАТЭКе, в окрестностях города Шарыпово, тоже полностью зависела от благоволения властей. Но был случай, когда Эльга Борисовна вывела на трассу до двухсот человек и остановила КамАЗы, идущие сносить археологические памятники! Эта выходка могла бы ей дорого стоить, но, во-первых, в тот раз ей удалось убедить власти — в их же интересах повременить, перенести сроки строительства, но соблюсти закон. Во-вторых, и завершись эта история обвинениями в попытке помешать «освоению заснеженных просторов», отстранением Эльги Борисовны от руководства экспедицией, много что можно было бы предпринять, и уж по крайней мере лицо было бы соблюдено.

    Не сомневаюсь, что и Павел Стефанович Федирко мог бы занять очень разные позиции. Вполне возможно, он бы и согласился перенести сроки строительства на год, да еще выделил бы кругленькую сумму на устроение музея под открытым небом… Не могу исключить такой возможности.

    Но что поделать! Э. Б. Вадецкая готова была рисковать, чтобы выполнить свой профессиональный и гражданский долг. Н. И. Дроздов не был к этому готов. Ведь чтобы добиваться от городского начальства соблюдения закона, нужно гражданское мужество, готовность пойти на риск… Одним словом, нужна была профессиональная позиция и некоторые мужские качества. Я же не наблюдаю этих достоинств за Н. И. Дроздовым. Не проявлял он их и во многих других случаях, о чем мне доводилось писать [113].

    Вот бесценный памятник и погиб.

    Я могу назвать примеры такой же жалкой гибели культурного слоя и других провинциальных городов России.

    Какие раскопки могли вестись в Новгороде? Спасательные раскопки, если возникнет необходимость возвести что-то в пределах исторического центра. Велись бы они не совсем так, как в заштатном, мало кого интересующем Красноярске… Но и не так, как в знаменитой Москве. И конечно же, совсем не так, как в европейском городе Тарту.

    Но чем больше не везло Новгороду в истории, тем больше везло ему в плане археологии. Война стала колоссальным несчастьем для Новгорода 1941–1944 годов; беда пришла и для архитектурного ансамбля, и для исторических памятников, и для населявших город людей.

    Но война стала огромным «фактором везения» для Древнего Новгорода, лежащего под площадями, домами и проспектами современного города. Если бы не война — никогда бы Древний Новгород не был бы изучен так полно и так тщательно, как сейчас. Впрочем, это парадоксальное «счастье» касается не одного Новгорода…

    Во многих европейских городах есть «археологические музеи» — остатки материальной культуры разного времени, выставленные прямо на месте раскопок. Огромное впечатление производит «археологический садик» в центре Франкфурта-на-Майне: мостовая и колоннада времен Рима, над ней — культурный слой средневекового города. Буквально делаешь шаг — и ступаешь из эпохи Карла Великого, из буйного IX века — в IV век.

    Великолепен «археологический музей» в Берлине — слои славянского поселения, лежащего здесь задолго до прихода германцев.

    Но и этот, и многие другие музеи под открытым небом — порождение крутой беды, огромного несчастья: войны. Насколько интересен музей во Франкфурте-на-Майне, настолько же ужасны фотографии Франкфурта 1945 года: сплошная каменная пустыня. В России до сих пор живет легенда, что мы — самая пострадавшая страна во время Второй мировой войны. Так вот — и Франкфурт, и многие немецкие города лежал в таком же состоянии, в каком у нас находился разве что Сталинград.

    Почти в таком же состоянии находился и Берлин, ставший к концу войны практически непригодным для жизни (не случайно же конференция победителей прошла не в Берлине, как предполагалось, а в Потсдаме).

    В городе, где здания еще предстоит отстроить, где прежние владельцы земли погибли или бежали, не очень трудно организовать масштабные раскопки и устроить археологические музеи.

    Вот и в Новгороде можно было организовать раскопки в таких масштабах, какие и не снились в городах более благополучных. До 1948 года велись в основном разведочные работы. В 1951 году Новгородская экспедиция начала раскопки на левом берегу Волхова, на бывшем Неревском конце. Раскопки организовывал Институт истории материальной культуры АН СССР и Московский университет, во главе Новгородской экспедиции стоял все тот же профессор А. В. Арциховский. Именно он начинал раскопки в Новгороде перед войной.

    Первоначально раскоп на Неревской стороне охватывал шестьсот квадратных метров. Постепенно он расширялся, к концу раскопок в этом месте (1962 год) площадь его достигла 10 тысяч квадратных метров. С 1963 года стали копать в других районах города, общая площадь раскопанного превысила 20 тысяч квадратных метров.

    Новгородская экспедиция — это одна из самых больших археологических экспедиций в Европе, ведущая раскопки средневекового города.{49}

    Результаты многолетних полевых работ принесли неувядаемую славу и самому Новгороду, и всем, кто участвовал в раскопках. И Древний Новгород, и вся Древняя Русь после раскопок выглядели совсем не такими, какими их представляли до сих пор.

    Возвышенность среди болот

    Впрочем, Древнему Новгороду повезло не только с войной, но и с собственным геологическим строением. Возвышенность среди болот, на которой стали строить Новгород, — это система рассеченных речками плоских холмов, сложенных из водонепроницаемой глины. Талые и дождевые воды не проникают в эту глину, они скатываются в эти речки и в Волхов. Но стоило человеку поселиться на этих холмах — и начал формироваться культурный слой. Люди приносили грунт из других мест — уже на подошвах сапог.

    Пищевые остатки, зола, строительный мусор, щепа, уголь, обломки и остатки отслуживших свое вещей — все это образовывало все более толстый слой поверх прежней водоупорной глины. С каждым десятилетием культурный слой становился все толще и толще.{50}

    Культурный слой превосходнейшим образом впитывал воду. Талые и дождевые воды по-прежнему скатывались в Волхов, но до этого пропитывали культурный слой. Образовалось своего рода рукотворное болото, и на этом рукотворном болоте стоял город. В культурный слой Новгорода не проникает воздух — а значит, не проникают и бактерии, вызывающие гниение органических веществ. Болотистая почва сохраняет такие органические остатки, которые наверняка распались бы в любых других условиях.

    В болотах Дании и Великобритании не раз находили даже естественные мумии людей — трупы принесенных в жертву или утонувших людей сохранялись практически вечно, и в XX веке изучили труп кельта, принесенного в жертву 18 столетий назад. Сохранилось даже выражение лица — спокойное и покорное. Похоже, выбранный для жертвы воин шел к богам, вполне принимая свою судьбу.

    В болотах Польши, под Торунью, находили даже трупы шерстистых носорогов, пролежавших во влажной почве 15 уже не веков — тысячелетий. Невообразимое для человека время пронеслось над миром. Ушел в прошлое каменный век, построены были пирамиды, возвысился и рухнул Древний Рим, в прежде варварских местах возникло Польское государство… А трупы древних носорогов все лежали в болоте, почти не тронутые тлением, разве что шерсть отвалилась от кожи.

    Так же и в Древнем Новгороде органические остатки не разлагались. В культурном слое других городов деревянные и костяные предметы быстро превращаются в труху, культурные напластования уплотняются, сминаются, делаются сравнительно тонкими. Культурный слой Новгорода из-за влаги не уплотнялся и нарастал с огромной скоростью. К XIV–XV векам мощность культурного слоя в Новгороде достигла шести — семи метров.

    В этом слое новгородцы не могли выкопать погребов — погреб моментально заполнился бы водой. При строительстве домов проблемой было поставить фундамент — нельзя было заглублять фундаменты домов. В большинстве мест невозможно было даже выкопать колодца — в воду просачивалась жидкая грязь из расположенных выше слоев. Дома ставили на подкладках, чтобы изолировать их от влаги. Жидкая грязь невероятно мешала ходить и ездить по городу, передвигаться даже по собственным усадьбам. Новгородцы гатили самые влажные места — культурный слой нарастал еще быстрее.

    Не от хорошей жизни уже с X века новгородцы стали мостить улицы. Дубовые или сосновые плахи укладывались на длинные деревянные лаги. Под мостовыми иногда делалась выкладка из плоских костей — чаще всего из коровьих челюстей. Со всех городских боен свозили коровьи челюсти для строительства.

    Такая мостовая могла бы служить многие и многие десятилетия… Но проходило всего 20–25 лет, и по краям мостовых вырастал культурный слой, грязь начинала выплескиваться на мостовую. Приходилось укладывать новый ярус лагов и поверх них — деревянных плах. Эта новая мостовая служила тоже недолго — те же самые 20–25 лет, а прежняя — крепкое дерево — оказывалась в культурном слое и не перегнивала, не трухлявела, а сохранялась навечно.

    Культурный слой заполнял русла небольших речек, их приходилось брать в деревянные трубы. Некоторые ученые считают, что и водопровод, открытый на Ярославовом дворище{51} в 1939 году, — вовсе не водопровод, а дренажное сооружение, водоотвод.

    Влага невероятно мешала новгородцам, но она же спасла для нас память о многих сторонах жизни Господина Великого Новгорода. Ведь в Средневековье очень многие вещи делались именно из дерева. Европейские ученые считают, что большая часть материальной культуры VI–XV веков в их части света безвозвратно погибла: мы видим каменные сооружения, находим при раскопках керамику и металл, но не находим дерева. А ведь на один каменный храм в Европе приходилось пять-шесть деревянных, многие вещи делались именно из дерева. И все погибло!

    То же самое и на Руси. При раскопках Киева или Рязани находят каменные и стеклянные вещи, металлические и глиняные предметы, но не изделия из дерева. А ведь и в Киеве, и в Рязани, да и во многих других городах Руси строились в основном именно деревянные дома, эти дома были заполнены деревянными предметами, которыми люди пользовались в быту, а городские укрепления тоже сооружались из дерева.{52}

    В результате получается — представление о культуре Древней Руси мы получаем искаженное, приблизительное — без учета роли предметов из органических материалов — дерево, ткань, кожа, войлок и т. п.

    Влага мешала жить Древнему Новгороду, она же спасла его от забвения, сделала его особым городом для археологов, образцом для изучения Древней Руси. Осушение культурного слоя обернулось бы чудовищными потерями для науки — а тем самым и для наших представлений о Древней Руси.

    В конце XVII века городские власти попытались бороться с влагой, провели большие дренажные работы. Создана была система подземных деревянных труб, выводивших воду в Волхов… Стало суше, но для культурного слоя это не принесло ничего хорошего. Трубы осушили слои XVII века, затем и XVI — и в этих слоях все органическое, включая дерево, сгнило, превратилось в труху. Ведь когда ушла вода, в слой тут же проникли и гнилостные бактерии.{53}

    В наши дни при закладке новых дренажных сооружений стараются учитывать такую опасность: вдруг начнется высыхание и более низких слоев, XV и XIV веков? Страшно подумать, какие сокровища для истории мы тогда рискуем потерять.

    Ярусы мостовых, или «Грубые деревянные часы»

    Если разрезать по вертикали культурный слой Новгорода, он будет напоминать больше всего гигантский слоеный пирог. Прослойки «пирога» окрашены по-разному, — они хранят следы пожаров, страшного бича всех деревянных городов. Культурный слой Новгорода нарастал быстро, прослойки разного времени не смешивались, не переслаивались друг с другом. Все находки внутри прослойки примерно одновременны.

    Эти комплексы взаимосвязанных находок можно соотнести с остатками домов, в которых жили люди, державшие эти предметы в своих руках. В Новгороде можно восстановить быт конкретных людей, в условиях вполне конкретного места и времени.

    А кроме того, все находки можно соотнести с разными ярусами мостовых.

    На Великой улице Древнего Новгорода вскрыто 28 ярусов деревянных мостовых. Самый ранний из них относится к X веку, самый поздний — к XV. Раз так, можно вычислить и среднюю продолжительность службы каждой из мостовых: от семнадцати до восемнадцати лет.

    Предметы, которые попали в культурный слой между мостовыми, оказались в земле именно в этом промежутке времени. Можно даже предположить и время их захоронения… Расчищается 15-й ярус мостовой. Он отстоит от первого примерно на 250–260 лет… Значит, и сам ярус, и все находки в этом ярусе относятся к первой половине XIII века. К этому же времени относятся и все прослойки со всеми содержащимися в них вещами, которые расположены на уровне 15-го яруса.

    Это, конечно, довольно грубые часы… Но и они позволяют делать просто поразительные вещи. Всегда археологические находки старались датировать по данным письменных источников. Нашли железный замок — и очень полезно было бы знать, в какое именно время делались такие замки. Если в документах такие сведения содержатся — великолепно! Можно точно датировать археологические находки.

    Раскопки Новгорода позволяют делать обратное: на основе археологических находок можно датировать если не рукописи — то уж по крайней мере время создания фресок в новгородских церквах.

    Очень важный для христиан сюжет: Иисус Христос разбивает врата ада, выпускает отмучившихся грешников. Это сюжет нескольких фресок, и на каждой из них есть изображения замков: Христос разбивает не какие-нибудь, а прочно запертые врата. Естественно, художник изображал хорошо знакомые ему замки, старался вырисовывать их со всеми подробностями.

    Время создания фрески неизвестно, но зато хорошо датированы замки, найденные между ярусами мостовых. Та-а-к… Замки, которые изобразил художник, появляются в середине XIV века и применяются до начала XV века. Вот и дата — именно в это время создана фреска.{54}

    Дендрохронология, или «Тонкие деревянные часы»

    Раскопки в Новгороде позволили ввести еще более точный способ датировок по археологическим источникам. Назвали этот метод «дендрохронологическим» — от двух греческих слов: «дендрос» — дерево и «хронос» — время. Итак, сочетание этих слов можно перевести как «определение времени по дереву». Дендрохронология — частный сюжет более общей дисциплины — дендроиндикации.

    Суть метода в том, что каждый год тепло и холод наступают в разное время. Благоприятные или неблагоприятные для роста дерева годы сменяют друг друга, и каждый отличается от другого. В год, благоприятный для роста дерева, годовое кольцо на срезе будет шире, в неблагоприятный — уже. Сочетание узких и широких, всегда разных по ширине срезов — это запечатленная в древесине картина изменений климата на протяжении всей жизни дерева. У разных деревьев толщина каждого кольца будет разной, но сочетание узких и широких колец будет повторяться у всех деревьев, росших в одно и то же время.

    Срез каждого найденного в земле бревна можно сравнить с графиком погодных изменений климата и определить с точностью до года, когда именно оно перестало расти, было срублено.

    Первым сформулировал и широко применил метод дендрохронологии американский астроном А. Дуглас еще в 1904 году. Дуглас составил хронологию юго-востока США по породам местных деревьев: дугласовой пихты, желтой сосны, сосны пиньон. Он включил в свою хронологию деревья в ныне заселенных домах индейцев племени хопи, построек ранних испанских поселений, древесину из поселений индейцев пуэбло и ацтеков. В результате почти десятилетней работы он получил дендрохронологию региона до 1280 года. Позже хронологию юго-востока США продлили на несколько тысячелетий — от 1953 года до 6286 года до P. X. [121].

    В Европе в 1940-1950-е годы возникло несколько групп дендрохронологов. Для юго-западных районов современной ФРГ шкала простроена по дубу до 383 года по P. X.; для юга и юго-запада по ели дендрохронологическую шкалу довели до 820 года по P. X. [121-а].

    Для южных районов Англии дендрохронологическая шкала по дубу уже в 1960-е годы была доведена до 850 года [121-а].

    Сейчас в Британии спорят о точности дендрохронологических датировок сооружений, построенных еще до римского завоевания: 138 и 156 годов до P. X.

    Первая лаборатория, занимавшаяся дендрохронологией, в СССР была создана в 1959 году, при Институте археологии АН СССР. Профессор Борис Александрович Колчин применил в России методику, разработанную западными коллегами.

    Он знал время, когда срубили бревна в XX веке. Срезы этих бревен он сравнил со срезами более ранних, срубленных в XVIII–XIX веках. Часть графика погодных колец у бревен совпадала, — для того периода времени, когда росли и те и другие. Но, зная даты образования колец в конце роста дерева, нетрудно было определить и даты колец, образовавшихся раньше, лежащих ближе к сердцевине бревна.

    Так исследователь и его школа двигались все дальше в глубь времен, составляя график погодных изменений вплоть до раннего Средневековья. Уже в 1970-е годы были датированы самые нижние ярусы новгородских мостовых: бревна 28-го яруса были срублены в 953 году.

    Пятнадцатый ярус относится к середине XIII века? По «грубым деревянным часам», по примерным срокам создания ярусов мостовых, это так. Но «тонкие деревянные часы» позволяют датировать точнее. Если мостовая состоит из бревен, срубленных в 1223 и 1224 годах, — значит, ее настелили в 1224 году.

    Другие находки археологов подтверждают точность «деревянного календаря». Сенсационная находка печати Ярослава Мудрого сделана в слоях, согласно дендрохронологии датируемых 1030-ми годами. Остается напомнить, что правил Ярослав-Ярицлейв с 1014 по 1054 год.

    Печатей, принадлежавших известным деятелям древнерусской истории, уже выявлено больше сотни, и все они в точности подтверждают «показания» годичных колец на спилах бревен с новгородских мостовых.

    Не надо думать, что автор рассказывает здесь нечто мало известное, недоступное для большинства людей, ведомое лишь узким специалистам. Про дендрохронологию написано много и в учебниках для исторических факультетов, и в популярной литературе о Новгороде [114; 115].

    Новгородцы справедливо гордятся тем, что именно в их городе родился этот метод (и вообще тем, что их город такой необыкновенный). Российские археологи еще больше гордятся достижениями своей научной школы и своего старшего коллеги Б. А. Колчина.

    Глава 3

    РУСЬ НЕВЕДОМАЯ

    Там чудеса…

    Там леший бродит,

    Русалка на ветвях сидит.

    (А. С. Пушкин)

    Раскопки Новгорода заставили совершенно по-новому увидеть историю Древней Руси. От очень многих представлений, устоявшихся буквально веками, мы вынуждены отказаться; выяснилось — наше видение не только Новгорода, но и всей Древней Руси было принципиально неверным.

    Кое-что об искусстве

    Церкви Новгорода строги, даже аскетичны. Нет ярких росписей, для них не характерны резные стены или колоннады. Не во всех областях Древней Руси царила такая же сдержанность: в городах Владимиро-Суздальской Руси церкви XII и начала XIII веков покрыты «коврами» каменной резьбы. Причудливые орнаменты обрамляют изображения птиц и зверей, сказочных животных и причудливых фантастических цветов. Вывод историков ясен — на Новгородской и Владимиро-Суздальской Руси формировались разные типы русского человека, с разной психологией. Новгородец жил среди хмурых северных лесов, неприветливых болот и потому сделался суровым и сдержанным.

    Откуда удивительное разнообразие каменной резьбы во Владимиро-Суздальской Руси? Историки дружно полагали — это иностранное заимствование! Откуда такая уверенность — трудно сказать. Ведь каменная резьба владимирских церквей имела прямые аналогии в орнаментах рукописных книг XII–XIII веков, в крестьянской резьбе исторического времени (XVIII–XX веков)…

    Но видимо, очень уж не хотелось признавать в этом некое народное достижение. На выручку приходило упоминание в летописях: мол, князь Андрей Боголюбский призывал к своему двору художников разных стран. Нигде не написано, что эти художники занимались каменной резьбой. Нигде не упомянуто, из каких именно стран прибывали эти неведомые художники, и корни владимирского стиля искали в разных странах — от Италии до Армении. В главном же вывод делался однозначный: корни стиля лежат вне Руси.

    Раскопки в Новгороде разом разгадали загадку «владимирского» стиля и заставили серьезнее относиться к культуре средневековой Руси. Оказалось — в Новгороде было очень много резьбы по дереву. Украшались и дома, и самые обычные бытовые предметы; археологами найдены скульптурные и рельефные изображения людей и животных, художественная резьба оконных наличников, пряничных досок, шкафов, кресел и диванов. Эти предметы украшены такой же вычурной, причудливой резьбой, как и стены владимирских церквей.

    Но самое сильное впечатление произвели большие деревянные колонны X–XI веков. На этих дубовых колоннах фигуры чудовищ прямо совпадают с причудливыми фигурами в каменной владимиро-суздальской скульптуре XII–XIII веков, — только деревянные колонны из Новгорода на 200 лет старше владимирских. Вполне возможно, эти колонны — остатки деревянного тринадцатиглавого храма Святой Софии, построенного в Новгороде сразу после принятия христианства в 989 году. Это тот самый храм, который скопировали завистливые киевляне и который потом, в середине XI века, сгорел, пришлось построить каменный Софийский собор.

    Так что получается — загадочный стиль вовсе не принесен из Италии, он родился на русской земле. Наверное, во Владимире резали и на камне, и на дереве — но в городах Владимирской Руси не было таких условий для сохранности дерева в культурном слое. Деревянная резьба погибла, каменная сохранилась. В Новгороде же резное дерево сохранялось сотни лет в сырой толще быстро растущего культурного слоя. А вот камень в Новгородской земле — ильменский известняк — рыхл и потому совершенно не пригоден для обработки. На Владимирщине резали по местному камню — белому, плотному, прекрасно держащему резьбу.

    Ну, и еще один вывод… До сих пор в книгах историков часто получалось так, что только самые богатые и образованные, ценители из среды высшего купечества и боярства, да сами творцы прекрасного, художники, могли понять красоту церковной архитектуры и живописи. Великолепные образцы высокой культуры вырастали, получается, чуть ли не над художественной пустыней.

    После находок множества образцов бытового искусства в Новгороде приходится признать: вовсе не только богатые и знатные, но даже и самый рядовой человек Древней Руси был окружен красивыми и интересными вещами. Вывод, который серьезно меняет отношение к истории предков, и не в одной Северо-Западной Руси.

    Так раскопки Новгорода заставили пересмотреть вроде бы незыблемые «истины» истории.

    Но самой большой из таких пересмотренных «истин» было, наверное, отношение к письменности Древней Руси. До раскопок Новгорода считалось, что книги в средневековой Руси были редки, грамоту знало исчезающее меньшинство населения, и в основном это были священники. После раскопок Новгорода эти мнения тоже пришлось пересмотреть.

    На чем и чем писать?

    Вообще-то представления о редкости книг и трудности учения грамоты очень логичны — еще логичнее выводов о редкости произведений искусства. Ведь до появления бумаги писать можно было только на папирусе или на пергамене — на выделанных телячьих кожах.

    Папирус производится только в одном месте на Земле — в Египте. Стебли растущего в Ниле тростника разрезались на продольные полосы, накладывались несколькими слоями на доски, прокатывались вальками. Клейкий сок тростника-папируса пропитывал эти тонкие полоски, образовывалось ровное прочное полотно, разделенное на множество узких полосок. Полотно высыхало, становилось матово-белого или желтоватого цвета. Интенсивно-желтого цвета был только старый, долго лежавший папирус.

    В наше время папирус делают для туристов, на сувениры; такой папирус искусственно старят, просушивая не на солнце, а около сильного огня. Или добавляя красители. Сувенирный папирус делают такого же цвета, как старинный, выставленный в музеях. В древности же папирус желтел медленно, намного медленнее бумаги.

    Когда полотно высыхало, оставалось его разрезать на удобные куски. Такие куски становились готовыми страницами будущих книг, или же их подклеивали друг к другу, скатывали в плотные рулоны-свитки. Даже в странах Средиземноморья папирус всегда оставался материалом привозным и уже поэтому дорогим, редким. В страны Северной Европы папирус почти не попадал; находки рукописей на папирусе в странах Восточной Европы единичны, это редкое исключение из правила.

    Пергамен тем более дорог; дорога уже кожа теленка, дорог и долог процесс ее обработки: приходится выделывать кожу до тех пор, пока она не станет тонкой почти как бумага. И ведь стоит порвать хоть в одном месте — лист пропал; работа должна быть крайне тщательной.

    Рукописные книги на пергамене оставались принадлежностью монастырей, государственных архивов и самых богатых людей. Переписывались такие книги в монастырях, богато украшались, заключались в роскошные обложки-переплеты из дерева, с металлическими застежками. Не всякий купец и не всякий дворянин мог иметь свою, частную библиотеку.

