Загрузка...



  • Глава 1 «НОРМАННСКАЯ ТЕОРИЯ» МИХАЙЛО ЛОМОНОСОВА
  • Глава 2 УЧИТЕЛЯ И ПРЕДКИ НАШИ, ГОТЫ
  • Глава 3 ЗАКЛЯТЫЕ ДРУЗЬЯ С СЕВЕРА
  • Глава 4 ВАРЯГИ — КОРЕННОЙ НАРОД РУСИ
  • Глава 5 УДИВИТЕЛЬНАЯ ТАЙНА СЕВЕРА
  • Глава 6 ЗАКЛЯТЫЕ ДРУЗЬЯ РУССКОГО ЮГА
  • Глава 7 КТО НА КОМ СТОЯЛ,ИЛИ ЧЬЯ ЖЕ ЭТО ВСЕ-ТАКИ ДИНАСТИЯ?!
  • ЧАСТЬ II

    ЗАКЛЯТЫЕ ДРУЗЬЯ РУСИ

    Врагов имеет всяк из нас,

    Но от друзей избавь нас, Боже!

    (А. С. Пушкин)

    Глава 1

    «НОРМАННСКАЯ ТЕОРИЯ» МИХАЙЛО ЛОМОНОСОВА

    — …славная история великого российского народа, уже столетия испытывающего свою удивительную судьбу.

    (Федор Иванович Миллер)

    — Федька Миллер?! Норманист! Норманист! В кандалы, в кнуты его, каналью!

    (Михаил Ломоносов)
    Начало

    Весной 1749 года Конференция (то есть высшее руководство) Академического собрания Санкт-Петербурга поручило профессору Федору Ивановичу Миллеру подготовить к осеннему заседанию речь на тему: «О начале народа и имени российского».

    Крупный историк, свободно владевший русским, древнерусским и церковнославянским языками, уже в конце лета представил коллегам текст речи для обсуждения. Среди прочих ссылок на источники и работы предшественников он сослался на статью «De Varagis» («Варяги»), которая была опубликована на латинском языке Готлибом Зигфридом Байером в IV томе Комментариев Петербургской Академии наук.

    Текст речи вызвал несколько мелких поправок, и его рекомендовали к печати. Все спокойно и вполне академично… Но тут вмешался тогда еще молодой и невероятно активный Михайло Васильевич Ломоносов. Первоначально он был настроен скорее нейтрально, но тут И. Д. Шумахер заметил: мол, у будущих слушателей может возникнуть негативное отношение к речи…

    По-видимому, своим замечанием Шумахер и подсказал, что можно сделать. Михайло Васильевич немедленно сплотил некую «партию» и стал выступать с позиций российского патриотизма. Эту партию он сам и его сторонники называли «русской», но с самого начала в ней кроме Н. И. Попова и С. П. Крашенинникова состояли еще И. Фишер и Ф. Г. Штрубе-де-Пирмонт.

    Партия считала, что в этом случае научная истина вообще не очень важна. Главное — что «норманизм» задевает чувства русского народа, оскорбляет русский народ, утверждает неполноценность русских, доказывает неспособность русских создать собственное государство. То есть получается — «русская партия» вовсе не оспоривала научные выводы Ф. И. Миллера и Г. 3. Байера, но им было предъявлено несколько достаточно тяжелых политических обвинений.

    «Дискуссия продолжалась в течение 1749–1750 гг. и заняла 29 занятий Академической конференции» [52. С. 21]. В результате этих почти годовых разборок деятельность Академической комиссии оказалась практически парализованной: академики и адъюнкты выясняли, кто такие россы, а заодно — кто к какой партии принадлежит. Как обычно и происходит в таких случаях, «немецкая» и «русская» партии меньше всего заботились о торжестве истины — но «зато» чрезвычайно заботились о собственном первенстве в Академии наук. Состав этих «партий» постоянно менялся, тасовался, вчерашние «русские» постоянно и очень легко становились «немцами» и наоборот, и все это безобразие не имело ничего общего с национальностью участников. Не имело оно ничего общего и с наукой… но многим приносило весьма существенные дивиденды.

    Положение самого Ломоносова в Академии наук очень упрочилось. Сам И. Д. Шумахер — интриган и политический боец с колоссальной квалификацией — начал так его бояться, что старался при виде Ломоносова незаметно исчезнуть, а на заседаниях изо всех сил старался не высказываться при Ломоносове, даже на самые невинные темы.

    Что самое характерное — Ф. И. Миллер никогда не участвовал ни в какой партии — ни в «немецкой», ни в «русской». Всю жизнь он занимался только одним — наукой и организацией науки. На какое-то время Академия притормозила публикацию его речи… Но как только запрет сняли, Миллер тут же ее опубликовал. Едва рассеялся дым баталий, как Федор Иванович возобновил публикации своего «Собрания по русской истории».

    Что очень характерно — через несколько лет после завершения «норманнской дискуссии» Миллер стал конференц-секретарем Академии и сосредоточил в своих руках немалый организационный ресурс. В этой должности он мог бы изрядно нагадить Ломоносову… Если бы хотел. Но, видимо, он не хотел — ни единого недружественного поступка, ни одного неуважительного слова.

    Российский патриот, Миллер всегда очень уважительно отзывался о русском народе и его истории — на каком бы языке ни писал и в какой бы стране ни публиковалось написанное. Кстати, с 1747 года он перешел в русское подданство и вовсе не был «залетным иноземцем», как обзывал его Ломоносов на заседаниях Академии наук.

    До конца своих дней Ф. И. Миллер сохранил уверенность, что первая правящая на Руси династия Рюриковичей — германского, скорее всего скандинавского происхождения. Это не мешало ему искренне любить русский народ (уж если мы о любви и дружбе) и постоянно отмечать почтенную древность и славную историю россов и вообще всех славян [53. С. 479–481].

    Не менее симпатичной личностью был и Г. З. Байер — крупный ученый, близкий друг и сотрудник Татищева, он очень помог Татищеву в написании его «Истории Российской». Ни он, ни Миллер никогда ни слова не говорили о неполноценности славян, об их неспособности создать государство, о необходимости руководить славянами и так далее. Все эти высказывания им приписывались — но совершенно облыжно. Чего Байер и Миллер не делали — того не делали.

    И вообще они не пытались популяризировать науку — не только сомнительные расистские идеи, но даже и самые бесспорные научные открытия. Работали за свою скромную зарплату — и все.

    Отмечаю это с особенным удовольствием — люди, объявленные основателями расистской теории неполноценности славян, никогда не говорили ничего подобного. К тому же они никогда не принимали участия ни в каких интригах — ни в самой Академии наук, ни при царском дворе, ни в широких кругах общественности. Нигде.

    Почему это стало возможно

    Итак, получается — «норманнскую теорию» придумали не злые немцы-русофобы, а придумал ее коренной русак М. В. Ломоносов. Причем придумал откровенно как политический жупел! Придумал специально для того, чтобы пугать и обвинять своих врагов во враждебности к русским и на этом делать собственную карьеру. Он и делал: до конца жизни обвинял, ругал и преследовал «врагов русского народа» — то есть собственных врагов. Про Миллера он говаривал, что «только немецкая свинья могла так нагадить в русской истории».

    У меня есть данные, что Михайло Васильевич, заигравшись, завел даже огромную собаку, и этот пес бросался на кого угодно при одном только слове «норманист» или «норманизм».

    Возникает вопрос — почему вообще Академия наук рассматривала вопрос о «норманизме»? Вернее — почему обсуждение не окончилось сразу же, как Миллер представил какие-то доказательства своей правоты? Почему злые и убогие обвинения вообще получили какие-то права на жизнь? Увы! Для этого были свои причины, и лежали они совершенно не в сфере науки. Это — чисто политические причины.

    Дело в том, что 25 ноября 1741 года произошел очередной дворцовый переворот: царевна Елизавета Петровна с помощью гвардии свергла Брауншвейгскую династию, родственников умершей в 1740 году императрицы Анны Ивановны.

    Переворот осуществлялся под знаменами возвращения на престол дочери Петра Великого, продолжательницы его великих дел. Елизавета шла к власти как лучший друг гвардии, как патриотка, враг иноземного засилья.

    Уже в ночь переворота несколько специально отряженных людей сели писать специальный Манифест. Манифест от 28 декабря 1741 года — ярчайший пример фальсификации. В Манифесте утверждалось, что это «немец Андрей Остерман» призвал на царствование Анну Ивановну, нарушив таким образом права Елизаветы. И что он же и «прочие такие же» (то есть опять же — зловредные немцы) после смерти Анны Ивановны передали престол Брауншвейгской династии. Так вся внутренняя политическая жизнь Российской империи между 1730 и 1741 годами сводится к заговору немцев во главе с Остерманом.

    Перед выступлением 25 ноября 1741 года Елизавета дала перед иконой обет — если заговор будет успешен, никого не казнить смертью. Обет Елизавета Петровна выполнила. Миних, Остерман, другие временщики были выведены на эшафот, даже брошены на плаху, но в последний момент им объявляли о помиловании. Елизавета провела чистку государственного аппарата и армии, повыгоняла со службы довольно много немцев, — в том числе решительно ни в чем не повинных.

    Гвардии и этого было мало, она требовала изгнания всех немцев за пределы государства Российского. Только это, по мнению гвардейцев, исключит на все времена немецкое иго, и в столице еле удалось удержать гвардию от немецкой резни.

    Местами вспыхивали немецкие погромы; к чести русских будь сказано, они нигде не были массовыми, то есть нигде не били всех немцев подряд. Доставалось в основном тем, кто при Анне держался высокомерно и оскорблял чувства русского населения.

    В лагере под Выборгом, среди войск, отправленных на войну со Швецией, против немцев поднялся настоящий бунт гвардейцев. И только энергия генерала Кейта, который схватил первого же попавшегося бунтовщика и позвал священника, чтобы тот подготовил солдата к расстрелу, остановила бунт.

    Елизавета не поддерживала германофобии, ее режим не был ни террористическим, ни антизападным. Но все годы своего правления (1741–1761) Елизавета подчеркивала, что она — царица «чисто русская», иноземцам предпочтения не отдает и даже по-немецки говорит плохо.

    Первые годы правления Елизаветы прошли под знаком выздоровления после правления Анны Ивановны (1730–1740). Возвращались сосланные, воссоединялись семьи, все дружно ругали бироновщину. Что говорить — с переворотом 1741 года окончился довольно жуткий политический режим. «Бироновщина — реакционный режим в России 1730–1740 гг. при императрице Анне Ивановне, по имени Э. И. Бирона. Засилье иностранцев, разграбление богатств страны, всеобщая подозрительность, шпионаж, доносы, жестокое преследование недовольных» [54. С. 143].

    Все справедливо: это десятилетие вместило много чего, включая невероятную расточительность, жестокость, нарушение национальных интересов. Чудовищный кулак репрессий обрушился на страну… в первую очередь, конечно, на образованный и чиновный слой, на дворянство.

    Называют разные цифры угодивших в Тайную канцелярию: от 10 до 20 тысяч человек. Вторая цифра, пожалуй, даже более точна, хотя тоже примерна. Полной же цифры мы не узнаем никогда, потому что многие дела совершенно сознательно сжигались — чтобы никто и никогда не узнал, кто и за что казнен или сослан.

    Но вот в чем совершенно уверены практически все историки — что не меньше половины этих 20 тысяч, а может быть, и 60–80 % составляло русское дворянство. И получается, что за десять лет правления Анны Ивановны на коренное русское дворянство пришелся чудовищной силы удар.

    Из сословия, общая численность взрослых членов которого была чуть больше 100 тысяч человек, то ли 10 тысяч, то ли даже 15 тысяч было казнено, сослано, подверглось пыткам, сечено кнутом. Зловещая деталь — в этот период появились женщины-палачи — казнили и пытали дворян целыми семьями. До пяти тысяч людей было сослано так, что потом нельзя было сыскать никакого следа, куда они сосланы: нигде не было сделано записей, а ссыльным переменяли имена, чтобы потом нельзя было их найти. Многие, конечно, потом и нашлись, но бывало и так, что целые семьи пропадали без вести, и до сих пор мы не знаем, какова судьба этих людей.

    Так что режим и правда был кошмарный, и ненависть к нему была совершенно закономерной. Естественна и ненависть, которую испытывали к Эрнсту Бирону, фавориту (а если попросту — любовнику) царицы Анны Ивановны.

    Но, во-первых, знаменитая фраза «после нас хоть потоп» принадлежит вовсе не немцу, окопавшемуся в России, а самому что ни на есть национальному королю Людовику XV, французскому королю французов. Еле грамотная Анна вряд ли слыхала эту фразу, но вела себя в полном соответствии с ней.

    С 1730 по 1740 год в Российской империи был человек, который мог в любой момент пресечь бироновщину, в любой момент — было бы только желание. Этим человеком была императрица Анна Ивановна.

    Странно только, что все «хорошее общество» так дружно ненавидело Бирона и выдвигаемых им и Анной Ивановной иноземцев — но упорно не замечало роли самой царицы в расточении национальных богатств и в терроре.

    Приходится признать то, чего решительно не желало «в упор замечать» прекраснодушное русское дворянство, так возмущенное засильем немцев. То, чего упорно не желали видеть и историки, два века кряду певшие с голоса русского дворянства и всю бироновщину сводившие к немецкому засилью и насилию. Не только Бирон и другие немцы, но и сама императрица хотела всего, что полагалось приписывать лично Бирону и немцам, — мафиозной{24} власти, бесконтрольности, легкой приятной жизни, развлечений.

    Режим вошел в историю под названием «бироновщина», а должен бы войти как «анновщина»!

    Во-вторых, вот чем-чем, а расизмом или национализмом Бирон совершенно не отличался. Несомненно, что бироновщина — это совершенно мафиозный способ управления страной, при котором правительство не интересуется благом страны и ему попросту наплевать, что будет дальше, после него. Такой способ управления, естественно, требует и особенных людей — тех, кто по своему психологическому складу годится во временщики. Иностранцам проще быть в чужой стране временщиками, это однозначно.

    Но нет никаких оснований считать, что Бирон относился к русским плохо, хуже, чем к немцам: среди его и сотрудников и собутыльников множество русских. Справедливости ради: так же точно и Артемий Волынский близко дружил с секретарем императрицы Эйхлером, бароном Менгденом, Шенбергом, Лестоком. Так же и Андрей Ушаков охотно пьянствовал с Бурхардом Минихом.

    Ниоткуда не видно, что русское дворянство было благороднее, лучше, приличнее Остермана и Левенвольда. Русское дворянство точно так же грабило и расточало богатства страны, творило невероятные жестокости, писало доносы, шпионило… словом, составляло надежную основу режима. Без доносов и взаимного подсиживания бироновщина не прожила бы и трех дней.

    Во главе страшной Тайной канцелярии стоял «чистый русак», «птенец гнезда петрова», Андрей Иванович Ушаков. Его шпионы и палачи (в том числе и женщины-палачи) вовсе не были немцами.

    Русским дворянам «почему-то» не нравилось, когда такая система обрушивается на них, но они были готовы участвовать в ней — да и участвовали теми же доносами и службой.

    Английский резидент Рондо доносил в Лондон уже в 1730 году: «Дворянство, по-видимому, очень недовольно, что Ее величество окружает себя иноземцами… [это] очень не по сердцу русским, которые надеялись, что им будет отдано предпочтение».

    Годом позже, в 1731 году, он же доносил снова: «Старорусская партия с большим смущением глядит на ход отечественных дел, а также на совершенное отсутствие доверия к себе со стороны государыни…»

    Недоверие тоже объяснимо: в 1730 году вполне реально было введение куцей, но конституции. Сторонниками этой конституции были стариннейшие русские дворянские роды Голицыных и Долгоруких.

    Тем удивительнее позиция русских дворян, которые в 1730 году то хотели, то не хотели конституции, а потом пили с Остерманом и с Бироном — то есть с легкостью становились временщиками в собственной стране. А едва умерла Анна Ивановна, сделались невероятными националистами, во всю глотку «обличая» «иноземный» режим.

    Сам факт немецкого засилья при Анне оказывался удобным: он позволил русским видеть любые трудности страны именно в самом этом засилье. Русские люди охотно валили все на немцев и при этом не хотели обсуждать многие проблемы Российской империи и русского общества.

    Репрессивный полицейский режим? А это все Бирон, он бироновщину и завел.

    Роскошь двора? Иллюминации и карнавалы на фоне пухнущих от голода деревень? А это иностранцам русских не жалко.

    Никто не думал о будущем? А это иноземцы так решили, им же России не жалко.

    Тайная канцелярия? А кто направлял руку Ушакова? Иноземцы и направляли, Ушаков только исполнял, и попробовал бы он…

    В общем, готовые ответы есть на все возможные вопросы, и это опаснее всего. В смысле — опаснее для самих русских. Выдуманное ими самими «германское иго» очень удобно, чтобы не думать. И не задавать других вопросов…

    Например, кем нужно быть, чтобы создать в стране фактически оккупационный режим. Режим, при котором иноземцы будут чувствовать себя комфортнее русских? И какими дураками (а это еще мягкий эпитет) надо быть, чтобы позволить это?

    Сам по себе переворот Елизаветы и миф про «немецкую партию» — тема невероятно интересная. Но этой теме я посвятил другую книгу [55]; здесь и сейчас важно другое — в 1747 году в Российской империи, в Петербурге, политический климат был никак не в пользу разговоров о роли германского элемента в ранней русской истории.

    Именно это имел в виду старый опытный интриган И. Д. Шумахер, опасаясь «недовольства слушателей».

    А Михайло Васильевич тоже прекрасно уловил, откуда ветер дует, но сделал выводы прямо противоположные: использовал конъюнктуру. Воевать и бороться с гадами-немцами, обижающими русский народ, было выгодненьким дельцем, «борцу» было гарантировано сочувствие и царского двора, и широких масс узкого круга образованной публики. М. В. Ломоносов славно обстряпал это дельце — уже тем, что напугал до полусмерти своих врагов. Некоторые академики действительно выехали из России, — например, знаменитый математик Эйлер. Потом, в 1766 году, он вернулся — но в разгар «борьбы с норманизмом» предпочел уехать из России — не ровен час, и правда угодишь в погром.

    Поправилась и карьера самого Михайлы Васильевича. В 1748 году он устраивает первую в России химическую лабораторию, становится вхож в придворные круги, лично знакомится с царицей. В 1755 году он создает в Москве университет, доступный не только для дворянства (ныне Московский Государственный университет носит имя Ломоносова)…

    Вряд ли можно приписать М. В. Ломоносову какую-то специфическую неприязнь к немцам или даже какую-то идейную германофобию. Учился он в Марбурге под руководством физика и философа X. Вольфа, во Фрейберге у металлурга и химика И. Генкеля. В Германии Ломоносов провел больше пяти лет, с 1736 по январь 1742 года, и вернулся с женой.

    «Экспериментальную физику» X. Вольфа Ломоносов перевел на русский язык и вообще всегда отзывался о нем как о дорогом учителе, от жены имел дочь, эксперименты по изучению молний проводил вместе с Георгом Рихманом.

    Не уверен даже, что использование «норманист!» вместо матерщины и дрессированный на «норманиста» пес — это проявление убеждений, а не игра. Есть много примеров игр такого рода, в разные времена и с разными людьми: возглавляя «идейное» движение, надо ведь быть самым идейным; а то, не дай Бог, кто-нибудь обгонит.

    Но политическую конъюнктуру Ломоносов использовал сполна и много от нее получил: и в видные идеологи вышел, и Шумахера запугал до полусмерти.

    Суть дела

    Ну ладно… Политика политикой, интриги интригами: а из-за чего сыр-бор поднялся? Что же именно писали Байер и Миллер? Самое интересное: писали то же, о чем упоминали в Российской империи, упоминают и по сей день во всех школьных учебниках: что династия Рюрика и его ближайшее окружение — не русские, не славяне, а германцы, скорее всего скандинавы.

    С этим, кстати говоря, спорить вообще невозможно: летопись предельно ясно говорит: «Имаху дань варяги из заморья на чюди, и на словенех, и на мери, и на всех кривичех… изгнаша варяги за море». Вроде бы все предельно ясно — кто такие варяги, где они жили, известно ведь не только из славянских летописей. Но тут же — чуть менее понятное место, как раз о призвании: «И идоша за море к варягом, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзие же уране, анъгляне, друзии гъте, тако и си. Реша руси чюдь, словени и кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет. Да поидъте княжит и володети нами».

    То есть и здесь вроде все ясно… Кроме одной существенной детали: варяги — это, получается, и есть русь. Живут за морем свей (шведы), англичане и готы — а кроме них, живут еще и русь… Одновременно они и варяги, и русь — так получается.

    Есть три мнения историков, как надо объяснять это место в летописях.

    1. На слово «русь» не обращают внимания, с варягами все ясно? И хорошо, и порядок — позвали из Скандинавии, из-за моря, варягов. А русь? Что это значит, все равно непонятно, стоит ли дергаться?

    2. Ну да, были какие-то непонятные варяги, которые вместе с тем русь. Наверное, такое варяжское племя…

    3. Летописец работал в XI веке, он уже привык, что все, кто имеет отношение к Руси, — это русь. Вот он и назвал варягов русью — хотя в IX веке никакой русью они еще не были.

    У автора сей книги есть свое мнение… четвертое. Это мнение будет изложено в следующей главе. Пока что главное — с варягами все ясно. Тем более не только у самого Рюрика, у всех его наследников имена тоже варяжские. Не немецкие — а именно скандинавские. Нет у немцев такого имени — Ингвар. У скандинавов оно есть, на Руси это имя произносилось как Игорь. Имен Аскольд и Дир тоже нет в континентальной Германии, но в скандинавских сагах упоминаются такие скандинавские языческие имена.{25}

    Имена Олег и Ольга так укоренились на Руси, что их трудно признавать пришлыми, неславянскими. Но это — типичные германские имена; в Скандинавии они звучали бы как Хельг и Хельга. Языки разных германских племен различались довольно сильно. Известны саксонские вожди, пытавшиеся завоевать Британию в V веке, воевавшие со знаменитым королем бриттов Артуром и его рыцарями Круглого стола: звали их Хорса и Хенгист, что означает — Кобыла и Жеребец. Кони ведь — священные животные. Наверное, обычай давать такие имена — очень древний у германцев, раз имена эти встречаются во всех племенах, давно разошедшихся по свету. Хельга-Хорса во Франции превратилась в Клотильду; а имя — по происхождению то самое.

    Воевода Свенельд служил еще Рюрику и дожил до времен Святослава.

    Известны имена «мужей князя Олега», которые участвовали в посольстве в Византию в 913 году: Карл, Фарлаф, Веремид, Рулав, Стемид.

    Святослав Игоревич — первый киевский князь со славянским именем, хотя и с варяжским отчеством (но оба родителя которого — варяги). Владимир Святославович — первый киевский князь, у которого имя-отчество чисто славянские. Но и он воевал с полоцким князем Рогволдом, чтобы жениться на его дочери Рогнеде, — уже в X веке.

    Если же взять IX век, то во всей истории Руси там встречаются только два славянских имени: в Новгороде Рюрика пытается свергнуть некий Вадим — он хочет уничтожить монархию и вернуться к народоправству. Второе славянское имя — Гостомысл, мудрый старейшина в том же Новгороде. По легенде, Гостомысл и настаивал на призвании варягов — хотел прекратить междоусобие.{26}

    Но в том-то и дело, что «антинорманисты» далеко не всегда сомневались в варяжском происхождении Рюрика и его династии. Сомневались они, главным образом, в связи варягов и руси. Действительно, в той же «Повести временных лет» сказано о том же самом слове: «В лето 6360 (852 год. — А. Б.), индикта 15, наченьшю Михаилу царствовати, начася прозываться Русска земля. О чем бо увядахом, яко при сем цари прихожиша Русь на Царь-град, яко же пишется в летописании греческом».