    Бумагу же изобрели в Китае, во II веке по P. X. Сохранилось имя ее изобретателя — Цай Лунь. Долгое время изготовление бумаги оставалось государственным секретом… Только в начале VI века секрет украли — сначала японцы, потом и другие народы. С VIII века бумага попадает на Передний Восток, к арабам. В X веке производство бумаги из мусульманской Испании проникает в христианскую Италию… Начинается ее распространение в Европе. С XII века известна бумага и на Руси.

    Впрочем, до самого появления бумагоделательных машин изготовление бумаги оставалось делом трудным и дорогим, бумага получалась рыхлая и серая. Изготовляли ее из тряпья. Так что выходит: даже в первые века «бумажного» периода истории писчие материалы на Руси были мало доступны, дороги, процесс писания оставался сложным и, что называется, не всем и не каждому.

    Все логично — но ученые удивительным образом «просмотрели» такой удобный и дешевый материал для письма, как береста. А ведь и до раскопок в Новгороде вполне можно было сделать кое-какие предположения.

    Вообще-то книги на бересте известны давно. Многие рукописи XVII–XIX веков исполнены на бересте. На этом дешевом и доступном материале написаны, например, «ясачные книги» Сибири. В 1715 году, уже в эпоху Петра I, в эту книгу вписывали, сколько дани пушниной, ясака, должны уплатить и реально уплатили разные роды и племена.

    В юридических документах XIV–XV веков даже есть такая формула: договор, мол, «на луб положили» — то есть записали. Но записали, как видно из формулы, не как-нибудь и не где-нибудь, а на лубе — на бересте. Значит, писание на бересте, в том числе и самых важных, юридических документов, было массовым, типичным явлением.

    Не только на Руси писали на бересте. В Таллине до войны хранилась берестяная рукопись 1570 года с текстом на немецком языке. Известно о берестяных грамотах в Швеции XV–XVIII веков.

    В 1930 году немцы-колхозники под Саратовом рыли силосную яму… И нашли берестяную грамоту XIV века — грамоту из Золотой Орды, написанную на татарском языке.

    Причина этой популярности бересты проста: она дешева. Специально обработанная береста может быть вполне надежным и притом сравнительно дешевым материалом для письма; если и хуже бумаги, то ненамного.

    Известный этнограф С. В. Максимов в середине XIX века наблюдал рукописную книгу на бересте у старообрядцев реки Мезени в Архангельской губернии. Он нашел в книге «только один недостаток — береста разодралась от частого употребления в мозолистых руках поморских чтецов по тем местам, где находились в бересте прожилки». Но ведь и бумага рвется, истирается от употребления, желтеет от времени. А вплоть до XIX века стоимость бересты ниже стоимости бумаги.

    Известный писатель и церковный деятель XVI века Иосиф Волоцкий, рассказывая о скромной монашеской жизни основателя Троице-Сергиева монастыря, Сергия Радонежского, писал: «К такой нищете и нестяжанию стремился, что даже книги в нем писались не на пергамене, а на бересте».

    Видимо, Иосиф Волоцкий был от истины недалек: в стариннейших русских библиотечных каталогах — в описаниях книг Троице-Сергиева монастыря, составленных в XVII веке, упомянуты и «свертки на деревце чудотворца Сергия». То есть свитки, принадлежавшие основателю Троице-Сергиевой лавры, Сергию Радонежскому.

    Находка

    Сложность в том, что береста в слоях древнерусских городов не сохраняется. И в слоях шведских городов, и немецких городов Прибалтики — тоже не сохраняется. До нас дошли те рукописные книги на бересте, что сохранились в архивах.

    Вот в сырой почве Новгорода береста сохраняется великолепно, и археологи постоянно находят многочисленные поплавки для рыболовных сетей, обрывки лукошек и коробов. Находят и куски еще не обработанной бересты, порой аккуратно обрезанные, приготовленные для работы. Даже жаль мастера, который принес их из леса, аккуратно подготовил для чего-то… и потерял в чудовищной, непролазной грязи средневекового города. Попадаются и мелкие обрезки, обрывки бересты, отходы производства. Их тоже всосала жидкая грязь, навеки сделала частью сырой почвы, на которой стоит Господин Великий Новгород.

    Но все эти находки долгое время никто не связывал с письменностью Древней Руси. Ну, еще один материал для поделок.

    Наверное, навсегда сохранится память о находке, которую сделала Нина Федоровна Акулова 26 июля 1951 года. Имя этой девушки заслуживает памяти вовсе не потому, что Нина Акулова — большой ученый и совершила невероятные открытия силой своего ума.

    В те годы много самых «простых» людей нанимались в археологические экспедиции, чтобы заработать толику денег. В колхозах работали за «палочки», на трудодень давали от трехсот граммов до двух килограммов зерна, паспортов у колхозников не было. В городах — куда могла пойти девушка без образования? На фабрику или в «домработницы» — то есть, попросту говоря, в прислуги. Заработок у нее в этих местах был бы не больше, чем у разнорабочего в экспедиции, а то и меньше.

    Судя по фотографиям, была Н. Ф. Акулова девушкой милой, с лицом скорее приятным, но заметно — избытком образования не исковерканным. Но волею судеб именно Нина Федоровна Акулова во время раскопок на древней Холопьей улице на настиле мостовой XIV века нашла смятый свиток бересты. Такие свитки находили и раньше и во всех описях археологических находок фиксировали их как «поплавки». Очень уж напоминали берестяные поплавки эти скомканные кусочки бересты. Только вот на этом «поплавке» Нина Акулова различила «почему-то» явственно заметные буквы…

    Будь эти буквы написаны чернилами — воды, содержащиеся в культурном слое Новгорода, давно смыли бы их. Вода, влага сохраняет — но она, случается, и губит. К счастью, буквы на бересте оказались не написаны чернилами, а прочерчены. Эти выдавленные значки сохранялись независимо ни от чего, как часть поверхности бересты.

    Нина Акулова передала свою находку начальнице раскопа, Гайде Андреевне Авдусиной. Та позвала Артемия Владимировича Арциховского. В этот момент Арциховский стоял на вымостке XIV века, на съезде с Холопьей улицы во двор усадьбы. По рассказам очевидцев, Артемий Владимирович несколько минут буквально произнести слова не мог, только махал руками и сипел. Наконец, хриплым голосом он прокричал что-то в духе: «Этой находки я ждал двадцать лет!». По другим данным: «Я этой находки ждал всю жизнь!»{55}

    Так было совершено, пожалуй, самое революционное открытие во всей археологии Новгорода, а то и всей Древней Руси.

    Очень скоро выяснилось — берестяные грамоты находили и раньше, только никто не понимал, что же это такое. Буквы на этих грамотах были менее заметны, — ведь новгородцы вовсе не стремились сохранить для нас важный источник. Когда берестяное письмо переставало быть нужным, они комкали его и непринужденно вышвыривали в грязь. Скомканная береста принимала форму, действительно напоминавшую форму поплавка; так, в качестве поплавков, берестяные грамоты и фиксировались в полевых описях, хранились в коллекциях, даже выставлялись на витринах музеев.

    Известно несколько поразительных случаев, когда в музеях делались без преувеличения эпохальные открытия. В музее был открыт… африканский павлин. Ученый Джеймс Чэпин обнаружил бесценные чучела африканских павлинов… на мусорной куче. Ведь «всем известно», что павлины в Африке не водятся! Раз так — этим чучелам нечего делать в коллекциях, привезенных из Конго! [116. С. 147].

    Еще более удивительное открытие было сделано… в зоопарке города Хелаабруннер, под Мюнхеном. В 1944 году во время одной из ковровых бомбардировок американской авиации в зоопарке погибло много шимпанзе. Бедные животные умерли не от ран — от страха. Жуткий гром артиллерии, разрывы бомб, грохот рушащихся зданий вызвал у них такой ужас, что несчастные животные погибли. Все эти шимпанзе принадлежали к «карликовой разновидности»… Выяснилось — вовсе ни к какой не разновидности, а к особому виду, который к шимпанзе имеет самое приблизительное отношение. Новый вид человекообразных обезьян назвали бонобо — так называли их африканцы.

    Самое интересное — сторожа зоопарка отлично знали, что речь идет о разных видах. Они знали, что бонобо и шимпанзе «говорят на разных языках», не понимают друг друга. Что в криках шимпанзе явственно слышатся звуки «о» и «у», а у бонобо «а» и «е», да и характер, поведение этих животных совершенно различны. Сторожам просто и в голову не приходило рассказать научным работникам о таких очевидных вещах… [116. С. 35]

    Берестяные грамоты открыты были «как полагается» — на раскопе. Но ведь и до этого они хранились в музеях и в коллекциях научных учреждений; это научный мир никак не мог понять, каким сокровищем обладает.

    Есть сведения, что новгородские грамоты были еще в музее новгородского краеведа и коллекционера В. С. Передольского, в начале XX века. Мальчишки, бывавшие в этом музее, даже затеяли увлекательную игру в берестяную почту — стали писать друг другу на бересте.

    Почему эти грамоты уже тогда не обратили на себя внимания?! Может быть, из-за их краткости, отрывочности.

    И в слое Новгорода Великого находят порой кусочки бересты с «содержательной» надписью типа «От Филиппа ко…» А к кому — неизвестно, вся остальная часть грамоты оторвана. В наши дни такие обрывки тоже собирают — уже потому, что в любой момент могут отыскаться остальные обрывки грамоты, и текст можно будет прочитать. Но, конечно же, такие ничтожные обрывки вне связи с другими не дают представления о письменности новгородцев. Ведь всегда были известны короткие надписи на самых различных предметах — на керамике, оружии, на стенах каменных сооружений.

    А может быть и иначе — краевед отлично понимал, что владеет доказательствами письменности Древней Руси, но представления не имел, насколько это важно для науки… Что, об этом ничего не известно?! А он и не знал…

    В общем — научный анекдот не хуже открытия африканского павлина и бонобо.

    С 1951 года обрывки берестяных грамот найдены даже в слоях других древнерусских городов (или в коллекциях раскопок, произведенных давным-давно). Четырнадцать грамот найдено в Старой Руссе, десять — в Смоленске, четыре — в Пскове, одна — в Витебске. Чаще всего это не полные тексты, а лишь плохо сохранившиеся обрывки берестяных грамот, остатки былого великолепия; да и масштаб находок в других городах не сравним с обилием находок в Новгороде. Ведь нигде не было таких великолепных условий для сохранности бересты, как здесь.

    Здесь же вторую грамоту нашли уже 21 июля, 28 июля — третью.

    За три года — с 1951 по 1953-й — найдено 106 писем, документов, записок на память, кусков из бухгалтерских книг и так далее.

    К 1978 году число берестяных грамот в Новгороде достигло 571.

    К 2003 году известно 915 берестяных грамот.

    В двух письмах встречено название «берёсто» — так называли новгородские берестяные грамоты в Новгороде.

    Трудно представить себе находку, которая могла бы сильнее перевернуть представления о жизни Древней Руси, чем эта.

    О чем писали новгородцы?

    Первая берестяная грамота, найденная Ниной Акуловой 26 июля 1951 года, — это пространная запись о налогах, которые должны были уплачивать жители разных сел некому Фоме. Кто этот Фома — мы не знаем до сих пор; высказывались предположения и о том, что он — боярин, и что он — духовное лицо. Очевидно лишь, что Фома владел несколькими селами и получал от их обитателей «позем» и «дар» — два вида налогов-повинностей. Позем уплачивался за право крестьянина жить на его земле. Дар — во время посещений феодалом своих владений.

    Вторая берестяная грамота, найденная 27 июля 1951 года, тоже содержала записи о даре; упоминались даже имена крестьян, вносящих налог. Судя по именам, были они по национальности карелы.

    Третья берестяная грамота — это уже не обрывок хозяйственного документа, а письмо. Настоящее письмо, написанное неким Грикшей (то есть Григорием) к Есифу (Иосифу). «Поклон от Грикши к Есипу. Прислав Онанья, молви… Яз ему отвечал не рекл ми Есиф варити перевары ни от кого. Он прислал к Федось: вари ты пиво, сидишь на безотьщине, не варишь жито».

    Кто этот Онанья? Скорее всего, управляющий владениями феодала — а иначе чего он распоряжается? Во всяком случае, Онанья пытается распоряжаться, приказывает варить пиво Григорию. Тот отказывает: мол, Есиф не велел варить пива. Тогда Онанья требует варить пиво от Федосьи — раз она «сидит на безотьщине», пусть варит. То есть раз пользуется участком земли, который не перешел к ней от отца, то пусть несет и такую повинность в пользу Онаньи. А Григорий все сомневается в праве Онаньи распоряжаться, приказывать варить пиво.

    Уже эта грамота заставляет задуматься: ведь ясно, писал сельский житель (скорее всего, сельский староста) феодалу, живущему в Новгороде. Значит, и сельские жители были грамотны… хотя бы некоторые. Вот вышел Онанья за пределы неких признаваемых всеми границ — и крестьянин пишет владельцу земли, просит приструнить своего представителя. А ведь считалось — крестьяне на Руси были поголовно неграмотны…

    До конца сезона 1951 года нашли еще десять грамот, от XII до XV века. Среди них — и хозяйственные документы, распоряжения, жалобы… даже загадка. «Есть град межу небом и землею, а к нему еде посол без пути, везе грамоту неписану». На современном русском языке: «Между небом и землей есть город, а к нему едет посол без пути, везет ненаписанную грамоту».

    Такие загадки загадывали еще в начале XX века, смысл текста понятен: город между небом и землей — это ковчег, в котором Ной спасается от потопа, везет в нем всю будущую фауну Земли. Немой посол — это голубь, которого праотец Ной отправил искать, не спали ли воды Всемирного потопа, не выступила ли где-то Земля. Грамота неписаная — это масличная ветвь, которую голубь принес в клюве после своего третьего полета. Увидев ветвь, Ной понял — где-то уже есть земля, свободная от воды. Это оказалась гора Арарат, и именно к ней пристал в конце концов ковчег. Одно из библейских обществ США даже пыталось искать Ковчег Завета на склонах горы Арарат… Правда, вроде бы, не нашли — но кто знает, может, еще и отыщется.

    Вообще же грамот оказалось столько, что сразу же сделалось понятным одно место из давно известного источника: из записи беседы новгородского священника XII века Кирика с епископом Нифонтом. Кирик о многом спрашивал Нифонта, и в том числе: «Нет ли в том греха — ходить по грамотам ногами, если кто, изрезав, бросит их, а слова будут известны?»

    До находок берёсто сам вопрос казался странным: кто же это будет бегать ногами по грамотам? Ведь пергамен дорог, книги очень ценны… После находок все понятно: ведь берестяные грамоты и бросали, как только они отслужили свой срок. Писать на бересте второй и третий раз было невозможно: тексты на них не писали чернилами, а процарапывали и выдавливали.

    Люди топтали берёсто, не зная, какие слова там написаны… А что, если это слова священные? Скажем, «Бог», «ангел», «Богородица»? Получается — ходят люди как бы по обрывкам священных текстов. Вот священника и волновало — не грех ли? В Новгороде этот вопрос приобретал самый непосредственный бытовой смысл.

    Новгородцы действительно буквально ходили по грамотам… Если это и грех — то какой полезный для познания прошлого!

    Письмо — повседневное явление

    Грамоты датируются так же, как любые другие находки. Нашли грамоту в ярусе между 14-м и 15-м ярусами? Значит, она попала в землю между временем вымостки 14-го и 15-го ярусов, одновременно с обломками керамических сосудов, ножами, поделками из дерева, украшениями. Получается, их можно датировать таким же образом, как любой археологический материал. Грамоты вместе с другими остатками материальной культуры, с фрагментами зданий и построек, расчищенных в одном ярусе, образуют единый комплекс и исследуются как часть этого комплекса.

    Но что, если грамоты копились, из них составляли библиотеки и архивы, и эти коллекции исписанных обрезков бересты выбрасывались сразу, совсем не в то время, когда была написана большая часть из них? Скажем, копил человек свою переписку всю жизнь, а потом уже его наследники выбросили ее на помойку?

    Нет. Это совершенно невозможно.

    Во-первых, никогда и никто не находил сразу целой библиотеки берестяных грамот. Не найдена даже ни одна берестяная книга или обрывок такой книги. Грамоты находят всегда по одной, отдельно друг от друга, каждая из них попадала в слой сама по себе.

    Во-вторых, есть у бересты такая особенность: если долго ее держать на воздухе, она начинает быстро сохнуть, берестяной свиток скручивается, трескается по прожилкам, а потом начинает разваливаться на части.

    Бересту как писчий материал можно сохранять очень долго — но для этого она должна лежать под прессом: берестяным страницам нельзя позволять скручиваться. Если берестяной лист сохраняет плоскую форму (как лист бумаги) — он почти вечен (как все та же бумага). Так сохранились берестяные книги XVIII века, так сохранялись книги Сергия Радонежского в Сергиевом Посаде, — прессами для них служили тяжелые переплеты из дерева, еще и утяжеленные металлическими заставками и оковкой. Вероятно, так же сохранялись и берестяные книги в архиве Новгорода Великого… Но о грустной судьбе архива и документов из архива — ниже.

    Так вот, все берестяные грамоты из культурного слоя Новгорода — это смятые, скрученные кусочки бересты, на которых выдавлены тексты из восьми, пятнадцати или самое большее двадцати строк. То есть это как бы листки тогдашней бумаги, на которых писалось что-то временное, не обязательное.

    Если бы на бересте написали нечто исключительно важное, подлежащее длительному хранению, то и оформлены эти тексты были бы иначе. Это не фрагменты средневековых книг, которые стоили дорого, переписывались долго и трудно, а хранились как можно дольше.

    Небольшие тексты на скрученных кусках бересты с самого начала не предназначались для длительного хранения.

    В-третьих, делать выводы помогает анализ самого текста. Ведь в разное время одни и те же буквы славянского алфавита писались по-разному. Ученые хорошо знают, как изменялась конфигурация одних и тех же букв в разное время. Скажем, буква «Н» писалась, как латинское «N», а «Н» — читалась, как современное И. Букву М писали то прямыми вертикальными линиями, как латинское М, то она писалась косыми линиями, как греческая «Мю». Есть заметная разница между написанием одних и тех же букв в XIV веке и в XV, тем более в XII и XV веках.

    Сопоставляя начертания букв на грамотах и в известных письменных источниках, можно сделать многие выводы. Можно датировать сами грамоты. Можно соотнести время написания разных грамот между собой. Можно проверить еще и другие даты, сделанные другими способами.

    Находят грамоту в слое яруса № 15… Согласно «грубым деревянным часам» мостовая настелена в первой половине XII века, — вот уже и одна дата. Мостовая состоит из бревен, срубленных в 1223 и 1224 годах, — значит, «тонкие деревянные часы» показывают — все вещи, попавшие в этот ярус, угодили в новгородскую грязь после 1224 года. Вот и вторая дата.

    Нашли стеклянные бусы — их форма, цвет, материал, способ изготовления дали еще одну дату. Находка ножей с клеймами мастеров — четвертая дата. Среди этих вещей найдены грамоты… Ни на одной из грамот пока не обнаружено ни одной даты. Но по конфигурации букв, по способам их написания можно датировать — да, это XIII век. Появляется пятая дата, в ряду прочих.

    Сразу отмечу то, что принципиально важно для всей археологии Новгорода, — никогда одни даты не противоречат другим. Ну, не бывает такого.

    Если же о грамотах, то вот два важнейших наблюдения.

    1. В одном ярусе никогда не встречаются грамоты, написанные в стиле разного времени.

    2. Никогда не бывает так, чтобы стилистика грамот противоречила остальным датам. Если слой XIV века — то и стилистика букв соответствует XIV веку. Если слой XII столетия — то и стилистика букв в грамотах соотносится со стилистикой букв в рукописных книгах XII века. Не бывает, что в слое XIV века попадались грамоты, конфигурация букв на которых соответствует XIII веку, а в слое XII века нет грамот, написанных в XI веке.

    Выводы? Очень простые выводы.

    1. Датировкам грамот можно верить.

    2. В каждом слое находят грамоты примерно одного времени. Они не только попали в слой тогда же, что и остальные вещи. Примерно в это время они и были написаны.

    То есть грамоты, попавшие в слой между накоплениями грязи между ярусами мостовой, написаны жившими именно в эту эпоху. Пятнадцатый ярус — это между 1224 и 1242 годами… Значит, в это время, между этими датами и написаны берестяные грамоты из этого яруса. Людьми, которые жили в это время.

    Письмена писавших на бересте и ходивших порой по собственным грамотам новгородцев заставили по новому осмыслить многие стороны жизни Новгорода… Да и всей Древней Руси.

    Массовая грамотность

    Во-первых, грамотность на Руси… По крайней мере в Древнем Новгороде грамотность оказалась массовой. Причем вовсе не только знатные и богатые были грамотны.

    К 1970-м годам известно 394 грамоты с Неревского раскопа. Из них семь найдено в слоях XI века, 50 — в слоях XII, 99 — XIII, 164 — XIV века. В XV веке в землю попало всего 74 грамоты… Но часть слоев второй половины XV века иссушена после дренажных работ XVIII–XIX веков, и береста в них не сохраняется. Семьдесят четыре грамоты найдены только в слоях первой половины XV столетия. В целом же ясно видно нарастание грамотности людей — писем-то с каждым столетием все больше и больше.

    Причем трудно найти группу населения, не владевшую грамотой и не писавшую. Прихожане пишут священникам — и наоборот… Допустим, и раньше было известно, что среди священников много было грамотных — но ведь и прихожане пишут священникам! Ростовщики переписывают своих должников. Одни бояре пишут другим. Ремесленники переписываются с заказчиками.

    Регулярно писали друг другу люди самого простого состояния, в том числе братья и сестры, супруги, родители и дети. А что? Обычнейшая семейная переписка. Интересно и полезно было бы рассказать этим людям о теориях ученых XIX века — про почти поголовно неграмотную Древнюю Русь.

    Грамота XIV века: «Поклон от Марине к сыну моему к Григорью. Купи ми зендянцу добру. А куны яз дала Давыду Прибыше. И ты, чадо, издей при себе да привези семо».

    Зендянец — это хлопчатобумажная среднеазиатская ткань, привозили ее из города Зендяны. Куны — это деньги, и мама Григорья, Марина, посылает ему деньги с оказией. Явно люди они небогатые, если у сына может не оказаться денег на покупку ткани.

    Заказчик пишет мастерице: «Озцинку выткала, и ты ко мне пришли, а не угодице с ким прислать, и ты у себе избели». Заказчик узнал, что холсты («озцинка») сотканы, и просит прислать. Если не с кем — пусть их выбелит сам ремесленник.

    Или вот запись и расчет заказа какого-то вышивальщика: «мыла на белку бургалского, а на другую белкую…». Белка — опять же, небольшая денежная единица. Бургалское мыло? Это от немецкого слова «бург» — городское мыло, говоря попросту.

    Впрочем, примеров можно приводить великое множество, хоть цитируй грамоту за грамотой.

    Ах да! Это в городе было грамотных побольше… Деревня же неграмотная, само собой… Но огромное число грамот написаны крестьянами владельцам своих сел в Новгород. Такова, кстати, и самая первая грамота, открытая в 1951 году Ниной Акуловой.

    Вообще же — полное впечатление оживленной переписки Новгорода и его сельских владений. Владельцы земель пишут своим управляющим, ключникам. Ключники отписывают господам, а поверх голов ключников крестьяне пишут своим господам… А те отвечают крестьянам!

    Вот грамота XV века: «Цолобитье от Кощея и от половников. У кого кони, а те худи, а у иных нет. Как, осподине, жалуешь крестьяны? А рож, осподине, велишь мне молотить, как укажешь».

    Авторы письма — ключники и крестьяне, обрабатывающие господскую землю за половину урожая (откуда и название — половники). Они, эти вовсе не богатые крестьяне, жалуются на бедность и отсутствие коней. Никак не верхушка деревни.

    Может быть, писали и читали за людей специальные чтецы-грамотеи? А кроме них, Новгород оставался неграмотным? Были и неграмотные — это известно потому, что найдено несколько писем одного и того же человека, написанные разными почерками. Богатый боярин диктовал, писец записывал. Но найдены и по нескольку писем одного человека, написанные одним и тем же почерком.

    А главное — найдены длинные стержни-писала, которыми и прочерчивали, выдавливали буквы на бересте. Таких писал на Неревском раскопе найдено ни много ни мало — семьдесят. Трудно представить себе, что такое количество писал потеряно профессиональными писцами, которые читали и писали письма за других. Писало в Древнем Новгороде было таким же бытовым предметом, как нож или как гребень из рога; наверное, многие новгородцы так и ходили везде с писалом, подвешенным к поясу, как с ножом или с гребнем.

    Грамоту знали только мужчины? Не совсем… Ведь и Марина писала к сыну Григорью, известно несколько писем от мужей к женам и от жен к мужьям.

    Или вот грамотка, втоптанная в грязь мостовой, записка, написанная на рубеже XII и XIII веков: «Я посылала к тебе трижды. Какое зло ты против меня имеешь, что в эту неделю ко мне не приходил?»

    Грамотка, от которой становится немного грустно, найдена возле забора усадьбы. Так и видится девушка, которую «накрыли» строгие родители при попытке передать письмо, и она как стояла у забора, так и скомкала, выронила его в вечную новгородскую грязищу. Или это письмо швырнул парень, который не пришел в третий раз? Прочитал письмецо, пожал плечами, бросил в грязь… Этого мы, наверное, никогда не узнаем — разве что изобретем машину времени.

    Но получается, грамотность среди женщин была, и тоже массовая, тоже вовсе не одни боярышни и не только поповны могли писать. А кроме того, получается, новгородские девушки вели себя не как задавленные, лишенные воли московитки: они сами выбирали себе мужей. И теремов, в которых проходила вся жизнь московиток, у новгородцев тоже не было.

    Те, кто писал на бересте

    Уже в 1950-е годы заговорили об особой науке — берестологии. Аналогия понятна — исписанными папирусами занимается папирология, значит… Но есть и существенная разница. Папирусы отделены от той среды, в которой жили древние египтяне. Их не находят в тех же археологических комплексах, что и предметы повседневной материальной культуры.

    А вот берестяные грамоты в большинстве своем брошены были там же, где и керамика, изделия из металла и дерева, на территории самих жилых усадеб. Человек жил вот в этом самом деревянном срубе, хранил необходимую утварь вот в этом сарае и здесь же выбрасывал разбитый горшок, остатки обгрызенных коровьих костей из супа и… полученное, прочитанное, ставшее ненужным письмо. Все эти предметы в одинаковой степени — отходы жизнедеятельности если и не одного человека — то одной и той же семьи, жителей одной и той же усадьбы.

    Снимая напластования ярусов одной и той же усадьбы, изучая в одном комплексе и постройки, и вещи, и грамоты, ученые могут изучить историю этих усадеб и совокупностей усадеб — своего рода элементарных ячеек древнего города. Можно даже узнать, как звали жителей этой усадьбы, какие проблемы стояли перед ними, чем они занимались каждый день, что видели перед собой. Причем изучить историю многих поколений одной семьи на протяжении десятков и даже сотен лет.

    Самые большие по размерам усадьбы открыли на перекрещении главной улицы Новгорода — Великой и пересекавших ее под прямым углом Холопьей и Козмодемьянской (эти улицы выходили на берега Волхова). По сторонам обоих перекрестков располагалось по четыре усадьбы. Самые крупные из них достигали площади в две тысячи квадратных метров, самая маленькая — 1200 квадратных метров. А ведь Древний Новгород был поневоле тесноватым городом!

    Границы этих усадеб оказались на удивление неизменны. И в слое XV века, и в слое X века частоколы, разделявшие усадьбы, проходили в одном и том же месте. Сам размер усадеб, их расположение на главных улицах города говорили о многом — их владельцы принадлежали к самой верхушке новгородского общества. В течение пяти веков людям из этой верхушки не было необходимости дробить, продавать по частям или сокращать свои участки.

    Владельцы усадеб были невероятно устойчивы социально и экономически, передавая свои владения по наследству в неизменном виде — по крайней мере пятнадцати, а то и двадцати поколениям.

    Данные берестяных грамот всякий раз подтверждали — да, это усадьбы очень богатых и знатных людей, владельцев сел и сельскохозяйственных угодий, зависимых людей и торговых предприятий.

    Но 6 августа 1953 года удалось узнать имя владельца одной из усадеб… В этот день в слое рубежа XIV и XV веков была найдена грамота с порядковым номером 94… Текст сохранился не полностью, но и прочитанного хватило: «Биють целом хрестьяне господину Юрию Онциферовичу о клюцнике, зандо, господине, не можем ницем ему удобритися. Того, господине, с села… буянить. А себе господине…»

    Отрывочно, конечно, но смысл ясен — буянит ключник, крестьяне ищут на него управы у владельца земельного владения. Владельца же зовут Юрием Онциферовичем…

    Но он же очень хорошо известен из истории, этот Юрий Онциферович! Этот знатнейший боярин впервые упомянут в летописях за 1376 год, — в числе других бояр Новгорода он сопровождал в Москву архиепископа Алексея: архиепископ ездил туда на переговоры с московитскими князьями. В 1380 году он опять едет в Москву с посольством, встречается с Дмитрием Донским.

    В 1381 году Великий князь Литовский и Русский Ягайло (будущий король Польши, основатель династии Ягеллонов) нападает на Полоцк. Полоцкая земля с 1307 года — вассальное княжество Великого княжества Литовского и Русского. Ягайло хочет уничтожить остатки независимости Полоцка. Новгородское вече против — оно настаивает на том, чтобы Полоцкое княжество сохраняло автономию. Посольство Новгорода в Литву не имело большого успеха — в 1385 году Великое княжество Литовское и Русское все же захватило Полоцкую землю. Но ехал с посольством все тот же Юрий Онциферович, уже самостоятельно: видимо, его таланты дипломата получили полное признание.

    В 1384 году Новгород посылает Юрия Онциферовича на Лугу, строить новую крепость Ямы. В 1707 году Петр онемечил название города, переименовал крепость в Ямбург. В 1922 году город получил название Кингисепп — в честь верного сына революции, эстонского члена РКП (б), казненного в независимой Эстонии за измену своему государству — в 1922 году.

    В 1393 году Юрий Онциферович во главе рати новгородских добровольцев участвует в войне с Москвой.

    В 1401 году он участник посольства в Москву и Тверь.

    В 1409 году новгородцы избирают Юрия Онциферовича главой государства — посадником. На этой должности он пробыл до своей смерти в 1417 году. Одновременно оставался и полководцем, и дипломатом. В 1411 году водил новгородские полки под Выборг, против Литвы, в 1414 году ездил в Литву заключать мир с Великим князем Витовтом.

    Юрий Онциферович построил в Новгороде несколько каменных церквей. Сохранилась рукописная богослужебная книга 1400 года, принадлежавшая когда-то церкви Козьмы и Демьяна на Козмодемьянской улице Древнего Новгорода. В книге этой есть надпись, что книга подарена церкви боярами Козмодемьянской улицы, и первым среди них назван Юрий Онциферович.

    Теперь, получается, найдена и усадьба этого богатого и знаменитого человека. Это ему жаловались крестьяне на ключника…

    Грамота интересна тем, что мы получили еще одно основание для датировок, — ведь время жизни Юрия Онциферовича очень хорошо известно по историческим источникам.

    Но еще важнее то, что грамота как бы соединила два мира, два способа исследования — изучение письменных источников и археологическое изучение Новгорода.

    Важно и то, что стало очевидно — самые большие, самые богатые усадьбы принадлежат именно боярам, а не купцам.

    Ведь род новгородских бояр Мишиничей — это один из самых знаменитых боярских родов Древнего Новгорода. Он известен с начала XIV века, и представители его занимали высокие должности. Род этот настолько знаменит, что летопись упоминает о каждом из его представителей на протяжение более ста лет. Из поколения в поколение Мишиничи избирались в посадники — то есть стояли во главе Новгородской республики.

    Уже прапрадед Юрия Онциферовича, Юрий Мишинич, стал посадником — в конце XIII века. После его гибели под Торжком в 1316 году (от рук москалей) посадником стал его сын Варфоломей. Варфоломей умер в 1340 году, а его сын Лука попросту не успел занять поста посадника — он погиб на Двине всего через два года после смерти отца.

    Но сын Луки, Онцифер Лукинич (внук Варфоломея Юрьевича и правнук Юрия Мишинича) стал не просто посадником, а выдающимся деятелем своего государства. Это Онцифер Лукинич провел реформы 1354 года, укрепил республиканский строй в Новгороде.

    Сыном этого знаменитого и могущественного человека и был Юрий Онциферович, которому писали крестьяне, просили унять распоясавшегося ключника.

    Потомки Юрия Онциферовича уже менее знамениты; похоже, род Мишиничей после него уже не проявлял прежних талантов. Известны дети Юрия Онциферовича: дочь Настасия и сын Михаил, который ездил по дипломатическим поручениям и строил церкви, но посадником не стал.

    Упоминаются и потомки Михаила, дети и внуки. Но они не занимают важных должностей и мало интересуют летописца. В последние годы новгородской независимости род окончательно сходит на нет.

    После грамоты № 94 нашли еще шесть писем, адресованных Юрию Онциферовичу, и восемь — адресованных его сыну, Михаилу Юрьевичу. Нашли даже письма, написанные сыновьями Михаила и его женой: Андреяном Михайловичем и Никитой Михайловичем, их матерью Настасьей. В летописях эти люди никогда не упоминались — видимо, не играли никакой роли в управлении государством.

    Берестяные грамоты вообще очень расширили наши представления о роде Мишиничей. В летописи много раз упоминается некий боярин Максим Онциферович — но кто знает, брат ли он знаменитого Юрия: ведь одно отчество может быть и у совершенно посторонних людей.

    На Неревском раскопе найдено несколько грамот, и полученных, и написанных Максимом… Уже основание для того, чтобы связать Юрия и Максима Онциферовичей. А тут еще грамотка, в которой Максим просит Юрия поклониться их общему отцу… Все ясно: бояре Юрий и Максим — действительно родные братья. До находок берестяных грамот это вовсе не было очевидно.

    Но самое интересное и важное — раскопки более ранних слоев той же боярской усадьбы…

    В науке очень ценится возможность предсказать какие-то открытия — ведь тогда становится очевидным: мы и правда понимаем логику происходящего, а не просто описываем находки или пересказываем летописи современным русским языком.

    Раз нашли грамоту, посланную Юрия Онциферовичу, логично предположить — в ниже расположенных слоях раскопают усадьбы его предков, живших ранее Мишиничей. Вот здорово было бы найти такие грамоты!

    Так вот — берестяные грамоты, адресованные Мишиничам, были найдены!

    Известно письмо, написанное Варфоломеем, одно — Лукой, шесть писем, посланных Онцифером, и два — им собственноручно написанных.

    Сбылись самые смелые ожидания ученых, принадлежность усадьбы Минишичам полностью подтвердилась.

    Позже, уже в 1990-е годы, на исследованных в последнее время участках Троицкого раскопа, были выявлены усадьбы, принадлежавшие во второй половине XII — начале XIII века посаднику Мирошке, его предкам и сыну.

    Здесь тоже летописные данные удачно сочетаются с данными дендрохронологии и с обнаружением в соответствующих слоях берестяными грамотами: с автографами самого Мирошки, многих других деятелей XII века, известных по летописным сообщениям.

    Книжное учение

    Если грамотность была массовой, чуть ли не поголовной, то как и кто учил грамоте детей?

    Дело в том, что школ в Новгороде было много и завели их очень, очень рано. Уже в летописи под 1030 годом сообщается, что Ярослав Мудрый, придя в Новгород, собрал «от старост и от поповых детей 300 учити книгам». Триста детей — это много даже по масштабам тогдашнего многолюдного Новгорода.

    В житиях некоторых новгородских святых, написанных еще в средние века, рассказывается, среди прочего — они учились в школе. Сообщается об этом как о чем-то совершенно обычном, вовсе не как об исключительном явлении. И на знаменитом Стоглавом соборе 1551 года сказано, что «…прежде сего училища бывали в Российском царствии на Москве и в Великом Новгороде по иным градам».

    Как видно, довольно значительный процент новгородцев ходил в школу. Наверное, нанимали и учителей для обучения грамоте на дому, и ученые церковники брали учеников.

    Косвенным подтверждением распространения книжного учения служат надписи — граффити, процарапанные на каменных стенах Софийского собора, церквей Спаса Нередицы, Федора Стратилата, Николы на Липне… Почти всех известных церквей. В алтаре церквей Спаса Нередицы и Николы на Липне (а ведь в алтарной части могли находиться только священники) для памяти на стенах прочерчены дни, в которые нужно было поминать в молитвах разных умерших новгородцев. Но большинство граффити сделано там, где молились рядовые прихожане.

    Скучали эти люди во время службы? Не могли отвлечься от навязчивых мыслей? Некоторые надписи вполне даже благочестивы: «Господи, помоги рабу твоему». Но вот есть и надпись — «на Лукин день взяла проскурница пшеницю» (кстати, писала-то — вернее, процарапывала надпись — женщина… к вопросу о женской грамотности). Нельзя сказать, чтобы надпись так уж в духе Божественной Литургии и свидетельствовала о молитвенном состоянии пишущей.

    Но главное для нашей темы — многие граффити сделаны на таком уровне от пола, что сразу видно — процарапывали их дети. Тут и рисунки, и отдельные буквы алфавита, и большие фрагменты азбуки. Видимо, маленькие новгородцы и впрямь слушали службу не очень внимательно. Трудно было малышу вникать во все действия и слова священника, вот он и совмещал необходимое с приятным — прорисовывал на стенах и на колоннах церкви то, чему учился.

    До открытия берестяных грамот считалось, что граффити делались гвоздями, ножами или шильями. Но, во-первых, процарапывать граффити острым бронзовым писалом даже удобнее — оно же для этого и предназначено. А во-вторых, ну кто же позволит маленьким детям лет десяти и даже семи разгуливать с ножами и шильями?! И не позволят, и железа у людей того времени было не так много, как у нас; грубо говоря, гвозди не валялись на земле, бери — не хочу.

    Есть тут и еще одно, как мне кажется, очень важное соображение… В XIX–XX веках, особенно при советской власти, очень постарались представить средневековую школу царством почти беспрерывной порки, всяческого истязания и унижения детей. Спору нет — детей в XI–XV веках наказывали гораздо чаще, чем в наши дни, и несравненно более жестоко. Скажем, за рисование и писание букв на стенах церкви ребенка и правда могли выпороть до крови.

    Но никакими наказаниями невозможно привить ребенку вкус к учению, удовольствие учиться. А ведь и на стенках церквей дети писали буквы, фрагменты азбуки. Видимо, любили это занятие? Им, получается, нравилось писать буквы? То есть им нравилось учиться? Уже этих наблюдений достаточно, чтобы поставить под сомнение гнусную сущность средневековой школы… По крайней мере, всякой школы и всякого учителя.

    Но для этого у нас есть еще более важные обстоятельства…

    О берестяных «тетрадках» мальчика Онфима писали много, даже слишком много. Вернее — писали об одном конкретном листе бересты: о берестяной грамоте, почти вся поверхность которой занята эдаким героизированным автопортретом, тем самым, что воспроизводится чуть ли не во всех книгах по истории Древней Руси.

    Благодаря этому рисунку неведомый и никак иначе не прославленный в веках Онфим угодил даже в школьные учебники — но интереснее всего вовсе не это. Ведь даже и на этой самой знаменитой грамоте, возле изображения всадника, Онфим продолжил изучение букв, написав на свободном клочке бересты «абвгдежзиiк» — то есть тогдашнюю азбуку.

    А началось все 13–14 июля 1956 года, когда археологи нашли сразу 17 берестяных свитков. Шестнадцать из них — на площади в 10 квадратных метров. Охапка берестяных листов была брошена на землю между 1224 и 1238 годами.

    В одном случае речь даже не листе, строго говоря… Небольшое лукошко прохудилось, и его отдали ребенку для учения. На овальном донышке лукошка, на перекрещивающихся широких полосах бересты, на первой полосе старательно выписана вся азбука, потом склады: ба, ва, га, да… и так до ща. На второй — продолжение складов: бивиги… до си… Дальше просто не хватило места.

    Такое «слоговое учение» было типично вплоть до начала XX века — ведь все буквы выучивались по их названиям: «аз», «буки», «веди», «глаголь»… и так далее.

    Даже если ребенок уже твердо выучил, что буква «аз» читается как «а», а «буки» как «б», ему очень трудно было понять, как из их сочетания получается слог «ба». Приходилось выучивать буквы, потом составлять из них слоги, вызубривать их, как буквы, а уже выучив слоги, формировать из них слова.

    Применялся и метод копирования: ученик переписывал подлинные «взрослые» документы или письма. На другой стороне лукошка написано: «Поклон от Онфима к Даниле». То есть воспроизведена типичная формула из «взрослого» письма.

    Рядом с этой грамоткой-лукошком другая, уже обрывок берестяного листа, где выписана азбука и слоги от ба до ща, но почерк другой, не Онфима. Может быть, это «тетрадь» того самого Данилы? Того, кому от Онфима поклон?

    Вот две грамоты с рисунками; на одной из них изображен страшный зверь с торчащими ушами и закрученным в спираль хвостом, с высунутым языком.

    И подпись: «я звере» — то есть «я — зверь». Поиграл мальчик.

    Еще одна грамота. На ней изображены два человечка с руками-граблями. Руки, в общем, довольно условны — на одной три пальца. На другой торчит щетка из восьми.

    «На Домире взяти, доложзиве» — Онфим скопировал с подлинного делового документа, но написал после «ж» — «з», вставил в слово лишнюю букву — как в азбуке. Так привык в своей азбуке после «ж» писать «з», что рука сама сделала «нужное» движение.

    Вот опять рисунок: два схематичных изображения человеческих фигур. Пальцев опять «неправильное» количество — три и четыре.

    Пять берестяных листов, на которых только рисунки. На одном — невероятно длинная лошадь. А на ней сидят сразу два всадника. Может быть, это из опыта Онфима? Ведь папы в те времена часто сажали детей на коня позади себя. В отдалении еще один всадник, поменьше.

    Другой рисунок — скачут три всадника с колчанами стрел по бокам, летят стрелы, под ногами всадников валяются поверженные враги.

    И на третьем рисунке — всадник.

    На четвертом — два человека. Один из них со «страшной» рожей, с вытаращенными глазами, несоразмерно крохотными ручками.

    На пятом рисунке — два воина в узнаваемых шлемах, которые хорошо известны для Новгорода XIII века.

    Мальчик Онфим много и охотно рисовал… Как и все дети. Удивительно только, что он рисовал на бересте… Дело в том, что береста была все же материалом сравнительно дорогим, для обучения грамоте ее не использовали. Ведь чтобы обучить малыша грамоте, надо было израсходовать огромное количество писчего материала! Мы-то люди богатые, мы готовы давать детям исписать несколько тетрадей, пока они хоть чему-то научатся.

    В Средневековье люди были победнее, у них бересты было намного меньше, чем бумаги у нас; использовать для обучения дорогую бересту для Древнего Новгорода — накладно. Ведь и Онфим израсходовал шестнадцать листов и старое лукошко за очень короткий срок — скорее всего, буквально за несколько дней.

    Детей учили писать не на бересте, а на специальных дощечках… Такие дощечки напоминают по размерам и форме крышку пенала, их находили в Новгороде несколько раз и в разных слоях. Одна из поверхностей дощечки обычно покрыта резным орнаментом, а другая немного углублена и имеет бортик по краям. По всему донышку этой небольшой, глубиной два-три миллиметра, выемки, сделана насечка из штриховых линий. Такие же штриховые линии в наше время делаются в тетрадях для малышей, которые только учатся писать (в годы молодости автора их называли «тетрадь для чистописания»). Образовывалась поверхность, покрытая воском и расштрихованная так, что малышу было удобно писать еще непривычные буквы.

    Такие дощечки для письма (назывались они церы) делались парными, и в каждой из них проделывалось по три отверстия. Дощечки складывались навощенными сторонами внутрь, орнаментом наружу и связывались через эти отверстия. Ребенок носил такие дощечки в школу и домой. В школе его учили писать на воске, — в точности так, как это делалось в Греции, Риме, а потом и в Европе. На воске писали острым концом писала, а лопаточка на его другом конце служила, чтобы затирать написанное и использовать вощаную поверхность церы повторно.

    Обучение писать на бересте было другим этапом книжного учения, когда маленький человек уже знал буквы и слоги. Дело в том, что для выдавливания букв на бересте требовался довольно сильный нажим. Воск-то мягкий, усилий не требует. А чертить и выдавливать буквы на бересте приходилось острым концом писала, и было это непростым занятием. Не случайно писали новгородцы буквами, очень похожими на печатные. Это и чтобы проще было прочитать, и потому, что так писать легче.

    Всевозможные изыски беглого письма — делать в написании буквы одну линию тонкой, другую более толстой, выписывать красиво, изящно, — все они появились в эпоху массового распространения бумаги. На бересте невозможно писать мелкими взаимосвязанными буквами, которые плавно переходят одна в другую. Берестяное письмо требует четких прямых линий и значительных усилий при написании букв.

    Возможно, физические трудности берестяного письма сформировали стиль печатных букв в русском языке: еще в XVI веке писцы писали буквами, которые мы назвали бы печатными. Даже на пергамене и бумаге! Ведь пергамена и бумаги было мало, писчие средства оставались дороги… И к тому же люди и на других носителях продолжали писать так, как они привыкли на бересте. Берестяное письмо сложило стиль, и его перенесли и на бумагу.

    В XVI веке, создавая первые печатные тексты, Иван Федоров в Московии и Франциск Скорина в Великом княжестве Литовском и Русском брали за образцы рукописные почерки.

    Возможно, физические трудности берестяного письма сформировали даже новгородский литературный стиль. Для этого стиля характерно умение скупыми, но всегда выразительными словами передать существо мысли, главное в событии. Меньше слов — более емкое содержание. Ведь каждое лишнее слово — это лишнее физическое усилие.

    Кстати, египетских писцов тоже учили писать как можно более сочно и емко — ведь папируса было мало, он дорог. А уж если речь шла о том, чтобы высечь текст на стенах пещеры или храма — тут каждое слово, каждый иероглиф становились принципиально важными. Писать надо было лаконично и в то же время емко, информативно.

    Так что маленький Онфим мог уже владеть начатками грамоты, но на бересте писал еще плохо. Вот грамота, в которой лишь одна фраза: «Господи, помози рабу своему Онфиму».

    Одна из первых фраз, с копирования которой начиналось обучение письму.

    Таких надписей многовато на стенах церквей… Видимо, дело не в благочестии малышей, а в стремлении воспроизводить эту фразу. А Онфим и на бересте изображает ее. Возможно, малыш и молится. Но ведь и учится одновременно!

    Грамота № 204 — упражнение в письме по складам. Прочерчены склады от бе до ще. Здесь же Онфим пытается написать какой-то связный текст «Яко же».

    Грамота № 205, - полная азбука от «а» до «я». Здесь ж начало имени Онфим и изображение ладьи.

    Грамота № 206 — бессмысленный набор букв. До сих пор спорят, что же хотел написать Онфим. Здесь же — упражнение в чтении по слогам от ба до ра.

    Внизу — семь взявшихся за руки человечков с разным числом пальцев на руках.

    Грамота № 208 — «Яко с нами Бог, услышите да послу. Яко же моличе твое, на раба твоего Бог». Бессмыслица? Несомненно! Но что это? Откуда переписана бессмыслица? Отрывок диктанта? Ведь учили детей, давая копировать священные тексты.

    Или Онфим попросту писал, как запомнил, молитвы, слышанные дома или в церкви? Запомнил плохо, записал, как получилось?

    Найдены еще два обрывка, на которых лишь отдельные бессвязные буквы.