    Такая запись в «летописании греческом» и правда есть. Точность даты подтверждается упоминанием индикта — то есть цикла, по которому в Византии платились налоги. Перепутать год индикта было делом совершенно немыслимым — слишком многое от этого зависело. И получается — некий народ русь известен еще за десять лет до призвания варягов в 862 году.

    Может быть, это такие варяги прибыли из Скандинавии? Утверждать наверняка нельзя решительно ничего, но вот есть и еще одно сообщение: сирийский автор VI века Псевдо-Захария, или Псевдо-Захарий, пишет о народе «hros», обитающем к северо-западу от Дона.

    Но больше всего о народе русь рассказывают Вертинские анналы: французская монастырская летопись на латинском языке, посвященная истории государства Каролингов (741–882).

    Вертинские анналы рассказывают, что в 839 году византийский император Феофил послал к французскому королю Людовику Благочестивому «неких людей». Император просил пропустить их на родину через свои владения, «потому что путь, которым они попали в Византию, представляет большие опасности». Люди сообщили, что их народ называется «рос», столица их государства — Кыюв, а царь народа, пославший их к Феофилу «ради дружбы», называется «хакан» [56].

    По срокам — очень подходящая для антинорманистов запись… Только вот беда — родным-то языком этих рослых светловолосых людей был почему-то древнешведский. Вот незадача!

    А в финском языке слово Ruotsi обозначает шведов… Нехорошо получается.

    Кроме Вертинских анналов и записи в «Повести временных лет», народ русь начали искать по всей Восточной Европе, отыскивая корень «рос/рус» в самых различных географических названиях.

    Упомянули, разумеется, и речку Рось с притоками Россавой и Роськой — на Правобережной Украине. Нашли, что от корня «русь» и «рось» происходят названия многих рек юга Восточной Европы… Вот только народ рось или русь, какие-либо «древние этнические элементы» «росы», «русь», «росомоны» в Северном Причерноморье и Поднепровье [57. С. 484] так и остались «непойманными».

    Впрочем, готские древности на всем пути народа от Балтики к Черному морю тоже очень фрагментарны; известны буквально несколько десятков их кладов, погребений, поселений. Если народ находится «на марше», он оставляет очень мало археологических памятников. Гунны на своем пути из Северного Китая в Причерноморье вообще не оставили памятников, которые достоверно были бы гуннскими: потому что весь этот путь проделан ими был за три года. Может быть, с руссами-россами произошло нечто подобное? Народ быстро переселился в земли восточных славян, за короткий по меркам истории срок (одно-два-три столетия) растворился, исчез среди славян. Древности такого народа почти невозможно отыскать.

    В XVIII веке появилась еще более интересная версия: предполагаемый народ россов-руссов стали связывать с одним из балтских племен — с пруссами. До XIII века пруссы обитали на южном побережье Балтийского моря, между устьями Немана и Вислы. В IX–X веках немецкие миссионеры пытались нести им христианство… Безрезультатно — пруссы убивали миссионеров, упорно оставаясь язычниками.

    В XIII веке земли пруссов были завоеваны немцами; официальные советские источники настаивают на том, что «подавляющая часть коренного населения (пруссов. — А. Б.) была истреблена захватчиками, а территория П. (Пруссии. — А. Б.) заселена немецкими колонистами. Оставшиеся в незначительном количестве древние П., о которых еще упоминают источники XIV–XVI вв., впоследствии частью вымерли, частью подверглись насильственной германизации»[58. С. 199].

    Дело было не так трагично — и германизация пруссов была не такой уж насильственной, и вымерли они вовсе не поголовно. Уже в XVII веке немецкие историки еще собирали фольклор пруссов, изучили их язык, издали несколько книг на эту тему.

    Но главное — довольно давно историки начали связывать пруссов и руссов. Предположений, собственно, два: или существовал особый народ руссов, родственный пруссам (о версиях прародины руссов в Восточной Германии уже писалось). Или пруссы — это и есть руссы. Часть балтского племени пруссов в VI, VII, VIII, IX веках ушла на восток и юго-восток, покорила часть восточнославянских племен, дала им свое название как общее название надплеменной общности — всех «лучших людей», входивших в эту империю. Естественно, эта кучка балтов быстро растворилась среди славян и финноугров, но даже и без этого — ситуация практически безнадежная для археологов. Ведь балтские поселения с трудом отличаются от славянских, есть масса переходных типов культуры…

    Еще в XIX веке некоторые немецкие историки считали: Рюрик и его братья — сыновья ободритского князя Готлиба, погибшего в войне с датским конунгом. В своей книге [59] историк XIX столетия ссылается на ученого XVII века Фридриха Хемница — мол, у него были документы.

    О связях пруссов и руссов в Германии иногда пишут и по сей день, версия это совершенно реальная. Но проследить путь маленького балтского племени среди славян практически невозможно. И никаких документов «от Хемница» тоже никто никогда не видел.

    Михайло Васильевич прекрасно знал об этих изысканиях германских ученых, прямо ссылается на них, но идет гораздо дальше немцев: «Приступая к показанию Варягов Россов, кто они и какого народу были, прежде должно утвердить, что они с древними пруссами произошли от одного поколения» [47. С. 43]. И далее пишет, «что вышепоказанные Пруссы были с варягами Россами единоплеменны» [47. С. 44].

    Вот так. Не было вообще никаких скандинавов, Рюрик был прусским вождем. Действительно — уж воевать с «норманизмом», так воевать. Мне не известен ни один серьезный специалист, который поддерживал бы точку зрения Ломоносова; все как-то склонны отделять варягов и от хорошо известных историкам пруссов IX–XI веков, и от предполагаемых россов-руссов.

    Очень вероятно, что он когда-то и существовал, народ россов. Совершенно нельзя исключить, что он и правда вышел из Прибалтики; что руссы и пруссы — два варианта названия одного народа.

    Но пока с народом рос-рус царит полная неясность. По крайней мере, русы явно не славяне, а, вероятнее всего, германцы. По крайней мере, по обычаям.

    Почему это важно до сих пор

    Удивительным образом — пресловутый спор о «норманизме» не иссяк тогда же, при Ломоносове; он так и прошел через всю русскую историю XIX и XX веков. О том, откуда пришли варяги и главное — кто такие росы-русы, спорили в середине XIX века и в начале XX, спорили в 1930-е годы и продолжают спорить теперь.

    Почему?!

    Да потому, что это важно для самооценки народа, для его самоопределения. Сам факт то ли призвания варягов, то ли завоевания варягами Руси многим кажется каким-то обидным. Если племя русов завоевало славян, а потом нас завоевали еще и варяги — это вообще что же такое получается?! Вечно нас завоевывают немцы… Наверное, русским так легко был поверить в «норманизм» (а в него ухитряются верить и сегодня) потому, что в самом факте этих завоеваний им видится что-то унизительное и обидное. Одна обида развивается в сторону другой: ясное дело, «они» «нас» за людей «не держат», считают неполноценными и неспособными к созданию собственного государства. Если людям «обидно», их очень легко убедить в логике: «Раз Рюрик варяг, немцы нас не считают за людей». Логика, конечно, странная, но сторонников у нее довольно много.

    До сих пор живет миф о зловредном «норманизме». Верят и в особую «немецкую партию» при русском дворе. Даже Ключевский не был вполне свободен от этого русского поверья. С одной стороны он заявлял, что ему не интересны как приверженцы норманнов, так и враги норманизма, «варягоборцы». И становится совершенно равнодушен к сторонникам обеих крайностей, как только те «начнут уверять, что только та или другая теория освещает верным светом начало русской национальности» [60. С. 113].

    Но тут же в другом сочинении писал: «Так удачной ночной феерией разогнан был курляндско-брауншвейгский табор, собравшийся на берегах Невы дотрепывать верховную власть, завещанную Петром Великим своей империи, — писал такой серьезный историк, как В. О. Ключевский. — По воцарении Елизаветы, когда патриотические языки развязались, церковные проповедники с безопасной отвагой говорили, что немецкие правители превратили преобразованную Петром Россию в торговую лавку, даже в вертеп разбойников» (61. С. 131–132).

    Только ученые следующего поколения, в XX веке, с облегчением констатировали: «…дни варягоборчества, к счастью, прошли» [62. С. 12].

    Увы, времена эти еще не раз возвращались.

    Наверное, обсуждение «русско-немецкого вопроса» было совершенно неизбежно уже в XVIII веке — слишком много немцев оказалось и в управленческом аппарате, и в науке. Вопрос только, когда именно должно было произойти это обсуждение, и в его формах. Формы же оказались безобразны. Сказочка о «немецкой партии» воспроизводится до сих пор — видимо, она слишком удобна.

    В «норманизм» в России тоже верят. Многие до сих пор уверены, что «немцы так думают» — а в самой Германии ни о каком таком «норманизме» и слыхом не слыхали. Конечно же, советские ученые и публицисты не упускали случая попрекнуть идеологов Третьего Рейха «норманизмом». Но и это неправда.

    В Третьем Рейхе охотно распространялись нелепые представления о том, что само название «славяне» происходят от «sklaven» — рабы, в головы бедным подданным Гитлера и Геббельса внедрялись мысли о неполноценности славян. Германец Рюрик в роли культуртрегера, несущего свой нордический стойкий характер в земли sklaven — это было то, что нужно! Но и тогда нацисты в описании походов Рюрика делали массу ошибок, германские имена первых князей и их приближенных не интерпретировали и Рюрика с росами-русью не связывали. Уверен — будь у них нужные сведения, нацисты своего не упустили бы. Видимо, они плоховато знали историю.

    Крики про «норманизм» становятся громче в периоды русской великодержавности, — когда «нужно» любой ценой доказать: Россия — родина слонов. В эпоху сталинщины «норманистов» поносили даже активнее, чем «безродных космополитов». Начали ругать их раньше, уже в середине-конце 1930-х годов, а кончили позже, потому что даже и после смерти Сталина успокоились не сразу.

    «Норманистические бредни так называемого финского «профессора», «неграмотная буржуазная чушь», «высосанные из пальца бездарные теорийки» — все это из статьи 1949 года в профессиональном альманахе «Советская археология». Повод? Некий профессор из Финляндии допускает, что название одного из порогов Днепра — германского происхождения. А ведь «каждому ясно», что все названия у нас на Родине могут быть только нашего происхождения — чисто русского и притом рабоче-крестьянского.

    Вот официальное мнение уже более поздних времен: «Норманисты» — сторонники антинаучной «норманнской» теории происхождения Древнерусского государства, выдвинутой и усиленно пропагандировавшейся работавшими в России реакционными немецкими историками 18 в. Г. З. Байером, Г. Ф. Миллером, А. Л. Шлёцером и др. Стремясь оправдать немецкое засилье в России и сохранить захваченное иностранцами при попустительстве придворной клики положение в русской науке и культуре, Н. выступали с отрицанием способности русского народа к самостоятельному историч. развитию. Образование древнерусского государства и все важнейшие события в его… жизни Н. приписывали норманнам (варягам), утверждая, что они будто бы стояли по культурному развитию и социально-политич. строю выше славянского населения Древней Руси, что находится в полном противоречии с историч. фактами».

    Ну и конечно же: «Несостоятельность аргументации Н. была показана уже в работах многих русских историков XIX–XX вв. (С. А. Гедеонов, В. Г. Васильевский и др.). Исходя из марксистско-ленинского учения о государстве и опираясь на большой археологич. материал, советские историки окончательно разгромили «норманнскую» теорию» [63. С. 178].

    Для людей, не отягощенных образованием, даже ругать «норманистов» и доказывать древность русской культуры недостаточно — они слишком плохо знают, и кто такие норманисты, и что такое культура. У них возникает желание еще радикальнее переиначить раннюю русскую историю… Например, объявить Рюрика и варягов славянами… Ну хоть что-то придумать по этому поводу! Преимущество 1930-1950-х годов перед нашим временем простое — тогда больше уважали науку, полет фантазии ограничивался ее данными. Мы живем не в такое страшное время, но вот почтение к научной доказательности изрядно утратили. Ну, и появляются в печати перлы про то, что Рюрик, «конечно же», был славянином, а вовсе не гнусным варягом и не приплыл из-за моря, а жил-поживал в Старой Руссе [64].

    История слишком тесно связала и слишком часто сталкивала народы славянского и германского корня, чтобы между ними никогда не возникало «разборок». В ходе «разборок» появляются и мифы, и прямые попытки «дразниться». Надо понимать, почему появились эти дразнилки и мифы, но нельзя же всерьез опираться на них в своей работе. В следующей главе мы уже будем заниматься фактами, а не бабушкиными сказками.

    Глава 2

    УЧИТЕЛЯ И ПРЕДКИ НАШИ, ГОТЫ

    Среди непогоды и ветра

    Вдруг роза в саду распустилась.

    Не зря кипятком поливали.

    (Мергиона Пейджер)
    Судьба готов

    История тесных связей славян и германцев уходит в седую древность. Не будем даже говорить о временах культур боевых топоров. Общение шло и во времена, когда германцы, балты и славяне вполне определенно разделились. Во II веке по P. X. племя готов обитало на южном берегу Балтики, в низовьях Вислы. Название польского города Гданьск восходит к более раннему Gutisk-andja — готский берег. Вот что интересно: современное немецкое название этого города — Данциг — гораздо дальше от первоначального готского, чем польское Гданьск. Это один из многих случаев, когда невольно возникает мысль — да кто же наследники готов?! Современные немцы — вовсе не прямые и не единственные наследники, это уж точно.

    Еще в I веке до P. X. готы обитали на острове Готланд и на северном побережье Балтики. Там, на прародине готов-готонов соседями их были скандинавские племена.

    Язык готов относится к группе восточногерманских, то есть сами они не скандинавы. Но многие особенности готского языка сближают его именно с северогерманскими языками! Наверное, это признак долгого существования бок о бок со скандинавами.

    На южном берегу в числе соседей готов оказались племена балтов и северных славян — будущих словен ильменских.

    Между 150 и 180 годами готы двинулись на юго-восток, пересекли всю лесную и лесостепную полосу Восточной Европы. Между 200 и 250 годом они осваивают теплое Причерноморье, в 260-е годы захватывают греческие города Северного Причерноморья, поселяются в Крыму. Опустошительные набеги готов на Римскую империю заставили римлян уступить им провинцию Дакия.

    С этого времени в Северном Причерноморье складывается мощный союз племен во главе с королем Германарихом, или Эрманарихом. Форма имени никакой роли не играет. В этом союзе готы играли главную роль — роль завоевателей и покорителей. А подчинялись им племена сарматов и славян. Увы им, нашим горе-«патриотам», кому нестерпим даже варяг-Рюрик! Уже в III веке, за 600 лет до Рюрика, германское племя строило общее со славянами государство… И было в нем имперским народом, разумеется.

    В 375 году готский союз племен разгромили гунны, и готы ушли из Северного Причерноморья. Западные готы (вестготы) жили в устье Дуная. Они ушли очень далеко, за полторы тысячи километров от Черного моря — на запад.

    В 418 году вестготы создали первое в истории «варварское королевство» — то есть примитивное государство первобытного племени на территории Римской империи. Вестготы отторгли у Рима часть его территории в Южной Галлии и заставили жителей своего государства платить налоги своим королям. Столицей их стал город Тулуза.

    Вестготы старались расширить границы своего королевства, а другие германские племена завоевывали земли Рима, старались основать свои государства на римской земле, богатой и теплой.

    К VI веку вестготы завоевали большую часть Иберии-Испании, а племя франков завоевало их собственное государство. В 507 году франки взяли Тулузу, новой столицей вестготов стал Толедо. В Испании вестготы конфисковали у крупных землевладельцев две трети их земель и расселились на них. Тем не менее восстаний римляне не поднимали. Первобытный народец, живший общинами, оказался владыкой земель с древней историей, теплых, с роскошной растительностью.

    Вестготы и богатые римляне приносили присягу и служили одним королям, воевали в составе одних армий и против общих врагов. Постепенно шло смешение вестготов и римлян, вестготы сделались одними из предков современного испанского народа.

    В 711–718 году Испанию завоевали мусульмане, и на этом история государства вестготов закончилась навсегда.

    Восточные готы — остготы — после 375 года пошли в двух направлениях. Большая часть их отправилась тоже на запад, в давно подаренную им римлянами Дакию и Паннонию. Они жили там, и 23 августа 476 года вождь маленького германского племени скиров Одоакр зарезал последнего римского императора. Впрочем, Одоакр давно оторвался от своего племени и был предводителем одного из бесчисленных наемных отрядов, служивших в римской армии императорам Рима.

    Корона же императоров Западной Римской империи давно потеряла всякую ценность, а императоры — всякую власть. Большая часть Западной Римской империи была разорвана между варварскими королевствами; в самой Италии царила полнейшая анархия, настоящая власть принадлежала главам воинских отрядов. По иронии судьбы последний император Запада носил имя Ромула — как основатель Рима. Ромул Август, получивший кличку Августул — что можно перевести как «Августеныш» или «Августенок»: императору было 17 лет.

    23 августа 476 года Одоакр зарезал Августеныша, а корону императора Запада отослал в Константинополь со словами: «Не может быть на небе двух солнц, не может быть на земле двух императоров». Эта дата считается границей двух огромных периодов истории: истории Древнего мира и Средних веков.

    «Королевство Одоакра» не было прочным; большая часть Италии ему не подчинялась, шла бессмысленная война всех против всех.

    В 488 году в Северную Италию входят остготы, и уже в 493 году вся Италия принадлежит им. Вождь остготов Теодорих собственноручно убил Одоакра, как Одоакр убил Ромула Августа.

    Остготы отобрали не две трети, а только треть земли у владельцев. Началось такое же постепенное сближение готов и римлян, какое шло в Испании. Не всем остготам нравилась политика короля Теодориха и его дочери Амалазунты, их сближение с римлянами, перенимание римских обычаев. Часть племенной знати хотела любой ценой остаться вождями первобытного племени… А может быть, сказывалась конкуренция: образованные римляне умели лучше управлять государством, давали королям более дельные и полезные советы, чем готы…

    Части готской знати это не нравилось, и в 526 году знатные заговорщики убили королеву Амалазунту — задушили в бане горячим паром. Сам способ убийства — насмешка над королевой, мывшейся в бане «по-римски». Королева вообще часто нарушала священные законы своего племени: она мыла ноги на ночь, пользовалась пудрой и духами, украшала покои скульптурой и картинами, и даже — страшно подумать! — умела читать и писать. Королеву необходимо было убить — просто захватывает дух при мысли, к чему бы все это привело уже в следующем поколении!

    Убийство королевы Амалазунты, союзницы Восточной Римской империи, развязало руки императору Византии Юстиниану. Император давно хотел прибрать к рукам распавшуюся державу, восстановить Римскую империю такой, какой она была до начала V века — до 418 года.

    В 535 году в Италию вторглось огромное войско византийского полководца Велизария. Он сумел нанести ряд поражений остготам, но увяз в бесконечной партизанской войне. По всей стране ходили армии, сеять не имело смысла — или вытопчут посевы, или отнимут урожай. По разным оценкам, Италия потеряла от трети до половины населения, ее города запустели, поля начали зарастать кустарником.

    В 541 году остготы выбрали нового короля — Тотилу. Король провозгласил себя не племенным вождем остготов, а владыкой Италии; он принимал в свою армию даже беглых рабов и тут же давал им свободу. Тотила разгромил византийцев в нескольких сражениях, но силы были неравны: из Византии шла новая армия во главе с придворным евнухом Нарсесом.

    В 552 году армия Нарсеса окончательно разгромила войско Тотилы при Тагине. К 554 году вся Италия воссоединилась с остальной империей. Вот только порадоваться этому и проявить рабскую преданность византийским императорам смогли не все: по некоторым данным, к тому времени Италия потеряла от 60 до 80 % всего населения.

    При Тагине последний «рекс» готов Тотила сражался в передних рядах и погиб; тело его так и не было найдено. Остготы не сдались в плен — они навсегда покинули Италию. Часть ушла к франкам и бургундам, но большая часть вернулась в Паннонию, на Дунай — в земли южных славян.

    Даже из моего предельно краткого описания видно — готы сыграли очень заметную роль не только в истории лесов Восточной Европы, но и — без преувеличения! — в мировой истории. Об этих событиях написано много книг. Я рекомендую читателю великолепную, но суховатую научную работу [65] и не менее блестящий, но совершенно в ином духе исторический роман В. Иванова [66].

    Теперь время напомнить, что не все остготы ушли на запад после 375 года. Часть их навсегда осела в Крыму. Крымская Готия существовала все Средневековье; и в XV, и в XVI веках находились люди, называвшие самих себя готами.

    В XVI веке фламандец О. Г. де Бусбек долго изумлялся, слушая готскую речь в Крыму. Он записал 68 готских слов, и современные германисты подтверждают — это слова готского языка, даже не очень изменившиеся за тысячелетие с лишним.

    Последних крымских готов истребили мусульмане уже в XVIII столетии, незадолго до завоевания Крыма Российской империей. Готы были христиане, естественные союзники России и всего христианского мира. Эти готы все еще говорили на языке, который немцы, служившие России, понимали без переводчика.

    В 1774 году, после Кючук-Кайнарджийского договора, правительство Российской империи построило даже город Мариуполь — специально для греков, выезжавших из Крымского полуострова. Крымское ханство формально оставалось независимым, мусульмане могли отомстить за поражение, вырезать единоверцев тех, кто оказался их сильнее. Многие греки ушли из Крыма — и спаслись. Для готов построить город не успели…

    Крым окончательно стал территорией Российской империи в 1783 году. Незадолго до этого две последние деревни готов были стерты с лица земли мусульманами. И в крови крымских греков текло немало готской крови, но для последних готов, говоривших еще на готском языке, спасение пришло чересчур поздно.

    Носители культуры

    Каждое племя — и славянское, и германское, было маленьким народцем со своим языком, чертами характера, привычками. Это для нас все они сливаются в единое, мало расчлененное пятно: «германские племена». Современники очень даже различали характеры этих племенных союзов, каждый народец имел для них свое лицо. Некоторые племена — как вандалы, например, прославились в основном тупым зверством и погромами в римских городах. Слово «вандализм» справочник трактует как «бессмысленное уничтожение культурных и материальных ценностей. Слово произошло от названия др. — герм, племени вандалов, разграбивших в 455 г. Рим и уничтоживших мн. памятники антич. культуры» [67. С. 285].

    В отличие от вандалов готы на редкость умели учиться, перенимать новое, живо интересовались более высокой культурой. Ни в городах Северного Причерноморья, ни в Италии, ни в Испании, ни в Галлии они не учиняли погромов. Многие готы знали греческий и латынь, любили живопись и скульптуру, читали римские и греческие книги. Они отнимали часть земли у законных владельцев? Несомненно. Но давайте сравним их с другими, и вовсе не только с вандалами.

    После войн Велизария и Нарсеса за Италию в эту несчастную страну в 568 году вторглось еще одно германское племя — лангобардов, то есть длиннобородых. Длиннобородые истребили почти всех владельцев земли и поделили пахотные земли Италии между собой. Готы грабили, но не истребляли. Они охотно женились на римских женщинах и отдавали своих дочерей за римлян.