    Из этих «грамот Онфима» хорошо видно — мальчик постоянно воспроизводил то, чему его научили. Он проявлял не покорность секомого, а очень даже заметную склонность и желание учиться! Это — не для учителя, вообще не для контроля старших. Ведь Онфим и рисует, и пишет на одних и тех же берестяных листах! Играет и учится одновременно; всякий отец оценит, насколько привлекательно такое поведение.

    Обрывки азбук находили еще много раз.

    На Торговой стороне азбуки находили в раскопе на Буяной и на Михайловской улицах. На Софийской стороне в 1970 году даже нашли полную азбуку XIII века — самую древнюю из найденных до сих пор.

    Очень интересна грамота № 46, найденная в 1952 году…

    Вроде бы изображена сущая бессмыслица! Судите сами:

    Н В Ж П С Н Д М К З А Т С Ц Т

    Е Е Я И А Е У А А А Х О Е И А

    Но стоит прочитать буквы по вертикали, — сначала первую букву первой строки потом первую букву второй, вторую букву второй строки, потом вторую букву второй… и получается связная, хотя и оборванная на конце фраза: «Невежя писа, недоума каза, а хто се цита…».

    То есть если нужен перевод: «Невежда писал, недоумок сказал, а кто сие читает…» Нетрудно догадаться, что в оборванной части грамоты тоже было сказано что-то «ласковое и нежное» про того, кто «сие читает».

    Еще в начале XX века ходила школярская шутка: кто писал — не знаю, а я, дурак, читаю… Похоже, в этой грамоте найден прадедушка куда более позднего гимназического юмора.

    Многоязыкие грамоты

    Грамоты показали еще одну особенность Новгорода: его этническое и языковое многообразие. Об этом в популярных книгах и в учебниках стыдливо умалчивают… Мол, Новгород — город русский, так что ж смущать умы, показывать Новгород, населенный множеством разных народов? Но ученые превосходно знают, что был Древний Новгород именно таким — многоплеменным, и берестяные грамоты показывают это очень и очень хорошо.

    О Новгороде, который варяги считали своим городом, уже велась речь. Исследование же берестяных грамот показало, что в Новгороде письменность использовалась для записи текстов на нескольких языках.

    Во-первых, писали на местном диалекте… Или даже языке? Трудно сказать. Этот местный диалект представлял собой «исключительно архаичный северо-восточнославянский язык, во многих отношениях близкий к праславянскому» [117. С. 45]. Если читатель помнит — ильменские словене и есть «сухой остаток сухого остатка» многих переселений народов. Вот местный диалект и хранит память об этих древнейших славянских и праславянских корнях.

    Да и вообще — независимо от архаики, это просто местный диалект, чуть ли не особый региональный язык, сильно отличавшийся от остальных восточнославянских языков.

    Грамматический строй языка берестяных грамот настолько своеобразен, что «в отечественной лингвистике утвердилось представление о существовании особого древненовгородского языка, по типу относившегося скорее к западнославянской группе» [92. С. 204].

    Для этого особого языка было характерно цоканье и «второе полногласие» — то есть проговаривание гласных звуков, редуцированных и исчезнувших в современном русском языке. Слово «корм» новгородцы произносили как «кором», «вече» — как «веце», «отец» — как «отечь», «терпение» как «терпиние». Еще раз подчеркну — речь идет не о каких-то причудливых отличиях новгородского диалекта от «правильного», московского языка. Эта версия древнерусского язык не лучше и не хуже всякой другой, это просто местная версия древнерусского языка… и все.

    В лексике новгородского языка бросается в глаза изобилие германизмов и латинизмов, прямых заимствований из средневекового шведского. Вспомним хотя бы «бургалское мыло». А слуг в Новгороде часто называли немецким же словом «кнехт».

    Второй язык, на котором писали новгородцы, ученые называют красиво: «княжеский койнэ». Койнэ — это вообще-то слово греческое; так называлась версия греческого языка, сложившаяся для общения между эллинами, жившими в разных, изолированных друг от друга и часто воевавших друг с другом городах-государствах. Эллины понимали друг друга без переводчика…

    Примерно так же, как сейчас понимают друг друга русские, сербы и украинцы — понять-то можно, хотя порой и непросто. Скажем, студенты-археологи часто жалуются: украинцы не пишут, какого пола погребенный. Написано: «чоловiк». Что человек — понимаем, говорят студенты, а вот непонятно, мужчина погребен, или женщина? В то время как на украинском языке «чоловiк» — это и есть мужчина.

    Можно представить, к каким последствиям может приводить такое непонимание в деловой или в дипломатической переписке. Греки, жившие в разных полисах, понимали друг друга не лучше и выработали одинаково понятную всем версию эллинского языка: чтобы говорить и договариваться, чтобы писать единые для всех документы.

    Койнэ — это общий язык коллектива, принадлежащего к родственным народам и языкам. Так же точно, как и в Элладе, сложился «княжеский койнэ» на Руси — который был понятен всем жителям Древнерусского государства, независимо от принадлежности к племени. На «княжеском койнэ» писались официальные документы, а многие купцы вели делопроизводство.

    В Новгороде встречаются и тексты, написанные на прибалтийско-финских языках буквами славянского алфавита. Писали славянскими буквами, но на своем языке — примерно как пишут в наше время казанские татары и казахи.

    Известны записи на бересте, сделанные на латинском языке, — жившие на Готском конце немцы сохраняли связь с западной Церковью.

    Уже говорилось, что «соотношение трех древнейших концов — Славенского, Людина (постоянно связанного с Прусской улицей) и Неревского толкуется как след разноэтнической структуры древнего Новгорода, след трех поселений северо-восточных славян, северо-западных славян (вероятно, и балтов) и прибалтийско-финского населения» [117. С. 45].

    Берестяные грамоты подтвердили еще раз, что Новгород X–XV веков оставался разноязычным городом, пестрым по этническому составу.

    Новгород — крепкий орешек

    Мне уже доводилось писать про убогую «теорию» Морозова-Фоменко-Носовского-Бушкова. Если передавать содержание этой «теории» предельно кратко, то авторы претендуют на совершенно новое «прочтение» русской (и не только русской) истории. Все, что мы считаем историей русского народа, Руси и Российской империи, согласно авторам — фальсифицировано. В нашем прошлом не было никакой такой Киевской Руси, не было Господина Великого Новгорода, не было даже Ивана Грозного — в этом «образе» слились четыре разных царя. Тем более не существовало никакого такого монгольского завоевания Руси.

    И не могло существовать, потому что до воцарения дома Романовых от Китая до Европы простиралась огромная империя, Русь-Орда. Единое государство, разные части которого говорили на разных языках, а своих императоров-царей-ханов называли разными именами. А единая Церковь империи объединяла не только католиков и православных, но и магометан.

    Не буду в очередной раз разоблачать эту вредную и нелепую «теорию», тем более что уже сделал это в другой книге [96]. Отмечу только — Носовский и Фоменко просто патологичны в отношении Новгорода. Ну не любят они Древний Новгород и изо всех сил стараются доказать, что город на Волхове — вовсе никакой и не Новгород.

    В ранних творениях Носовского и Фоменко царит очень простое объяснение, почему «настоящий» Новгород — это именно Ярославль: «такова наша гипотеза».

    Позже «мы привели аргументы в пользу гипотезы, что исторический Великий Новгород это на самом деле Владимиро-Суздальская Русь, а знаменитое Ярославово дворище это город Ярославль на Волге. А в том городе, который стоит на реке Волхов и сегодня выдается за древний летописный Великий Новгород, не было ничего того, о чем сообщают летописи, говоря о Великом Новгороде».

    Фоменко убежден, что подмену произвели (ну конечно же! — А. Б.) Романовы, которые ориентировались на Запад и во имя этой идеи распорядились перенести Новгород с его исконного места на Волге к истоку Волхова, «на место крохотной крепостцы, название которой навсегда выветрилось из народной памяти, будучи вытеснено фальшивым наименованием Новгород».

    Или вот еще перлы, достойные запойного слесаря: «В Новгороде вечевая площадь называлась Ярославовым дворищем. Но археологи эту площадь не нашли, хотя долго искали. Между тем само название города Ярославля указывает на то, что Ярославово дворище и Ярославль — понятия нерасторжимые. Тем более что на Волге имеется Нижний Новгород. Значит, на той же Волге должен быть и Верхний Новгород. Где же ему быть, как не в Ярославле? Ведь еще Иван Грозный намеревался сделать Ярославль своей столицей вместо Москвы».

    В этом отрывке текста что ни слово, то вранье: и Ярославово дворище превосходнейшим образом нашли, и Иван Грозный никогда не собирался переносить столицу в Ярославль, он хотел перенести столицу в Вологду.

    Что же до названия Нижний Новгород… Нижний Новгород именуется Нижним потому, что находится в регионе, который назывался в те времена Низом или Низовской землей. А Новгородом назвали его потому, что по легенде основали его новгородцы на перекрестке водных путей и волоков.

    Перенесли, значит, злые Романовы Новгород из Ярославля в неведомую крепостцу… Вот только как они, гады, ухитрились насыпать культурный слой этого великого города?!

    Впрочем, передаю слово одному из ведущих ученых-археологов нашего времени, Валентину Лаврентьевичу Янину:

    «Ну ладно, согласимся на минуту с доводами Фоменко, заклеймим коварство Романовых и задумаемся: что нужно было сделать, чтобы перенести Новгород в устье Волхова? Для осуществления этой идеологической диверсии нужно было переместить колоссальное количество культурного слоя.

    Заметим, что протяженность валов Окольного города в Новгороде достигает 11 километров, а сами валы имеют высоту 6–8 метров. Итак, во-первых, надо было выкопать вокруг некоего пустого пространства с маленькой крепостцой посредине глубокий ров и вынутой из него землей насыпать мощный вал. Правда, и с этим не все в порядке. На шведском плане Новгорода 1611 года (то есть еще до-романовского времени) валы Окольного города уже показаны, а обширная документация XVII века касается лишь возобновления строительства на валах деревянных укреплений, которые затем были уничтожены по приказу Петра Великого, неосмотрительно не согласовавшего свои действия с «национальной идеей» Романовых.

    Пойдем дальше. Выкопав ров и насыпав вал, следовало заполнить внутреннее пространство имитирующими древность культурными напластованиями — то есть не глиной и песком из окрестных мест, а несомненными остатками человеческой жизнедеятельности: керамикой, утварью, древними женскими украшениями, стрелами, наконечниками копий, деталями конского убора, берестяными грамотами и т. д. Теперь попробуем подсчитать.

    Культурные слои Новгорода имеют мощность до 9-10 метров, а в среднем — 4, располагаясь на площади в 240 га. Чтобы учесть количество кубометров культурного слоя, не нужно быть академиком и математиком — кубометров этих около 10 миллионов! Именно столько, если следовать логике Фоменко, переместили зловредные Романовы. А сколько потребно подвод для перевозки такого количества грунта с Волги на Волхов, пусть считает Отделение математики РАН. Причем работа должна была быть исключительно тонкой: более древние слои нужно было свалить раньше, а новейшие напластования предварительно разместить на резервных площадках…

    А еще предстояло подделать остатки многих тысяч деревянных домов, многоярусные мостовые, хитроумные системы благоустройства. Какая сложная задача легла на плечи крепостных мужиков и их начальников! А еще романовским прорабам предстояло разобрать и переместить на новое место более сотни каменных храмов, возведенных к XVII веку в Новгороде-«Ярославле», затем собрать их заново и расписать фресками, не перепутав XI век с XIV. Взявшись за такое, Романовы, несомненно, ввергли Россию в хаос экономического разорения. Не с этого ли нелепого расточительства начались все наши нынешние беды?» [118].

    Думаю, бредовость фоменкизма-носовскизма уже стала вполне очевидной. Но откуда эта острая неприязнь к Новгороду? Полагаю, только от одной-единственной, но «зато» очень важной причины: Новгород — слишком уж крепкий орешек для Фоменко. Такой крепкий, что об него сразу же, с первого укуса, обламывает зубы вся его убогая, белыми нитками шитая «теория».

    Действительно: «слухи о новгородском деревянном календаре широко известны и не знать о них трудно. Почему мы говорим о слухах? Дело в том, что нам не известно ни одной сколько-нибудь подробной работы по дендрохронологии Новгорода на Волхове».

    Если читатель внимательно читал мою книгу, он уже знает — именно в Новгороде и на материале новгородских раскопок созданы новые методы датирования, написаны буквально десятки, если не сотни книг — и для узких специалистов, и для широкой общественности. В том числе две фундаментальные монографии Б. А. Колчина и Н. Б. Черных [119; 120]. Впрочем, пишут о дендрохронологии на разных языках, не только на русском [121]. Эти книги и множество других снабжены подробнейшими графиками [120. С. 26].

    Стоит заняться Древним Новгородом, стоит хотя бы вообще признать его существование реальным — и все, написанное Фоменко и Носовским, летит, как фанера над Парижем. В числе прочего летит и их утверждение о странном «разрыве» дендрохронологии в начале XI века. Нет никакого разрыва, дендрохронологическая шкала доведена до конца VIII века.

    Мои высказывания о «теории» Фоменко в другой книге «Крах империи» я просил рассматривать как перчатку, брошенную в лицо и «теории», и ее авторам. В этой подглавке тоже надо видеть перчатку, летящую в бесстыжие, наглые морды фальсификаторов.

    Глава 4

    ГОРОД МАСТЕРОВ

    Структура города

    Волхов делит Новгород на две части: на левом, западном берегу лежит Софийская сторона. На этой стороне стоял Кремль-Детинец. На правом, восточном берегу лежит Торговая сторона. На ней находится городской торг и Ярославово дворище. Новгородское вече собиралось на Ярославовом дворище.

    Новгород традиционно делился на «концы» — своего рода «микрорайоны» тогдашнего города. В XIII–XV веках Софийская сторона делилась на Людин, или Гончарский, конец, Загородский и Неревский. Торговая сторона делилась на Славенский и Плотницкий.

    По мнению большинства исследователей, Плотницкий и Загородский концы появились позднее; первоначальный Новгород делился на три конца. Название Гончарский тоже пристало к Людину концу позже. Исходно Новгород, как уже говорилось, возник из слияния трех разноплеменных поселений-концов.{56} Но концы как важная часть планировки и даже истории города никуда не исчезли и позже стали частью городской судьбы.

    Каждый конец имел свое вече, свой храм и управлялся своим вечем, выбиравшим особого кончанского старосту.

    Концы делились каждый на две сотни. Самой низшей административной единицей в Новгороде была улица, и улицы тоже управлялись своими вечами, выбиравшими старост. Улиц в Новгороде известно до тридцати.

    Дерево и камень

    Новгородский Кремль построен в 1044-м, и расширен в 1116 году. В XI веке он был еще деревянным. Наверное, и до этих деревянных сооружений что-то стояло на их месте. Дело в том, что само название «детинец» прямо происходит от кровавой жертвы: под одну из башен крепости при закладке хоронили живьем или с перерезанным горлом младенца.{57}

    В XI веке кровавых жертв уж не приносили — хотя бы формально новгородцы были христианами с 988 года. Значит, и до этого года на месте Новгородского кремля что-то да стояло. Известно, что на месте Святой Софии Новгородской стоял деревянный храм и что поставлен он был на месте языческого святилища. Вероятно, они были возведены и использовались одновременно — деревянная крепость язычников, под которой принесли в жертву ребенка, и языческий храм.

    В 1302–1400 годах стены Кремля одеты камнем.

    Городской посад в XII веке обнесен земляным валом{58}, в XIV веке вокруг города построены каменные стены. Эти стены открыты про раскопках: у восточных ворот в городском земляном валу найденная каменная крепостная стена XIV века толщиной четыре с половиной метра сохранилась на высоту четыре метра. Стена сложена из правильно ограненных плит розового известняка. Подобная же стена, возведенная в 1335 году, раскопана на Славенском конце.




    Но получается — значительную часть своей истории, до XIV века, Новгород обходился без каменных стен. И вообще, если не считать храмов, каменные сооружения Древнего Новгорода можно пересчитать по пальцам.

    Уже упоминался Софийский собор, возведенный в Детинце в 1045–1052 годах. В XII веке построен Николо-Дворищенский собор на Ярославовом дворище (заложен в 1113 году), собор Рождества Богородицы в Антониевом монастыре (заложен в 1119-м), Георгиевский в Юрьевом монастыре (заложен в 1113-м, построен архитектором Петром), церковь Спаса Нередицы (1198).

    Монгольское нашествие никак не сказалось на архитектуре Новгорода — в самые мрачные годы середины-конца XIII — начала XIV века продолжается строительство соборов (Николы на Липне, 1292 год).

    XIV век — новый взлет новгородского зодчества. Уже с XII века многие церкви строятся на средства отдельных купцов. В XIV веке становится вполне обычным, что храмы ставятся на средства бояр, купцов, коллективов посадских людей. Они меньше соборов XI–XIII веков, камернее, но вместе с тем и интимнее. Таковы церкви Федора Стратилата (1360–1361), Спаса на Ильине (1374).

    Уже с XI–XII веков складывается особый новгородский стиль в архитектуре. Для него характерны монументальность и строгий лаконизм, гладкие стены с оконными проемами без обрамлений, минимальное число декоративных деталей.

    В храмах XIV–XV веков новгородские черты проступают еще более четко, но храмы все же становятся ярче, богаче украшены. Появляется внешний декор из валиков, ажурные кирпичные фризы и розетки. Впрочем, эти новые украшения кажутся значительными только на фоне прежнего лаконизма (чтобы не сказать — аскетичности).

    В XV веке возводятся первые каменные здания, которые храмами не являются, но тоже имеют прямое отношение к церкви: архиепископ Евфимий строит в Кремле Владычный двор и в его составе — каменную Грановитую палату (1433) и башню Сторожню (1443).

    Удивительное дело — но только в самом конце независимого Новгорода появляются эти светские каменные сооружения! Как будто Высшая Сила не давала Древнему Новгороду разрешения на такое строительство. История Новгорода состоялась как история деревянного города, в котором из камня выполнены только крепостные или храмовые сооружения.

    И еще одно… Я совершенно не исключаю, что киевляне сперли у Новгорода идею Софийского собора… Но похоже, кое-какие идеи поперли в Новгороде и москвичи. Ничего не утверждаю, но вот информация для размышления: Грановитая палата в Московском Кремле построена в 1487–1491 годах итальянскими мастерами Марко Руффо и Пьетро Солари. Грановитая палата в Новгороде старше на полвека и возведена местными мастерами. Это наводит, наводит на размышления, будит в душе смутные догадки…

    Дома и улицы

    Благодаря раскопкам, мы представляем себе, как жили и в чем жили предки. В Новгороде раскопано более 1700 срубов, в том числе более 800 жилых домов X–XV веков; ведь на большинстве усадеб стояло по нескольку срубов разного назначения. Только один сруб был жилым домом, остальные исполняли роль подсобных помещений и служб: амбаров, складов, конюшен, овинов и так далее.

    Многие жилые дома были двух- и трехэтажными. В таких домах нижние этажи (подклети) не отапливались, лишь в немногих были установлены кирпичные печи. По-видимому, новгородцы старались не жить на первых этажах, спасались от сырости. Окна домов были слюдяные.

    Интересный местный обычай: грязь не выбрасывали со двора, жидкую грязь старались заметать на свои дворы: чтобы двор усадьбы оказался выше окружающей местности. Чтобы со двора текло, а не во двор.

    Заборы усадеб делались точно такие же, как делаются сегодня в деревнях и малых городках: дощатые заборы, в которых доски нашиваются на жерди. Внутрь усадьбы вели калитки, подвешенные на ременных петлях. Дома запирались на замки, и разнообразие замков доказывает — новгородцы придавали большое значение запорам.

    Раз запирали — значит, было от кого. Ничего нет хорошего в воровстве, но опять же — раз запирали — значит, было что запирать. Новгород был городом богатым… И притом большим, все не могли быть знакомы со всеми и уследить за всеми. Наряду с богатыми были и бедные; не все бедняки хотели трудом поправить свое положение; вот и приходилось двери запирать.

    Весь Новгород уже с X века замощен деревянными мостовыми. В Европе тогда мостовые известны только в странах Средиземноморья, в областях, входивших в Римскую империю. Опять счастье, которому несчастье помогло: не будь удручавшей новгородцев сырости — и не было бы такой ранней вымостки.

    Ремесленники Новгорода

    Долгое время считалось, что Новгород Великий был в основном городом торговцев, купцов. Действительно — почвы вокруг Новгорода небогатые, лесной и болотный край никогда не был краем сельскохозяйственного изобилия. Полезными ископаемыми Северо-Запад Руси тоже не богат… Да что «не богат»! Этот край сказочно беден по части полезных ископаемых. Только железо в ржавой почве болот встречается почти повсеместно. Но ведь этого мало для развития промышленности. Нужны цветные металлы, медь и свинец, сурьма и мышьяк, нужны серебро и золото. Логично предположить — в Новгороде не могло быть развитого ремесла. Новгород — город купцов, сумевших использовать его положение на скрещении водных путей.

    Историки порой так были убеждены в своих выводах, что даже отождествляли купцов с боярами (тем более бояре в Новгороде не считали зазорным самим участвовать в торговле).

    Представление о Новгороде Великом как о великом торговце совершенно справедливо, но раскопки показали, — оно далеко недостаточно.

    Даже названия многих улиц происходили от названий ремесел, которыми занимались их жители: Кузнечная, Щитная, Молотково, Ковалёво, Кожевники. Людин конец получил новое название — Гончарский, а Плотницкий конец так и был назван с самого начала (почему-то названия улиц и концов совершенно не смущали историков).

    Археологические исследования полностью опрокинули представления о Новгороде как городе в основном торговом. При раскопках чуть ли не каждой усадьбы археологи наталкивались на следы самых различных ремесленных производств. То это отходы производства — шлаки, оставшиеся от плавки металлов, обрезки привозного поделочного камня. То это испорченные в процессе изготовления вещи, производственный брак. То это сами орудия производства: каменные литейные формы для изготовления бронзовых и серебряных изделий, огнеупорные тигли, в которых плавили и смешивали цветные металлы для изготовления разных сортов бронзы. Находят глиняные ложки-льячки, которыми расплавленный металл разливался в формы, находят и специальные инструменты ремесленников.

    Во многих местах найдены деревянные детали машин: подпятники, траверсы, блоки, ролики и так далее.

    Найдены части кораблей, много весел, — по-видимому, их изготавливали здесь же. Найдено множество образцов деревянной посуды, выточенной на токарном станке, детские игрушки, счетные бирки, шахматные фигурки из кости и дерева. Судя по всему, всё это местного производства.

    Железные и стальные орудия труда и оружие всех видов производились в самом Новгороде. Ремесленная специализация зашла так далеко, что возникали мастерские, в которых только лили, но не обрабатывали медь, только делали металлическую посуду, изготовляли медные украшения, ковали оружие или делали хозяйственные ножи.

    Такая же специализация была и в других видах производства. Шили кожаные кошельки и сумки одни ремесленники, а тачали сапоги совсем другие. Существовали особые косторезные мастерские, и даже найдена мастерская, в которой делали костяные игрушки-свистульки.

    При раскопках в Словенском конце обнаружены стоящие бок о бок мастерские сапожника, маслобоя и игрушечника (XII–XIII века). Ювелирных и бронзолитейных мастерских найдено несколько.

    В Новгороде применялись не менее, а пожалуй, и более разнообразные и сложные приемы обработки металла, чем в городах Германии и Скандинавии. По крайней мере, самозатачивающегося ножа у германцев не было, а вот в Новгороде они очень даже были. Вообще находки ножей в культурном слое Новгорода весьма многочисленны, и ножи были разные. Встречается косторезный нож, специально для ремесленников. Особые боевые ножи-кинжалы — для воинов. Их изготовляли в тех же мастерских, в которых ковали и другое оружие. Были особые сапожные ножи — носить с собой за голенищем — и столовый прибор, и орудие труда, и в случае чего — оружие.

    Число обычных хозяйственных ножей достигло нескольких сотен. На первый взгляд, ножи X–XI веков ничем не отличаются от более поздних, XII века… Но это — только на самый первый взгляд.