    Готы — один из первых народов, которые жили вне Римской империи. И приняли христианство. В 341 году в Константинополе гота Ульфилу рукоположили в священники и возвели в сан «епископа готов». Ульфила (Wulfila) — не особенно христианское имя; в переводе оно означает «Волчонок». Но ведь и имена Владимир — (владей миром{27}) и Ярослав (яростью славный) звучат не особенно смиренно. Один из пап Римских носил германское имя Гильдебранд — «пожар войны». Что не особенно мешало ему быть совсем неплохим папой Римским.

    Ульфила крестил готов ДОБРОВОЛЬНО. Сами готы ХОТЕЛИ принимать обряд крещения: ничего похожего на события 988 года, когда княжеская дружина загоняла киевлян в Днепр. Тогда изваяние Перуна бросили в воды Днепра, а киевляне бежали за идолом, крича: «Выдубай, боже!» (что значит: «выныривай, боже!). В одном из водоворотов идол нырнул и окончательно не «выдубнул». В этом месте заложили Выдубецкий монастырь, сегодня находящийся на окраине Киева. Может статься, было и не совсем так, но такова легенда, отразившее народное сопротивление крещению.

    Так вот — у готов ничего подобного не было, народ согласен был креститься. Ульфила стал готским Кириллом и Мефодием: он создал готский алфавит и перевел на готский язык Библию.

    Ульфила прожил долгую жизнь — в 375 году он увидел, как пала держава готов под ударами гуннов, а скончался только в 383 году, в возрасте 72 лет — в Крымской Готии.

    Тщетно искать историка VI, даже VIII века, происходящего из племени вандалов, лангобардов или англов. Саксы и бавары оставили довольно скудные, но все же хроники. Франки совсем молодцы с их Вертинскими анналами, Аахенскими анналами, с «возрождением», совершавшимся при дворе Карла Великого, на рубеже VIII и IX веков; — но тут сказалось влияние несравненно более культурных галло-римлян в Галлии.

    В отличие от племен, историю которых изучали в основном соседи, готы имеют своего историка Иордана — он оставил обширный труд, написанный в VI веке. Иордан был секретарем военачальника из племени аланов, служившего в войсках Византии, и описал историю готов, «империи Германариха» и империи гуннов до 551 года [17].

    Не случайно в западном мире готы сделались символом чего-то никак не римского — но равновеликого по смыслу, не менее важного. В XII–XIII веках в Европе начал рождаться новый архитектурный стиль. В отличие от массивных, приземистых сооружений романского стиля, здания нового типа устремлены ввысь, словно пытаются вознестись к небесам, подальше от греховной земли. Для всех было очевидно, что возникает некий новый архитектурный стиль, прямо не связанный с наследием Рима, — с другой философией, другой логикой организации пространства.

    Стиль стали называть «готическим», — хотя последние готы в те времена уже доживали в Крыму, а к истории Европы никакого отношения не имели. Всякий раз, когда мы говорим или пишем о готическом соборе в Киеве, Риге или Кракове — мы тем самым поминаем и готов, — даже если произносящий это слово не имеет о готах ни малейшего представления.

    Так была еще раз увековечена память этого маленького славного народа.

    Готы и славяне

    Готы — давние соседи славян. Готы сыграли совершенно особую роль в истории славян, расколов их на западных и восточных. Готы покорили славян и вовлекли их в дела своего племени, своей державы. Эта связь началась в Прибалтике, пронесена была по всему пути готов и продолжалась в Причерноморье — причем в разное время с готами контактировали разные славянские племена. Получается — готы общались со всем славянским миром. Весьма вероятно, часть славян оказалась подхвачена движением готов на юг, ушла вместе с ними — особенно профессиональные воины.

    Готский союз племен в Северном Причерноморье называют по-разному. Скромное название «союз племен» нравится не всем, в ход идут такие определения, как «держава Германариха» и даже «империя Германариха». Империей этот союз племен не был, но готы и впрямь частью покорили, частью взяли в союзники много племен: наверняка — сарматских и славянских, очень возможно — балтских. Среди подданных Германариха были греки, аланы, даки, фракийцы.

    Среди прочих союзников готов в книге Иордана помянуты и некие «вероломные росомоны». Один из вождей росомонов изменил Германариху и бежал. Тогда Германарих велел казнить жену предателя, Сванильду. Римлянам такое решение показалось бы варварством: по римскому праву, за проступок отвечал только сам преступник, но не его близкие. В неспокойном варварском мире ни у германцев ни у славян, ни у гуннов, ни у сарматов казнь жены за преступление мужа не казалось дикостью или «перебором». В роду все отвечали за всех, связанные круговой порукой в самом прямом, самом непосредственном смысле этого слова. Род отвечал за преступление всех своих членов — коллективная ответственность в чистом виде.

    Так же естественно, как круговая порука и коллективная ответственность, вспыхивала и кровная месть. Братья казненной Сванильды подстерегают и убивают Германариха. В действиях братьев нет ничего чрезвычайного для людей родового общества; на их месте и сам Германарих поступил бы точно так же.

    Возникает вопрос — кто же они, росомоны? Некоторые ученые видят в этом племени самих славян — например, академик Б. А. Рыбаков [68. С. 90].

    Для этого есть основания: некоторые ученые предполагают, что Сванильда — это перевод на готский язык женского имени, звучавшего примерно как «Лебедь» или как «Лыбедь». Если все верно — то легенда о Щеке, Кие и Хориве опускается на несколько веков в глубь от IX века, в эпоху готов. Тогда росомоны — и в самом деле славяне.

    Другие не менее уверенно говорят о неком германском или балтском племени росов-русов, пришедшем вместе с готами. Такую возможность допускал еще Ломоносов.

    Очень возможно, что с берегов Балтики вместе с готами и правда двигались на юг другие германские и балтские племена, этому есть много свидетельств. Порукой тому — хотя бы знаменитое Ковельское копье, найденное в 1858 году близ города Ковеля, на Волыни. Железный наконечник копья покрыт магическими знаками, инкрустированными серебром. Среди этих знаков и свастика, и какие-то крестообразные изображения, и солнечный знак — круг с точкой посередине, и схематичное изображение хлебного колоса, и «знаки молнии». По-видимому, это было не только и даже не столько оружие, сколько магический предмет; с помощью Ковельского копья могли совершаться ритуалы заклятия сил неба и земли.

    Судьба Ковельского копья своеобразна: еще в 1939 году драгоценная находка демонстрировалась в Варшаве. Она оказалась в руках нацистов, для которых, конечно же, относилась к числу ритуальных орудий древних германцев. Копье попало в Германский археологический институт в Берлине, а в конце войны было похищено. Современное местонахождение копья неизвестно. Хорошо, если оно находится в коллекции богатого человека, который понимает, с какой драгоценностью имеет дело. Но с тем же успехом копье могло погибнуть — например, во время пожара или при прямом попадании бомбы. Обе такие судьбы не идеальны, но как-то не катастрофичны.

    Я покрываюсь холодным потом от другой мысли: а вдруг Ковельское копье сейчас валяется на чердаке в доме каких-нибудь очень занятых людей? Эти люди очень, очень заняты: они заколачивают деньги, ездят на курорты, приобретают все более дорогие и модные машины, ревниво следя за соседями: как бы они не купили машину подороже и не провели на Канарах срок подлиннее. За этими важнейшими, необходимейшими делами эти люди все хуже помнят о каком-то дурковатом дедушке, притащившем зачем-то в дом никому не нужное старье. Да и вообще, немцы этого, воевавшего, поколения были ведь поголовно преступниками и негодяями, злобными антисемитами и врагами богатеньких и почтенненьких американцев. Мало ли какую чушь молол про это копье дурак-дедушка, всю жизнь проработавший каким-то жалким музейным хранителем или паршивым нищим профессоришкой. Как был всю жизнь, так и помер, как мартышка с голой задницей, и нечего его слушать; а железка пусть себе валяется, много места не занимает.

    Не могу представить себе ничего более ужасного, чем судьба священной реликвии, потерявшей всякий смысл для измельчавших, убогих потомков.

    Да! Ковельское копье было покрыто еще и рунами{28}, передающими звуки то ли диалекта готского языка, то ли звуки другого какого-то восточногерманского языка. Надпись слишком коротка, чтобы делать далеко идущие выводы.

    Ясно лишь, что сделана она в III веке — как раз во время переселения готов, и состоит из одного слова, предаваемого латиницей как «TILARIDS» — то есть «нападающий».

    Так что какие-то германские и балтские племена вместе с готами, скорее всего, шли. Информации о них так мало, что можно с одинаковым успехом сделать несколько предположений.

    1. Что росомоны — и есть славяне. Тогда, правда, непонятно, с какой стати готы начали их так называть.

    2. Что росомоны, росы — маленькое восточногерманское племя, пришедшее с готами в земли восточных славян. Это племя то ли общалось со славянами активнее готов, то ли осталось властвовать над славянами и после того, как готы ушли в Причерноморье. Дальше понятно — росы быстро растворились среди славян, но оставили свое самоназвание как общее имя всех, кто им покорялся. И как название людей из управленческой верхушки племенного союза. Если «лучший человек» уже не осмысливает себя как члена племени — он становится «русь».

    3. Что росомоны — часть балтского племени пруссов, захваченных готами в их пути на юг. А дальше — в точности как в пункте 2, только не с германцами, а с балтами.

    Но, разумеется, все это — только предположения, которые невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть.

    Если с росомонами все как-то зыбко и неясно, то куда яснее с племенным вождем по имени Бож или Бус — упоминается такой в роли союзника Германариха. Это уже точно славянин! И никто не называет его ни росом, ни росомоном.

    После 375 года гунно-славянские контакты не иссякли. В державе гуннов готы сделались не строителями империи, а одним из завоеванных народов. Но славяне тоже входили в состав подданных державы «кровавого бича земли» Аттилы и его менее знаменитого, но не менее страшного отца — Тотилы.

    Гунны покорили остготов, заставили вестготов уйти во Фракию. В 394–395 годах они пересекли Кавказ и обрушились на Малую Азию и Сирию. Потом центром их империи стала Паннония — страна, занимающая западную часть современной Венгрии, север Югославии и крайний восток Австрии. Там, в долине Дуная и его притоков, больше ста лет находилось сердце империи гуннов. Гунны покорили германские племена: герулов, гепидов, остготов. Ромеи и греки платили им дань, аланы и сарматы платили дань и участвовали в их походах. Сами же гунны оставались кочевниками-скотоводами.

    Восточную Римскую империю гунны опустошали постоянными жестокими набегами, для Западной Римской империи долгое время были желанными союзниками — щитом против одних германских племен, владыками других германцев. Западная Римская империя даже давала гуннам заложников — у гуннов годами, десятилетиями жили сыновья знатных римлян, военачальников и сенаторов: и гарантия того, что Рим не захочет, побоится воевать с гуннами, и попытка воспитывать этих римских мальчиков в уважении к гуннам, в понимании их психологии и образа жизни. Среди этих заложников был и человек, которого позже нарекут «последним римлянином» и «победителем гуннов», — римлянин с красивым именем Аэций.

    В 451 году идиллия с Западной Римской империей закончилась — Аттила решил завоевать Рим. В битве на Каталаунских полях против гуннов стояли войска союзников: вестготов, франков, и Рима (фактически — одной Италии, вся остальная часть империи была под варварскими королевствами). Колоссальным напряжением сил союзники разбили гуннов.

    В 453 году умер Аттила. Согласно легенде, гунны запрудили русло Тиссы; в обнажившемся дне они сделали могилу Аттиле, положили с ним огромное количество золота, заколотых рабов и скота. Потом они снова пустили Тиссу по прежнему руслу. До сих пор не иссякают ряды желающих искать эту могилу Аттилы… Мои читатели тоже могут этим заняться; необходимо только помнить главный признак погребения Аттилы — огромное количество золота. Смотрите не перепутайте!

    После смерти Аттилы наследники передрались между собой, и в 455 году германцы во главе с гепидами восстали. В битве при реке Недао они разгромили гуннов; гунны ушли из Паннонии навсегда — в Причерноморье. Там след гуннов теряется — и теряется навеки, бесследно.

    Получается, вся история державы гуннов еще мимолетнее, чем державы готов — ровно 80 лет, между 375 и 455 годами. Но память о державе гуннов осталась крепкая, особенно у германцев, — ведь именно германцы составили костяк державы гуннов — они же ее и похоронили сначала на Каталаунских полях, потом на реке Недао.

    Основой исторической памяти всякого народа становятся его эпические сказания. В сагах и былинах народ вспоминает свою раннюю историю, повествует о том, как он сложился и откуда пришел на свою современную родину. В средневековых германских сагах державу гуннов помнили очень хорошо. Помнили и о народах, которые входили в эту державу.

    В «Песне о Нибелунгах» есть описание блестящего шествия, своего рода воинского парада при дворе Аттилы. В переводе Ю. Корнеева это описание выглядит так:

    То на дыбы вздымая своих коней лихих,
    То с громким криком пришпоривая их,
    Скакали русы, греки, валахи и поляки —
    Бесстрашием и ловкостью блеснуть старался всякий.
    Вослед им шумною и дикою ордою
    Бойцы из Киевской земли неслись густой толпою.

    Сложилась «Песнь о Нибелунгах» веке в XI–XII, и это чувствуется в приведенном отрывке: поляков как народа в V веке еще не было; греки не были всадниками; мало вероятно, чтобы уже существовал Киев и Киевская земля.

    Но, по мнению такого знатока европейского Средневековья, как А. Я. Гуревич, при всех позднейших искажениях в «Песне о Нибелунгах» очень четко просматривается содержание событий V века — событий, составивших ядро германского эпоса [69. С. 707–710].

    В гуннской державе хорошо знали восточных славян; не только воины, служившие гуннским владыкам, но и славянские плотники были хорошо знакомы в Паннонии времен гуннов [70. С. 81]. Так что славяне и германские народы, в том числе готы, продолжали контактировать и в гуннскую эпоху, как подданные одного государя и жители одного государства.

    Многие историки и культурологи рассматривают события времен «готского величия» — от Германариха до крушения Италии остготов в VI веке и Испании вестготов в VIII веке — как время, когда формировались духовные основы всей будущей германской нации. Приходится признать — славяне, в том числе «бойцы из Киевской земли», принимали в событиях самое непосредственное участие. Историческая память немцев очень хорошо сохранила это в своих эпических преданиях.

    Перекрестное опыление

    Народы, которые контактируют так долго и связаны так тесно, как готы и славяне, обязательно влияют друг на друга. Кто-то может влиять активнее, кто-то не в такой степени сильно, — но каждый будет оказывать разного рода воздействия на культуру каждого.

    Западные славяне меньше получили от готов — похоже, они раньше ушли из зоны активных контактов. А вот в культуре восточных славян от готов осталось очень многое. В древнерусском языке осталось много заимствований из готского языка. Это очень важные заимствования, и они перешли в современный русский язык.

    Слово «изба» — не коренное славянское слово. Оно происходит от готского stube — штабель. До готов славяне, жившие в более теплом климате, строили только хаты; стены хаты делались из переплетенного лозняка — плетня, обмазанного сверху глиной. Если даже строили полуземлянку с деревянными стенами — стены были плетеные или из вколоченных в пол вертикальных тонких стволиков.

    Построить хату можно быстро, и трудовых затрат на постройку нужно немного, — особенно если и пол сделать земляной или обмазанный глиной.

    Еще одно заимствование — слово «меч», по-готски — mëki.

    Шлем по-готски назывался hilms или helms. Славяне заимствовали и это слово.

    Что это доказывает? Помимо культурных заимствований — что «славяне с самых ранних времен вливались в состав готских дружин, активно перенимая у них типы вооружения и боевые приемы» [71. С. 17].

    Но есть и намного более серьезные свидетельства готско-славянских контактов. Слово «чужой» русского языка прямо восходит к готскому слову piuda — что означает на готском языке «народ».

    Ученые предполагают, что таким словом определяли себя готы при общении со славянами: для простоты. Ну что ж… Все первобытные племена считают себя единственными «настоящими» людьми на земле. Наши славянские предки с простодушным зверством дикарей считали, что они одни владеют словом — они славяне, то есть «говорящие». Тех, кто не владел славянской, единственной человеческой речью, называли немцами — немыми. Как интересно: это слово, когда-то относимое ко всем чужеземцам, быстро стало относиться только к одному народу. Случайно ли?

    Готы были, разумеется, не лучше, — встречаясь со славянами, они называли себя «народом» — то есть опять же, единственным народом на земле. Интересно, понимали ли славяне, что, применяя это слово, готы как бы исключают их из рода человеческого? И понимали ли готы, что славяне отказывают им в праве владеть членораздельной речью?

    Слово «народ», которое готы произносили как piuda, в древнем верхненемецком звучало как thioda. От этого слова произошло прилагательное «tiutsche», которым немцы начиная с XI века все чаще обозначали весь свой народ. До этого никакого единого немецкого народа не существовало, были территориальные названия, восходившие к прежним племенным делениям. «Баварцы» — это, конечно же, не члены племени баваров, а «саксонцы» — вовсе не древние саксы, но именно этими словами чаще всего называли себя жители разных немецких земель. Осознание своего единства было, но слабое, слабее территориального. Так поляне понимали, что древляне — тоже славяне, близкие родственники, но это не мешало им топить древлян в собственной крови при всякой попытке освободиться и не платить дань.

    Слово «tiutsche» употребляется с XI века все чаще и постепенно превратилось в современное deutsch — то есть в «немецкий». А от него уже легко произвести и слово Deutscher — «немец».

    Трудно представить себе, что русское слово «чужак» и самоназвание немцев «Deutschen» восходят к одному древнегерманскому корню, — но это факт.

    На Руси помнили о готах, как о христианском народе. В житии Константина Философа есть эпизод, посвященный диспуту, проведенному в Венеции Кириллом и Мефодием. В ходе диспута противники славянской письменности говорили: мол, есть только три священных языка, на которых может быть выражено Слово Господне: древнееврейский, древнегреческий и латынь.

    В ответ Философ ссылается на солнце, которое шлет лучи людям всех народов без различия, на дождь, который дарит влагу всем, независимо от языка. А главное — Философ приводит пример двенадцати народов, которые создали собственную письменность. В этом списке готы занимают шестое место — после армян, персов, абхазов, грузин и аланов. Но что характерно — все эти народы живут далеко и мало связаны с Русью. А вот кто-кто, а уж готы на Руси очень хорошо известны, и, несомненно, — их пример был прекрасно известен и Кириллу с Мефодием.

    Вынужден опять обидеть патриотических личностей, но пример того, как славяне воспроизводят у себя достижения соседнего народа, — это типичный пример так называемой догоняющей модернизации. Ведь славяне и в крещении «делали, как готы».

    Получается — как славяне погнались за германцами в III веке, так и «гонятся» до сих пор.

    Готы тем более известны, что и после гибели Готской империи и гуннской державы часть готов осталась в Крыму. С ними, воинами и торговцами, славяне продолжали поддерживать самые активные контакты. Тмутаракань, Причерноморская Русь, граничила с Крымской Готией.

    В «Слове о полку Игореве» есть слова, которые в стихотворном переложении на современный русский язык Н. Рыленкова звучат так:

    Вновь узнала Русь, похолодев,
    Топот половецкого набега.
    И запели хоры готских дев,
    Заплясали у морского брега.
    Славят время Бусово они,
    Золотом позванивая русским,
    А для нас текут в печали дни,
    А для нас и солнце стало тусклым [72. С. 40].

    Красиво звучащие строки не очень понятны современному читателю — действительно, если, отбив русский грабительский набег, половцы сами рванули на Русь, — при чем здесь готские девы? С чего это они вдруг расплясались да еще славят древнейшего славянского князя Буса — даже не гота?

    Для современников «Слова» все было понятно: после набегов на Русь жители степей продавали награбленное в Крым — в том числе готам. Всякое поражение русских вело к тому, что готы обогащались награбленными на Руси богатствами и у готов появлялись рабы и рабыни из Руси. То-то и запели, заплясали готские девы, позванивая русским золотом (так сказать, на перекупке награбленного).

    А Бус… В 375 году готский князь Винцеторис казнил некого князя Буса вместе с сыновьями и семьюдесятью знатными славянами. Бус — знамя сопротивления; «время Бусово» — время поражения славян.

    И для готов, и для славян «время Бусово» — время величия готов, эпоха высшего взлета их державы. Как же не славить это время, как его не вспомнить, если война опять набивает готские перины пухом?

    Одним словом, «многочисленные, более или менее отчетливые следы первоначального соседства [славян и готов. — А. Б.] сохранились как в языках, так и в народной памяти восточных славян, равно как и самих германцев» [71. С. 12].

    Немало славянской крови текло в жилах готов — основателей Вестготского королевства, воинов Тотилы, пытавшегося остановить громадную Византийскую империю. Немало готской крови течет и в жилах современных русских. Готы — одни из предков древнерусской народности, наши отдаленные предки. Кому как — мне эти предки симпатичны.

    Глава 3

    ЗАКЛЯТЫЕ ДРУЗЬЯ С СЕВЕРА

    Задули холодные ветры,

    И птицы на юг улетели.

    Теперь хоть никто не мешает.

    (Мергиона Пейджер)
    Варяги, норманны, викинги, дренгиры

    Но даже если росы-росомоны пришли на земли восточных славян еще вместе с готами, если слово «русь» утвердилось еще с той эпохи, — варяги-то IX века с каких щей названы «русью»? Как это понимать: «И идоша за море к варягом, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзие же уране, аньгляне, друзии гъте, тако и си. Реша руси чюдь, словени и кривичи и весь…»?

    Может быть, все это — позднейшие вставки, выдумки, приспособление истории к более поздней ситуации? Нельзя исключить и такого объяснения, но оно вовсе не обязательно. Давайте всерьез разберемся, кто же такие варяги, откуда взялись и с каких пор известны на Руси.

    Происхождение слова «варяг» хорошо известно: от скандинавского vaeringjar или vaeringr — так в самой Скандинавии называли воинов, которые нанимались к византийцам. Наиболее вероятно, слово это происходит от var, то есть клятва, которую приносят друг другу дружинники и вождь, отправляясь в совместный поход.

    Слова «варяг» не знают в Западной Европе, но знали на Руси и в Византии. Barangoi или Varangoi — так называли в Византии скандинавов, нанимавшихся в войско византийских императоров: специальное слово для обозначения именно наемников-скандинавов.

    Вполне объяснимо, почему скандинавы хотели наняться именно к византийцам и почему название именно таких наемников сделалось нарицательным: Византия была очень богата. И в VIII, и в X веках невозможно даже сравнить ее богатства с нищетой Западной Европы.

    Известен случай, когда в конце VIII века Карл Великий, Шарлемань французов, захотел построить себе каменный дом и для того пригласил артель ремесленников из Византии. Трудно поверить в это, но факт: у короля не нашлось достаточной суммы денег! Король мог заплатить копченым мясом, сукном, шерстью, куриными и гусиными яйцами. Он мог бы дать каменотесам и строителям во владение земли с крепостными и зависимыми людьми: чтобы эти крепостные сами приносили бы каменотесам куриные яйца, свинину, зерно, шерсть и кожу. Только к чему каменотесам из Византии эти земли с крепостными? Они привыкли получать за свой труд полновесные золотые и серебряные монеты.

    В Византии даже купец средней руки или богатый ремесленник нашел бы необходимую сумму, но Запад, пораженный натуральным хозяйством, деньгами почти не пользовался. Поэтому поступить на службу к королям Запада у варягов вряд ли получилось бы. Сомнительно, что вообще возьмут, а если даже и возьмут, то непонятно, как заплатят. Могут, конечно, дать на штаны грубого сукна, шерсти на плащ, мяса и вина, чтобы воин совсем не обессилел. Могут дать земли с крепостными… В Византии тоже давали сукно и неплохо кормили, но главное — там еще и платили.

    Чтобы попасть в Византию, скандинавским воинам приходилось волей-неволей пересечь всю территорию Руси. Не случайно «путь из варягов в греки» носил и другое название: варяжский путь.

    А в VIII–XI веках десятки тысяч молодых мужчин прошли по этому пути и с севера на юг, и с юга на север. Стоит ли удивляться, что «варяги» стало обычным названием для скандинавов.

    В те же самые века, с VIII по XI, скандинавские воины вовсе не только нанимались в армию к византийцам. Они завоевывали земли в самых разных странах Европы, известны и новые земли, которые они заселяли: Исландия, Гренландия, Фарерские острова — вплоть до Америки. Множество людей выплеснула Скандинавия за эти три с половиной века. Наём в Византию — это явно какой-то частный случай более широкого явления.

    Между VIII и XIII веками что-то происходило с жителями Скандинавии. Что-то, заставлявшее их постоянно покидать родину, искать другого места для жизни.{29} Но ведь не все скандинавы плыли за море. За моря не плыли люди финноугорских народностей. Плыли для грабежа и войны только северные германцы — норманны.

    Норманны — «северные люди». Да, это были самые северные европейцы, самая северная ветвь германцев. Но далеко не все норманны отправлялись в заморские плавания. Общество северных германцев — скандинавов известно достаточно хорошо; основу этого общества составляли вовсе не воины, а трудолюбивые земледельцы — бонды, или бондэры. Как и все крестьяне, бонды вовсе не рвались в чужие страны и как-то предпочитали обрабатывать землю и разводить скот.

    Чаще всего уходили для найма или грабежа, плыли за море ватаги молодых людей, дружины молодежи, давших друг другу клятву — вараг. Сходились в полночь под дубом или у вырезанного из дерева изваяния бога Одина, клялись в верности друг другу, положив правую руку на оружие, — честью своей и своего рода.

    Иногда такие ватаги возглавляли зрелые мужчины, профессиональные воины. Случалось, во главе набега становился сын князя-конунга.

    Сами конунги имели дружины профессиональных воинов. Многие из них в молодости прошли школу заморских набегов или искали новых мест для расселения. Но далеко не все конунги плавали за море, грабили иноземцев или нанимались в Византию. Более того — как правило, взрослые, сложившиеся конунги этим как раз не занимались.

    Тот, кто искал своей доли за морем, на древнешведском языке назывался «дренгир»{30}. Дренгир — от слова «дренг», северогерманского слова, которое на языке континентальных германцев звучало как «дранг». Точнее всего перевести это слово как «натиск». В IX–XIII веках континентальные немцы начнут «дранг нах остен», натиск на земли западных славян и балтов. Дренги скандинавов шли в самых различных направлениях.

    На том же древнешведском языке военный поход за добычей называется «вик». Вик — это открытое торжище. Славянская аналогия — стан. Отсюда другое название, известное не меньше, чем «варяг», — викинг. Викинг — это участник военного похода за добычей. Добыча могла состоять из награбленного, из полученного за службу; главное, — чтоб она была.

    Все дренгиры были норманнами, но далеко не все норманны становились дренгирами.

    Всех викингов можно назвать дренгирами, но далеко не все дренгиры были викингами. Те, кто поселялся в Исландии и разводил там овец, вряд ли могут быть названы викингами.

    Варяги — это частный случай викингов. Наём в Византию стал таким важным видом промысла, так много молодежи уходило именно туда, что потребовалось особое слово. Все варяги — викинги, но не все викинги — варяги.

    Почему именно из Скандинавии?

    С VIII по XIII век из Скандинавии постоянно тек людской ручеек. В основном шли вооруженные дружинники, но не только они: в Исландию, Гренландию, на южный берег Балтики, на полуостров Нормандия переселялись целыми семьями, крестьянскими общинами. Такого расселения не шло из других стран Европы. Почему?

    Проблема северных германцев состояла в том, что в Скандинавии слишком мало пахотных земель и земли эти слишком уж холодные и суровые. Для прокормления семьи здесь нужно много земли — в десятки раз больше, чем на теплом, удобном для жизни юге. Сначала северные германцы завоевали полуостров Ютландию (современную Данию) и южную оконечность Скандинавского полуострова. Население росло, германцы расселяются на север. Очень рано, уже во II тысячелетии до P. X. они движутся и по северному побережью Скандинавского полуострова, обращенному к холодному океану. В первые века по P. X. они продолжают этот путь, поселяясь даже за Северным полярным кругом. Само название Норвегии происходит от двух слов: «норд вегр» — «северный путь», «путь на север».

    Но на севере — и на севере Норвегии, и на севере Швеции почвы еще скуднее, жизнь еще труднее и опаснее.

    Опыт человечества доказывает, что рост населения происходит всегда и везде, в любой человеческой популяции и при всяких условиях жизни. Происходил он и в скудной хорошей землей Скандинавии. Рост населения рано или поздно приводит к тому, что продуктов питания начинает не хватать. Возникает пресловутое «относительное перенаселение». Конечно, при других способах обработки земли, других технологиях перенаселения могло и не возникать. Перенаселение всегда относительно — потому что стоит перейти к более интенсивной технологии — и на той же территории начинает кормиться во много раз большее население. В конце концов, в современной богатой Скандинавии живет раз в двадцать больше людей, чем во времена викингов. А относительного перенаселения нет, и шведская и датская молодежь вовсе не вынуждена заниматься морским разбоем и завоеваниями земель в Сицилии.

    Но тогда даже малочисленные кучки людей могли столкнуться с нехваткой продуктов, даже с настоящим голодом. Тем более что север есть север — и два, и три года подряд может выпасть неурожай.

    Если люди вынуждены покидать родину и искать своей доли на чужбине — значит, им попросту не хватает еды. Уже в VIII веке многие норманны вынуждены посматривать за море.

    Вторая причина появления викингов — ярко выраженный северный тип их хозяйства. Земледелие на севере поневоле сочеталось со скотоводством. Островки населенных земель окружали леса и горы, покрытые лесами и лугами.

    Жизнь в Скандинавии воспитывала человека очень самостоятельного, привыкшего самому решать свои проблемы. Тот, кто не обладал достаточной выносливостью, здоровьем, физической силой, попросту не мог выжить в северных странах, близ Северного полярного круга.

    В лесах водились медведи, волки, рыси, лоси. На самом юге Скандинавии и в Дании жили еще зубры и кабаны. Все это — крупные, сильные звери, которые легко могут стать очень опасными. Лоси, зубры и кабаны не охотятся на людей, — но они легко могут вытаптывать посевы, травить луга и пастбища, оставляя голодными лошадей и коров; в суровую зиму они могут вломиться в хлева и овины, пожирать корма, заготовленные для домашней скотины.

    Жизнь маленьких коллективов среди дикой природы заставляла каждого быть мастером на все руки — умевшим и построить дом, и вспахать поле, и убить зубра или медведя.

    Жизнь среди дикой природы требовала владения оружием.

    Жизнь маленькими коллективами, а то и отдельными семьями воспитывала уверенность в себе, умение полагаться исключительно на себя и на кучку самых близких людей.

    Древние скандинавы были людьми очень крепкими, выносливыми и физически, и психологически. Такие легко могли отправляться на освоение новых земель и с тем же успехом — нападать на соседей, чтобы отнять необходимое.

    Море и викинги

    Третья причина дренгов и виков лежала вокруг Скандинавии, омывала ее своими прохладными зелено-серыми волнами. Море давало пищу — рыбная ловля могла оказаться выгоднее, чем скотоводство и земледелие. Море было торной дорогой — во многие места легче попасть морем, чем по суше, а в ладье можно увезти больше, чем на собственной спине или на спинах вьючных животных. В Норвегии побережье изрезано глубокими узкими заливами — фьордами. Во многих местах от хутора до хутора можно добраться только морем. Самый сухопутный по своей природе человек поневоле осваивал лодку, весло и парус.

    Хорошо владея ладьей и парусом, можно не только ловить рыбу; можно еще и поторговать, можно и ограбить других жителей побережья. Подспорье в хозяйстве — несомненное, но ведь и психология людей изменяется.

    Морские путешествия расширяли кругозор, усиливали все, что несет человеку северный тип хозяйства, — делали его еще более активным, самостоятельным, предприимчивым, решительным.

    «Постоянное и актуальное присутствие моря… неотвратимо… ставит вопрос-вызов, на который нельзя не отвечать и который, приглашая… выйти из «своей» обжитости, уютности, «укрытости» — потаенности в сферу «открытости», заставляет… задуматься над проблемой судьбы, соотношения высшей воли и случая, жизни и смерти, опоры-основы и безосновности-смерти, над самой стратегией существования «перед лицом моря» (Sein zum Meer, по аналогии с Sein zum Tode), над внутренними и внешними резервами человека в этой пограничной ситуации… «открытость» моря, его опасности, неопределенности, тайны… приглашение к испытанию и риску, к личному выбору и инициативе, к адекватной морю «открытости» человека перед лицом «последних» вопросов» [73. С. 5].

    По мнению В. Н. Топорова, «вызов моря» разрушал жизнь древних греков в родовых общинах, заставлял их искать другие формы общественной организации. На кораблях плавали не родовыми общинами, а командами. Членов команды нужно было отбирать по личным качествам, научиться искать собственное место в команде, строить отношения с остальными.

    Но ведь то же самое происходило не только с древними греками, но и со скандинавами: ведь команда любого, самого мирного корабля — та же дружина.

    Между древними греками и скандинавами есть много черт сходства, заставляющих очень и очень задуматься: а не отзывается ли и в тех и других общность происхождения от общих предков, легендарных ариев.

    И скандинавы, и эллины жили небольшими общинами, которые управлялись сами собой, демократически. Тинг — народное собрание скандинавов ничем не отличается ни от русского веча, ни от агоры древних эллинов. В определенные дни месяца и года в условленном месте сходились взрослые мужчины, домохозяева, члены общины. На всякий случай шли с оружием, — случалось, сосед нападал на соседа, кровный враг подстерегал в кустах, другая община решала поуменьшить число соседушек, воспользовавшись временем тинга.

    Сойдясь и убедившись, что никто не замышляет воткнуть другому общиннику меч в бок, клялись Одином и Вотаном не причинять вреда и обиды друг другу. Разжигая огонь под священным деревом, клялись и священным огнем. Жрецы выкликали имена богов, вешали на дерево свежие жертвы: кур, баранов, диких птиц и животных; случалось, что и людей.

    Собирались равные, оказывали друг другу уважение, обсуждали свои проблемы и дела. Совершенно как эллины за полтора тысячелетия до них. Одновременно на тингах могли выступать путешественники, самодеятельные философы, поэты-скальды. Свирепых воинов могло интересовать и отвлеченное, а умение писать стихи восхищало их больше, чем умение жечь города и приводить ладьи, полные добычи и рабов. Эта активность духовной жизни, напряженное желание познавать тоже сближало эллинов и скандинавов.

    Похожим было и отношение к морю, сделавшее греков, а спустя почти две тысячи лет после них и скандинавов создателями морской цивилизации. Ведь «вызов моря» действовал на всех живущих на побережье Средиземного моря, но именно эллины лучше всех и раньше всех «услышали» этот «зов». Именно они связали разные берега Средиземноморья, стали главной частью средиземноморской цивилизации. Именно они усеяли своими колониями берега Средиземного и Черного морей.

    Точно так же «вызов моря» слышен был всем обитателям Балтики; но именно скандинавы первыми связали Балтику в единый хозяйственный организм. Колонии именно скандинавов, а не балтского племени пруссов и не колонии финнов появились на побережьях Британии, Франции, Балтийского моря. Из чего приходится сделать вывод: «вызов моря» слышали все, но именно скандинавы «услышали» его лучше других — и приняли. О «морской цивилизации» Севера писали много [74].

    Даже корабли эллинов и скандинавских дренгиров похожи. Ладья викингов — это такая же огромная лодка без трюма, метров 12–15 длиной и три-четыре метра шириной. Как и у кораблей эллинов, у них не было мощного киля, ладьи викингов можно было вытаскивать на берег. Как и у эллинов, гребли в ладьях не рабы, а свободные люди, воины и торговцы.

    Решительные, уверенные в себе люди выходили в море спаянными, смелыми командами, открывали новые земли, завоевывали или связывали торговлей уже открытые.

    Психологические основы

    Есть и четвертая причина дренгов и виков, лежащая на стыке истории, психологии и мистики. Это особый психологический склад жителей Севера.

    Если можно говорить о «стоянии перед морем», то точно так же можно говорить и о «стоянии перед Севером». Север — особая земля; она «лежит в зоне явлений, способствующих возникновению и развитию психофизиологического «шаманского» комплекса и разного рода неврозов» [75. С. 18].

    «Шаманский комплекс»… Особое состояние личности, когда становится непонятным, где границы возможного и невозможного, мир реальный и мир потусторонний причудливо смешиваются в сознании.

    В Скандинавии краски небес нежные, пастельные — на юге краски закатов и рассветов гуще, определеннее. Летом солнце почти не заходит, зимой почти не восходит. В декабре светает часов в одиннадцать, смеркается к трем часам дня. Если денек серенький, тусклый, то света может почти не быть. И в час дня, и в два ходит человек в серых сумерках, а не в свете, подобающем Божию дню. Неделю не разойдутся тучи (а так бывает очень часто) — и всю неделю света почти нет.

    Конечно, это еще далеко не полярная ночь — но это уже явление, очень ясно указывающее на существование таких ночей, длящихся неделями и месяцами. Человек в Скандинавии оказывается в преддверии таких мест — то есть в преддверии мест, где жить человеку, может быть, вообще не следует.

    На Севере на человека воздействует слишком много экстремальных факторов. Север испытывает пронизывающим сырым холодом, темнотой, метелями, наводнениями, коротким летом, удивительными красками на его мерцающем небе, болотами.

    Жить на Севере — это все время ощущать, что находишься на границе обитаемого мира. Такая «пограничность» вызывает напряженность, психологическое ожидание — вдруг вторгнется что-то неприятное, опасное. На Севере все время надо бороться за жизнь. На юге среда комфортна: большую часть года можно ночевать под открытым небом, не надо бороться за тепло. Север все время испытывает расстояниями, ненаселенными пространствами, дефицитом тепла и света. Человеку все время и очень наглядно показывается: ты тут не хозяин! Если для южанина (и на Руси, и в Европе) леса и пустоши — это только «пока не расчищенное» пространство, то из заваленной снегом избушки (пусть в ней вполне тепло и уютно) видится совсем иной, гораздо менее комфортный для человека мир. Мир, для жизни в котором человеку надо затрачивать много сил, времени и энергии (хотя бы избушку топить).

    По-видимому, даже коренные жители Севера ощущают: Север — это экстремальное для человека место обитания. Даже родившись на Севере, даже любя Север, как родину, чувствуя себя плохо в любом другом месте, человек одновременно чувствует себя на Севере не так уверенно, не так психологически комфортно, как на юге. Видимо, и северяне, независимо от числа прожитых на Севере поколений, чувствуют — их земля экстремальна для обитания человека. И человек на ней — не единственный возможный хозяин.

    На протяжении всей истории Европы Север всегда был источником разного рода мифов о всевозможных неприятных существах, а в античное время рассказывали даже о Севере как области, где действуют другие физические законы.

    По миру ходило невероятное количество историй про чудовищ типа одноногих людей, волосатых великанов с наклонностями к людоедству, гигантских троллей, троллей менее зловещих разновидностей, про пульпа, Снежную королеву, Короля Мрака и других невеселых созданий. Эти истории рассказывались в Средневековье, продолжали рассказываться в Новое время и рассказываются до сих пор.

    Интересная деталь: но, судя по всему, мифы о «других» в культуре северных народов живут как-то иначе, чем на юге. В Средневековье рассказы о встречах с «другими» — с разумными созданиями нечеловеческой породы, с нечистой силой — ходили по всей Европе, включая теплые страны Средиземноморья. В Италии и на юге Франции рассказывали на редкость неприятные истории про оживающие статуи (литературную версию такой истории приводит П. Мериме, и, уверяю вас, он опирался на народные рассказы). Карликов, чертей и ведьм, привидения и вампиров видели постоянно и по всей Европе.

    Но наступило прозаическое скучное Новое время, а особенно тоскливый XIX век — век науки, техники и железных дорог. И массового образования. Из народной культуры стремительно стали исчезать фольклорные персонажи, сохраняясь только в самых низовых слоях национальных культур.

    А вот на Севере, особенно в Скандинавии и Шотландии, почти не произошло исчезновения этих созданий из самого актуального, повседневного пласта культуры. По страницам далеко не фантастических повестей и романов Сигрид Унсет и Сельмы Лагерлеф постоянно расхаживают то лесные девы, то великаны, то еще кто-то не очень симпатичный. Просто поразительно, с каким удовольствием рассказывают финны всевозможные жутики про водяных, русалок, привидения и встающих покойников! Причем рассказывают вовсе не глупые, не малокультурные люди, а самые что ни на есть образованные и просвещенные. И рассказывают чаще всего в жанре былички, то есть как о подлинных происшествиях.

    Этому есть полнейший аналог в России — тот пласт не всегда ушедшего в прошлое фольклора, который жил и сегодня живет на русском Севере. Фольклора, скорее преображенного, чем измененного современной цивилизацией. Уже в XX веке для русского северянина леший или водяной были не просто мифологическими персонажами, а совершенно реальными существами — такими же, как сосны или медведи. И современный автор описывает встречи с ними живых свидетелей, с которыми беседовал лично сам [76]. Любопытно — но ведь таких историй и правда совершенно нет на юге России, — скажем, на Кубани.

    Мало кто из жителей побережья общался с жителем фиорда — колоссальным осьминогом-пульпом или вытаскивал из сетей морского змея; далеко не всякий швед видел в хлопьях несущейся метели санки Снежной королевы. Но, живя на краю обитаемой земли, северянин все время ожидает появление «иного». Того, кто живет за пределами человеческого жилья.

    Во время природных экстремумов, когда человеческое бытие еще менее комфортно и благополучно, чем обычно (штормы, метели, зимний мрак и т. д.), ожидание «другого» неизбежно усиливается.

    Скандинавы жили в особой среде; они и сами не очень понимали, где границы возможного и как разделяются мир реальный и потусторонний. Для жителя большинства стран и земель это показалось бы симптомами сумасшествия.

    Чечены Севера

    Все это: и экономика, и дефицит ресурсов питания, и вражда всех ко всем, и жизнь на Севере — все это формировало тип сознания, который очень отличался от характерного для большинства земледельческих народов. Ведь земледельцы обычно не только трудолюбивы, но и добродушны. Для них важно воспитать молодежь не только в уважении к труду, но и в миролюбии. Они не склонны мстить и быть жестокими. Земледельческие народы учат детей сотрудничать, а не воевать, искать точки соприкосновения, дружить с соседями, уважать старших, помогать младшим…

    У скандинавов же формировались черты характера, очень похожие на черты характера жителей Северного Кавказа. По схожим причинам — и в Скандинавии, и на Северном Кавказе общество веками жило в условиях «относительного перенаселения». Проблему перенаселения и скандинавы, и кавказцы решали похожими способами — через набеги на соседей.

    Набег позволял жить за счет других, более богатых обществ. К тому же в набегах всегда погибала какая-то часть молодых мужчин; за счет дренгов регулировалась численность населения: даже если дренги и неудачны, все-таки население росло не так быстро, в какие-то периоды даже и сокращалось. Тем, кто остался в Скандинавии, хватало даже оставшихся продуктов.

    А главное — система виков сформировала и тип общества, и совершенно определенный человеческий типаж.

    Способность участвовать в вечной войне всех против всех воспитывала людей невероятно агрессивных, крайне жестоких, очень равнодушных и к собственным страданиям, и к страданиям других людей.

    На протяжении веков самым выигрышным способом поведения была готовность к военным действиям, к бою в любой момент. Сам лично норманн воевал против истинного или надуманного «обидчика»; силами своей семьи — против других семей, живших в их укрепленных хуторах; в составе отряда своего рода или племени воевал против других родов и племен. Война была образом жизни, привычным фоном человеческого существования.

    …Один из варягов, служивших Ярославу Мудрому, узнает, что другой дружинник — потомок человека, с которым у его рода кровная месть. Причем убийство совершил не сам сослуживец, а его прадед, и совершил давным-давно, в другой жизни, — в Скандинавии. Но мстить-то «необходимо»! Ночью варяг привалил бревном дверь избы и подпалил ее с нескольких сторон. Вместе с «врагом» погибли еще несколько человек… Ну и что?! Варяг действовал в полном соответствии с нормами своего общества.

    «Только раб мстит сразу, только трус — никогда» — так говорили норманны.

    Действительно — сразу мстит тот, кто не умеет сдерживать себя, выжидать благоприятного времени. Кто не верит в себя и соответственно в то, что возможность отомстить вообще будет. Тот, у кого нет будущего. Кто не умеет подчинить себя — себе, кто живет в плену сиюминутных импульсов.

    То есть — раб.

    Никогда не отомстит человек, который и при самом благоприятном стечении обстоятельств никогда не решится на месть. Кто всегда придумает множество благовидных предлогов, чтобы не искать, тем более — не создавать этих благоприятных обстоятельств для отмщения. И даже если жизнь сама преподнесет ему возможность на блюдечке с голубой каемочкой, он сумеет объяснить самому себе и окружающим, что еще не время, что риск чересчур велик и что «как-нибудь в следующий раз».

    То есть — трус.

    Все в высшей степени логично.

    Европейцу, вообще человеку старой земледельческой культуры, трудно понять нечто подобное. Но для скандинавов, а спустя столетия — и для горцев Кавказа многие поколения подряд были важны именно эти качества: агрессивность, неуживчивость, неустойчивое настроение, непредсказуемое поведение, готовность драться с кем угодно при любом перевесе сил, рисковать жизнью даже из-за пустячного каприза. Эти черты не просто присутствовали сами по себе; скандинавы воспитывали их и тщательно поддерживали в детях: так же тщательно, как земледельцы с теплой южной равнины воспитывали в детях трудолюбие, аккуратность, доброжелательность к другим людям.

    Не проявляя агрессивности, не становясь выносливым и беспощадным, скандинавский (и горский) подросток вызывал у окружающих сомнения в том, что он правильно развивается. Юноша вызывал сомнения в своей приспособленности к жизни. Вик оказывался не только доходным мероприятием, выгодным дельцем, но и важным общественным институтом, способом проверки обществом своих членов.

    Только приняв участие в вике, юноша и в собственных глазах, и с точки зрения соплеменников, из «совсем большого мальчика» превращался в члена сообщества взрослых мужчин, потенциального жениха и хозяина в доме.

    Набег был проверкой личных качеств скандинавов, подтверждением их общественного статуса. Во все века и у всех народов обязанностью взрослого мужчины было кормить семью. В Скандинавии умение воевать, совершать набеги на чужую землю и возвращаться, грабить поверженного врага, похищать и продавать рабов — были ценнейшими качествами хозяина, ничуть не меньшими, чем в обществе земледельцев умение быть сельским хозяином, а в современном обществе — умение выполнять квалифицированную работу.

    Так вик и дренг не только оказывались важными с экономической точки зрения, но и становились краеугольным камнем для любых морально-этических оценок. Норманны всерьез, не «в порядке бреда», считали грабежи и убийства веселым молодечеством и полезнейшим видом спорта, без которого мальчик попросту не вырастет мужчиной.

    В одной из скандинавских саг рассказывается, как поспорили два брата: один из них слишком часто выигрывал у другого в кости. Проигравший, девяти лет, незаметно снял со стены секиру, подкрался к одиннадцатилетнему брату со спины и разрубил его чуть ли не пополам.