    Ножи в XI веке делались совсем по другой методике, чем более поздние. Под микроскопом или под сильной лупой видно, что лезвие ножа состоит из трех полос металла. В центре идет стальная полоса, а с боков к ней приварены железные, более мягкие щечки. Железо истирается быстрее, чем сталь, и чем больше работают таким ножом, тем он острее. Работать таким ножом можно до тех пор, пока он совсем не сотрется. В наше время тоже умеют делать самозатачивающиеся ножи, это называется «техника пакета»; но такие ножи и стоят соответственно.

    А в XII веке ножи стали делать иначе: к железному лезвию стали крепить узкий стальной край, который и служил рабочей поверхностью. Стоит такому стальному краю стереться или сломаться — и все, нож вполне можно выбрасывать. Почему же технология развивалась так странно: от хорошего изделия — к худшему? Причин несколько.

    Во-первых, на такой нож идет меньше качественного металла — стали.

    Во-вторых, делать его можно значительно быстрее.

    В-третьих, такой нож, конечно, стоит намного меньше самозатачивающегося.

    В общем, нож XII века проще изготовить и он демократичнее по цене. Но за счет качества…

    Большинство ученых связывают разные типы ножей с тем, работал ремесленник на рынок или на заказ…

    Заказчик находится с мастером в более сложных отношениях, чем покупатель. Он может распорядиться, чтобы вещь была сделана и даже украшена в соответствии с его вкусом; заказчик может предъявить претензии к мастеру, если недоволен его работой. Мастер берет дорого, но заинтересован, чтобы заказчик остался доволен и пусть нескоро, но пришел бы еще раз. Качество выгодно мастеру.

    Если же мастер готовит изделие на продажу, не дожидаясь заказов, на рынок, ему выгоднее продать как можно больше и как можно дешевле. Он не связан с покупателем такими долговременными отношениями и обязательствами, как с заказчиком. Мастер готовит продукцию впрок, а потом приходит с ней на торг. Покупатель ищет вещь по более доступной цене, даже если она несколько хуже более качественной, но дорогой. Мастер спешит сделать как можно больше дешевых вещей, он проиграет конкурентам, если будет слишком уж заботиться о качестве. Тем более внешне нож XII и нож XI века совершенно неотличимы… Примерно как внешне почти неотличимы дешевый пиджак из скверной ткани и дорогой — из хорошей, которая прослужит долго.

    В то же самое время, на рубеже XII века, изменяется и очень популярная на Руси техника зерни. Узоры на золотых украшениях образовывались из мельчайших золотых шариков, каждый из которых напаивался на крохотное золотое колечко. Получалось красиво, но труд, конечно, адский, очень долгий и кропотливый. Тем более что чем меньше по размерам шарики — тем выше качество зерни.

    Так вот, на рубеже XI и XII веков эта техника вытесняется техникой ложной зерни, когда украшение целиком отливалось в форме, на поверхности которой воспроизводился узор, имитирующий зернь. Красиво почти так же, как настоящая зернь, но гораздо легче и дешевле в производстве.

    Методом ложной зерни изготавливались и серебряные, и бронзовые украшения, — все та же работа на рынок!

    То есть получается — на рубеже XI и XII веков Новгород пережил какой-то важный этап своего развития, его экономика изменилась. Если стали больше производить — то ведь, значит, стали больше и покупать. Стали больше изготавливать — значит, нужно больше сырья. Своего сырья в Новгороде нет… Значит, опять нужно продавать и покупать.

    Что же покупал и продавал Господин Великий Новгород?

    Глава 5

    ГОРОД-КУПЕЦ

    Купцы и их дороги

    Скажем коротко: Господин Великий Новгород вел торговлю по всей Восточной и Северной Европе, на Кавказе и в Средней Азии.

    Новгородские купцы составляли артели по специальности (суконники, рыбники, хлебные) или по районам торговли (купцы заморские, купцы низовские, то есть поволжские). Общую казну, товары корпорации, книги, в которые записывались сделки, хранили в церкви святого — покровителя артели.

    Артели заморских и низовских купцов основывались на точно тех же основаниях, что и все остальные. Плавать за моря или проникать через Волгу в Каспийское море вовсе не казалось новгородцам каким-то неслыханным подвигом.

    При церкви Ивана Предтечи на Опоках существовал даже специальный центр торговли Новгорода, «Ивановское сто». Если есть необходимость управлять торговлей, это уже говорит о ее масштабах.

    О масштабах говорит и такая находка: в слое XIV века на Ильиной улице обнаружили громадный слиток свинца весом порядка 150 килограммов. Страшно представить себе, какая поистине чудовищная грязь царила в городе, если в нем «затерялся» незаметно слиток в полтора центнера весом! Не говоря ни о чем другом, такой слиток даже в наши дни представляет собой немалую ценность, а уж в XIV веке это было немалое состояние. Представляю, как искали его, как сожалели о потере…

    Но когда этот слиток уже в XX веке очистили от грязи, на нем стали видны клейма с изображением орла и буквы «К», увенчанной короной. Орел — «ожел бялый» — до сих пор служит символом Польской государственности, клеймо же в виде буквы «К», увенчанной короной, принадлежит польскому королю Казимиру Великому.

    На помощь пришел спектральный анализ; с его помощью химики умеют определить, откуда происходит металл, где он добыт. Ведь у металла из каждого месторождения на Земле — свой уникальный набор микропримесей, и этот набор никогда не повторяется так же, как рисунок на подушечках пальцев. Оказалось — слиток свинца происходит из окрестностей Кракова. Вес слитка полностью соответствовал нормам, которые были приняты тогда в международной торговле; слитки такого веса и поставляла Польша в другие страны.

    Многочисленные находки янтаря сами по себе не так уж интересны — месторождения янтаря «под боком», всего в нескольких сотнях километров.

    Но в неизменной новгородской грязи находили следы торговли с местами куда более отдаленными: скорлупки миндаля и грецкого ореха, средиземноморскую губку. Найден и клад среднеазиатских монет X века (в основном из Самарканда).

    В слоях XI века встречаются ходившие на Руси западноевропейские денарии того же столетия. Такие находки еще раз подтверждают точность «деревянного календаря» и свидетельствуют о широких международных связях новгородцев.

    Большую загадку задали деревянные гребни… Любые деревянные изделия, когда их извлекают из чавкающей сыростью новгородской земли, кажутся совершенно новыми. Но стоит их извлечь и высушить — деревянные предметы начинают терять форму. А потом просто разваливаются на части, а то и в мелкую труху. Ведь эти предметы и сохранились потому, что предельно насыщены водой. Как только они начинают сохнуть, волокна древесины изгибаются, рвутся, перестают держать форму. Поэтому археологи стараются сразу же зарисовать, зафотографировать каждую деревянную вещь, а в исключительных случаях заливают ее формалином или специальными составами для фиксации.

    А эти удивительные гребни для расчесывания волос оставались такими, словно они и не впитали никакой влаги! Они были почти целыми, порой отсутствовали всего один или два зубца. Этими гребнями вполне можно было пользоваться и сегодня.

    Гребни для волос заставили археологов поискать решений! Чего только не придумывали ученые — от использования тайных, потом утраченных снадобий до неведомых способов обработки древесины. А все оказалось много проще — гребни-то были из самшита.

    Вечнозеленый самшит растет не везде… Ближе всего к Новгороду он встречается в Южном Закавказье, на южном побережье Каспийского моря. Чтобы попасть в эти места, необходимо пройти водным путем через несколько волоков до Волги, спуститься по ней до устья, да потом еще проплыть через все Каспийское море… По прямой Новгород отделяет от Южного Азербайджана 2800 километров. Но это — по прямой, птичьим полетом. А ведь купцы не полетят на ковре-самолете, они поплывут по рекам, перетаскивая на волоках груз и ладью на себе.

    Путь по рекам — порядка 2800–3000 километров до устья Волги.

    Потом вдоль берегов Каспия около 1500 или прямо в открытом море около 1100 километров.

    И что характерно — из такой безмерной дали везли вовсе не готовые изделия, а сырье для производства, то есть самшитовые бревна. В Новгороде обнаружено немало отходов производства из самшита: гребней, которые начали делать и по разным причинам не закончили; то ли мастер делал ошибку, то ли обнаруживался изъян в самом материале, и почти готовый гребень приходилось забросить.

    Не раз новгородские мастера забрасывали самшит — причина в том, что время от времени кочевники отрезали пути по Волге, перехватывали торговые дороги. В такие времена, конечно, не было подвоза самшита в Новгород. Мастера переходили на кость… А как только становилось можно — тут же возвращались к самшиту.

    Ввоз и вывоз

    Как бы ни трудились ремесленники, как бы ни старались купцы и мореплаватели — а самыми богатыми людьми Новгорода оставались бояре: владельцы колоссальных земель.

    Главным источником богатства Новгорода оставалась власть города над «землей», то есть колоссальными слабо заселенными землями Севера и Северо-Запада.

    Собственно сельскохозяйственное производство было не так уж и важно. То есть в культурном слое Новгорода зерно (рожь, пшеница, ячмень, просо) встречается буквально десятками пудов: стало быть, зерна все же было много, его привозили (и рассыпали в грязь) в больших количествах.

    Но хлеба Новгород не вывозил — он ввозил хлеб: в основном из «низовских», то есть поволжских городов. Ввозил город еще сырье для ремесла — от металла до самшитовых бревен и янтаря. Что характерно — Новгород ввозил очень мало ремесленных изделий; видимо, все необходимое новгородцы умели делать совсем неплохо.

    Вывозил же Новгород как раз продукты ремесла. Это раз.

    И еще он вывозил природные богатства новгородской земли: ценную рыбу, мед, пушнину. Это два.

    Во второй половине XI века, как раз во время перехода новгородцев к рынку, началась особенно настойчивая экспансия Новгорода на восток и север. Все новые и новые владения в Заонежье и по Северной Двине присоединяются к Новгороду.

    Хлеб с Двины и из Заонежья не вывозился — производить в этих местах хлеб было трудно, в лучшем случае хватало самим. Новгородские бояре организовывали промысловую колонизацию для извлечения природных богатств, ценимых и на Востоке, и на Западе.

    Из новых присоединенных Новгородом и освоенных его боярами земель вывозились продукты промыслов: мед, воск, пушнина, сиг, осетр, семга. Эти продукты бояре или продавали купцам, или входили к купцам в долю.

    Сейчас, после раскопок в Новгороде, мы можем уверенно сказать: бояре владели гораздо большими домами и усадьбами, чем купцы, были значительно богаче купцов. Богатства, которые извлекали они из своих промыслов, во много раз превосходили богатства, полученные купцами от торговли.

    Купцы перепродавали полученное от бояр, купленное у ремесленников, и перепродавали с прибылью в других городах Руси, в городах и землях Прибалтики, Германии, Скандинавии, мусульманского Востока.

    Купленное у иноземцев и привезенное в Новгород сырье, необходимый в Новгороде хлеб — новый источник доходов.

    В общем, получается картина просто удивительная (но ожидаемая): по своему месту в распределении труда Новгород совершенно не похож на Киев или на Владимир. В эти города потоком ввозили как раз готовую продукцию, ремесленные изделия (в том числе из Новгорода), а вывозили из них сырье. Города эти стоят поюжнее Новгорода, вывозили через них еще и хлеб, но это ведь мало что меняет. Замечу еще — позже в Москву тоже будут ввозить готовую продукцию, а вывозить зерно.

    Новгород очень похож скорее на Древние Афины — в них тоже ввозили сырье и хлеб, а вывозили готовую продукцию.

    В современной ему Европе Новгород больше всего похож на города Фландрии или Голландии — по тому же признаку.

    Но больше всего похож Новгород на Париж и на Стокгольм: из этих городов тоже вывозили богатства своих земель (в Афинах, а потом в Антверпене не было особенных богатств), но это не мешало вывозить и продукты ремесленного производства.

    Глава 6 ЦЕРКОВЬ

    НА СЕВЕРО-ЗАПАДЕ

    Особая Церковь в Православии

    Несомненно, Новгород — это православное государство. Но есть в его православии некий оттенок, отделяющий его от православия Московии. Это то ли «смягченный стиль православия» [92. С. 203], то ли вообще зародыш какой-то особой автокефальной Церкви.

    Слово «автокефальный» происходит от двух греческих слов: «автос» — то есть самостоятельный, и «кефалис» — то есть голова. Самоголовая церковь.

    Ведь хотя все православные и признают Константинопольского Патриарха главным из патриархов, православная Церковь не едина. Существует шестнадцать автокефальных, то есть самостоятельных, самоуправляющихся православных Церквей, каждая во главе со своим патриархом. Есть особая Грузинская православная Церковь, и есть Сербская, есть Румынская, а есть Кипрская.

    Все православные почитают старейшую и авторитетнейшую Константинопольскую православную Церковь, но за ней — только сила авторитета, и не более. У каждой автокефальной Церкви есть свой богослужебный уклад, свои святые, свои праздники, а богослужение ведется на своем национальном языке.

    В Новгороде не было особой автокефальной Церкви. Архиепископство Новгородское мыслилось как часть Русской митрополии. Русская митрополия находилась под омофором (то есть под юрисдикцией) Константинополя, а центр Русской митрополии располагался в Киеве. Но традиции Новгорода так отличались от традиций Киева, а потом и Москвы, что, похоже — дело все-таки шло к отделению.

    Поражает уже вполне светский характер культуры Новгорода. Церковь в нем не властвовала над душами людей так уж абсолютно. В культурном слое Новгорода найдены многочисленные кожаные маски и кожаные мячи XII–XII веков. В те времена Церковь очень неодобрительно относилась к «бесовским игрищам» — в том числе к развлечениям, танцам, театрам, представлениям, песням, к украшению себя (в том числе к макияжу, к ношению серег и колец). По-видимому, или влияние Церкви в Новгороде было не таким сильным, как в других местах, или же сама Церковь занимала какую-то более спокойную позицию. Действительно, смягченная версия православия.

    Еще одна, на редкость симпатичная черта: в Новгороде никогда не было преследований за веру.

    Новгородские священники, дышавшие воздухом вольнолюбивого города, часто выступали против канонического византийского православия, — даже оставаясь в рамках церковной догматики. Они ведь тоже были независимы от официальной церковной иерархии, ничто не мешало им думать собственной головой.

    Вообще на периферии любого религиозного мира дышится свободнее, вольнее, чем в центре. Интересная деталь: никогда не было охоты на ведьм, инквизиционных трибуналов в Польше и в Скандинавии, — на окраинах католического мира.

    Так же точно и Новгород, северная окраина православного мира, не был догматичен и жесток.

    Организация Церкви

    Епископов в православии выбирает клир — то есть выбирают сами церковники. Собирается поместный собор — то есть собор всех епископов данного архиепископства или митрополии. Обычно кандидатуры уже определены, собор выбирает из нескольких самых достойных кандидатов.

    Выбранного рукополагают в епископы — то есть митрополит возлагает ему на голову руки, передавая толику своей святости. Ведь Апостольская Церковь верит — в этом едины и католики, и православные — что Иисус Христос передал часть своей благодати Апостолам, и с тех пор Апостольская Церковь хранит эту благодать.

    Все дети Божьи — но у патриархов благодати больше, чем у митрополитов, у митрополитов ее больше, чем у епископов, а у епископов больше, чем у рядовых священников. Когда мирянина делают священником — его рукополагает епископ, передает ему часть своей благодати. Епископа рукополагает митрополит или патриарх. С этой системой можно не соглашаться (скажем, лютеране и все вообще протестанты с ней категорически не согласны) — но по крайней мере она проста и логична.

    Вообще-то православие всегда настаивало на том, что Церковь не должна иметь светской власти, а должна жить под ее покровительством (это одно из расхождений между православными и католиками). В Византии император считался главой Церкви, а сама Церковь была чем-то вроде особенного — но все же государственного учреждения. Император назначал и смещал церковных иерархов, созывал церковные соборы, утверждал их решения. Он мог даже толковать православное вероучение.

    Конечно, конфликт с патриархом мог дорого обойтись императору, но в целом император мыслился как первое и главное лицо в государстве, а патриарх — как второе и подчиненное. Церковь же, по замыслу, была помощницей и опорой светской власти.

    Так же понимали православные и отношения Церкви с властями в других странах. На практике, конечно, бывало по-разному…

    Католики настаивали на том, чтобы священники были независимы от светских властей, а папа Римский даже выше королей и императоров, наместник самого Бога на Земле. В католическом мире Церковь могла вмешиваться в дела мирских властей, а священник не подлежал светскому суду и стоило обидеть священника или епископа — за него готова была вступиться вся громада католической Церкви. В католическом мире тоже бывало по-разному, но таков был идеал.

    Епископ в католическом мире был чем-то вроде князя — со своим войском, слугами и богатствами, правом собирать особый налог — церковную десятину. Это была власть, параллельная власти герцогов и королей. Вспомним немецкую басню о жадном епископе, который выбросил в озеро хлеб, чтобы он не достался голодным! Епископа в этой басне съели мыши… Но ведь вел-то он себя не как смиренный слуга Господа, а как владетельный князь!.. И скверный князь, между нами…

    Первоначально епископа в Новгороде ставили так же, как и любого другого православного иерарха. Но Новгород не был бы самим собой, не придумай он что-то свое. Он и придумал.

    С 1156 года епископа в Новгороде стали выбирать… на вече.

    Вече называло трех кандидатов: наиболее авторитетных служителей Церкви. Их имена записывались на пергаменте, посадник запечатывал пергамент своей печатью. Запись несли на другой берег Волхова, в Софийский собор, где в это время шла литургия. После окончания службы слепец или ребенок брал одну из записей, и оглашалось имя, на которое пал выбор: считалось, что ребенок или слепой не имеют собственного мнения, не выбирают. Случайность выбора гарантировала, что проявляется не воля людей, а высшая, Божественная, воля.

    Уже выбранный на вече епископ ехал в Киев для посвящения и рукоположения.

    В 1168 году новгородский епископ стал архиепископом, и его по-прежнему выбирали на вече. В глазах новгородцев он был не каким-то совершенно особым церковным чином — а как бы должностным лицом Господина Великого Новгорода, наряду с посадником и тысяцким.

    Архиепископ стоял во главе исполнительной власти Новгорода — Совета господ. Архиепископ ведал внешней политикой города, имел право суда, наблюдал за мерами весов, длины, объема при торговле.

    Городская казна хранилась в Святой Софии, и получается, что хранил ее архиепископ. Своего рода казначей города под руководством самого Господа Бога.

    Такой выбираемый городом, становившийся должностным лицом архиепископ меньше зависел от церковной иерархии, чем от города. Митрополит далеко, в Киеве… А вольнолюбивый шумный Новгород — вот он.

    Для архиепископа построили двор, подобный княжескому, окруженный крепостными стенами и башнями. На церковных землях сидели «софийские» бояре, дети боярские, иной служилый люд. Архиепископ был главой особого «владычного» полка: конного войска, отдельного от остальной новгородской армии. При кафедре Софийского собора состоял большой штат «владычиных» бояр, дворян и множество различных слуг и работников, объединенных в артели — дружины переписчиков книг, строителей, иконописцев. Их называли общим словом «софияне».

    Под рукой архиепископа находились и новгородские купцы. Как уже упоминалось, они составляли артели. Каждая артель имела своего святого покровителя, и в храме, построенном во имя этого святого, хранилась казна, наиболее ценные товары, а также книги, в которых велся учет торговых сделок.

    Архиепископ надзирал за всем этим обширным хозяйством и фактически был самым крупным феодалом Древнего Новгорода, только без права передачи своих богатств по наследству. Его положение очень напоминало то, которое имел епископ в городах Западной и Центральной Европы, особенно в Германии и в Скандинавии. С одним очень важным отличием: архиепископ в Новгороде меньше зависел от церковной иерархии!

    Новгородский архиепископ был независимее, чем другие православные епископы, но он был независимее и чем католические епископы. Он имел такие же права и обязанности, как епископ в католическом мире, но епископ Бремена или Любека все же больше зависел от остальной церковной иерархии. Бывали случаи, что епископов в германских землях смещали или переводили в другое место. Но неизвестно ни одного случая, когда митрополит Киевский сместил или перевел в другое место архиепископа Новгородского.

    Архиепископ Новгорода был в большей степени новгородцем, чем церковным иерархом. И был сильнее защищен, чем любой другой епископ любой другой земли в православном или католическом мире: ведь горожане его выбрали! А уже потом совершился Божий суд руками ребенка или слепого.

    Боевой клич новгородцев: «Постоим за Новгород и Святую Софию!» отражал соединение идей демократии и православия. И еще он отражал местный, новгородский патриотизм.{59}

    Новгородское Возрождение

    Раннее христианство очень пессимистически относилось к земной жизни. Жизнь настоящая — это жизнь вечная, в отличие от земной, временной и скудной жизни. Что в ней…

    Некоторые церковные иерархи даже выступали против браков и рождения детей — зачем тешить плоть, если все равно близок конец света? Зачем приводить в обреченный мир новых людей, когда вот-вот покажутся на горизонте всадники Апокалипсиса?

    Бог и потусторонний мир были важны; человек и мир вокруг него — не был важен совершенно, вообще. Церковь настаивала на том, чтобы искусство славило мир горний, а не то, что окружало человека. Плоть, личная жизнь были важны ровно потому, что их следовало преодолеть, встать выше личного и плотского.

    Стоит почитать жития православных святых: из книги в книгу, из биографию в биографию чуть ли не одними словами повторяется одно и то же: как святой или святая отказывались от всего хорошего и радостного, что может иметь человек в этом мире. Не только от любви, от всего, что сейчас у нас называется американским словом «секс». Но и от семьи — в том числе и от любви к родителям, от их любви к нам, своим детям.

    В житии Антония Печерского есть такой эпизод: к уже знаменитому святому, основателю Киевской Печерской лавры приехала мать. Много лет они не виделись — еще в юности Антоний сбежал из дому, мать не понимала его стремления к аскетизму.

    Так вот — святой Антоний не принял мать: нельзя любить маму или любого другого человека. Можно любить всех одинаково… То есть получается — никого. Нельзя выделять кого-то из великого множества одинаково любимых и нелюбимых. Отвергнутая мама так и жила возле пещеры, в которой умерщвлял плоть ее сын, а составители жития отметили этот назидательный факт: сын так и не смягчился, не разговаривал с матерью и не позволил матери заботиться о себе.

    В центре мира средневековой Церкви стоял Бог, а уж никак не человек. Служение Богу — высшая ценность для средневекового человека! Аскетизм, отвержение всего человеческого, даже собственной матери, — путь к Богу.

    Служение Богу — но анонимное. Нельзя оставлять о себе память, нельзя заявлять о себе. До сих пор мы не знаем имен многих скульпторов и ваятелей Средневековья. Кто построил знаменитые соборы Кёльна XI–XIII веков? Санкт-Мария-им-Капитоль (1049–1065), Апостель-кирхе (1192–1219), Грос-Санкт-Мартин (1185–1240)? Знаменитые на весь мир прекрасные храмы — но авторы их неизвестны. И не должны были быть известны, по замыслу!

    Так же точно неизвестен автор замечательных скульптур из собора в Ноумбурге «Маркграф Эккехард и его жена Ута» (1250–1260). Имена изображенных известны… Имя автора — нет.

    И на Руси многие уходили из мира, так и не оставив памяти о совершенном. Кто они, строители храмов Древней Руси, белокаменных чудес, до сих пор чарующих своей соразмерностью и красотой? Как звали человека, построившего Спас на Нерли? Софию Киевскую?

    Даже в XVI веке в Московии действовал средневековый закон… Мы до сих пор не знаем, кто возвел храм Василия Блаженного. То ли два человека: Барма и Постник. То ли один — Барма Постник. Личность зодчего не интересовала летописца. Стремление оставить память о себе было грехом гордыни.

    Но уже известны мастера, строившие знаменитый Кёльнский собор… Строился он очень долго, с 1248 по 1560 годы. Сначала Герардом и Арнольдом, потом (в XIV веке) Иоганном и Михаэлем, в XV веке — Н. Бюреном, около 1500 года — И. Франкенбергом. Исполинский собор высотой 144 метра достраивался еще в XIX веке… Но не об этом сейчас речь. Важно, что наступил момент — и у архитекторов, скульпторов появились имена.

    В ту же эпоху — в конце XII — начале XIV веков, художники начали изображать человеческое тело, совершенствовались в изучении его пропорций и форм (еще в XV веке много неумелых, схематичных изображений — европейцам потребовалось много времени, чтобы изучить человека).

    Началась эпоха, которая осмысливала себя как время возвращения к античности, к эпохе Греции и Рима — эпоха Возрождения. Человек оказывался в центре внимания. Мастер, творивший произведения искусства, уподоблялся чуть ли не Господу Богу. А что?! Господь творил мир, и Микеланджело творит свой выдуманный мир. Бог сотворил человека? Но и Альбрехт Дюрер изображает Матерь Божью, и его картинами любуются тысячи людей.

    В работе Мастера все чаще видят что-то богоподобное. Человек осмысливается не как червь, простертый во прахе, но как возлюбленный сын Господа.

    Считается: Возрождение было только в католических странах. На Руси не было Возрождения, со Средневековьем на Руси покончил только Петр I. Действительно — еще в XVI–XVII веках архитекторы Московии анонимны…

    Но из этого правила есть исключение — Новгород!

    Даже про Новгородскую Софию есть упоминание: мол, построил ее «мастер Петр». По церковным законам нельзя было упоминать имя мастера… Но с тем же успехом нельзя было и выбирать епископа на вече! По крайней мере, никто в Константинополе и в Риме не советовал и не предписывал епископов выбирать… Новгородцы в очередной раз нарушали церковные традиции.{60}

    Или вот — в середине XIV века Людогощинский конец Господина Великого Новгорода заказал мастеру крест, и мастер сделал резной крест удивительной красоты. Крест так и стал называться: Людогощинский крест.

    Необычна надпись на кресте, хулящая официальную Церковь. А еще необычнее то, что заканчивается надпись какой-то нечитаемой бессмыслицей. Историки весьма логично предполагали, что мастер хотел подписаться, оставить имя на своем изделии. А поскольку опасаться мести церковников у него были все основания, то подпись он зашифровал…

    Расшифровать абракадабру пытались множество раз; не получалось. Уже в XX веке один археолог пессимистически заметил, что, наверное, мастер хотел, чтобы его имя мог «разобрать разве только один Господь Бог». А спустя всего несколько лет академик Борис Александрович Рыбаков сумел расшифровать надпись!

    Оказалось, шифр-то довольно простенький. В те времена цифры писали с помощью букв: у каждой буквы древнерусского алфавита помимо основного значения было еще одно, цифровое. Мастер раскладывал надвое цифровое значение каждой буквы и записывал две получившиеся буквы. Цифровое значение буквы «д» было 4… Мастер разделял ее на два слагаемых, 2 и 2. Цифра 2 на Древней Руси записывалась буквой «в». Мастер и писал — «вв» вместо «д».

    Мастера звали Яков Федосов. Жаль, мы ничего не знаем и скорее всего ничего не узнаем о том, как он выглядел, что любил в этой жизни, что был за человек. Развлекаясь, академик Б. А. Рыбаков даже надписывал оттиски своей статьи про расшифровку надписи: «от Господа Бога». Но, наверное, Яков Федосов все же рассчитывал на интеллект и остроумие не только Бога, но и человека; он верил, что его шифрованное имя прочитают.

    Вдумаемся: неведомый нам Яков Федосов страстно хочет оставить свой след. Ему невероятно важно, чтобы люди знали: этот крест вырезал именно он! Не Федор Иванов, не Михаил Андреев, а он, он, Яков Федосов! Это желание так сильно, что он идет на поступок, однозначно осуждаемый Церковью, рискует спасением души (а атеистов не было в те дни). Из XIV века словно бы раздается крик: да вот он я! Вот! Это вот я сделал! Я!

    Позвольте безнадежному клерикалу верить: Господь захотел явить чудо, и крик достиг ушей потомков. Не ставши, разумеется, Богом, археолог стал орудием Провидения, и мы услышали этот крик Якова Федосова. Жаль, не удастся поговорить с ним (по крайней мере, на Земле).

    Нет, но какое сильное желание выделиться, какой отчаянный, упрямый индивидуализм! Какое мощное осознание себя Мастером, Творцом, имеющим право требовать и властно требующим: «Люди! Послушайте меня!»

    Средневековая норма однозначна: не возвеличивай себя — хотя бы попыткой оставить о себе память! Не гордись деянием! Твой талант, твои силы — ничто! Не ты поднялся над суетой и будничным стяжанием! Только Господь дал тебе то, чем ты воздвиг собор, совершил необычное!

    Вот европейское Возрождение возвеличило фигуру Мастера, возвысило его над людьми, приблизило к Творцу. Это в эпоху Возрождения на место средневековых анонимов встали и Джотто, и Микеланджело, и да Винчи…

    И Яков Федосов.

    И мастер Петр, благодаря гению которого мы и по сей день любуемся Софией Новгородской.

    Новгородская Реформация

    Реформация в Европе началась в 8 часов утра 31 октября 1517 года. В этот день и час католический монах Мартин Лютер кинжалом прибил к дверям церкви города Виттенберга лист с 95 тезисами — возражениями против торговли индульгенциями.

    Выгодная это была штука, индульгенция! Церковь объявляла себя «сокровищницей добрых дел», распорядительницей святости, которую привнесли в нее святые всех времен. Святые и подвижники молились, создавая некий резервуар святости… А церковные иерархи могли теперь торговать этой святостью по сходной цене. Супружеская неверность? Плати золотой, и свободен! Предумышленное убийство? Гм… Это уже сто золотых! Плати сто золотых — и нет греха, он отмыт святостью и подвижничеством других людей.

    С борьбы против индульгенций началась Реформация. Лютер и его сторонники отрицали посредничество Церкви между человеком и Богом. Каждый одинаково может обратиться к Богу, независимо от своего церковного сана! Не нужна иерархия Церкви, не нужны изваяния и иконы, расшитые одежды и цветные витражи. Все это — лишнее!

    Не все принимали учение Лютера и остальных деятелей Реформации; на добрых сто лет Европа оказалась ввергнута в религиозную войну протестантов и католиков — фактически в гражданскую войну. Официально концом Реформации считается 1648 год — время окончания Тридцатилетней войны в Германии; в ходе которой католики и протестанты разделили между собой эту огромную страну.

    Считается, что православный мир не знал ничего похожего на Реформацию… Но и тут Новгород — исключение! Уже в XIV веке в Новгороде появилась ересь стригольников — сторонников дьякона Никиты и брадобрея (стригольника) Карпа. Одни считают название секты связанной с родом занятий этого Карпа, другие — с особым обрядом пострижения.

    Стригольники отрицали церковную и монашескую иерархию, монашество, отвергали поклонение иконам, таинства причащения, крещения, покаяния. Обличая продажность Церкви и невежество священников, стригольники отстаивали право мирян на религиозную проповедь.

    Даже казнь Карпа и Никиты в 1375 году не помешала ереси распространяться на многие районы Западной Руси.

    Стригольники откровенно вырабатывали систему ценностей, весьма близкую ко многим ценностям европейской Реформации: четкая ориентация на независимую человеческую личность, отрицание церковного официоза.

    Явные протестанты…

    Не успели подавить ересь стригольников, как в 1471 году начался новый виток новгородских ересей… Иосиф Волоцкий уверял, что виноват в этих безобразиях киевский еврей Схария, который приехал в Новгород по торговым делам. Сообщается, что вербовку Схария вел вместе с пятью своими единоверцами, но кто были эти пятеро — служащие Схарии или другие купцы, неизвестно. Иосиф Волоцкий и пустил название этой ереси: «жидовствующие», приписывая им склонность к иудаизму.

    Этот гадкий Схария «сумел обольстить… двух священников, Дионисия и Алексия; уверил их, что закон Моисеев есть единственный Божественный, что история Спасителя выдумана, что Христос еще не родился, что не надо поклоняться иконам и проч.» [159. С. 121]. Сей же «поп Алексий назвал себя Авраамом, жену свою Саррою и развратил… многих духовных и мирян».

    Главная идея жидовствующих почему-то была очень далека от догматов иудаизма: отрицание обрядности и церковной иерархии, идея свободы воли человека, право человека на богообщение без посредничества Церкви…

    Ярко выраженный протестантизм.

    Ересь широко распространилась в Новгороде — ведь «Новгородские еретики соблюдали наружную пристойность, казались смиренными постниками, ревностными в исполнении всех обязанностей благочестия» [145. С. 122]. Соответственно еретиков стали считать людьми благочестивыми, если не святыми.

    Но тут кончается распространение ереси в независимом новгородском государстве. Не успев захватить Новгород, Иван III приезжает в свое новое приобретение. Он совершенно очарован этими двумя, Дионисием и Алексием-Авраамом, и увозит обоих в Москву, делает их протоиереями находящихся в Кремле Успенского и Архангельского соборов: главнейших соборов страны, где покоился прах великих князей Московских.

    «Алексий снискал особенную милость Государя, имел к нему свободный доступ, тайным своим учением прельстил не толко нескольких крупных духовных и государственных чинов, но убедил великого князя возвести в митрополиты — то есть во главу всей русской Церкви — из своих обращенных в ересь архимандрита Зосиму. А кроме того, обратил в ересь и Елену, невестку великого князя, вдову Иоанна Младого и мать возможного наследника престола, «внука благословенного» Дмитрия» [145. С. 123].

    «При московском дворе… в моде были астрология и магия, вместе с соблазнами псевдонаучной ревизии всего старого, средневекового мировоззрения», это было «вольнодумство, соблазны просветительства и власть моды» [161. С. 497].

    Действительно: «соблазн просветительства»… «Лицо, изуродованное интеллектом».

    Ересь «открыл» новый новгородский архиепископ Геннадий. Собрав ворох доказательств, что тут действует секта, владыка Геннадий слал в Москву соответствующие документы, а сам продолжал расследование и обличение ереси. В конце концов в 1490 году был собран церковный Собор, но и тогда положение церковных иерархов оказалось очень непростым: ведь Собор возглавлял не кто-нибудь, а только что поставленный митрополит Зосима, сам жидовствующий.

    Выслушав обвинительную речь Геннадия, Собор предлагал казнить еретиков. Действительно, ведь «сии отступники злословят Христа и Богоматерь, плюют на кресты, называют иконы болванами, грызут оные зубами, повергают в места нечистые, не верят ни Царству Небесному, ни воскресению мертвых и, безмолвствуя при усердных Христианах, дерзостно развращают слабых» [145. С. 123]. По тем временам не сносить бы им головы, этим жидовствующим.

    Но великий князь Иван III почему-то настаивал на менее строгом наказании: на проклятии ереси и на заточении еретиков. Похоже, он сам склонялся к проповеди жидовствующих. Да и много было у них влиятельных сторонников: многие переписчики книг, многие священники, дьяки в приказах, епископы Федор Добрый и Евфимий Вислень, просветитель Федор Курицын.

    После Собора 1490 года Зосима еще несколько лет плел сеть, пока не попался окончательно. В 1494 году великий князь велел ему тихо, не привлекая к себе внимания, уйти в монастырь.

    Но и после этого ересь не умерла! В 1498 году жидовствующие даже чуть не захватили власть в Церкви — когда ставленник этой секты, Дмитрий, внук Ивана III, был венчан на царство. Но потом Иван III передумал, отдал престол все-таки сыну от Софьи Палеолог, Василию, а Дмитрия заточил в тюрьму, где несчастный юноша скоро умер.

    Возможно, великий князь Иван III был так лоялен к жидовствующим, что в Московии тоже не было церковного единства?

    Ересь настяжателей… или ересь иосифлян?

    В Европе XI–XIV веков священники первыми начали относиться к труду как к делу доблести и чести и тем подавали пример всему обществу.

    На Руси в XV столетии появились люди, думавшие почти так же. Нестяжатели получили свое название потому, что выступали против «стяжания» Церковью земель и другого имущества. Мало того, что великие князья щедро одаривали Церковь и землями, и крепостными мужичками, и казной. Люди небедные, готовясь перейти в мир иной, жертвовали Церкви с тем, чтобы святые старцы отмолили их грехи.

    Вообще-то православные пообразованнее часто гордятся тем, что на Руси не было торговли индульгенциями — бумажками об отпущении грехов. Но чем лучше то, что делала официальная русская православная Церковь? Перед концом земного пути плати нам, человече. Мы помолимся, изольем на тебя накопленную нами благодать, и войдешь ты в Царствие Небесное… нашими молитвами. То есть молитвами толстого игумена спастись, пожалуй, трудновато, да зато у нас в земляной яме святой подвижник сидит. Так ты, грешник, плати давай отцу игумену, а уж отец игумен разъяснит подвижнику, за кого надо молиться и сколько.

    Решительно не вижу, чем эта практика отличается от практики продаж индульгенций. Та же самая индульгенция, спасение чужим трудом, за деньги. Только разовая индульгенция.

    Нестяжатели полагали, что каждый может спасти душу только личным трудом, персональным усилием и рук, и души. И что нет иных путей спасения. Лидер нестяжателей, Нил Сорский, основавший скит на реке Соре, завел у себя режим неустанного труда. А если к нему приходили за спасением души миряне, Нил накладывал на них послушание — трудиться или принуждал к покаянию. Личностному, самостоятельному покаянию, стоянию перед Богом. Это было дешево, но требовало затрат личного времени, душевных сил и труда.

    Принятие идеи «молись и трудись, тогда спасешь душу» означало бы, что рядовой человек не передает кому-то свои проблемы, а решает их сам.

    Протестантизм…

    Сторонники официальной церкви называли себя иосифлянами по имени своего лидера, Иосифа Волоцкого (1439–1515). В своем монастыре Иосиф охотно принимал материальные дары и освобождал дарителей от бремени грехов молитвой братии. А монахам велел не трудиться и размышлять, а нести груз непонятной, зато и безответственной епитимьи. Общение с Иосифом Волоцким могло вылететь в копеечку, но зато не требовало ни усилий мысли, ни работы души, ни физического труда.

    Верховным арбитром в богословских спорах, как заведено на Московии, стал великий князь Иван III. С одной стороны, Иосиф Волоцкий возглашал божественную природу царя, который только «естеством» подобен человеку, «властию же сана яко от Бога». Волоцкий призывал подчиняться великому князю и выполнять его волю, «как если бы Господу работали, а не человеку». Нил же Сорский неуважительно полагал, что у великого князя душа такая же, как и у всех людей, и спасать ее надо, как и всем остальным.

    Но и в проповеди Нила Сорского было нечто ну очень полезное… Нил Сорский и другие нестяжатели ничего не имели против отнятия земель и другого имущества у монастырей и передачи их государству.

    Это было так привлекательно, что Иван был готов уже поддержать нестяжателей на церковном Соборе 1503 года, — ведь в Германии многие князья тоже стали протестантами и присвоили себе церковные земли.

    И тогда иосифляне двинулись на Москву. Не в переносном — в прямом смысле слова. При жесточайшем подчинении низших высшим в системе иосифлян им было не трудно собрать десятки тысяч людей, многие из которых даже не очень понимали, что происходит. Непрерывно анафемствуя и проклиная Ивана III, полчища иосифлян двигались к Москве, на церковный Собор.

    Когда Иван III узнал об этом, он страшно разгневался. Зная характер великого князя Ивана, можно было не сомневаться — иосифлянам не сносить головы. Речь шла уже не об отнятии монастырей, о самой жизни тех, кто покусился изрыгнуть хулу на священную особу.

    Но сам гнев обратился против пожилого уже князя. С Иваном случился «удар», а говоря современным языком — инсульт. Отнялась правая половина тела: правая рука, правая нога, правый глаз, правое ухо. Естественно, и сам Иван и его современники истолковали «удар» однозначно — как Божью кару. Царская длань, уже занесенная над иосифлянами, опустилась, не ударив.

    Нестяжатели, конечно же, никуда не исчезли, но и выше уже не поднялись. Учение нестяжателей обсуждалось на церковном Соборе 1531 года и было там осуждено — не стало больше у них высочайшего покровителя. С тех пор оно считалось еретическим.

    Но вот если мы о ересях… В конце концов, не лично Господь Бог объявил ересью учение нестяжателей. Это сделали люди, и не самые лучшие люди. Сам Господь не явился в столпах пламени и в грохоте и не объявил громовым голосом, что Он Сам почитает за истину. И потому я позволю себе усомниться, что в этом споре еретиками были именно нестяжатели. Очень может быть, ересью было учение русских торговцев индульгенциями; удивительных московских христиан, поклонявшихся собственному царю. Может быть, пора говорить всерьез об «ереси иосифлян»?

    Почему?!

    Все это доказывет одно — в православном Новгороде шла активнейшая интеллектуальная жизнь. Самая активная во всем мире русского православия. Рождались и обсуждались идеи, шли открытые споры, складывались мнения, возникали согласия и разногласия.

    В результате к XIV–XV векам Новгород сделался рассадником ересей для всей Руси и даже, пожалуй, для всего православного мира.

    Почему именно здесь?! А потому, что Новгород был независим, никем не завоеван… и притом оставался обществом европейского типа. Здесь отдельный человек был и достаточно развит, чтобы мочь, и достаточно свободен, чтобы «сметь свое суждение иметь».

    В XIV, XV, даже в XVI веках множество православных русских людей в Новгороде «почему-то» утрачивают средневековые черты самосознания. Они начинают осмысливать окружающее в категориях, для Средневековья совершенно не характерных; они пытаются утвердить другое мироощущение, другой образ жизни, иную концепцию человеческой жизни.

    Если бы это движение оказалось масштабным не только в Новгороде, — на Руси произошел бы переворот, по смыслу и по масштабам похожий на немецкое или по крайней мере на польское Возрождение. Переворот не состоялся — потому что с конца XV века не существует независимого Новгорода.

    Судьба «ереси» — православного протестантизма связана уже не с одним Новгородом, но в первую очередь с Московией… А вне Новгорода большинство русских людей оставались средневековыми типами по своему мироощущению. Этих людей, духовно живших в Средневековье, было настолько больше, что ни нестяжатели, ни стригольники, ни жидовствующие даже не устроили гражданской войны, смуты или хотя бы «бунта на коленях». Их просто задавили массой.

    Кучка «русских Возрождения» не перешибла плетью обуха.

    Наивные люди всерьез считают, что на Руси никогда не было инквизиции. В Новгороде не было — факт{61}. И в Польше тоже не было. Есть что-то в характере славян, не давшее работать у них инквизиционным трибуналам.

    Но в Московии не раз с «еретиками» расправлялись зверски.

    В 1504 году церковный Собор принял решение о беспощадном искоренении ересей. Еретики политически проиграли, а после Собора 1504 года началась отвратительная средневековая расправа. Еретиков сжигали в баньках и в клетках, заточали в каменные мешки, запарывали кнутами и топили… не хочется перечислять.

    Трудно сказать, сколько людей было живьем сожжено, сколько «ввержено» в страшные монастырские тюрьмы. Называют цифры и в две тысячи погибших, и в пять тысяч. Все цифры примерные, конечно же. Кто и когда считал живых и мертвых на Московии? Это вам не Европа, не Новгород.

    Глава 7

    ДОРОГИ, МОНЕТЫ И НЕМЦЫ

    Все, что могла дать Европа Новгороду — он стал неравноправным членом Ганзы.

    (Л. Н. Гумилев)
    Немцы о Руси

    Очень часто Древнюю Русь представляют такой же отделенной от остального мира, как коллапсированную, замкнутую саму на себя Московию. Это не так… Не только Новгород — очень многие земли и города Руси вели оживленную торговлю с Европой… Вернее будет сказать — с остальной Европой.

    Через Богемию-Чехию и Польшу, через Галич и Львов шла торговля с Германией. Раффенфельштадское таможенное установление 906 года содержит упоминание о русских купцах.

    Ратисборн в XI и XII веках — основная точка торговли с Германией. Здесь была особая корпорация купцов, торговавших с Русью — «рузарии».

    Летописец Титмар из Мариенбурга (975-1018) подчеркивал богатство Руси и ее торговые обороты.

    Каноник Адам из Бремена в книге «История гамбургской епархии» называл Киев соперником Константинополя и украшением христианского мира.

    «Анналы» Ламберта Херсфельда написаны около 1077 года — много сведений о Руси, и в самых лучших тонах.

    В 1229 году подписан торговый договор между Смоленском и немецкими городами: Бременом, Дортмундом, Гронингеном, Сестом, Мюнстером, Любеком и Ригой.

    Немецкие купцы часто приезжали в Смоленск, некоторые жили в нем постоянно. У них была своя церковь Святой Девы в Смоленске.

    Впрочем, Русь знали не только в Германии — во французской поэзии XI–XII веков часто упоминаются Русь и русские.{62}

    Новгородские мореплаватели

    Германия начиналась совсем рядом с владениями Новгорода. Ливонский орден граничил с владениями Новгорода на западе. Напомню еще, что Ревель-Таллин, Рига и Дерпт были в то время не латышскими и не эстонскими, а немецкими городами! Историческая Германия граничила с Новгородом. Новгородские купцы активно торговали с немецкими купцами Риги, Ревеля и Дерпта. В Новгороде была корпорация купцов, торговавших со Щецином, новгородцы часто посещали Волин.

    Но кроме того — новгородцы были активнейшими мореплавателями. У них был флот в сотни вымпелов, и эти «вымпелы» были ничем не хуже, чем корабли датчан или шведов.

    Новгородцы не только ждали к себе купцов-гостей; они сами регулярно плавали по морю в Данию, в Любек и в Шлезвиг. В XII веке они основали колонию на острове Готланд, в главном городе Висбю; там стояла новгородская церковь.

    В новгородских летописях упоминается, что в 1131 году на обратном пути из Дании погибло семь торговых судов с командой и грузом.

    В 1157 году шведский король Свейн III захватил много русских кораблей и разделил весь товар, имевшийся на них, между своими солдатами.

    В 1187 году император Священной Римской империи германской нации Фридрих II даровал равные права на торговлю в Любеке голландцам и русским.

    Сукно из бельгийского города Ипра высоко ценилось в Новгороде, и привозили его сами новгородцы.

    Сигтунские ворота

    Впрочем, новгородцы отнюдь не брезговали и морским разбоем, — порукой чему хотя бы сделанные в Бремене ворота храма Софии Новгородской. История, прямо скажем, разбойничья, вполне в духе эпохи викингов. Потому что вообще-то сначала ворота сперли у Бремена жители шведского города Сигтуна. Новгородцы в свою очередь планировали разграбить шведский город Сигтуну, — как раз для того, чтобы в свою очередь тоже спереть эти ворота.

    Но оказалось, что ворота уже похищены эстами и эсты уже возвращаются с ними домой…

    Новгородцам, естественно, «пришлось» отнимать ворота именно у эстов, и вот они, эти немецкие ворота, красуются в храме Софии, вызывая удивление, даже раздражение своей совершеннейшей чужеродностью всей остальной архитектуре этого чудесного белокаменного храма.

    Ушкуйники

    Если уж мы о разбоях… Новгородские ушкуйники появились в 1320-х годах и оставили о своих торгово-разбойничьих экспедициях примерно такую же память, как и варяги и норманны. Иногда отряды снаряжались боярами, и тогда военачальники должны были вернуть им занятые деньги.

    Ушкуйники это от слова «ушкуй» — речное парусно-весельное судно; двигались они по рекам, проникая в бассейн Волги и Камы. В 1360 году ушкуйники захватили город Жукотин на Каме. В 1366-м — Нижний Новгород, перебив там татарских и армянских (и, что греха таить, — и часть русских) купцов. В 1371 году напали на Кострому и Ярославль. В 1375 году разбили войско костромичей, захватили Кострому, Нижний Новгород и доплыли до Астрахани, где наконец были разбиты татарами.

    В середине XIV века ушкуйники открыли и тоже, естественно, ограбили Великую Биармию — на территории современной Перми.

    Походы ушкуйников прекратились в начале XV века — после усиления Москвы.