    Реакция отца? Вовсе не ужас — папа подхватывает сыночка на руки, поднимает к небу, благодарит богов за то, что они послали ему такого замечательного сына.

    Рай норманнов

    Представления о загробном мире характеризуют людей даже полнее, чем их погребальные или брачные обычаи. Викинги так своеобразно представляли себе свой рай — Валгаллу, что об этом имеет смысл рассказать особо.

    Начнем с того, что в какое-то хорошее место попадают исключительно воины, павшие на поле боя. Тот, кто умер своей смертью или избегал участия в сражениях, попадает в страшную снежную пустыню — царство невероятного холода и мрака. Там он и будет вечно ютиться в хижинах из ребер гигантских ядовитых змей.

    Такова судьба нидинга — то есть труса. Что же до героев, павших на поле боя, то им открывается рай — царство Одина, Валгалла. Едва воин гибнет, как к нему на белом коне слетает пышная красавица — валькирия. Она подхватывает душу павшего и уносит ее прямехонько в Валгаллу. Там убитый оказывается на пиру Одина, и собравшиеся за столом приветствуют его криками и звоном щитов.

    Сам бог Один восседает во главе стола; на его левом плече сидит вещий ворон, на правом плече — другой; у правого колена — ручной волк. По знаку Одина герою подают кубок вина; с первым же глотком он становится бессмертным и садится за общий стол. Всю ночь викинги едят и пьют, а с первым лучом света вещий ворон издает крик. С этим звуком сидящие слева от Одина бросаются на сидящих справа. Весь день рубятся они, как только могут, а с первой звездой волк начинает выть. Тут раны заживают, мертвецы поднимаются, и все опять садятся за пиршественный стол. И так вечно.

    Что, не понравился рай? Ничем-то вам не угодишь…

    Да! В этот рай, разумеется, не допускаются ни женщины, ни дети, умершие маленькими. Исчезают ли они без следа, или тоже обречены на том свете мучиться от холода в ужасной снежной пустыне, в хижинах из костей огромных змей — не знаю. Но что в Валгаллу их не пустят, — это точно. Вот собак и боевых коней в Валгаллу берут, и они радуются жизни вместе с хозяевами.

    Интересно, викинги на том свете остаются мужчинами чисто физиологически? Если да — то любопытно, кто и как удовлетворяет их половые потребности и что именно от них рождается. Впрочем, об этих интереснейших подробностях скандинавский эпос — ни гу-гу. А жаль, было бы очень интересно.

    Берсерки

    Сейчас на Западе модны «викинговские» фильмы, — что-то вроде «ковбойских», но на материале не Нового Света — Америки, а Старого Света, Европы. Кое-что временами крутится и в России. В этих фильмах викинги спрыгивают со стен высотой в 20 метров, поднимают корабли с экипажем, взбираются на башни по секирам, которые метнули с невероятной силой и ловкостью… Их приключения так напоминают действия американского сверхчеловека-Бэтмена, что источник вдохновения сразу становится понятен — это, конечно же, Голливуд.

    И разумеется, бесконечно романтические разбойники ничуть не больше похожие на исторических викингов, чем индейцы из вестернов — на реальных сиу и могауков.

    Но так же неточны и представления о викингах как о примитивных грабителях. После Второй мировой войны «разоблачение» викингов стало идеей фикс для некоторых российских ученых и писателей — в дренге викингов им явственно мерещилась грозная поступь группы армий «Центр», атаки эсэсовцев, бомбежки Смоленска и Москвы. Прозрачных аналогий очень много хотя бы в книге В. Иванова — вплоть до попыток приписать викингам расовую теорию [77].

    Но наивно считать норманнов средневековыми национал-социалистами, эдакими примитивными рационалистами: шли — чтобы грабить. И все. Нет… Все несравненно сложнее.

    Находя в болотах клады времен викингов, ученые долгое время делали выводы: клады золотых и серебряных монет, драгоценных камней и золота оставляли на «черный день», закапывали между походами. Наверное, слишком многие викинги, оставив клад, просто не имели возможности его выкопать, потому что погибали на чужбине…

    Постепенно ученые стали замечать — клады часто захоронены так, что их при всем желании нельзя извлечь при жизни хозяина. Да и какой смысл захоранивать клад, если его содержимого хватило бы на всю жизнь владельцу и осталось бы детям и внукам.

    В сагах викинги достаточно откровенно объясняли, почему они делали такие клады: добыча для них вовсе не была только материальной ценностью. Боги послали добычу; тем самым они показали, что наделяют владельца добычи удачей, выделяют его из других людей. Для викинга было еще неизвестно, что важнее — потратить добытое или навеки сохранить его так, чтобы знак удачи викинга, его связи с богами навсегда остался с ним — так, чтобы никто и никогда не смог отнять.

    Даже для гораздо более поздних и цивилизованных времен, для Средневековья Франции XI–XIII веков ученые приходили к выводу — феодал дарил сокровища не просто как дорогие и ценные вещи, но как знак его собственной удачи, мистического превосходства. Дарились знаки этой удачи, разделялось мистическое могущество [45. С. 20–27]. Так священник не просто кормит прихожан хлебушком и поит вином, а совершает великое Таинство.

    …Какое же здесь тупое стяжательство? Тут сложнейшая система ценностей, очень далекая и от современной, и от системы ценностей Века Рационализма — XVIII и XIX столетий.

    Среди викингов огромным уважением пользовались люди, которых называли берсерками, или берсеркидерами. Эти викинги опьянялись самым фактом боя, а чтобы опьяняться повернее, пили пиво в невероятных количествах, жевали мухоморы.

    Перед боем и в бою берсерки грызли края щитов и металл мечей, выли страшными голосами и выкрикивали строки из саг. Они не жалели себя и не хотели сохранения собственной жизни — и потому с такой яростью бросались на врагов. Им было безразлично, что их ранят, искалечат или убьют — лишь бы добраться до врагов. А врагов они рубили на части, прямо на поле боя рассекали им вены и пили теплую кровь еще живых людей или вырезали и поедали дымящуюся печень.

    Некоторые берсерки были так ужасны, что плавали в отдельных ладьях — их боялись даже свои: никто не знал, что именно и когда придет в голову берсерку.

    Все первобытные люди уважают сумасшедших как провозвестников воли высших сил. Но на Руси почитали мудрых волхвов или блаженненьких юродивых, в мусульманском мире — не вполне вменяемых дервишей; в Китае — отшельников; в католическом мире — стигматиков, у которых на руках и ногах возникали язвы: в тех самых местах, где были вбиты гвозди в тело Христа.

    А скандинавы ценили именно таких сумасшедших: предельно свирепых и опасных. Наверное, берсерки казались им отмеченными какой-то высшей силой, возлюбленными детьми Вотана и Одина, которым в Валгалле сидеть ближе всех к богам и пить больше всех самого лучшего пива.

    Это ведь тоже не признак страшной рациональности.

    Казни в историческом прошлом — особая и не слишком приятная тема. Но можно ли представить себе преступника на Руси или в Европе, который попросил бы вместо повешения посадить себя на кол или вместо отрубания головы — четвертовать.

    А вот осужденные скандинавы порой просили «вырезать им кровавого орла». При этом виде казни палач взрезал спину, выламывал ребра и вырывал рукой сердце живого человека. Так викинг доказывал свою волю и презрение к смерти.

    Расселение скандинавов

    Самый простой способ решить проблему «относительного перенаселения» — расселиться в еще не освоенных местах. К западу от Скандинавии лежала и лежит Атлантика. Пусть тот, кто хочет, проникнет в это колоссальное водное пространство, проверит — нет ли там чего-то подходящего?

    Уже в конце VIII века скандинавы открывают для себя острова к северу от Шотландии: Оркнейские, Гебридские, Шетлендские, Фарерские… Невеселы эти острова, лежащие между 59 и 63 градусами северной широты — как раз на широте Скандинавии. Леса на них нет, почти нет наземных животных. Только неумолчный прибой, крики бесчисленных морских птиц, вечные ветра. Не особо уютное место.

    Долгое время эти острова оставались необитаемыми. В последней четверти VIII века их начали заселять люди тоже не очень веселые: монахи из Ирландии. Русские монахи уходили подальше от соблазнов мира в непроходимые леса — в «пустыню». Точно так же ирландские монахи уходили… вернее, уплывали на лодках от мира на необитаемые острова.

    С начала IX века норвежцы и датчане начали высаживаться на этих островах. Монахов они сразу убивали, а острова заселяли. Хлеба здесь своего не хватало, а самым главным сельскохозяйственным животным стала неприхотливая овца. Из овечьего молока делали сыр и творог, из шерсти ткали ткани. В сравнении с этими тканями современная мешковина покажется чуть ли не шелком. Огромную роль в хозяйстве играла охота на морского зверя, рыбная ловля в океане.

    Исландия лежит между 64 и 67 градусами северной широты, в субарктике. Зимой граница льдов подходит вплотную к северному побережью, солнце поднимается над горизонтом часа на два, на три и стоит низко-низко, как закатное; почти арктическая ночь. Летом термометр даже на юге редко показывает выше 14 градусов. Сыро, холодно, промозгло.

    С конца VIII века ирландские монахи поселились на крайнем юге Исландии — Страны снегов. К 860 году норвежцы перебили монахов и начали сами заселять остров. В 930 году побережье было в основном заселено, жило здесь около 25 тысяч человек. К концу XI века в Исландии насчитывалось более четырех с половиной тысяч дворов.

    В 980-е годы исландские моряки, двигаясь на запад, открыли Гренландию. Парадокс — но этот остров они назвали Зеленой Землей, — да она и была в те времена, во время климатического максимума, гораздо теплее, чем сегодня.

    К XII веку в Гренландии было 280 дворов, жило больше тысячи человек, были два церковных прихода. В отличие от безлюдной Исландии, в Гренландии жили еще и эскимосы. Этим охотникам на северных оленей-карибу, белых медведей и морского зверя совершенно не нравились жестокие завоеватели, и в анналах появляются записи типа такой: «Скрелинги пошли войной на гренландцев, убили 18 мужчин, взяли в плен двух подростков и сделали их рабами» [78. С. 412].

    Скандинавам тоже не очень нравились эскимосы-скрелинги. Видимо, они считали этот низкорослый народ своего рода северными гномами и старались даже лишний раз не говорить о них, чтобы не накликать беду. А пойманных «гномов», независимо от возраста и пола, сжигали живьем или попросту топили в океане.

    Около 1000 года Лейф Рыжий, Эрикссон, сын Эрика Рауда, открывшего Гренландию, отправился еще дальше на запад. Викинги прекрасно понимали, что, если к безлесной Гренландии прибивает стволы деревьев, значит, их приносит оттуда, где они растут. Почему бы не поискать эту богатую страну?

    После многих приключений викинги открыли на западе новые страны Хеллудланд (каменистая страна), Маркланд (лесная страна) и Винланд (страна вина). В этих странах они тоже занимались любимым делом: воевали с полчищами скрелингов, более высокорослых и злобных, чем жившие на севере. Они завоевали эти страны и основали в них колонии.

    По-видимому, эти страны за морем были островом Ньюфаундленд и побережьем Северной Америки. В наше время в Америке археологами найдены поселения викингов той эпохи [79].

    Конец и гренландской колонии, и переселенцев в Америку печален — после климатического оптимума наступило резкое похолодание. С XIV до XVIII века длился малый ледниковый период. Сейчас в каналах Голландии почти никогда не замерзает вода — но ведь в XVI–XVIII веках коньки были национальным видом спорта и даже национальным видом транспорта для голландцев! На коньках они носились как раз по замерзшим водам своих каналов: месяца четыре, а то и пять каналы были скованы льдом.

    В эту эпоху даже в Исландию было непросто добраться, а плавания в Гренландию практически прекратились на два века. Кроме льдов, мешало и изменение экономической конъюнктуры. Раньше из Гренландии везли клыки моржей и пушнину… Снаряжать корабли в Гренландию было монополией датских королей; это было дорого, но выгодно. С XIV века европейцы стали получать больше слоновой кости из Африки — клыки моржей резко упали в цене. А из Новгорода стали ввозить все больше и больше пушнины. И эта пушнина была более высокого качества, чем из Гренландии. Опять же — сделалось невыгодно снаряжать далекие и дорогие путешествия.

    С 1400 по 1540 год Гренландию не посетил ни один европейский корабль. Кучка людей осталась на границе Арктики в окружении «гномов»-скрелингов: а у скрелингов не было никаких причин любить и жаловать норманнов. Хлеба в гренландской колонии не хватало и в самые лучшие времена, торговля была жизненно необходима. А теперь климат ухудшался, своего хлеба не стало совсем.

    В 1540 году к Гренландии пробилось немецкое торговое судно. Немцы не нашли колоний норманнов, только на одном из островков близ побережья были найдены сараи для лодок, «какие встречаются в Исландии». На берегу лежал на животе труп мужчины. Одежда его была сшита из ткани и тюленьих шкур, рядом с ним лежал совершенно сточившийся кривой железный нож. Вероятно, это был последний из потомков переселенцев в Гренландию.

    В начале XX века поселения норманнов были найдены и 1921 году раскопаны датской экспедицией. Медики изучили скелеты из кладбищ, и выводы были невеселы: рост мужчин-гренландцев редко достигал 160 сантиметров и никогда не превышал 162; рост женщин колебался между 140 и 145 сантиметрами. «Из 20 покойников старше 18 лет половина не достигла даже 30 лет. Черепа их необычайно малы, а тазы до того деформированы, что при родах, видимо, как правило, погибали и мать и ребенок… Сильная северная раса, первоначально заселившая Гренландию, выродилась с течением столетий под влиянием суровых и под конец неуклонно ухудшавшихся условий, особенно из-за духовной, материальной и физической изоляции»[78. С. 427–428].

    Американские колонии тоже оказались в полной изоляции; о нескольких сотнях скандинавов, поселившихся в Америке, практически совершенно забыли. Открывая Америку в XVII и XVIII веках, французы и англичане не нашли ничего даже похожего на колонии норманнов. «Зато» нашли очень странное племя «белых индейцев» — манданов. И по внешности, и по многим чертам своей культуры манданы сильно отличались от остальных индейцев. Сегодня почти нет сомнения в том, что среди предков манданов — и скандинавские переселенцы. Жили манданы очень далеко от побережья — в верховьях реки Миссури, были земледельцами и охотниками.

    Жаль, что уже невозможно изучить язык и культуру манданов: большая часть племени вымерла от оспы в 1837 году. Уцелевших в 1880-е годы насильственно переселили в засушливую, пыльную Северную Дакоту, в резервации. Ко второй половине XX века на Земле осталось около 250 манданов; они уже не владеют своим языком.

    Странно порой вяжется история: потомки «образцовых арийцев» из Скандинавии испили полной чашей расовую дискриминацию и геноцид.

    Путь завоевателей

    Но можно не только расселяться в новые земли, да и не так их много — свободных для расселения земель. Можно завоевать и уже населенные… В конце VIII — начале IX века датчане нападают на Франкское государство. Они строят лагеря в устьях крупных рек — Сены, Гаронны, Луары и поднимаются по рекам на ладьях.

    Несколько раз норманны врывались в Париж. В 885–886 годах этот город выдержал тринадцатимесячную осаду, но не сдался. Порой нагромождения трупов у взятых городов были опаснее для норманнов, чем неприятель: от скопления гниющих тел приходила чума.

    Франкские короли ничего не могли с ними поделать. Народного ополчения у франков не собирается: у крестьян нет ни оружия, ни умения его применять, ни необходимого боевого духа. Рыцарская конница или прибывает слишком поздно, или бездарно гибнет в битвах с викингами, которые не щадят себя и не боятся смерти. Привилегированная феодальная каста не могла воевать с вооруженным народом: северный тип экономики побеждал южный. «На юге легче гнутся спины» — впервые это сказано про Францию.

    В те же века норвежцы нападают на Англию, Шотландию, Ирландию. Тактика та же: строятся укрепленные лагеря на побережье, из них совершаются грабительские вылазки.

    Норманны пугают своей агрессивностью, свирепостью, выносливостью. Их отряды ходят почти так же быстро, как лошади на рысях, и сразу с марша бросаются в бой. Норманны неутомимы и ничего не боятся.

    Норманны казались европейцам огромными свирепыми великанами: ведь средний рост рыцаря не превышал и 160 сантиметров; современный европеец не смог бы надеть латы воина того времени. Средний рост норманна тоже известен — 178 сантиметров.

    Многое объясняется тем, что норманны хотя и в глаза не видели апельсинов и даже яблок — но зато вволю ели мяса, масла и сметаны. Во Франции даже дворяне ели не всегда досыта… Опять преимущества северного типа хозяйства.

    Норманны вели себя иррационально; европейцы не в силах были понять, какая логика ими движет. Порой воевать им было интереснее, чем получить самый лучший выкуп.

    Здесь люди дремлют в пьяной неге,
    Ведут войну рукой наемной.
    Им чужды вольные набеги…
    Но ты родимый север помни!

    Эти стихи написал не норманн, а русский поэт Валерий Брюсов. Но думаю, норманны подписались бы под этими строками. В стране, где войны велись «за что-то» и «зачем-то», они воевали как люди, сделавшие такой вольный выбор.

    Норманны не знали правил войны, резали священников, стариков и беременных женщин, пытали пленных: ведь иноплеменники не были для них в полной мере людьми. Их поведение вызывало ужас у цивилизованных народов. Этот ужас бежал впереди самих норманнов, парализовал волю, помогал викингам побеждать.

    В эти годы в церквах Франции и Британии появилась особая молитва: «Господи, избави нас от бесчинства норманнов!»

    Но Господь помогать не захотел. С конца IX века на Францию и Англию нападают более крупные отряды, они переходят от грабежа к планомерному освоению территории.

    В IX веке викинги покоряют северо-восточную Англию. В X веке области, захваченные датскими викингами, покоряют короли англов. Датские короли захватывают эти области снова, и в 1017–1035 годах почти вся северо-восточная Англия становится частью обширного Датского королевства.

    …И все это время — полтора столетия! — кровь льется реками.

    В 911 году вождь викингов Роллон получил в лен от франкского короля Карла Простоватого территорию в устье реки Сены. Из этого вынужденного «дара» родилось герцогство Нормандия. Поселившись в цивилизованной стране, потомки викингов быстро изменились и стали вполне обычными феодалами, рыцарями и баронами. Но долгое время норманны в Скандинавии считали нормандскую военную касту дорогими сородичами и приходили к ним на помощь. Последний раз это случилось в 1066 году, когда нормандский герцог Вильгельм привел в Англию нормандцев, говоривших на французском языке, и викингов, говоривших на древних версиях шведского и датского.

    Походы викингов из Скандинавии в Западную Европу прекратились около середины XI века: в Европе спины начали гнуться не так легко.

    Было еще норманнское завоевание Сицилии и Южной Италии, в самом конце XI века возникло Сицилийское королевство. Оформилось оно с правления Рожера II, основателя Нормандской династии (1130–1154). Его преемники Вильгельм I (1154–1156) и Вильгельм II (1166–1189) еще были норманнами.

    После смерти бездетного Вильгельма II корона Сицилийского королевства перешла к германскому императору Генриху IV Штауфену — он был женат на дочери Рожера II. Папа вовсе не хотел усиления германского императора и призвал в Сицилийское королевство из Франции Карла I Анжуйского…

    Все это происходило на фоне итальянской войны гиббелинов, сторонников германских императоров, и гвельфов — сторонников папы. К этой войне история норманнов не имеет уже ни малейшего отношения.

    Глава 4

    ВАРЯГИ — КОРЕННОЙ НАРОД РУСИ

    Сейчас я буду тебя убивать и грабить!

    (Бармалей)
    Откуда есть пошли варяги на Руси?

    На Руси варяги появляются в то же самое время, что и во Франции: в VIII веке по P. X. Что вполне логично — почему, собственно, норманны должны были идти в дренг на запад и не идти на восток?!

    У нас есть немало сведений о дренгах на восток, в том числе и таких, в ходе которых совершались интереснейшие географические открытия. Есть данные о том, что викинги совершали плавания, огибая с севера весь Скандинавский полуостров. Они обогнули мыс Нордкап — самую северную точку Европы, лежащую на 71-м градусе северной широты.

    Продвигаясь на юг, викинги попали в более теплые края, в узкое защищенное от ветров море, похожее на их родные фьорды. Пройдут века — и русские назовут это море Белым — потому что летом облака будут отражаться в его водах. Но пока что русских здесь нет и в помине; местное население называет себя биармами, а свою страну — Биармией. В русском языке есть область, называемая Пермской. Племена, входившие в группу биармов-пермяков, обитали на огромной территории — от восточного побережья Ладожского озера до Уральского хребта.

    В открытое викингами море впадала река, которую биармы называли Вин. «Река Вин» — это, несомненно, Двина. Северная Двина [80. С. 116].

    Если викинги оплыли весь Скандинавский полуостров, проникли в земли намного восточнее Руси — что мешало им поселиться на южном берегу Балтики? Да ничто.

    Само предание о призвании варягов утверждает — варяги жили в Новгороде и господствовали над остальными народами: то есть над финноуграми, балтами и славянами. Их выгнали, а потом снова позвали. Летопись не сообщает, сколько времени прошло между изгнанием варягов и просьбой вернуться обратно, сколько лет «восставал род на род». Но в любом случае получается — варяги жили в Новгороде и до 862 года. В Новгороде — а не в Старой Ладоге.

    Археология подтверждает — варяги жили на Руси в конце VIII — начале IX века, и даже в середине VIII века. Это подтверждают и раскопки поселений в Приладожье, для которых несколькими способами получены даты порядка 780–840 годов [81. С. 31–40].

    К эпохе викингов относятся два клада монет, найденных в устье Невы. Самая ранняя монета на Васильевском острове датируется 780 годом. Самая ранняя из клада в Петергофе — 804 годом. Как видите — даты примерно те же.

    Вообще, южное Приладожье, долина и устье Невы в VIII–IX веках — это территория, на которой практически не было славян. Славяне жили километров на 100–150 западнее Невы. Даже много позже, уже во времена Древнерусского государства, выплата «варяжской дани» Новгородом (300 гривен) шла на содержание небольшого варяжского отряда, который обеспечивал безопасность коммуникаций в Финском заливе [82. С. 221].

    Эти варяги вовсе не были наемниками, а 300 гривен вовсе не уплачивались нахальным завоевателям. Речь шла о плате тем, кто постоянно жил на Неве и поддерживал эту важнейшую часть пути из варяг в греки.

    «Только в конце XI — начале XII вв. эта территория переходит под контроль собственно новгородской администрации» [83. С. 121].

    Причем я не сообщаю никаких сверхновых, сногсшибательных данных. Все, что я пишу, давно и очень хорошо известно ученым. В том числе все это было подтверждено и в советское время. Перед самой войной экспедиция Равдоникаса раскопала скандинавский могильник в урочище Плакун в Старой Ладоге. Часть погребений вполне определенно VIII века [84. С. 30–41].

    Начиная с XIX века археологи копали и Рюриково городище в двух километрах от Новгорода, на правом берегу реки Волхов.

    На Рюриковом городище жили князья, которых приглашали новгородцы, — после народных восстаний XII века им было запрещено жить в самом Новгороде. Но надо же было проверить, в какой степени правдива легенда!

    Новгородская экспедиция, работавшая уже в советское время, открыла на Рюриковом городище три слоя. Как пишет уважаемый, но не всегда правдивый справочник, это слои «неолита, раннего железного века, и русский (с 12 в.)» [85. С. 459].

    В данном случае справочник даже не лжет, он только лишь чуть-чуть не договаривает, что слой «раннего железного века» не имеет ничего общего со славянами, — он содержит скандинавские древности. А так все верно, все в порядке.

    Даже известно, какие именно скандинавы проникают… нет, пока еще не на Русь — тут Руси пока еще нет. Мы знаем, какие скандинавы проникают во владения финских племен и словен ильменских: это шведы. В IX–X веках датчане тоже движутся на восток, но не проникают восточнее земель эстов, их самое восточное поселение дало название столице современной Эстонии: «Таллинн» в переводе с эстонского и означает «датский холм».

    А вот древнешведских поселений на территории Руси много, и они гораздо старше — и IX, и VIII веков. Двигаясь по водным путям, скандинавы проникают все глубже в сердце страны. Курганы в Гнездово, на волоке из бассейна Ловати в бассейн Днепра, четко показывают — среди них очень много скандинавских курганов IX–X веков.

    Некоторые ученые полагали, что не только на Северную Русь, но и на Днепр скандинавы проникли уже в VIII веке [86. С. 68].

    Арабский путешественник Ибн Фадлан хорошо знал людей, которых он называл русами; впрочем, они и сами себя так называли. Ибн Фадлан встречал русов на Волге и подробно описывал их самих и их обычаи. Описание их брачных обрядов, как погребают умершего вождя, сжигая его в ладье, как русы приносят жертвы, — все это полностью убеждает: как ни называй этих людей, русами или не русами, но пред нами — скандинавы [87].

    Почему же это отрицается? Видимо, все с той же непонятной и недоброй целью: доказать вещи недоказуемые — и, кстати говоря, совершенно не оскорбительные ни для славян, ни для русского народа, — что не было никакого варяжского влияния на Русь и что вообще варягов здесь не было.

    «Феодально-раздробленные государства Зап. Европы не оказывали Н. (норманнам. — А. Б.) никакого отпора, — сообщает Большая Советская энциклопедия. — На Руси князья более успешно отражали набеги варягов» [88. С. 179].

    И далее: «На Руси, где благодаря решительному отпору славян количество Н. (норманнов. — А. Б.) и их влияние было меньше, чем на Западе, Н. не смогли захватить территории для поселения» [88. С. 178].

    Трудно сообщить нечто более фантастическое, что-либо более далекое от реальности. Не говоря о том, что сами-то князья были варяги, норманны как раз захватили обширные области на территории, где позже возникла Русь. Именно что позже! В VIII веке, когда скандинавы заселяли южный берег Ладоги, славянами там и не пахло.

    И нет в этом никакой контрреволюции. Уже в 1960-е годы было хорошо известно, что скандинавы появились в Приладожье раньше славян. Что курганы на южном побережье Ладожского озера — в основном скандинавского происхождения.{31}

    Историки спорят о том, кто такие загадочные росомоны, россы и руссы. Я буду честнее уважаемых коллег: я громко и откровенно заявлю, что не имею об этом ни малейшего представления. Может быть, россы были германцы, а может быть, и нет. Даже это не имеет для меня ни малейшего значения.

    Главное в том, что историки не в состоянии примирить два непримиримых факта: слово «русь» появляется до 862 года. Варягов в год призвания тоже почему-то называют «русью». Об Олеге сказано: «…были у него варяги и словене, и прочие, прозвавшиеся русью». Не сказано: было варяжское племя русь, ничего подобного. У Олега были варяги — но варяги, прозвавшиеся русью.

    Кажется, я берусь объяснить это удивительное явление. Но сначала я прошу читателя помнить: это придумал я, Буровский Андрей Михайлович! Эта идея — моя интеллектуальная собственность!

    Жизнь повернулась так, что мысль эта пришла мне в голову во время писания научно-популярной книги, а не монографии, но я собираюсь выступать с ней и на научных конференциях, использовать в своей научной работе. Так что предупреждаю: это я придумал.

    Как ни удивительно, но уважаемым коллегам не приходило в голову: варяги вполне могли стать «русью» во время жизни на самой Руси. Действительно — по меньшей мере с 780 года существуют варяжские, то есть древнешведские поселения на южном побережье Балтики. За 80 лет до летописного «призвания варягов».

    В Приладожском крае варяги — самое обычное население, такое же, как финноугры, и более обычное, чем редкие пока в этих краях славяне. Они господствуют над завоеванными финнами. Руотси — финское название варягов. Как обычно и случается, это слово начинает означать всех подданных скандинавов-руотси. Вот и Русь… По мере того как славяне попадают в этот племенной союз, они тоже становятся русью. Тем более что для славян финское слово «руотси» — не родное, оно лишено для них того же смысла. Для финнов руотси — это все скандинавы, и которые за морем, и которые здесь же, в Приладожье. Для славян сразу же возникает разделение: варяги, норманны, живут за морем; мы их знаем, но мы — не они, они — не мы. А руотси, русь… Они наши соседи, один из народов нашего края.

    Если принять это предположение, становится понятно и насчет «призвания варягов». Не просто ведь варягов, а варягов, нареченных русью! Восстали племена, уже завоеванные варягами-руотси. Какую форму принимала свара первобытных людей, хорошо известно хотя бы по резне древлян в годы правления Хельги-Ольги. Варяги, спасаясь от истребления, бегут… Но, между прочим, еще совершенно неизвестно, куда именно они убежали… Нигде в летописях не сказано, что варяги из Руси бежали именно за море. Нигде не сказано — «поплыли славяне в Скандинавию через Варяжское море и оттуда позвали варягов». Ничего нет в летописях про это морское путешествие. Сказано: мол, послали к варягам…

    О причинах возвращения варягов летопись говорит совершенно определенно — «вста род на род», началось взаимное истребление. Так тоже бывало множество раз, и вовсе не только в русской истории: лишившись общего хозяина, подданные резали друг друга еще более свирепо и беспощадно, чем раньше.

    И между прочим — вот еще одна деталь, которую «благополучно» проглядели историки: в летописях идет речь вовсе не о призвании, а о возвращении варягов. Тех самих варягов-руси. Варяги были частью Руси, одним из народов, но притом — господствующим народом. Их сначала свергли, а потом опять позвали. Сильно подозреваю, что позвали не из Скандинавии, а из Ладоги.{32}

    Мнение скандинавов

    Всю историю Древней Руси русские князья относились к варягам вовсе не как к иноземцам. Сколько раз обращались они к ним за помощью, и всякий раз получали!

    Владимир ушел к варягам и вернулся с варяжскими дружинами.

    Князь Ярослав тоже получил поддержку варягов в борьбе за киевский престол.

    Описывая жизнь этих князей, историки всякий раз добавляют к словам летописца слово «наемные». «Вернулся с варягами» — пишет летописец. «С наемными варягами» — уточняет историк. Наверное, историки лучше летописцев знают, что варяги были именно наемные, — ведь сами летописцы ничего подобного не сообщают. Летопись говорит — с варягами, а толковать уже можно, как хочется.

    Наверное, имеет смысл посмотреть — а как думали о Руси на самой Скандинавии? И убеждаемся: во многих сагах упоминается Русь, русские князья и разные события на Руси. Такой известный ученый, как Е. А. Рыдзевская, переводчик и исследователь саг, пользовалась двадцатью девятью разными сагами, сочиненными с IX по XIII век [89. С. 20–28]. И во всех этих сагах можно найти хоть что-то о Руси!

    Русские князья Валдамар-конунг и Ярицлейв-конунг хорошо известны в сагах: это князья Владимир и Ярослав. Что характерно — ни одна из саг не называет их «князьями Киева». Оба они — исключительно «конунги Хольмгарда» (то есть Новгорода). Только конунги, и именно Хольмгарда.

    Во времена Валдамара-конунга на самой Руси и к северу от нее произошли события, очень важные для самой Скандинавии.

    Все началось с того, что норвежский конунг Трюггви внезапно умер. Его родственник Хокон захватил власть, а вдова Трюггви — Астрид бежала на Оркнейские острова.

    Сыну Трюггви, Олаву, было всего три года; опасаясь за жизнь сына, Астрид решила замести следы. Оставаясь сама на Оркнейских островах, она «отослала ребенка с мужем, которого некоторые называют Торольв Люсаскегг, а некоторые Лотскегги, и увез он тайно ребенка того в Норвегию, и с большой опасностью отвез в Швецию. А из Швеции захотел он ехать в Хольмгард, потому что там у него была родня». Все замечательно — но по дороге в Хольмгард-Новгород эсты «напали на тот корабль, на котором он был; иные были убиты, а иные взяты в плен. Воспитатель его (Олава. — А. Б.) был убит» [90. С.41].

    Мальчик-раб переходил от одного хозяина к другому. Домовитые сочинители саги деловито рассказывают, что в одном случае его обменяли на козла, в другом — на красивую одежду.

    В конечном счете Олаву, сыну Трюггви, просто невероятно повезло: в страну эстов из Хольмгарда приехал его родственник, брат его матери, Сигурд. Сигурд выкупил мальчика у его хозяина и привез в Новгород.

    В Новгороде Сигурд держал Олава в своем доме тайно, скрывая ото всех его происхождение от конунгов. Якобы в Хольмгарде был такой закон — нельзя было жить тайно родственникам царствующих в Скандинавии особ, надо было представляться князю. Сам по себе обычай странный, но не в нем суть.

    Дальнейшие события каждая сага повествует по-своему.

    «Случилось однажды, что Олав ушел из дому. А с ним его брат по воспитанию, и не знал об этом Сигурд, родич его. Они ушли тайком и пошли по улице. И там увидел Олав перед собой того недруга, который шесть лет тому назад убил его воспитателя у него на глазах и самого продал в рабство…»

    …Тогда Олав быстро вернулся домой, и рассказал все Сигурду. Сигурд не был бы древним скандинавом, если бы не помог родичу: по всем законам кровной мести ущерб, нанесенный племяннику, был нанесен тем самым и дяде по матери. Сигурд «с большой дружиной» пошел к торгу, Олав показывал дорогу. Человека этого схватили и вывели за город, после чего Олаву «дали в руки большой топор. Олаву было тогда 9 лет. И замахнулся Олав топором, и ударил по шее, и отрубил голову; и говорили, что это славный удар для такого юного человека» [90. С. 31–32].

    Другие саги рассказывают об этом же эпизоде несколько иначе: «А когда ему было 12 лет, случилось так, что однажды на торгу он узнал в руках человека топор, тот, который принадлежал Торольву, и стал расспрашивать, каким образом попал к нему этот топор, и по ответам его удостоверился, что это был топор его воспитателя и его убийца. И взял топор тот из его руки, и убил того, кто принес его туда, и отомстил так за своего воспитателя. А там (в Новгороде, естественно. — А. Б.) была велика неприкосновенность человека и большая пеня за убийство» [90. С. 41].

    Или вот еще версия той же самой истории, еще более красочная: «…там он увидел Клеркона, который убил его воспитателя… у Олава в руках был топорик, он ударил Клеркона по голове так, что разрубил ему мозг, и сразу же побежал домой и сказал Сигурду, своему родичу, а Сигурд сразу же отвел его в дом княгини и рассказал ей, что случилось. Княгиню звали Алогия»[90. С. 62–63].

    Алогия (или Аурлогия) — это жена Валдамара-конунга. Из множества жен Владимира то ли две, то ли даже четыре были скандинавского происхождения; но что интересно — Алогия живет в Новгороде!

    В одном из вариантов сказания Алогия выбрала Олава, потому что была колдунья и ее духи сказали ей, что у этого мальчика великое будущее.

    По другим версиям, Аурлогия-Алогия сказала, что «нельзя, чтобы погибал такой красивый и храбрый мальчик».{33}

    И в обоих случаях вся логика Алогии (Аурлогии) и ее окружения — скандинавская! И в случае прорицания будущего, и тем более — если никак нельзя убить такого славного мальчика: в девять лет с одного удара отрубил голову взрослому мужику!

    Скальд, сочинявший эту сагу, повествует о действиях Олава с откровенным удовольствием. Обратите внимание — законы Древней Руси нам сейчас кажутся чересчур уж вольными и странно поощряющими насилие и убийство. А скандинавам того времени они казались наоборот — чересчур стеснительными и строгими.

    В конечном счете Олав после множества приключений убивает узурпатора Хокона и становится конунгом Норвегии. Тогда сын убитого им конунга Хокона Эйрик «пошел на восток, на Гардарики, на Вальдамара Старого, и грабил в его владениях во многих местах. Он разрушил Альдейгюборг и взял там много богатств, и еще дальше пошел на восток в Гардах; всюду он жег города и крепости, а бонды бежали со своим имуществом в леса… делал он это из мести к Олаву конунгу и вражде после смерти Хокона, отца своего» [90. С. 51].

    Кровная месть в чистом виде.

    Когда сам Олав Святой погиб, то «Харальд брат его и Рангвальд, сын Бруси, и много людей с ними, и пришли в начале той зимы на восток в Хольмгард к Ярицлейву конунгу… У Ярицлейва всегда было много норвежцев и шведов» — и далее сага перечисляет имена этих скандинавов [90. С. 53].

    То есть на Русь побежали родственники убитого, чтобы было кому защитить их от кровной мести.

    В «Саге об Эймунде» повествуется история группы исландцев, которые пришли на Русь в годы правления Ярослава и помогли ему воевать с Полоцким княжеством.

    Из других саг явствует, что князь Владимир стал предком скандинавской династии. Действительно — Валдамар — Владимир Красное Солнышко русских былин, назван в сагах «отцом Ярицлейва, отца Хольти, отца Вальдамара, отца Харальда, отца Ингебьерн, матери Вальдамара, конунга данов» [90. С. 37].

    Конечно же, этот самый Валдамар-конунг не кажется скандинавским сказителям таким уж чужим человеком.

    У князя Ярослава есть «свое» скандинавское имя в сагах — Ярицлейв. Этот Ярицлейв женат на Ингигерд, дочери шведского короля. Одна из дочерей Ярослава — Елизавета, у варягов звалась Эллисив. Именно на этой Елизавете-Эллисив женился знаменитый норвежский король Гаральд. С этим связана совершенно потрясающая история!

    Дело в том, что когда Гаральд посватался к Елизавете Ярославне, ему отказали — король не прославил себя никакими великими делами.

    Гаральд принял вызов и стал совершать великие подвиги. На Сицилии, например, он привязал к спинам птиц, вивших гнезда под крышами домов, горючие материалы. Птицы понесли огонь в гнезда, и эта омерзительная жестокость принесла «замечательные» плоды: не только птицы сгорели живьем, сгорел город.

    Эта история очень напоминает один из фрагментов мести княгини Ольги-Хельги убийцам мужа — именно таким способом она сжигает столицу древлян Искоростень.

    Вообще часто появляется подозрение: в русских летописях многовато прямых заимствований из саг. Например, упоминается в сагах и некая Сигрид Гордая: когда «конунг из Гардарики» стал к ней свататься — она напоила вином конунга и всю его дружину так, что «все были совсем пьяны; сторожа и внутри и снаружи спали. Тогда велела Сигурд княгиня напасть на них и с оружием и с огнем; сгорела горница и те, кто был внутри, а тех, кому удалось выбраться, убили» [90. С. 63].

    Все это тоже очень напоминает эпизод с истреблением древлянских послов, пришедших свататься от князя Мала.

    Впрочем, вернемся к перечислению великих подвигов, совершенных Гаральдом, они того стоят: этот великий человек, навек прославивший свое имя, взял в Африке и разрушил больше восьмидесяти городов, а в них награбил неимоверно много золота. И все это золото он «посылал Ярицлейву конунгу в Хольмгард». Сага не знает никакого такого Киева! Конунг Ярицлейв живет в Хольмгарде, в эту хазу Гаральд и стаскивает награбленное.

    А поскольку Гаральд сильно влюблен и тоскует без Эллисив, он, как и подобает влюбленному, сочиняет стихи. Например, вот такие: «Корабль прошел мимо обширной Сицилии; быстро шел корабль. На котором были храбрые мужи; мы были горды, как и можно было ожидать; меньше всего жду я, чтобы трус достиг того же; но все-таки девушка в Гардах не желает меня знать» [90. С. 58].

    Припев «…но все-таки девушка в Гардах не желает меня знать» был во всех песнях, сочиненных Гаральдом.

    Граф Алексей Константинович Толстой сочинил прекрасную балладу с рефреном после почти каждого четверостишья: «Звезда ты моя, Ярославна!» Если верить графу Толстому, вернувшись в Киев, Гаральд обращается к Ярославу-Ярицлейву и его дочери Эллисив-Елизавете с такими словами:

    «Я, княже, уехал, любви не стяжав,
    Уехал безвестный и бедный;
    Но ныне к тебе, государь Ярослав,
    Вернулся я в славе победной!
    Я город Мессину в разор разорил,
    Разграбил поморье Царьграда,
    Ладьи жемчугом по края нагрузил,
    А ткани и мерить не надо!
    По древним Афинам, как ворон, молва
    Неслась пред ладьями моими,
    На мраморной лапе пирейского льва
    Мечом я насек свое имя!
    Прибрежья, где черный мой стяг прошумел,
    Сицилия, Понт и Эллада,
    Вовек не забудут Гаральдовых дел,
    Набегов Гаральда Гардрада!
    Как вихорь обмел я окрайны морей,
    Нигде моей славы нет равной!
    Согласна ли ныне назваться моей,
    Звезда ты моя, Ярославна?» [91.С. 265–266].

    Очень романтично, очень похвально, прекрасный пример для влюбленных юношей; замечательная рекомендация, посредством каких мер следует добиваться благосклонности любимых. Остается только надеяться, что не все молодые люди последуют этому примеру: а то ведь и городов на земле не останется.

    Но главное… самое главное — Ярослав действует вовсе не как славянин. Не было никогда у славян требования к жениху — покрыть свое имя разбойной славой участия в виках и дренгах. А у скандинавов такой обычай был, и знаменитый конунг вполне мог отказать претенденту на руку его дочери, если тот мало грабил и убивал.

    Ярослав Мудрый ведет себя не как славянин, а как скандинав! Как викинг.

    Для Гаральда все кончилось хорошо: он женился на Эллисив и стал королем Норвегии; правил довольно долго, с 1045 по 1066 год. В последнем году своего королевствования он, вместе с женой Елизаветой Ярославной (Эллисив) и дочерью Марией, прибыл на Оркнейские острова, а потом отправился воевать вместе с нормандским герцогом Вильгельмом Завоевателем.

    До отъезда он обещал руку Марии своему старому дружиннику Эйстейну Орри, но этому браку не судьба была осуществиться: Гаральд вместе с дружинником Эйстейном погиб под Гастингсом! Вильгельм и его нормандцы вместе с помощниками-норманнами разбили Гарольда Саксонца и его пешую армию англов и саксов. Но Гаральд и Эйстейн до этой победы не дожили.

    А сага сообщает, что «на Поде, дочери Харальда конунга (Английского Гарольда. — А. Б.) женился Вальдамар конунг, сын Ярицлейва, конунга в Хольмгарде, и Ингигерд, дочери Олава, конунга Шведского» [90. С. 59].

    Сага ошибается — на Поде-Гите-Эдгите — дочери последнего короля Саксонской Британии Гарольда, женился вовсе не сын, а внук Ярослава, Владимир Всеволодович Мономах.

    Но уже сказанного довольно; уже ясно, что для скандинавов Русь — это «своя» страна. В нее вторгается Эрик с целью мести, но на Русь не ходят регулярными походами. А на Биармию-Пермь и на Финляндию — ходят!

    В 910 году Хрольв, который «был так высок ростом, что ни один конь не мог его носить, и он ходил пешком всюду, где бывал; его называли Хрольв Пешеход. Он много воевал на Востоке. Однажды летом, когда он пришел из морского похода на Вик, он стал брать скот на берегу» (то есть в самой Норвегии. — А. Б.). Тогда король разгневался на Хрольва и изгнал его из Норвегии — потому что до этого король «наложил строгий запрет на грабеж внутри страны» [90. С. 60].

    В Биармии воевали Хальвдан Черный и Хальвдан Белый, Эрик Кровавая Секира, а в 908–916 годах, «когда Эрику было 12 лет, Харальд конунг дал ему пять больших кораблей, и он…отправился морем на запад и грабил там в Шотландии, Уэльсе, Ирландии и Франции, и пробыл там еще четыре зимы. После того поехал он на север, в Финмарк, и до самого Бъярмаланда; и была там у него великая битва, и он победил» [90. С. 60–61].

    В 965 году «летом Харальд Серый Плащ пошел с дружиной своей на север в Бъярмланд, и грабил там; и была у него битва великая с бъярмами на берегу Вины. Победил там Харальд, и убил много народу, и добыл огромное богатство» [90. С. 62].

    Действительно — зачем плыть в Биармию вокруг всей Скандинавии, с огромным риском. Ведь шведы могут попадать в Биармию прямо из Приладожья, коротким путем. Но на Русь таким же образом они не ходят — ни шведы, ни норвежцы.

    Варяги на Северной Руси

    В Старой Ладоге похоронен Олег. До наших дней над излучиной Волхова и руинами древней крепости высится курган Олега Вещего. Олег основал в Ладоге крепость.{34}

    Современные ученые склоняются к мысли, что останки Олега вряд ли лежат под курганом — скорее всего, исторический Олег скончался от укуса змеи у себя на родине, в Скандинавии, а в Ладоге насыпан только памятный курган — кенотаф. Впрочем, по этому поводу есть разные мнения.

    К тому же почему родиной Олега должна быть именно Скандинавия? К середине IX века поколений пять варягов уже прожили в Приладожье, на своей новой родине. Олег вполне мог быть местным, и Скандинавия была для него такой же «старой доброй родиной», как Англия для современного новозеландца или австралийца: чем-то сентиментально почитаемым, но по существу — совершенно чужим.

    Даже став владыками всей или почти всей Руси, именно в Приладожье «варяги чувствовали себя дома, здесь у них было гнездо и родное пепелище» [92. С. 169].

    Варяжское влияние мало сказывалось на юго-западе и западе — у волынян, белых хорватов, тиверцев, уличей. По всему пути из варяг в греки господствовал «славяноскандинавский симбиоз второй половины IX — первой половины X веков» [93. С. 40].

    А в Ладоге и во всем Приладожском крае господствовала Скандинавия. Руническая надпись IX века, написанная шведско-датскими «рёкскими» рунами, описывает магический обряд: «богиня-мать» Гевьон превращает в быков четырех своих сыновей и опахивает остров Зеландию — таким образом возникает священное пространство, недоступное для врагов.

    «Наверху облаченный в свое оперенье орла, покрытый инеем господин; сияющий лунный волк; пядей плуга широкий путь» — сообщает надпись. Из легенд скандинавов мы знаем про лунного волка Скати, про великана Хрэсвелы, который обращается орлом.

    Идолы богов Одина и Тора найдены в слоях Ладоги VIII и IX веков. По поверьям скандинавов, вороны Одина — Хугин и Мугин — могли летать там, где стоят изваяния этого божества. Могли или нет — спорить не буду. Важнее то, что скандинавы в это верили; для живших в Ладоге варягов их край был продолжением родной Швеции, земель, где властвуют их боги.

    Трудно представить себе, что, постепенно заселяя Приладожский край, славяне не прикоснулись к этому пласту культуры. Именно на Ладоге «русско-скандинавский контакт вполне охватил высший — магический — уровень духовной культуры» [94. С. 266].

    С IX по XI века влияние варягов на Русь только уменьшалось.

    Во-первых, приходила к концу «эпоха викингов». Сама Скандинавия менялась — в ней развивалось ремесло и земледелие, избыточного населения становилось все меньше. В XI–XII веках Скандинавия не выплескивала из себя такие же многочисленные и буйные молодежные ватаги, как раньше. Река «избыточных» превращалась в ручеек, а к XIII веку пересохла.

    Во-вторых, Скандинавия вовсе не опережала Русь по уровню развития. Крещение Руси состоялось на два-три века раньше, чем стран Скандинавии.

    В Дании христианская церковь начала развиваться с X века, а ее права были закреплены законом в 1162 году.

    В Швеции языческое святилище в Упсале разрушили в конце XI века, а христианская церковь окончательно восторжествовала в 1248 году.

    В Норвегии пытался христианизировать страну Хокон Добрый (936–960), который крестился в Англии. Но он сам и его наследники провести реформу до конца не смогли. Норвегию христианизировали в 1147 году.

    На Руси до самого конца эпохи викингов русские христиане имели дело со скандинавскими язычниками. На острове Березань (на порогах Днепра) найдена руническая надпись: «Грани воин воздвиг этот монумент в память своего товарища Карла». Что характерно — язычник высек руны, поминая друга с христианским именем.

    С самого начала славяне легко поглощали и ассимилировали варягов — свирепых и мстительных, но не умевших делать такие же хорошие вещи, в земле которых не шумели такие же торговые города.

    Постепенно Новгород начинает контролировать устье Невы, множество славян живут в самом Приладожском крае. Но даже в XI–XII веках Приладожский край остается своим для скандинавов.

    «Ладожское ярлство»

    Ярослав не только имеет скандинавскую версию имени и порой ведет себя, как скандинав. Его жена Ирина-Ингигерд, дочь первого общешведского конунга Олафа Шётконунга, получила Ладогу и Приладожский край в свой удел. Это ярлство было населено в основном славянами и чудью, оно вполне определенно входило в Древнерусское государство.

    Но управлял этим ярлством родич Ингигерд, ярл Рёнгвальд. Это варяжское ярлство, часть Древнерусского государства, контролировало торговлю между Северной Русью и Швецией. Оно опиралось на такие мощные по тем временам крепости, как Альдейгьюборг (Ладога) и Алабор (Олонец).

    Жившие в Приладожском крае варяги вовсе не утрачивали связь с родиной. Двое из благородных ярлов Рёнгвальда остались править в Ладоге, а третий, Стейнкиль, вернулся в Швецию и основал там новую династию. Стейнкиль хорошо знал Русь и активно применял свои познания — например, когда епископ Адальвардл решил сровнять с землей языческое святилище в Упсале, конунг довольно точно предсказал, к чему это приведет: к волнениям в народе и к новой волне возвращения к язычеству. В своих оценках конунг Стейнкиль опирался на опыт славянских дел — в том числе на опыт западных славян. В его эпоху в Швеции чеканили монету, подражавшую серебряным монетам Ярослава Мудрого.

    Вне Руси, в самой Скандинавии, известны рунические надписи, поминавшие русские дела. Надпись XI века — помянут воин, погибший на Руси. В двух текстах помянут «Хольмгард». В четвертой упоминается скандинавский купец, торговавший с Русью.

    В самой Швеции Ладожское ярлство называли «Альдейгьюборг с прилежащими владениями его ярла», а всю Северную Русь — «Великой Швецией». Это опять полная аналогия с психологией эллинов: «Великой Грецией» в V–III века до P. X. называли богатые греческие колонии в Южной Италии и на острове Сицилия.

    Постепенно скандинавы в Приладожье сливались со славянами и чудью и все сильнее осознавали себя вовсе не эмигрантами с севера, а коренными местными жителями. В середине XII века это проявилось очень ярко: к Ладоге-Альдейгьюборгу подступило войско шведского короля.

    Усиливаясь, шведские короли расширяли пределы своего государства. Речь шла уже вовсе не о дренге и не о походе викингов, а о регулярных завоеваниях феодальных владык. Первый крестовый поход шведские короли направили на юго-восток Финляндии. Поход удался, часть Финляндии стала частью владений шведского короля.

    Второй крестовый поход прошел еще восточнее, а потом пятитысячное войско шведов осадило Альдейгьюборг. Так вот — Ладога не капитулировала, а потомки варягов не открыли ворот шведам и не стали их «пятой колонной».

    Когда подошло войско из Новгорода, шведы отступили… на восток. Формально это было совершенным безумием — шведское войско удалялось от знакомых ему мест, уходило в чащобы, населенные только биармами (к северу сегодняшней Вологодчины). По-видимому, шведы не осознавали бессмыслицы того, что они делают: в отличие от нас и от современных шведов, шведы XII века вовсе не считали, что идут по чужой земле.

    Ну а варяги Альдейгьюборга так не думали: они встали на защиту общего государства вместе с чудью и славянами.

    Так происходило много раз и в разных странах, на разных континентах: потомки переселенцев сливались с местным населением и выступали против стран, из которых пришли их предки. В XIX веке испанские колонисты в Латинской Америке воевали с Испанской империей не менее яростно, чем потомки индейцев… Да очень часто и различить было невозможно, кто где — испанцы смешались с индейцами, возникли новые народы, мексиканцы и аргентинцы, которые говорили на испанском языке, но вовсе не осознавали себя испанцами.

    Может быть, и в «Альдейгьюборге с прилегающими землями его ярла» происходило что-то похожее?

    Виртуальность «острова Альдейгьюборг»

    …Не совсем. В Америке испанцы были настолько цивилизованнее индейцев, что в этой смеси все равно господствовал испанский язык и испанская культура. Варяги — далеко не готы, заимствования от них на Руси в целом довольно-таки скромные. И не на одной Руси — везде, где появлялись варяги, они довольно легко и быстро растворялись в массе более цивилизованных народов.

    На карте Британии есть Нортумберленд — историческая область, хранящая имя норманнов. Эта историческая область ничем не выделяется из любых остальных; она даже менее самобытна, чем кельтский Уэлльс, долго бывший самостоятельным вассальным государством.

    В средневековой Англии Нортумберленд был «областью датского права» — законы норманнов оказали небольшое влияние на законодательство этой части Англии. Уже к концу Средневековья, к XV–XVI векам, «область датского права» ничем не отличалась от любых других «областей». Считается, что жители Нортумберленда высокие, белокурые и немногословные… Но данные науки этих выводов уже не подтверждают. Но это — все, и продолжалось недолго.

    Во Франции есть область Нормандия. Жители Нортумберленда могут сколько угодно подражать хмурым и немногословным жителям Скандинавии: как представляют их себе — тому и подражают. Жители Нормандии могут сколько угодно играть в викингов, вышедших в дренг, — но они, современные англичане из Нортумберленда и французы из Нормандии, ничем существенным не отличаются от сородичей из других областей своих стран. Говорят, что в Нормандии своя кухня, особый способ приготовления оленины и особые сорта яблочного сидра. Если и так — то это все.

    Нацисты пытались делать далеко идущие выводы из истории Нормандии и Нортумберленда — но толку-то? Во время Второй мировой войны добровольческая авиационная дивизия «Нормандия» воевала вовсе не в составе войск вермахта, а на стороне Советского Союза. Само название «Нормандия» — своего рода ответ нацистской пропаганде: ведь вовсе не из одной Нормандии были родом французские летчики. Больше трехсот нацистских самолетов сбили они, потеряв одиннадцать своих экипажей. За мужество, проявленное при форсировании советскими войсками реки Неман, французская дивизия получила второе наименование — «Нормандия-Неман».

    У побережья Франции находятся Нормандские острова. В историческом прошлом их жители говорили по-французски и по-английски, сейчас говорят только по-английски. В культурном отношении — смесь Англии и Северной Франции; кроме названия, в этих островах нет ничего норманнского. Так, фрагмент истории — не больше.

    Норманны в Сицилии не оставили даже такой жалкой памяти, как «датское право» или народные легенды.

    Мораль: ни в одной из стран, захваченных норманнами, не возникло никакой «Второй Скандинавии». Ничего похожего на Латинскую Америку, перешедшую на испанский язык, на Новую Зеландию и Новую Англию в США.

    Соблазнительно предположить: такая «Вторая Скандинавия» вполне могла возникнуть как раз в Приладожье. Ведь к этому шло! Шло добровольное переселение варягов на земли, которые они уже считали своими, возникало многокультурное, многонациональное сообщество, шел синтез славянской, финской и варяжской культур. Казалось бы — в недалекой перспективе возникнет и смешанный варяжско-славянский язык — или, по крайней мере, версия славянского языка, сильно измененная варяжскими влияниями, родится смешанная литературная традиция…

    Но такое могло произойти только в одном случае: если бы множество скандинавов из Швеции внезапно совершили бы дренг именно в южное Приладожье. А ведь шведов не только в X, но даже в XIII–XIV веках было немного — считанные две-три сотни тысяч человек. Только юг современной Швеции был хорошо освоен и населен; даже срединная Швеция была заселена слабо, не говоря о самом севере.

    В результате трех крестовых походов 1157, 1249 и 1293 годов шведы овладели всей Южной Финляндией. 12 августа 1323 года Новгород заключил Ореховский мир со Швецией (в городе Орешек-Нотебург, откуда и название). Финляндия по договору полностью отходила к Швеции. Но и в Финляндии не произошло синтеза финно-угорской и скандинавской культур, не появилось единого общего языка. Финляндия оставалась страной, которую завоевала Швеция, и не более того. На большее у Швеции просто-напросто не хватило сил. Вряд ли хватило бы и на Приладожье.

    Сейчас в каждом регионе России пытаются прочитать историю своего региона как какую-то особую историю, просчитать — а не могло ли здесь, на территории родного колхоза, возникнуть особое государство? Естественно, получше того, которое появилось потом?

    Уверен, что местные краеведы и фантасты обязательно попытаются описать некий «Остров Ладогу», живущий параллельно с Государством Российским: с уровнем жизни современной Скандинавии, с приоритетом законов над любым произволом, с богатым вольным городом Ладогой.

    Но все это будет фантастикой чистейшей воды, перспективу независимого русско-варяжского Альдейгьюборга следует признать исчезающе ничтожной возможностью.

    Более того: не состоялось не только русско-скандинавское государство Ладога-Альдейгьюборг, не состоялось даже варяжское ярлство в составе Руси. Такое ярлство, похоже, вполне могло бы возникнуть — хотя уже и без особого языка и культурной традиции; не государство особого народа, а одно из феодальных княжеств Руси, с некоторыми особенностями, пришедшими из Скандинавии. Ярлство Альдейгьюборг могло состояться так же, как состоялось герцогство Нормандия и Сицилийское королевство.

    К сожалению, в X–XIII веках действовало сразу несколько причин, в силу которых и такая версия истории осталась только в теории.

    Во-первых, ослабло значение пути из варяг в греки. Ладога и экономическая мощь Ладоги стояла на этом пути.

    В VIII–IX, даже в X веке, путь из варяг в греки был самой мощной торговой артерией Европы: масштаб торговли по этому пути превосходил масштабы морской торговли в Западной Европе, причем превосходил в несколько раз. В XI–XII веках роль пути из варяг в греки ослабла, появились новые артерии. В XII–XIII веках сухопутный путь из Германии и Польши через города Галицкой Руси (Львов, Владимир, Галич, Перемышль) сделался важнее, чем путь из варяг в греки. Вместе с угасанием пути приходили в упадок и выросшие на нем города.

    Второй причиной стала ассимиляция варяг славянами. В X веке варяжское лицо Ладоги еще хорошо заметно. В XI–XII веках оно уже почти неразличимо. В XII веке славяне и варяги вместе отбивают от Ладоги шведов… В XIII веке, ко времени монгольского нашествия, варягов в Ладоге уже нет, есть только потомки варягов.

    Третьей причиной стал распад Древнерусского государства, в котором Альдейгьюборг играл особую роль: роль колыбели правящей династии. Для потомков Рюрика, по крайней мере до Ярослава-Ярицлейва и даже до сыновей Ярослава, Ладога была и первой столицей Руси, и местом связи новой родины — Руси, со старой родиной — Швецией. Нет единого Древнерусского государства — нет и тех влиятельных людей, которые хранили бы сентиментальные воспоминания.

    Четвертой причиной упадка Ладоги-Альдейгьюборга стало возвышение Новгорода — города-конкурента Ладоги. Новгород на пути из варяг в греки был скорее союзником Ладоги. Новгород в составе Древнерусского государства был хранителем общего пласта традиций, сентиментальных воспоминаний.

    Самостоятельный Новгород жил по своим законам, а не по воле князей; Господин Великий Новгород очень мало беспокоился о том, откуда пошла княжеская династия. Путь из варяг в греки давал Новгороду несравненно меньше, чем самостоятельная морская торговля на Балтике. На пути из варяг в греки Альдейгъюборг был союзником, в морской торговле — конкурентом. Новгород стал давить конкурента и сделал это без особого труда: экономический потенциал Новгорода был в десятки раз мощнее, чем у Ладоги.

    Опять злополучный «норманизм»

    Во всех областях науки сталкиваются две школы: московская и петербургская. Московская школа археологов — более официозная, петербуржцы всегда держали себя как-то независимей.

    В конце 1960-х годов в Петербурге некоторые археологи стали объявлять себя «неонорманистами». Мол, норманны все же внесли не оцененный по достоинству вклад в становление Древнерусского государства. Настоящая «норманнская дискуссия» прошла в 1965 году в Ленинградском университете, на «Проблемном семинаре» Льва Клейна. По мнению самого ведущего, «неонорманисты» заявляли о себе даже чрезмерно нахально» [95].

    Не так уж много утверждали неонорманисты на этой дискуссии, и не такие уж революционные выводы делали. Они:

    — утверждали, что в становлении Древнерусского города определяющую роль сыграла международная торговля;

    — выделяли древнерусские города, тождественные скандинавским викам (Ладогу, Новгород, Гнездово);

    — процесс становления городов на Руси они сопоставляли с такими же процессами в Скандинавии.

    И всего-то?! Да, вот и все. Но и этой «крамолы» хватило, чтобы московский археолог объявил их взгляды «почти неприкрытым норманизмом» [96. С. 39].

    Да и сами неонорманисты ничего не имели против; они вели себя чуть ли не вызывающе. То есть они осторожничали, старались ссылаться на Маркса и Ленина, на постановления съездов КПСС и высказывания Брежнева. Но тут же на каждом шагу показывали всем своим видом, демонстрировали каждым словом: это они умные, они знают, как на самом деле все было!

    На тот раз шум по поводу норманнов и их роли почти не вышел за пределы академических кругов, не нашлось своего Ломоносова. Но все же: в очередной раз «норманизм» сделался из научной гипотезы политическим лозунгом. На этот раз — для размежевания послушных, официозных археологов и непослушных, неофициозных. Ну, и конечно же, для борьбы петербургской археологической школы с московской.

    Власти пытались утвердить свою версию русской истории — без всяких там ужасных иноземных норманнов. Они пытались объявить крамолой и чуть ли не диссидентством всякое несогласие с этой официальной линией. Московская школа честно выполняла заказ. Но не только…

    За различиями школ лежал еще и немного различный опыт раскопок, другой археологический материал. Москвичи копали везде, от Новгорода до Украины и до самого юга России. Они были знакомы с варяжскими древностями, но в числе всех славянских, финских, балтских находок, на которых учились и работали москвичи, варяжские древности терялись в общей массе.

    Археологи из Петербурга, конечно же, были знакомы со всем массивом материалов, со всей России. Но копали они в основном северные города, в которых варяжский период истории прослеживался очень хорошо. Они сталкивались с варяжскими древностями гораздо чаще, чем москвичи: те могли вести раскопки в областях, где вообще варягов отродясь не было, и с варяжскими древностями не работали.

    Для петербуржцев варяги в истории Древней Руси были как-то… привычнее. Естественнее вписывались в общую картину русской истории.

    К тому же если власть вводит запрет на «норманизм», у людей, критически относящихся к официозу, естественно появляется противоположное желание — объявить себя «норманистами». Ведь тогда они противопоставляют себя, умных и образованных, и дубовым властям, и «серому быдлу». Это «они», глупые, верят в то-то и то-то. Мы-то умные, мы и не верим.

    Питерские археологи вызывающе размахивали своим «норманизмом», и власти приняли этот вызов! Никого не сажали, даже не выгнали с работы, но идеологические проработки имели место быть. В Ленинградском же университете студенты пели песню с припевом:

    В деканат, в партбюро, в деканат,
    Археологов тащится ряд.
    Это кто-то из наших, наверно,
    Языком трепанул черезмерно.

    Ходил слух, что сочинил песню тоже Лев Клейн, но это уже недостоверно.

    Глава 5

    УДИВИТЕЛЬНАЯ ТАЙНА СЕВЕРА

    Задался вопросом: откуда

    Взялись острова и вулканы.

    Узнал. Кстати, так я и думал.

    (Мергиона Пейджер)

    Вообще-то Скандинавия не внесла такого уж колоссального вклада в интеллектуальную и культурную жизнь Руси. Ученые давно обратили внимание на то, что нет в древнерусском языке заимствований из скандинавских языков, «которые относятся к интеллектуальной и духовной жизни» [94. С. 358].

    Вошли в русский язык из древнешведского обозначения княжеской администрации: «гридь», «тиун», «ябедник». Еще слово «кнут» (knutr) — скандинавского происхождения. В общем, улов невелик.

    Но есть тут одна большая тайна, не раскрытая и до сих пор. Это тайна рунических надписей скандинавов, их удивительной рунической письменности. Руны известны давно; об этом типе письменности и не забывали — просто со временем ее вытеснила латынь, она стала совершенно не важной и исчезла.

    Старшие руны известны со II века по P. X., самая ранняя надпись рунами датируется 200 годом. В старшем руническом алфавите, футарке, 24 знака. Младший рунический алфавит, или датские руны, вытеснил футарк и утвердился во всей Скандинавии с VIII века. В датском алфавите было всего 16 знаков. Разные виды рунического алфавита использовались до XIV–XV веков, потом их окончательно вытеснила латынь.

    По мнению некоторых ученых, руны произошли от написания знаков позднего латинского алфавита. Но это не доказано — до сих пор никто не видел никаких переходных форм от латыни к рунам. И в германских лесах никогда не использовалась латынь ДО рун. Руны появляются внезапно, необъяснимо — и тем самым нарушают вообще все современные представления о том, как же возникла и развивалась алфавитная письменность.

    Приключения письменности

    Считается, что история возникновения письменности хорошо известна. В XVI–XIV веках до P. X. египетскими иероглифами начинают обозначать не понятия, а отдельные слоги и даже отдельные звуки. При этом гласные звуки никак не обозначались, изображались только согласные.

    В конце II тысячелетия до P. X. появляются три семитские «прото-алфавитные» системы письма, — в них отдельными значками изображались и слоги, и согласные звуки. В X–VIII веках до P. X. появляется собственно алфавитное письмо: придумали его финикийцы, неугомонные мореходы и торговцы.

    Считается, что «от Ф. п. ведут свое происхождение почти все буквенно-звуковые системы письма» [97. С. 443] и что «историческим родоначальником всех видов алфавитного письма явилось древнесемитское (финикийское)… письмо» [98. С. 573].

    Действительно — у финикийцев алфавит позаимствовали греки; с VIII века до P. X. в греческом письме стали обозначать и гласные звуки. Латинская письменность прямо заимствована из Греции. Считается, что знаки армянской и грузинской письменностей, всех алфавитов Индии и Юго-Восточной Азии или прямо порождены финикийской письменностью, или, по крайней мере, испытали ее сильное влияние.

    Вполне определенно использовали греческую графику аланы, касоги, другие народы Северного Кавказа и Причерноморья. Ульфила-Вульфила тоже использовал греческую письменность, создавая готский алфавит, — но спустя почти тысячу лет после римлян.

    Кирилл и Мефодий создавали славянскую азбуку, используя греческую письменность. Они только придумали новые буквы для звуков, которых нет в греческом языке, но есть в славянском.

    Точно так же поступали и создатели письменностей на языках германцев и финноугров: они просто приспосабливали латинскую графику к реалиям своего языка.

    «Начерни и резы»

    Это ясная и разумная схема, сегодня ее признают большинство ученых. Одна из сложностей этой схемы в том, что никто не может установить — каким же образом и когда возникла из латыни руническая письменность.

    Можно и усомниться — а что, если руны вообще никакого отношения не имеют к латыни? Почему обязательно считать, что нет и не могло быть другого пути для рождения алфавита, как заимствование или учение?

    …Именно так думал великий германский филолог Рудольф Вирт. Он считал, что руны происходят вовсе не от латыни, не имеют ничего общего с греческим и финикийским алфавитами. По его мнению, руны прямо происходят от значков, которыми пользовались еще в эпоху Великого Оледенения.

    Эта идея может показаться безумной, но ведь и правда: значки, очень похожие на современные буквы славянского, латинского и греческого алфавитов, можно увидеть на магических камнях-чурингах, которым семь-восемь тысяч лет. Нет, не веков — я не описался; а именно что семь-восемь тысячелетий. Значки, очень похожие на буквы, просто неотличимые от букв, можно видеть даже на стенах пещер, среди изображений мамонтов, северных оленей и шерстистых носорогов — этим изображениям порядка 15–18 тысяч лет.

    Древнейшая живопись развивалась в двух направлениях. Одно — это развитие художественных средств, совершенствование живописи как таковой. Олени и бизоны, которых рисовали 13–15 тысяч лет назад, ярче и интереснее тех, которым 20–25 тысячелетий: накоплен опыт, художники научились рисовать лучше, совершеннее.

    А одновременно живопись становилась все экономнее в средствах выражения, схематичнее, более условной. Зачем рисовать всего оленя, если можно изобразить только голову? Зачем рисовать всю голову оленя, если можно нарисовать только рога? Зачем рисовать все рога, со всеми отростками и выростами, если можно нарисовать коротенькую, всем понятную схему из трех линий?

    То есть понятно, «зачем» — если рисовать не всего оленя, откуда зритель поймет, что именно изображено? Чтобы увидеть значок (значок!) и понять, что это именно олень, — нужно заранее знать об этом. Такой значок нужно уже не только разглядеть, но и уметь прочитать… [99. С. 124].

    Такой же путь от рисунков к значкам прошли все буквы. В конце концов, и первая буква древнесемитского, а потом и всех произошедших от него алфавитов прямо связана с изображением головы быка. Алеф — это голова быка. И за буквой «а» в славянском алфавите, если у вас есть воображение, нетрудно представить бычью голову. Но рисунок был понятен всем, людям любой культуры. Значок «а» прочитает только тот, кто заранее знает его смысл.

    Теория Вирта необычайно понравилась нацистам. Еще бы! «Оказывается», истинно арийские руны возникли вовсе не от жидовской премудрости, не из письменностей слабых южных народов! Нацисты чуть ли не обожествляли руны. Древние германцы гадали с помощью рун, спрашивая волю богов. Для них руны были священными знаками, несли в себе связь со звездами, богами, устройством мироздания, судьбой и удачей.

    Для заправил Третьего Рейха мистика казалась не просто выходом из скучной повседневности, но и способом познать некие высшие истины, проникать в надмирное пространство высших, божественных смыслов. А тут крупный ученый говорит о самостоятельном, без всякой латыни, происхождении рун!

    Вирта стали приглашать на разнообразные сборища, факельные шествия и демонстрации. Видные нацисты фотографировались с ним, а сам Вирт охотно выступал в клубах эсэсовцев и разъяснял им значения рун, начертанных на их ритуальных кинжалах. Пожилой ученый радовался своей популярности и рад был послужить отечеству чем может. Нацисты радовались сговорчивости Вирта: немецкая интеллигенция их не особенно жаловала, нацистам часто становилось обидно. А тут — ученый с мировым именем!

    Результат: после войны Вирту не подавали руки, книги его не печатали. Сейчас молодежь в Германии практически не знает этого имени.

    В 1970-1980-е годы несколько ученых пошли еще дальше Вирта: предположили, что и финикийская письменность происходит от значков, до которых сократились изображения времен Великого Оледенения. Эти значки имели магический смысл, и, когда возникала алфавитная письменность, им придали еще и значение букв. Но и эти ученые — французские и российские, отнюдь не ссылаются на своего предшественника Вирта.

    У меня же возникает такой вопрос… А не было ли у древних славян чего-то похожего на руны? Если магические значки такие древние, древнее арийского нашествия на Европу, то они могли появиться у самых разных народов, вовсе не у одних германцев…

    Между прочим, какие-то непонятные «гадательные знаки» были у друидов — кельтских жрецов в Галлии и Британии. Гадательные знаки были страшной тайной кельтских жрецов; если непосвященный узнавал о них, ему вскрывали живот, привязывали кишками к стволу священного дуба и гоняли вокруг дерева, пока не умрет. Друиды вообще очень часто приносили человеческие жертвы и делали это очень страшно, постепенно расчленяя людей на священных валунах или медленно сжигая жертву: сначала ноги и руки, потом отдельные части торса, стараясь оставить целой голову.

    После завоевания Галлии Юлий Цезарь велел истребить друидов. Это не было тупым зверством, бессмысленной вспышкой жестокости; не было даже стремлением колонизатора уничтожить самый образованный слой завоеванных. Даже Юлий Цезарь, сын рабовладельческого Рима, не мог вынести религиозной практики друидов. Кельтских жрецов перебили, но вплоть до раннего Средневековья известны случаи человеческих жертвоприношений — таких же страшных, как у друидов. Наверное, языческие верования продолжали жить в Европе, и стоит иметь в виду: инквизиция боролась и с такими явлениями.

    Гадательные знаки кельтских жрецов известны далеко не все. Уже очень давно некому объяснить, что именно они обозначают. Но знаки, высеченные на валунах и на скалах, известны. Они очень напоминают руны.

    А у славян? Черноризец Храбр вполне определенно говорил о том, что и до Кирилла и Мефодия у древних славян была письменность. Она, по мнению Храбра, была очень несовершенна: летописец упоминал некие «начерки и резы», которыми славяне пользовались до появления кириллицы.

    Что это за «начерки и резы» — то есть нечто начерченное и вырезанное? Этого мы, увы, не знаем. Лес играл слишком большую роль в жизни славян, они практически не пользовались камнем; да и железо в стране славян было дороговато. «Начерки» начерчивались на деревянных поверхностях или на бересте. «Резы» резались на дереве, а это недолговечный материал.

    О какой-то грамоте славян писали многие греческие и арабские ученые — задолго до Кирилла и Мефодия. Они не приводят никаких примеров этого письма (а жаль!), но уверенно утверждают: славяне знали грамоту! У них была своя письменность! Этим утверждениям есть одно прелюбопытное свидетельство! У нас до сих пор получается так, будто Кирилл и Мефодий создали один-единственный алфавит, от которого происходит и современная русская азбука. Но ведь сначала алфавитов было два: кириллица и глаголица! Происхождение кириллицы понятно — ее графика восходит к уставному греческому письму. Первые надписи кириллицей сделаны на развалинах церкви в Предславе (Болгария, 893 год), в Добрудже (943 год). Кириллицей выполнена надпись на надгробной плите болгарского царя Самуила в 993 году.

    Гораздо менее понятно другое — а правда ли кириллицу создал Кирилл Философ? Кирилл, византийский миссионер, в середине IX века и правда крестил славян и в ходе своей миссии создал какую-то азбуку. Об этом говорится и в житии самого Кирилла, и в житии его ученика Климента, и в сказании черноризца Храбра, и в византийских источниках.

    Вопрос — какую именно славянскую азбуку изобрел Кирилл? Есть веские основания полагать, что первой славянской азбукой была как раз не кириллица, а глаголица… Начертания глаголицы более вычурны, более сложны, чем кириллицы, поэтому постепенно графику глаголицы упростили — получилась кириллица…

    На это предположение работает такой факт: в новгородской рукописи Упыря Лихого (XI век) кириллицей названа глаголица. Может быть, Новгород просто располагался очень уж далеко от мест, где родились обе азбуки? Упырь перепутал? Или для современников глаголица и была тем, что изобрел святой просветитель Кирилл?

    Есть и другие предположения: например, о том, что Кирилл и впрямь создал глаголицу, а кириллица существовала и раньше как видоизмененное, приспособленное к звукам славянского языка греческое письмо.

    Иные же ученые считают глаголицу самобытным славянским письмом, возникшим без всякого Кирилла. Она — это и есть древнейший славянский алфавит, о котором упоминали и Храбр, и арабские летописцы.

    Во всяком случае, если с происхождением кириллицы хоть что-то ясно, то с глаголицей неясно все вообще. Пытались вывести ее и из восточных алфавитов, и из греческой скорописи… Тщетно. «Вопрос о происхождении глаголицы не может считаться окончательно решенным. Основная трудность вопроса в том, что неизвестен древнейший вид глаголицы» [100. С. 262].

    В X–XII веках кириллица и глаголица употребляются одновременно (в точности, как руны и латинская графика — в Скандинавии). Только с XII века кириллица начинает вытеснять глаголицу, и этот загадочный алфавит постепенно исчезает.

    Так вот — начертания глаголицы, как может судить и сам читатель, очень похожи на начертания рун. Есть в этом какая-то удивительная тайна, — в бытии у славян и германцев древнейших письменных систем, в чем-то похожих. Еще одно наследие невообразимо древних времен, которое объединяет нас почти мистически.{35}

    Глава 6

    ЗАКЛЯТЫЕ ДРУЗЬЯ РУССКОГО ЮГА

    Проснулся на голой равнине,

    Был весь в синяках и ушибах.

    Нет, больше во сне не летаю.

    (Мергиона Пейджер)
    Новый образ братьев наших меньших

    Заклятых друзей у громадной, открытой на все стороны Руси было много. С юга от нее не собирались буйные ватаги, дававшие вараг и собиравшиеся в дренг; но на юге бывало еще веселей, чем на севере. Там кочевали, пасли стада, распахивали степи под посевы, строили города сарматы, печенеги, потом половцы. Степным коридором на запад через южнорусские степи проносились гунны, авары, болгары, венгры.

    Роль всех этих народов, особенно тюркских, никогда не считалась особенно значительной и важной: ни в Древней Руси, ни у историков XVIII–XIX веков. Русь усилилась, покорила степь, вышла к Черному морю, завоевала Кавказ, Казахстан и Сибирь. Потомки печенегов, половцев, бродников, торков, булгар, татар стали подданными государства Российского. Империя почти не замечала их, не видела в них нечто важное до тех пор, пока тюркские народы не развились настолько, что начали играть все большую роль в политической жизни государства Российского. И встал вопрос: кто же мы друг другу — славяне и тюрки, земледельцы и степняки?

    В начале XX века тюркские мусульманские народы властно заявили о себе, как о субъекте политики государства Российского. Во всех Думах, от первой до четвертой, была мусульманская фракция. В 1917 году — не успела развалиться Российская империя, как возник Совет мусульман Крыма, а в Красной армии образовались мусульманские полки и даже дивизии.

    В самой России тоже все чаще задавали вопрос — а кто они нам, степняки-тюрки? Один из возможных ответов звучал так: они нам братья. А. Блок в своих «Скифах» прямо заявлял, что русские — это «скифы… азиаты… с раскосыми и жадными очами». В. Соловьев написал стихи, названия которых говорят обо всем: «Исход к востоку» и «Панмонголизм».

    Похоже, что и не будь революции, новое отношение к восточным народам проявилось бы в образовании политических партий, движений, направлений. Но в 1917 году Россия обрушилась в пропасть, и новое движение появилось уже в эмиграции. Назвали его — евразийство.

    Отцы-основатели

    Первый раз русские эмигранты-евразийцы собрались в 1921 году в Софии. Результатом их встречи стал вышедший в августе 1921 года сборник «Исход к востоку. Предчувствия и свершения. Утверждения евразийцев». У сборника было всего четыре автора: экономист П. Н. Савицкий (один из самых лучших учеников П. Б. Струве), искусствовед П. П. Сувинский, философ Г. В. Флоровский, лингвист и этнограф князь Н. С. Трубецкой.

    Через год вышла еще одна книга: «На путях. Утверждение евразийства». С 1924 года трижды, раз в год, выходил «Евразийский временник». В 1926 году евразийцы систематически изложили свою идею в виде отдельной книги «Евразийство», спустя всего год переиздали ее в расширенном и дополненном виде, дополнив название фразой: «Формулировка 1927 года».

    С 1925 по 1937 год ежегодно выходил выпуск «Евразийской хроники», в которой теоретические работы соседствовали со сводками отчетов о пропагандистской работе и политической деятельности, с аналитическими статьями о положении в СССР (с точки зрения евразийцев, СССР медленно, но верно двигался к принятию их идеологии).

    В 1931 году вышел сборник, призванный подвести итоги десяти лет движения.

    На рубеже 1920-х и 1930-х годов в Париже выходила еженедельная газета «Евразия».

    Вот, собственно, и все. История «тех самых» евразийцев, бросивших свою идею в массы, не превышает десяти лет. Число авторов евразийских сборников не превышало и 15 человек. Всего выпущено шесть книг по этой тематике [101]. Еще пять или шесть авторов были «идейно близкими», и евразийцы охотно выпускали их книги [102; 103]. В любом случае, евразийцев была ничтожная кучка, и действовали они очень недолго. Да и кучка эта быстро раскололась.

    К 1928 году П. М. Бицилли и Г. В. Флоровский отошли от евразийства и выступили в журнале «Современные записки» со статьей «Евразийский соблазн». Название говорит обо всем.

    Члены Парижского кружка евразийцев начали сотрудничать с НКВД, а остальные с ужасом отреклись от бывших единомышленников.

    Евразийская идея

    Итак, история евразийства коротка, отягощена сотрудничеством с НКВД и число евразийцев невелико. Евразийство никогда не было многочисленным, тем более массовым движением. Книги и сборники евразийцев выходили мизерными тиражами и, как правило, изданы очень плохо. Остается удивляться, что эти книги и сборники оказали такое глубокое влияние на эмиграцию, а в конце XX века опять оказались востребованы.

    Попробуем оценить эти идеи.

    1. Первая и самая главная из евразийских идей — идея географической обособленности «континента Евразия». По мнению евразийцев, в глубинах континента Евразия на отдалении от океанов, господствует примерно один и тот же климат, система ландшафтов, природные условия. От Северного Китая до Руси простирается единое место-развитие: то есть территория со сходными природными условиями и условиями жизни человека.

    2. Все народы, развивавшиеся в Евразии, близки друг к другу по своей психологии, поведению, культуре. Они обладают общностью, которую К. Ясперс и другие немецкие ученые назвали бы, вероятно, «родственным менталитетом». Н. Я. Данилевский и О. Шпенглер назвали бы общность, о которой говорили евразийцы, «цивилизацией» или «кругом развития».

    Другие цивилизации — Индия, Китай, мусульманский мир, Европа — враждебны Евразии, а если и не враждебны, то совершенно чужды на ментальном уровне.

    Любая попытка перестроить жизнь евразийцев по рецептам любой другой цивилизации органически чужда евразийцам и неизменно должна быть ими отторгнута.

    3. Народы Евразии — «особая многородная нация и в качестве таковой обладающая своим национализмом», и для этой нации естественно жить в общем государстве.

    Причем «национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской империй, а теперь называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство».

    4. Особую роль для народов Евразии сыграла Великая Степь. Именно по ней народы, идеи и религии могли продвигаться в широтном направлении.

    Из этих далеко идущих теоретических постулатов делались еще и другие, более практические (но тоже очень далеко идущие).

    1. Для истории России особую роль сыграли степные народы, в особенности татары. Европеизация России — великое зло, потому что европейская цивилизация чужда и враждебна евразийцам, а вот ассимиляция и аккультурация с татарами — великое благо, потому что и те и другие — евразийцы.

    2. Государство Российское создали вовсе не киевские князья, и уж тем более не ужасные варяги из Новгорода и Старой Ладоги — зловещие носители губительного европеизма.

    Россию создали московские князья, потом цари. Причем Москва долгое время была улусом Джучи-хана и Бату-хана. Этот улус окреп, и в результате столица этого улуса перекочевала из Сарая в Москву — только-то!

    «Московский ханат» [103. С.8] — естественный наследник Золотой Орды, и по мере роста территории этого «ханата» Золотая Орда возрождалась под другим названием, сохраняя ее политический строй.

    Чингисхан и его наследники первыми собрали Евразию в единое государство. Московские князья-ханы шли по стопам предшественников. Политический строй империи Чингисхана и Московии — вот нормальное состояние евразийского государства.

    3. Православие — духовная сила, позволяющая сплотить не только Россию, но и все народы Евразии. Мусульман, язычников и буддистов они объявляли своего рода «стихийными православными», которые исповедуют принципиально те же истины, только в другой форме. Якобы все народы Евразии имеют сходные системы ценностей, которые только проявляются в разных формах. А суть одна.

    Православие евразийцы объявили «единственно верным» выражением христианства и единственной подлинно вселенской религией, которой дана полнота религиозной Истины в последней и непререкаемой инстанции. Православие (с точки зрения евразийцев) хочет, чтобы «весь мир сам из себя стал православным».

    4. Европеизация Руси-России после Петра — чудовищная ошибка, если не преступление. А вот октябрьский переворот 1917 года, который отторг Россию от Европы, — чудовищное, но совершенно естественное событие. Оно поставило точку в попытках сделать Россию частью Европы и вернуло (или начало возвращать) Россию на ее истинный, евразийский путь.

    5. В советском строе есть много евразийских черт:

    — власть партии единомышленников, как естественная власть для Евразии;

    — подчинение «идее» всей вообще политической общественной культурной, даже хозяйственной жизни;

    — идея поглощения личности человека «соборной личностью» своего сословия, народа, религии, наконец, государства;

    — идеологизация и политизация всех сторон жизни общества;

    — отрицание универсального характера европейского общества;

    — отрицание европейского компонента в самой русской культуре и истории;

    — абсолютизация власти как таковой.

    Стоит ли удивляться, что советская власть и советское государство вовсе не казались евразийцам чем-то уж совершенно чужим? Очень не случайно эмиграция прозвала евразийцев «православными большевиками».

    Более интеллигентная их часть не пошла на сотрудничество с НКВД, но ведь получается — сами идеи евразийцев открывали дорогу именно такой политической идее.

    Последователи

    Сегодня идея Евразии — одна из самых модных, самых востребованных политических идей нашего дня. В самой провинциальной России евразийство еще не очень модно. В провинциальной России проблемой скорее становится православный фундаментализм. Даже в столицах, в Москве и Петербурге, оно по степени своего влияния, по числу сторонников не опережает числа сторонников других политических концепций. Но в других странах СНГ, особенно в Казахстане, в Киргизии, Узбекистане, в ряде «субъектов федерации» РФ — в Татарии, в Башкортостане, в Бурятии евразийская идея становится едва ли не лидирующей, оттесняющей по своей политической актуальности даже мусульманский фундаментализм и ностальгический социализм.

    Причины не так уж трудно понять: народы многонационального государства судорожно пытаются осознать, кто же они друг другу? Если они — только завоеватели и завоеванные, если Россия покорила другие народы и превратила их страны в колонии, — естественно желание освободиться.

    Евразийская идея предлагает другой ответ на тот же вопрос: народы, живущие сейчас в Российской Федерации, — это народы одной, евразийской цивилизации. Они связаны единым «стереотипом поведения», общей «положительной комплиментарностью» — то есть относятся друг к другу однозначно положительно, тянутся друг к другу. Не только Россия завоевала остальных «евразийцев», в разные исторические времена у Евразии были другие лидеры.

    В таком прочтении истории Евразии империя Чингисхана действительно выступает уже не страшным врагом Руси, а предшественником Российской империи. А Александр Невский оказывается не предателем общерусского единства и не хитрым негодяем, а эдаким стихийным евразийцем, совершившим «единственно правильный» исторический выбор.

    Независимо от того, насколько это мнение обосновано и какие есть ему реальные предпосылки, оно очень и очень соблазнительно для решения самых современных вопросов. Для сохранения целостности России, например, для предотвращения национальных «разборок», для формирования общего Евразийского государства. Подчеркну еще раз — эта идея привлекательна независимо от ее научной состоятельности.

    Себя не похвалишь…

    Чисто по-человечески трудно не понять казахов или бурят, которые становятся «евразийцами». Их позиция даже симпатична, а для русского человека еще и комплиментарна: говоря о давних и плодотворных связях Руси со Степью, о психологическом единстве славян и тюркских народов, о едином для них государстве, эти люди не проявляют агрессии. Наоборот — этим способом они объединяются с нами! Их позиция скорее привлекательна и симпатична.

    Но увы! Эта позиция не подтверждается решительно никакими фактами. Даже серьезные ученые порой пытаются «сблизить» Русь и Степь, представить их отношения как равноправный культурный обмен. Получается плохо, что-то в духе Артамонова: «От тюрков они унаследовали титул кагана, который принимали первые русские князья, от печенегов была заимствована удельно-лестничная система… от половцев изогнутые сабли и многое другое» [32. С. 458].

    Тут только руками разведешь… И титул кагана использовался не чаще, чем титул конунга. Так и заявляют русы французскому королю в 839 году: «наш конунг называется каган». И верховная власть одного рода в государстве известна у множества примитивных народов, от инков до Древнего Китая, а вовсе не у одних печенегов и русов. И кривые сабли еще хазары сравнивали с прямыми мечами русов — за два столетия до появления печенегов в южнорусских степях.

    Еще менее убедителен Лев Гумилев. Вся его «Русь и Великая степь» от начала до конца — собрание притянутых за уши, бездоказательных утверждений.

    Истории про то, как бедных славян «заставляли» воевать с Византией, чтобы их стало поменьше, про истребление десятков тысяч славян на Каспийском море, вызывают тягостное недоумение — ну зачем он все это придумал?! Как и формулировки типа: «иудеи построили… крепость Саркел» [31. С. 94], чтобы эффективнее отбиваться от русов. Правда, во что хочется — в то и верится. Что там ученые, Артамонов с Гумилевым!

    Олжасу Сулейменову совесть позволяет даже рассказывать, что русские летописи якобы сообщают, будто Киев основали хазары [105. С. 176]. (А они ничего подобного и не думают сообщать.) Что «без преувеличения можно сказать, будто почти все влиятельные княжеские роды в Киевской Руси состояли в кровном родстве со Степью [104. С. 144]. И в этом родстве, оказывается, «черпали русские люди чувство уверенности в будущем и стабильности». И вообще «Русь срослась с Полем» [104. С. 102].

    Олжас Сулейменов рассказывает даже о борьбе хороших, правильных «евразийцев» времен Киевской Руси, сторонников союза со Степью, и отвратительных «западников» — подлых, низких заговорщиков и отравителей.

    Якобы у «западников» того времени, киевских бояр, даже была специальная зловещая формула, угрожавшая князю гибелью — как предупреждение тем, кто хотел продолжать союз с Полем. «Жертвой тайной политики бояр, ориентирующих взоры престола на запад, стал Юрий Долгорукий и его сын Глеб, стремившийся сохранить союз с Полем» [104. С. 67].

    Очень многое становится возможным из-за состояния источников — говоря попросту, мы слишком уж мало знаем. Есть один какой-то текст или два-три коротких текста, по которым мы судим о целом событии. И трактовать этот текст можно очень и очень по-разному, находя в нем самые различные вещи — порой прямо противоположные.

    Олжас Сулейменов считает, что поэтика «Слова о полку Игореве» сложилась под влиянием тюркского эпоса, с массой прямых заимствований. А вот М. Спивак полагает, что в поэтике «Слова…» очень заметно «влияние скандинавской поэзии» [92. С. 174].

    Говоря откровенно, позиция Спивака более убедительна — и сам он гораздо профессиональнее Олжаса Сулейменова и ссылается на куда как серьезные научные работы [105. С. 14–22].

    На фоне исследований такого уровня взволнованный рассказ о казахских акынах, научивших «правильным» песнопениям вещего Бояна, выглядит просто небылицей.

    Еще раз подчеркну — психология тех, кто сочиняет такого рода небылицы, даже по-своему симпатична. Потомкам завоеванных не хочется быть потомками тех, кого силой «примучили» к единому государству. Как бы ни был привлекателен свет просвещения и цивилизации — приятнее происходить от тех, кто добровольно и по собственному желанию тянулся к этому незримому свету, а не был силой принужден испить из чаши наук и искусств.

    Проблема эта существует вовсе не только в государстве Российском и вовсе не только у интеллигенции тюркских народов. Такой цивилизованный народ, как французы, тоже испытывает порой некое неудобство… Ведь предков современных французов, галлов, завоевали римляне, и за какие-то полтора-два столетия галлы напрочь забыли свой язык, перешли на латынь, практически полностью сменили культуру… Обидно!

    «Приятно предположить, что, наверное, галльский язык не так уж сильно отличался от латыни…» — предполагает авторитетный научно-популярный труд, изданный при финансовой поддержке французского посольства [106. С. 66]. Конечно, не утверждает истину в последней инстанции, как Олжас Сулейменов, а предполагает. И сказано как бы почти шутливо, как бы и не всерьез… Так, на уровне ни к чему не обязывающего «может быть». Но ведь проблема та самая.

    Если всерьез говорить о заклятых южных друзьях Южной Руси… То разве русские и половцы строили единое государство? Финноугорские и балтские племена участвовали в строительстве Руси, но вот тюркские — никогда. Славянские племена полян и древлян, славяно-финские вятичи платили дань хазарам, венгры и печенеги чуть не взяли Киев; печенеги и половцы разоряли города Южной Руси… Все это было — но вроде как-то трудно считать набег или даже взятие города участием в строительстве общего государства.

    Если даже торки, печенеги, черные клобуки, бродники, особенно половцы, «оседали на землю» и становились частью Руси — ниоткуда не видно, что они играли какую-то особую, хоть в чем-то исключительную роль…

    Вновь узнала Русь, похолодев,
    Топот половецкого набега.

    Варяги были не лучше? Наверное. Но ни в летописях, ни в литературе Древней Руси — ни в едином произведении! — нет ни словечка про «топот варяжского набега». Ни одного упоминания «поганых варягов» или «горе с севера». То ли варяги все же вели себя иначе, то ли воспринимались иначе.

    Про печенегов и половцев хотя бы нет поговорок типа «незваный гость хуже татарина». Поговорка политически некорректная, что тут и говорить — но ведь и она характерна. Не сказано ведь — «незваный гость хуже варяга».

    «О каком-то культурном взаимодействии Руси и татарщины можно говорить, опять-таки лишь закрыв глаза на длинный ряд красноречивых свидетельств… что русское национальное самосознание вырастало не на почве тяготения к татарщине, а прямо наоборот, на почве возмущения татарским игом и сознательного отталкивания от татарщины, как от чужеродного тела в русской жизни. Это чувство объединяло всех русских людей от простой деревенской женщины, пугающей своего ребенка «злым татарином», до монаха-летописца, именовавшего татар не иначе как «безбожными агарянами», и до любого из князей, неизменно заканчивавшего все свои правительственные грамоты выражением надежды на то, что Бог «переменит Орду». Куликовская битва, завоевание Казанского ханства воспринимались народным сознанием как великие акты национально-религиозного значения. И вот всю эту подлинную историческую действительность нам хотят подменить какой-то трогательной русско-татарской идиллией!»[107. С. 34].

    К сказанному Андреем Кизеветтером можно добавить еще одно: никакой другой народ не отразился в народном сознании