    Кое-что о народном фольклоре

    По фольклору можно уверенно судить, о чем и как думает народ, что он считает важным в жизни и кто вызывает у народа приязнь и восхищение. Скажем, есть у англичан сказка, в которой некая девушка приходит в избушку к трем медведям… Как и русская Машенька, англичанка все съела и переломала, но кончается сказка иначе: медведи вызывают полисмена… Право же, этот сюжетный ход заставляет задуматься.

    Если же сравнить новгородские былины с киевскими, оснований для задумчивости существенно прибавляется.

    Ведь главным героем былин, родившихся в Киеве, становится так называемый богатырь… То есть здоровенная дубина, главные достоинства которого — мышечная масса да готовность хвататься за меч по любому подходящему поводу.

    По страницам летописей разгуливают Ильюша Муромец или Алеша Попович — здоровенные дебиловатые типы, которые то пьянствуют в компании Владимира Красное Солнышко, то кого-нибудь «мочат» — то Соловья-разбойника, то Жидовина, то еще какое-нибудь «чудище поганое».

    Есть, конечно, и в новгородском эпосе свой разбойничек — Васька Буслаев. Но в отличие от глубоко идейного Муромца Буслаев — откровенный деклассированный элемент, и его разбои совершенно лишены смысла защиты Отечества. Васька не верит «ни в сон, ни в чох», а разве что в свою банду-дружину, состоящую из таких же пропащих. Васька бьет и калечит кого попало, включая и «мужиков новгородских», причем откровенно из любви к искусству, наслаждаясь собственной силушкой, упивась безнаказанностью.

    Видимо, Буслаев имеет некий прототип — в новгородских летописях упоминаются события 1267, 1299 годов, когда во время пожара «коромольники» и «злии человецы» «грабиша торг», или даже «горшее зло сотвориша: …над товаром сторожа убиша».

    Жаль сторожа, но летопись, по крайней мере, дает нелицеприятную оценку такого рода действиям. В киевских же летописях главное, чтобы «мочили» не своих.

    Но вот другой, куда более интересный герой новгородского фольклора — предприниматель и специалист. Тот, кто силой таланта и силой духа добивается богатства.

    В XIX веке, сочиняя оперу «Садко», Н. А. Римский-Корсаков делает своего героя тоже богатырем… Видимо, считая «богатырскую силушку» чем-то совершенно неотъемлемым от культурного героя Древней Руси. И напрасно…

    В новгородской былине Садко вовсе не отличается особым телесным могуществом. Он отличается силой и гибкостью мысли, умением хорошо играть на гуслях, личным обаянием, обширными знаниями. Садко отличается от Ильи Муромца так же, как интеллигентный, умный Одиссей Лаэртид от тупого здоровяка Геракла.

    Известны два близких, но все же различных сюжета былины о Садко.

    1. Садко — нищий гусляр, который спорит с купцами и призывает на помощь морского царя. С морским царем Садко ведет умные беседы, играет ему на гуслях и с его помощью выигрывает у купцов их лавки и делается богатым.

    2. Садко спорит с купцами о том, кто богаче; этот спор оканчивается поражением Садко. Садко уходит в странствия, путешествует по разным странам — и эти страны описываются с большим знанием дела. В конце концов Садко спускается в подводное царство, к морскому царю. Он чарует морского царя своим пением, царь отпускает Садко, и он возвращается в Новгород.

    Возможно, Садко — это исторический персонаж. В новгородских летописях упоминается некий Сътко Сытинец, который в 1167 году построил в Новгороде церковь Бориса и Глеба.

    Но имел фольклорный Садко исторический прототип или нет — все равно в былине речь идет о совершенно иных людях и событиях.

    И Садко — совсем не «охранитель земли Русской», не «радетель за други своя», а вполне даже эгоистический тип, устраивающий в первую очередь свою личную судьбу. В том числе отнимая лавки у купцов.

    Садко действует в мире совершенно городском, коммерческом, торговом, предпринимательском.

    Для Садко море — такое же естественное место действия, как для Ильи Муромца — сосновый лес или ковыльная степь.

    Море, плавание по морю так же естественны для него, как для Ивана-дурака более поздних московитских сказок — пешее путешествие.

    Одно из самых сильных мест любого фольклора — посещение царства мертвых и возвращение оттуда. У греков и итальянцев «тот свет» — огромная пещера, у континентальных московитов — некое место, в которое можно прийти посуху, а Кощей Бессмертный, царь этого недоброго места — вполне сухопутное существо.

    У новгородцев же царство мертвых — дно моря, где утонувшим обеспечено тесное общение с морским царем и прочими морскими чудами. Царь царства мертвых для них — это морское создание, эдакий Посейдон Балтики.

    Впрочем, в потустороннее царство новгородцы попадали и при жизни. В Средневековье ад и рай мыслились в пределах географического пространства: их тоже можно было посетить. Проникновение в ад или в рай — это путешествие, перемещение в пространстве. Данте Алигьери совершил в ад, чистилище и рай необычное, но путешествие. Напомню только, что в ад Данте полез вслед за Вергилием — в пещеру.

    А вот новгородский архиепископ Василий Калика в своем послании к тверскому епископу Феодору Доброму приводит примеры, когда новгородские мореплаватели попадали в ад или, скитаясь по морям, вдруг приплывали к острову, который оказывался раем.

    Видимо, в эти истории верил и сам владыка — иначе с чего бы это стал делиться со своим тверским коллегой. Можно представить, сколько таких историй ходило по Древнему Новгороду, сколько их рассказывали на рынках, торжищах и в тени храмов, в кабаках и при дружеских беседах в усадьбах.

    Море было очень актуально для новгородца, привычный и интересный ландшафт.

    Ганза

    Новгородская республика XI–XV веков очень похожа на города-республики Италии: Венецию, Геную, Флоренцию. И конечно же, на города-республики Ганзейского союза: Любек, Гамбург, Штральзунд.

    И вообще Новгород входил в Ганзу — союз торговых городов Европы.

    Ганза — преемница союзов немецких купцов, сложившихся на острове Готланд, в городе Висбю.

    Во второй половине XIII века — это сравнительно скромный союз Любека, Гамбурга и Штральзунда. Окончательно оформилась Ганза в 1370 году, после войны союза с Данией. По Штральзундскому миру Ганза подтверждала все свои привилегии, свободу торговли в Дании, передачу Ганзе четырех городов на берегах пролива Зунд и даже обязательство Дании не избирать короля без согласия Ганзы.

    В конце XIV века Ганзейский союз (от средненемецкого Hanse — союз, товарищество) включал больше сотни городов, в том числе Дерпт, Ригу, Ревель и владел монополией на торговлю в масштабах Европы. Столицей Ганзы был город Любек: основной перевалочный пункт на сухопутном и речном пути из бассейна Балтики в Северное море. В нем собирались съезды Ганзы. Любек решал споры между членами Ганзы, решал, будет ли Ганза воевать и какие города выступят с войском.

    Основой торговли и финансовых операций Ганзы были конторы в Брюгге (Фландрия), Лондоне, Бергене (Норвегия), Венеции, Новгороде. Новгород лежал в начале торговых путей, связывающих Балтику с Черным и Каспийским морями, Восточную Европу с Западной. Новгород стал очень важным, непременным членом Ганзы, одним из основных ганзейских городов. Именно Ганза определяла движение товаров и сырья по всей Европе, посредничая между всеми центрами ремесла и торговли.

    Италия поставляла шелк, ткани, Фландрия, Англия и Северная Германия — сукна, Южная Германия, Англия и Скандинавия — металлы, Северная Германия и запад Франции — соль, Швеция — медь, Норвегия — рыбу. Из стран Восточной Европы везли в основном воск, мед и пушнину.

    Центральное место в Ганзе занимали немецкие города, главными были немецкие купцы — посредники и монополисты. Это, с одной стороны, устраивало всех — ведь немцы способствовали развитию промышленности, специализации отдельных земель. Но, с другой стороны, всевластие Ганзы затрудняло развитие местного купечества, в том числе фламандского и английского.

    Ганза и отошла на второй план и начала тихо хиреть в XVI веке, когда во многих странах Европы поднялось свое купечество (формально Ганзейский союз прожил до 1669 года). К середине XVI века Ганза уступила место французским, английским и голландским купцам. В 1598 году ганзейцы лишены всех привилегий в Англии. Впрочем, это произошло уже после гибели Древнего Новгорода.

    Уже в XII веке в Новгороде появился Готский двор — основали его купцы с острова Висбю, предшественники Ганзы. С конца XII века в Новгороде находился Немецкий двор и посольство Ганзы. Этот двор имеет гораздо большее значение, чем смоленский, псковский, тверской, половецкий — то есть дворы и представительства других приезжих купцов.

    Политика Ганзы во всех странах была проста: монополия немцев на торговлю с Новгородом (не членам Ганзы запрещалось учить русский язык и давать русским ссуды) и поддержание высоких цен на свои товары.

    В ответ русские купцы создавали свои артели для установления цен. Немцы пытались вытеснить новогородцев с Балтики, ликвидировать их морскую торговлю. Но то же самое они пытались сделать и во Фландрии, и в Англии (английских купцов Ганза давила несравненно жестче, чем русских). Морскую же торговлю Новгорода уничтожили вовсе не немцы, а московитский великий князь Иван III.

    Новгород был не неравноправным, а своеобразным, самобытным членом Ганзы… как и почти каждый из ганзейских городов. Так же, как Лондон например.

    А русских купцов немцы считали очень честными и надежными. Действовал закон, что даже проторговавшийся русский купец не мог быть арестован ни в этом, ни в других городах Ганзы. Финансово несостоятельного купца отправляли в Новгород, чтобы он мог отдать долги.

    По отношению к купцам английским или шведским таких правил немцы не заводили. Привилегия русским, однако.

    Глава 8

    ГОСПОДИН ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД

    …Должно же быть на свете хотя бы одно очень странное место?!

    (Льюис Кэролл)
    Кое-что о печатях

    Время сохранило очень мало подлинных документов Древнего Новгорода. От X и XI веков нет ни одного — только более поздние копии. От XII века дошло два документа и шесть копий. С каждым веком документов все болше и больше, но все это — малая толика того, что было.

    О бедности по части документов позаботилось время, позаботились многочисленные пожары: документы, хранившиеся в частных домах, поедали мыши, они сгорали в пожарах.

    Но в самой большой степени о нашей бедности позаботились власти Московии, завоевавшей Новгород Великий.

    Особенно заботливым человеком по этой части был самый русский, самый православный царь Московии Иван IV, которого современники называли «Грозным». Этот царь просто маниакально ненавидел самую идею самой что ни на есть убогой и ограниченной демократии. Новгород он тоже, естественно, лютой ненавистью ненавидел и очень не любил всех документов, связанных с его историей.

    До XVI века на Ярославовом городище, в княжеской резиденции, хранился огромный архив Новгорода Великого. Независимого Новгорода уже нет, но архив имел шансы сохраниться. Естественно, Иван Грозный не мог допустить таких ужасов. В 1570 году он захватил Новгород и, среди множества других преступлений, велел уничтожить архив. Документы выбросили прямо в снег, где они очень быстро и сгнили. Остались только свинцовые печати, которые в те времена не накладывались на подпись, а прикреплялись к документам.{63}

    В конце XVIII века в этом месте прокопали канал, а земля, вынутая при копке, образовала насыпи по обоим его берегам. Множество свинцовых печатей хранит эта земля! Каждый год великое множество печатей можно собрать после разлива Волхова и даже после сильных дождей. Конечно, и это малая толика былого изобилия, — большая часть печатей давным-давно смыта в реку и потеряна навсегда. Но и то, что собрано, дает пищу для размышлений и выводов. Документов X–XI веков уцелело всего восемь? А печатей того же времени — больше двухсот! Значит, к 1570 году в архиве хранилось по меньшей мере столько же документов того времени. Скажем еще раз горячее спасибо православному русскому царю с истинно народным именем и попробуем понять — о чем же говорят нам эти печати, собранные после разливов.

    Казалось бы — ну о чем может рассказать свинцовая печать без документа? Но ведь сама по себе печать свидетельствует о власти. Чья печать — тот и имел право прикладывать ее к документу. В XII–XIII веке большая часть новгородских печатей принадлежит князю. Значит, именно князь ставил ее на документы, получал деньги за привешенную к документу печать.

    С конца XIII века рядом с княжескими печатями появляются печати посадников, наместников архиепископа, тысяцких, купеческих старост. Значит, именно в это время значительная часть полномочий власти перешла от князя к выборным, так сказать, демократическим органам власти.

    Вплоть до XV века самые важные документы по-прежнему снабжаются княжескими печатями, но с XV столетия княжеская печать почти не встречается. На смену княжеской печати приходят многочисленные печати «Великого Новгорода», которыми распоряжались тысяцкие и посадники.

    В XV веке князья требуют: «А печати быть князей великих, а печати Великого Новгорода не быть». Это отражает торг Новгорода Великого с князьями, переход власти от князей к городу.

    Грамоты Ярослава

    Еще в 1017 году Ярослав Мудрый даровал Новгороду особые грамоты за помощь новгородцев в завоевании Киева. За свою помощь новгородцы попросили вольности — и получили ее.

    Москали так ненавидели эти грамоты, данные Ярославом, что в XV веке, завоевав Новгород, не только уничтожили сами грамоты, но и вымарали из летописей всякое упоминание о них.

    Из своих летописей, конечно. До летописей в Великом княжестве Литовском, в Польше и в Скандинавии руки у них были коротки.

    После смерти конунга Ярицлейва (Ярослава Мудрого, если угодно) в 1054 году его колоссальная держава была разделена между пятью сыновьями. Установилась сложная система наследования, о которой — в следующей части.

    Во всех областях Руси политический строй был «сочетанием двух начал: монархического в лице князя, и демократического в лице веча» [124. С. 7]. В Новгороде, как и во всех остальных землях Руси, князь получал власть по наследству или по завещанию. Разница в том, что в Новгороде каждый новый князь после избрания клялся на грамотах Ярослава не нарушать вольностей Новгорода и только тогда мог приступить к исполнению своих обязанностей. Вечевой строй Новгорода был защищен законами и обычаями. А в Средневековье обычай был даже сильнее закона.

    Кроме того, новгородцы после Ярослава сразу научились ловить рыбку в мутной воде политической неустойчивости. Киевские князья сколько угодно могли считать Новгород своей вотчиной и считать себя вправе посылать туда князьями своих сыновей… Но раздоры и междоусобицы внутри княжеского рода Рюриковичей позволяют новгородцам искать себе князя, который им «люб».

    В 1095 году они приглашают на княжение Мстислава, сына знаменитого Владимира Мономаха. Через несколько лет великий князь Киевский Святополк II договаривается с Мономахом: пусть Мстислав перейдет в другое княжество, а в Новгороде сядет сын Святополка!

    Князья договариваются между собой, но у новгородцев свое мнение. В 1102 году они посылают посольство в Киев; едет и законный новгородский князь Мстислав. «Вот, князь, мы присланы к тебе, и вот что нам велено сказать: не хотим Святополка ни сына его; если у сына твоего две головы, то пошли его в Новгород».

    Святополк спорил с ними до хрипоты, но не переспорил, а силу применить не захотел или не решился. Послы остались при своем и ушли в Новгород вместе с «любым» им князем Мстиславом.

    Вот оставлять ли на престоле сына Мстислава, Всеволода, новгородцы сомневались. Вмешался дедушка Всеволода, по заслугам знаменитый и могущественный Владимир Мономах: в 1117–1118 годах он «посадил на новгородский стол» внучка Всеволода, а новгородских бояр привел к присяге силой оружия. Некоторых он даже арестовывал и держал в сыром темном погребе, чтобы одумались и прониклись.

    Как видно, жалованные грамоты Ярослава все же можно было нарушить… Хотя бы! Мономах ведь не был новгородским князем, не приносил клятвы на грамотах… формально закон нарушен не был: Мономах действовал, как завоеватель.{64}

    Переворот в пользу веча

    С одной стороны, выгодное дельце — быть внучком знаменитого дедушки: если что, дедушка решит твои проблемы.

    С другой стороны, ненадежно — решение зависит опять же не от тебя, а от дедушки.

    Вот умер Владимир Мономах (1132 год) — и новгородцы сразу припомнили «нелюбому» князю Всеволоду и кто в доме хозяин, и свое унижение 1118 года. В 1136 году новгородцы восстали, арестовали Всеволода и «всадиша в епископль двор с женою и с детьми и с тещею и стережаху день и нощ с оружием, 30 мужь на день».

    Два месяца томили Всеволода под арестом — отлились ему слезы новгородцев 28-летней давности. Всеволод отрекся от княжения, и его выпустили со всей семьей. Опального князя подобрал Псков, но новгородским князем он перестал быть навсегда.

    Фактически в 1136 году произошла революция, окончательно установившая вечевой строй в Новгороде. В те времена жили недолго, но новгородский боярин, в молодости участвовавший в посольстве 1102 года, стариком вполне мог увидеть конец этой почти бескровной революции: от отказа принять сына Святополка II до свержения внука Владимира Мономаха.

    С 1136 года Новгородом правило вече, а князь с новгородским вече заключал договор (как называли его на Руси — ряд). К сожалению, грамоты Ярослава, его «устав» полностью не сохранился. Но сохранились несколько «рядов» Новгорода с князем.

    Князь был необходим как глава войска, но роль князя в государстве была служебная, и условия службы князя Новгороду оговаривались жестко и строго: столько-то покосов для лошадей княжеской дружины, такое-то количество хлеба и мяса для прокорма. Столько-то платить оружейникам за починку кольчуги или за новый меч.

    Так же жестко оговаривалось, что князь не должен вторгаться в дела управления: не должен ставить своих людей в администрации, не раздавать земель (ведь они не княжеские, они новгородские), не судить подданных Новгорода, «а самосуда не замышляти».

    Договор требовал, чтобы князь не препятствовал торговле Новгорода с другими государствами, не нарушал границ и не создавал проблем с соседями… Даже чтобы князь сам не объявлял войны, не начинал походов и не заключал мира. «А коли будет Новугороду размирье с немцы, или с Литвою, или иной землею, пособляти ти, княже, по Новегороде без хитрости: а без новгородского ти слова, княже, войны не замышляти».

    В 1266 году князь Ярослав хотел идти войной на Псков, «новгородцы же возбраниша ему», и князь «отослал полки назад».

    Новгородцы даже принимали меры, чтобы князь и его дружина не сделались слишком уж влиятельной силой новгородского общества. Князь должен был жить за чертой города, в Городище. Он не должен был принимать к себе новгородцев в дружинники или в зависимые люди, приобретать любую собственность: «…а тебе, княже, ни твоей княгине, ни твоим боярам, ни твоим дворянам сел не держати, ни купити ни даром принимати по всей волости Новгородской».

    К князю обращались «государь», а не «господин». Господин Великий Новгород не имел в его лице конкурента.

    Если князь нарушал вольности, нарушал «ряд», переставал нравиться новгородцам, они поступали очень просто: открывали городские ворота и сообщали, что «перед князем путь чист».

    В 1212 году новгородцы «показаша путь» князю Всеволоду, заявив: «не хочем тебе, пойди, камо хочеши».

    В 1230 году так же поступили с князем Ростиславом: «…ты пойди прочь, а мы себе князя промыслим».

    И в 1270 году князь Ярослав Ярославич «пошел из города поневоли». А попробовал бы он не пойти, когда было сказано: «Княже! Поеде проче, не хотим тебе, али идем весь Новгрод прогонит тебе».

    Бывало и обратное — князь хочет уйти, его удерживают.

    В 1269 году князь Ярослав остановил Тевтонский орден под Раковором-Раквере и собирался уехать из Новгорода: дело сделано. Новгородцы же клянялись ему со словами: «Княже! От нас не езди; бо еще не добре… умирилися с немцами».

    Князя Александра Невского между 1240 и 1242 годами новгородцы выгнали, как человека «захватчивого» и «высокомерного». Потом позвали обратно, а он долго ломался, не хотел возвращаться.

    Бывало, что князь отказывался от предложения новгродцев занять их престол или сам уходил с престола — как князь Святослав Ростиславич в 1169 году узнал, что собирается вече против него, и сказал: «…не хощу у вас княжити».

    Но куда чаще Новгород отказывал князю.

    Всего же с 1095 по 1304 год князей сменили 58 раз. Многие князья сидели по два раза на новгородском столе, а рекорд побил Александр Невский: перед ним ворота открывали трижды. Всего же княжило в Новгороде за эти годы сорок человек.

    Последние полтора века

    С 1304 года Новгород признает верховенство московских князей. Князья эти никогда не жили в Новгороде, но присылали своих наместников. Эти наместники тоже жили на Городище, вне Новгорода. Они тоже клялись на Уставе Ярослава и целовали крест на том, чтобы «держати Новгород по старине, по пошлине, без обиды» и соблюдать все установленные древние обычаи.

    Если Новгород ссорился с великим князем Владимирским, то наместник князя съезжал с Городища. Фактически в последние полтора года новгородской вольности в Новгороде не было ни князя, ни княжеской дружины.

    Но если даже князя в Новгороде и не было, город вовсе не проваливался сквозь землю! Вече выбирало посадника, и он вел управление и суд; выбирало тысяцкого, который возглавлял ополчение в случае войны, выполнял полицейские функции в дни мира. В принципе Новгород вполне мог существовать и без князей.

    Основой гражданственности новгородцев с XI века{65} становится преданность не феодалу, не отвлеченной идее, а городской общине — Господину Великому Новгороду. Общество в Новгороде Великом было важнее государства, и в летописях общественные события, вплоть до изменения цен на соль или на пеньку, отмечались вместе с решениями князей, с войнами и договорами между государствами.

    Кое-что о демократии

    Итак, демократия? Да… Но надо уточнить, что понимается под «демократией». Слишком часто дело представляют так, что все мужское население Новгорода сходилось на вечевую площадь. Мол, в одном месте собирались 10 тысяч человек и решали все вопросы демократически. Малограмотный Фоменко ехидничает по этому поводу: мол, нигде не найден «замощенный и утоптанный участок», на котором могли бы собираться такие толпы народу.

    Но тут давайте уточним два важнейших фактора.

    Первый — это численность населения в Новгороде. Определяют ее по-разному — от 10 до 20 тысяч человек. Это — всего населения, включая мальчика Онфима, женщин, дряхлых старцев, алкоголиков и рабов. Численность дееспособных мужчин обычно определяют в 15–20 % всего населения. Получается — от полутора до четырех тысяч человек.

    Для сравнения: число граждан Афинской Архе составляло в разные периоды от 10 до 40 тысяч. Это — не всего населения; в Афинах жило до миллиона человек. В большинстве республик-полисов Древней Греции население было поменьше — от пяти до восьми тысяч взрослых мужчин-граждан. То есть полисы Древней Греции были многолюднее Древнего Новгорода: все же Греция — это юг, там тепло.

    Второй фактор — это эффективность самой демократии.

    Афинские граждане выбирали своих должностных лиц здесь же, на площади; в точности как новгородцы — посадника и тысяцкого. Такая система хороша, когда все по-соседски знают друг друга и тех, кого выбирают. Но оказалось — 10 и тем более 20 тысяч граждан — это слишком много для непосредственной демократии; не все собравшиеся на площади так уж хорошо знакомы. На афинской площади для народных собраний появились люди, название которых сохранилось до наших дней без изменения, — «демагоги». Слово это происходит от «демос» — народ и «гогос» — говорить, заговаривать. Заговаривающие народ.

    Если люди плохо знают друг друга и избираемых — их не очень сложно «заговорить». Демагоги могли представить ангела чертом и черта ангелом, убедить выбрать на должность совершенно непригодных к исполнению обязанностей людей. Или провалить на выборах самого подходящего кандидата. И демократия «буксовала».

    В Риме число граждан быстро достигло десятков… сотен тысяч… и ни о какой реальной демократии в масштабах всего Рима уже не могло быть и речи. В муниципалитетах, где тысячи людей выбирали городское начальство, — все в порядке. А вот громадным государством начали править все же представители могущественных родов… А потом потребовались диктаторы, их сменили императоры…

    Политический строй европейских торговых и ремесленных городов типа Венеции, Флоренции или Генуи чаще всего называют демократией… Но это была совсем другая демократия, чем в Афинах. Правящая верхушка города была довольно малочисленной, буквально сотни взрослых мужчин. В руках этой верхушки сосредоточивались основные богатства города, и именно эта верхушка собиралась в ратуше или на ратушной площади, принимала основные решения по управлению городом, выбирала начальство. Так управлялись большие и богатые города, с которыми связаны успехи Возрождения в Италии, во Франции.

    Управление городом в Германии, в Польше, в Великом княжестве Литовском и Русском регулировало Магдебургское право. Но эти города обычно были меньше итальянских… А кроме того, и Магдебургское право предусматривало: выбирают и могут быть выбраны или владельцы домов, или люди, вносящие крупный денежный залог. Хочешь демократии? Плати!

    Примерно такой же была и структура Новгорода. Летопись размещает вече у Никольского собора, где на вечевой площади умещалось не более 400–500 человек, — очевидно, преимущественно крупных землевладельцев. Немецкий источник 1335 года свидетельствует даже, что новгородское вече называлось «тремястами золотыми поясами».

    Новгородское вече было вовсе не десятитысячной буйной толпой, а узкосословным органом, демократией для избранных.

    Впрочем, таково было только главное городское вече. А ведь были и кончанские веча — на каждом конце свое. «Концы», «сотни» и «улицы» выбирали своих представителей для участия в более важных вечах. На кончанском вече в каждом конце присутствовали представители от «сотенных», на главном городском вече у Никольского собора — от кончанских.

    Получается — Древний Новгород был даже более демократическим государством, нежели Флоренция и Генуя! В итальянских республиках участие «низших» в управлении вообще не предусматривалось…

    Более того… Новгородцы сделали шаг в развитии демократии вообще. Многие века препятствием для ее развития было именно изобилие людей. Где, на какой площади могут сойтись сотни тысяч и миллионы людей? Ни на какой. Значит, непосредственная демократия развиваться уже не может. До изобретения института представителей демократия и не развивалась. Вот когда во Франции XIV века появилась идея представительской демократии — тут начал рождаться парламентаризм, совсем новые формы управления государством.

    Представительство низших веч на собрании высших — это, конечно, еще не представительская демократия. Но уже шаг именно в эту сторону… И еще это признак того, что новгородцы думали так же, как и все остальные европейцы. В ту же сторону.{66}

    Изъяны демократии

    Даже серьезные историки писали порой невероятные вещи о новгородском вече: пока верили в эту многолюдную буйную толпу в 10 тысяч человек. В. О. Ключевский полагал, что «на вече по самому своему составу не могло быть ни правильного обсуждения вопроса, ни правильного голосования. Решение составлялось на глаз, лучше сказать на слух, скорее по силе криков, чем по большинству голосов».

    В источниках часто упоминается, что на вече возникал крик, ссоры, даже драки. Историки делали вывод, что «осилившая сторона и признавалась большинством». Но свойственно ли это только вечу, а если вечу — то одному ли новгородскому? Есть много упоминаний и о том, как ссорились, обзывались, ругались, даже дрались бояре в боярской думе — уже в XVII веке. Есть описания побоищ между сторонниками разных партий в итальянских городах XII–XV веков.

    Наверное, уж таковы были нравы эпохи: люди искренне считали, что сила, крик, мордобой — вполне внятные и, уж конечно, вполне приличные аргументы в споре о налогах, условиях заключения мира и даже о сущности Бога.

    Такие нравы, преподнесение своего мнения с позиции силы характерны не только для демократии. Царь Московии Алексей Михайлович как-то вышиб из думы не кого-нибудь, а своего тестя, Милославского. Царский тесть сказал что-то, по мнению царя, неправильное — и пострадал: царь побил кулаками престарелого боярина и буквально пинками выбросил его из палаты, где шло заседание думы.

    Вероятно, нечто подобное происходило порой и на новгородском вече: только его участники вряд ли давали себя покорно побить. Ведь демократия — это самостоятельное решение проблем без авторитета Бога, царя или начальства. Человек в демократии действует сам по себе… Сопротивлялись? Отвечали? Вот и драка…

    Порой на мосту через Волхов сталкивались люди, пришедшие на разные веча: кончанские. Очень часто такие стычки использовались историками для протаскивания «классовой» сущности веча: якобы на Софийской и Торговой стороне собирались веча «богатых» и «бедных».

    Про имущественное положение драчунов источники ничего не пишут, это выдумка историков, попытка натянуть факты на уже существующую схему. И речь вовсе не о разделении одного общего веча на враждующие партии: такие партии никогда не оказались бы на разных сторонах Волхова.

    Но порой кончанские веча и впрямь устривали между собой побоища на грани гражданской войны. В 1418 году на Торговой и Софийской стороне стояли вооруженные, началась перестрелка из луков, а люди в латах начали сталкиваться на мосту.

    В общем, пошли друг на друга, «аки на рать», словно на внешнего врага. Появились уже первые убитые и раненые, когда владыка Симеон услышал о «рати промеже своими детьми», «испусти слезы из очие» и велел духовенству облечься в ризы и идти крестным ходом на мост через Волхов с образами Богородицы. Он встал на мосту и начал крестом и образами благословлять обе стороны. Только тогда посадник и народ опомнились, поклонились кресту и владыке и разошлись. После этого «бысть тишина в городе».

    Правительство. Повседневное управление

    Вече было высшим государственным органом Господина Великого Новгорода. Оно приглашало, контролировало и выгоняло князя. Оно назначало, сменяло и судило посадника и тысяцкого. Оно решало вопросы войны и мира.

    Вече строило церкви и отдавало государственные земли навсегда или «в кормление» частным лицам, князьям и церкви. Вече выбирало архиепископа. Вече судило любого новгородского гражданина за все преступления, за которые осужденный мог быть казнен, лишиться имущества или быть изгнан из города.

    У веча была своя вечевая изба (то есть канцелярия) с «вечным дьяком», который записывал решения и скреплял их печатями Господина Великого Новгорода.

    Но созывалось вече без регулярности. И посадник, и вообще любой человек могли зазвонить в вечевой колокол: была бы необходимость.

    Между созывами веча правил Совет господ: правительство Господина Великого Новгорода. В Совет входили тысяцкий, посадник, «старые» — то есть прежние посадник и тысяцкий, кончанские и сотские старосты.

    Тысяцкий «управлял разные торговые дела» и вершил «торговый суд» вместе с коллегией из трех старост от «житьих людей» и двух старост от купцов.

    Для исполнения решений судов и приказов администрации было до сотни приставов, подвойских, позовников, изветников, бирючей… Младшей администрации и исполнителей.

    Главный вопрос внешней политики. Война и мир

    Важнейшим вопросом для Новгорода было налаживание международных отношений, отстаивание своих интересов, том числе и путем ведения войны.

    Война с соседями — быт Новгорода (как и любого государства того времени). С 1142 по 1446 год, то есть за 304 года, Новгород воевал 26 раз со Швецией, 5 — с Норвегией, 14 — с Литвой, 11 — с Ливонским орденом. С Москвой он воевал 24 раза.

    При всей важности князя и его дружины, Новгород вполне мог воевать и сам, без князей. Победы Александра Невского в 1240–1242 годах часто трактуют как победу отборной княжеской дружины. Мол, князь защитил и спас Новгород… Не может быть более серьезной ошибки!

    Дружина Александра (две-три тысячи конных) была лишь небольшой частью новгородской армии (15–17 тысяч человек). Даже конницы у Новгорода было две-три тысячи — помимо Александра. Главную же ударную силу новгородского войска составляло ополчение — пехотинцы, вооруженные длинными копьями и топорами. Отмечу, что топор в то время был оружием грозным, чуть ли не страшнее меча.

    И еще напомню читателю, что как раз в эту эпоху, в конце Средневековья, на арену истории выходила городская пехота…

    Во Франции 1358 года восстание Жакерия стала войной феодального войска с неорганизованной, дикой толпой деревенщины. Замордованные до потери инстинкта самосохранения, мужики дрались отчаянно, отважно… и очень жестоко. Не щадя себя, бросались они под копыта рыцарских коней и на копья, сжигали и разрушали замки и дома знати, а схваченных врагов-дворян, включая новорожденных детей и дряхлых старцев, они буквально разрывали на куски.

    Но воевать с рыцарской конницей они не могли, и за считанные недели отряды повстанцев оказались разделены движением войск, разбиты поодиночке, рассеяны, истреблены. Число жертв насчитывало до 20 тысяч — при тогдашнем-то малолюдстве!

    Но задолго до Жакерии, в 1300 году король Франции захватил богатую Фландрию, множество городов которой могли дать приличный доход. Вот только горожане думали иначе, и в 1302 году восстали, перерезав и разогнав королевских наместников.

    Король двинул армию. 11 июля 1302 года под Куртре королевское войско во главе с родственником короля, графом д'Артуа, встретилось с народным ополчением Фландрии под командованием башмачника В. Жилье. Граф д'Артуа вел 10 или 12 тысяч всадников; 7500 из них были «опоясанные» рыцари, имевшие право на всевозможные знаки отличия. Городское ополчение составляло не меньше 13 — не больше 20 тысяч человек — точнее сказать невозможно.

    Земля дрожала и гудела, когда, тронувшись шагом и все ускоряя движение, 10 тысяч закованных в сталь всадников пошли в полный опор. Тогда считалось — нет в мире силы, способной выдержать удар рыцарского войска. Оказалось — такая сила есть. Рыцари были остановлены, потом отброшены. Опять дрожала земля — но уже под копытами бегущих. Четыре тысячи рыцарских трупов нашли победители на поле своей славы, 700 пар золотых шпор собрали они, и потому битва при Куртре вошла еще в историю как «битва шпор».

    Рыцарство Франции стонало, что никогда не сможет оправиться от столь страшного поражения, а гадкие горожане, не умеющие должным образом почитать феодалов и феодальную систему, прибили рыцарские шпоры к городским воротам Куртре. И всякий входящий в ворота волей-неволей вспоминал о победе городов над рыцарским войском.

    Время стерло горечь поражения. Но даже в XVII и в XVIII веках вежливые люди не говорили с французскими дворянами о битве при Куртре, о воротах с набитыми на них шпорами, — это была та самая веревка, о которой не полагается упоминать в некоторых домах.

    Главный вывод: в XIV веке на арену истории вышла новая грозная сила: горожане.

    Война 1240–1242 годов — за 60 лет до событий в далекой Фландрии. Но и Тевтонский орден поневоле использовал пехоту для взятия городов: всадникам лезть по лестницам и стрелять из арбалетов бывает как-то несподручно. И со стороны Новгорода и по той же причине пешие воины лезли на стены Раковора и взятого тевтонцами Пскова.

    Но ведь и в Ледовом побоище 5 апреля 1242 года решающую роль сыграли пешие полки. Классическое описание событий — войско Тевтонского ордена прошло через лед в самом узком месте, в проливе между Псковским и Чудским озером. Александр Невский предвидел, где пройдет противник, и расставил новгородское войско так: впереди, на льду, лучники, за ними — тяжеловооруженное пешее войско, а с боков — отборные отряды. Свою же дружину он поставил в резерв.

    Тевтонцы шли через озеро, «построились клином («свиньей») и ударили по русскому центру, к-рый им удалось прорвать. Однако с флангов по «свинье» ударили отборные дружины Александра, а с тыла — резерв» [127. С. 345].

    Все как будто правильно, все так… Только вот центр был не русский, а новгородский — так точнее. И прорывали его не немцы, а тевтонцы — опять же для точности.

    А главное: центр удалось прорвать — но так и было задумано, чтобы окружить тевтонское войско. И ведь этот самый «центр» не выпустил тевтонцев на коренной берег со льда Чудского озера! Так тоже было задумано — не выпускать! И не выпустили.

    Кроме того, кто это «ударил с флангов»? «Отборные дружины Александра»? Нет, отборные дружины Новгорода и Ладоги! Городское ополчение, тяжелая броненосная пехота остановила удар тевтонской конницы, не выпустила ее с опасного весеннего льда; такая же броненосная пехота нанесла удар с флангов и не дала врагу развернуть рыцарскую грозную «свинью», превратить ее в глубокую, в несколько шеренг, фалангу. Броненосная пехота горожан погнала рыцарей прочь от коренного надежного берега.

    Свою же дружину Александр Невский придерживал до конца, — видимо, берёг, расходуя жизни меньше нужных ему новгородцев, псковичей и ладожан. Противник отступает, бежит, дело сделано — и героический князь очень по-рыцарски наносит удар дружиной в тыл уже поверженному, но не добитому врагу. Добивает — гонит, истребляет, топит в озере. Пешим ведь не просто догнать конного, тут дружина особенно успешна.

    Поздравим князя со светлым подвигом, но все же отметим — битву на Чудском озере 5 апреля 1242 года, как и битву 11 июля 1302 года под Куртре, выиграли горожане у рыцарей.

    Выводы: Новгород входил в число тех передовых обществ Европы, которые могли противопоставить феодальной коннице силу пеших горожан.

    Еще вывод: Новгород вполне мог вести войны и сам.

    Князь, конечно, важен как организатор и как знамя. Порой само имя вождя уже половина победы. Но все же…

    Главный вопрос внутренней политики

    Главным повседневным вопросом для новгородцев было удержание власти над своей территорией. Власть над землями и промыслами делала Новгород богатым и сильным, и вел он себя так же, как и всякий феодальный владыка: одной рукой помогал и укреплял, другой — не давал стать слишком самостоятельным.

    При этом ни Орешек, ни Копорье, ни Юрьев-Дерпт новгородцы не считали городами. Это были крепости, поставленные исключительно для обороны границ Господина Великого Новгорода.

    Олонец, Вологда и Каргополь тоже были для них всего лишь опорными пунктами в малоосвоенных землях, — что-то вроде фортов на Диком Западе.

    Только Ладогу, Руссу и Псков признавали новгородцы полноценными городами. Ни с кем не делили они власти над этими городами и землями, прекрасно понимая — отними у города эти земли, и он погибнет, лишится питающих его животворных соков.

    Веча в этих городах были слабые, и в политике всего государства участия не принимали. Во главе администрации Руссы и Ладоги новгородцы ставили своих посадников, а те бдительно следили, чтобы города не стали самостоятельными, не отпали от Новгорода.

    В 1397 году Двинская земля решила отделиться от Новгорода и уйти под Москву… И тут же, в 1398 году, новгородцы силой оружия заставили ее остаться в составе Господина Великого Новгорода.

    «Или паки изнайдем свою отчину к святой Софеи и к Великому Новугороду, паки ли головы положим за святую Софею и за своего господина за Великий Новгород» — так решили новгородцы на вече. И «изнашли» Двинскую землю обратно…

    Только два раза от Господина Великого Новгорода отпадала часть его территории. Это Вятская земля, которая получила название от племенного союза финского племени вотяков. Но жили там и пермяки, с востока расселялись черемисы. С начала XIV века Вятская земля заселяется русскими людьми из Новгорода, присоединяется к нему. Фактически она отпадает от Новгорода уже в конце XIV века и живет независимо до августа 1489 года. В этом недобром месяце уже не Новгород — великое княжество Московское окончательно покорило Вятскую землю.

    Вторая потеря Новгорода — это Псков. Этот город отпал от Господина Великого Новгорода и начал жить самостоятельно…

    Впрочем, значение Пскова так велико, что разговор о нем пойдет отдельный.


    Примечания:



    3 Кстати, височные кольца могли использоваться (и использовались) и как серьги. Прикинь — пять-шесть здоровых сережек-колец, типа вятических или радимических, в одном ухе. Папуасы, а! — Прим. научного редактора.



    4 Андрюша, перестань дурить народ! Исключения все-таки бывают, хотя и крайне редко. — Прим. научного редактора.



    5 Не торопись с эмоциями, для них еще не настало время. — Прим. научного редактора.



    6 И так далее (нем.).



    37 Пожары-то были. И неоднократные. Но — не в IX веке! Раскопки показали, например, что крещение происходило действительно «огнем и мечом». Но — это уже конец X века. Насчет пожаров IX века — это уже, будьте любезны, пожалуйте на Рюриково городище. А оно само основано где-то около начала 60-х годов. — Прим. научного редактора.



    38 Собственно в черте города Новгорода (включая кремль) слоев раньше середины X века надежных нет. В Троицком раскопе вроде шла речь о второй четверти X века, но сейчас и сами московские археологи — исследователи Новгорода, на этих датах не настаивают. Так что никаких данных о трех разноэтничных поселках в археологических материалах нет. И, замечу, быть не может. Вот так-то. Гипотеза Янина — Алешковского хотя и чертовски красивая, но — проверку временем не выдержала. Так что — именно «Новый город». — Прим. научного редактора.



    39 Да не обрядов вовсе. Это же обереги. Ну — как современные нательные кресты. — Прим. научного редактора.



    40 Кстати, Холм-город и Холопий городок — две большие разницы. Это совершенно разные населенные пункты. — Прим. научного редактора.



    41 У тебя получается, что сведения поздней патронимической легенды о Вадиме равноценны летописным свидетельствам. Во всяком случае, разная достоверность источников нигде не оговаривается. — Прим. научного редактора.



    42 Кстати, ты не зря ли Кия со Щеком, Хоривом и Лыбедью делаешь современниками Рюрика? Боюсь, это слишком… хм… лихо! Не доказано ведь, что современники. — Прим. научного редактора.



    43 Термин «бандиты», вместо «партизаны», применяется сейчас в Чечне. — Прим. научного редактора.



    44 Осторожнее! — Прим. научного редактора.

    А ты самих чеченцев почитай! Хотя бы Аушева. — Ответ автора.



    45 Андрей! Напрашиваешься на порку! Давно доказано, что это — не водопроводы, а водооттоки, то есть — то, что мы сейчас называем «ливневкой», «ливневой канализацией». — Прим. научного редактора.



    46 История широко известная. Но не забывай, что в Новгороде храмы строили из кирпича и в XI–XII, и в XIV–XV веках. — Прим. научного редактора.



    47 Не могу не напомнить — в 1546 году домов в Новгороде было больше пяти тысяч. Новгород середины XX века меньше своего предка в начале XVI века. — Прим. автора.



    48 Торговый центр под Красной площадью существует до сих пор. — Прим. автора.



    49 И еще — не надо забывать, что в первые послевоенные годы была дармовая рабочая сила — заключенные и военнопленные. И — не только в Новгороде. То же — в Пскове. Зека работали и в Волго-Донской экспедиции, Артамонова, копавшей Саркел — Белую Вежу. Список можно продолжить. — Прим. научного редактора.



    50 Главный консервант — навоз. Как только в XV веке навоз начали вывозить на поля — слой изменился. Так что — изменение в сохранности слоя, вопреки мнению Арциховского, происходят не из-за присоединения к Москве, а из-за перехода к новой системе земледелия. — Прим. научного редактора.

    Не пнуть москвича Арциховского — вне сил петербуржца Белецкого. — Прим. автора.



    51 И не только там. — Прим. научного редактора.



    52 В Киеве великолепная сохранность деревянной застройки на Подоле. Слой там аналогичен новгородскому. — Прим. научного редактора.



    53 Дело не в дренажах конца XVII века, а в исчезновении навоза (см. выше). — Прим. научного редактора.

    О дренажах пишут москвичи… Опять противостояние школ! — Прим. автора.



    54 Приношу благодарность сотруднику Государственного Эрмитажа Юрию Михайловичу Лесману за интереснейший рассказ о работе такого рода. — Прим. автора.



    55 Уточняю апокрифическую фразу Арциховского: «Премия — 100 рублей! Я этой находки ждал двадцать лет»; в такой форме эту фразу мне пересказывал В. В. Седов. — Прим. научного редактора.

    Еще одна версия. Пес его поймет, кто что кричал. — Прим. автора.



    56 Осторожнее! См. выше! — Прим. научного редактора.

    А что «осторожнее»? Все равно возник. — Прим. автора.



    57 Ну, ты нахал. Зачем же народную этимологию возводить в разряд доказанных научных фактов?! — Прим. научного редактора.



    58 Время возведения вала — вопрос дискуссионный. По Алешковскому — не раньше XIV века. — Прим. научного редактора.

    Алешковский тоже дискуссионен. — Прим. автора.



    59 За владыкой новгородским было закреплено председательское кресло в Совете Господ, без его печати (по сути дела, печати привешивались от лица владыки правительственными чиновниками, а вовсе не софийскими клириками!) не были действительны никакие государственные документы. Напомню, как оценил государственное устройство Новгорода Жильбер де Ланноа: «…У них есть епископ, который является как бы их начальником». Так что фактически новгородский владыка был одновременно и архипастырем, и светским главой государства, первым чиновником Новгорода, высшим должностным лицом республики. Так сказать — един в двух лицах. — Прим. научного редактора.



    60 А в Пскове в XIV в. был «мастер церковный Кирилл», который в центре города (в Довмонтовом городе) поставил храм «в свое имя». — Прим. научного редактора.



    61 Напоминаю: новгородский архиепископ Геннадий призывал «жечи да вешати» еретиков на манер «гишпанского короля». — Прим. научного редактора.

    Сереженька! Да это же эпизод мелкий! За века на всей Руси спалили меньше ведьм, чем в неделю в любом германском городе! — Прим. автора.



    62 Так уж и часто? — Прим. научного редактора.

    Чаще, чем думают всякие русофобы. — Прим. автора.



    63 Ну, братец, ты даешь. Иван III вовсе не уничтожал архивы — он их вывозил в Москву. «Великий Государь» знал цену архивным источникам, сам привык опираться на старину — вспомни, как он затребовал Судные грамоты из Пскова, чтобы использовать их при подготовке Судебника, как он отсылался к старине во время переговоров с Юрием Делатором — послом императора Максимилиана. Все как раз наоборот было — новгородцы укрыли (возможно — зарыли) от Ивана III свой архив на Рюриковом городище. И — не извлекли его из укрывища обратно. Почему — можно только гадать. То ли физически были уничтожены на плахах в Старой Руссе те, кто архив укрывал, то ли лица, знавшие о месте укрывища, попали под депортацию 1478 года (это вернее), — не знаю, но Государственный архив Новгорода разделил судьбу монетно-вещевых кладов. — Прим. научного редактора.

    А что же тогда уничтожал Иван IV столетием позже? — Ответ автора.



    64 Осторожнее! В Новгороде были две боярские партии. Условно — «демократы» (сторонники «вольности в князьях»: какого князя хотим — того приглашаем, какого не хотим — того изгоняем) и «монархисты» (желавшие «вскормить себе князя», то есть — сторонники основания в Новгороде собственной династии, независимой от Киева). Вначале новгородцы «вскормили себе» Мстислава (будущего Мстислава Великого), но он перебрался к папе в Киев в 1117 году, оставив за себя сына Всеволода. Его новгородцы тоже «вскормили» и взяли с него крестоцелование «хощу у вас умерети», то есть — обязательство княжить до смерти и не уходить в Киев. Именно нарушение этого крестоцелования и было главным обвинением Всеволоду при изгнании в 1132 году, а затем при окончательном изгнании в 1136 году. Кстати, в 1136 году заменили Всеволода малолетним сыном, Владимиром, и только позднее (вероятно, после того, как власть оказалась в руках «демократов») Владимир Всеволодич был смещен. Это необходимо учитывать при всех оценках событий 1132 и 1136 годов. В этом плане и отредактируй следующий раздел. Править его не буду — там чуть не каждый пассаж надо переписывать. — Прим. научного редактора.



    65 Дай Бог — с конца XII или даже с начала XIV века, не раньше! — Прим. научного редактора.



    66 На вече имели право голоса представители трехсот семей (300 «золотых поясов»). Все остальное население города — худые мужики-вечники, которые, правда, своими криками могли повлиять на принятие решения. Но решение принималось только этими «золотыми поясами». Сходная ситуация в Пскове — мужи-псковичи, имевшие «клеть на крому» — это обладавшие на вече правом голоса представители семей, живших в пределах городских укреплений (так же, как и в Новгороде, их несколько сотен) и «посажане», то есть — представители семей, живших за пределами городских укреплений, на посаде. Они во всем равны «мужам-псковичам», но не имеют права голоса на вече. Со строительством новой линии крепостных стен «посажане» становились «мужами-псковичами» и получали право голоса на вече.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх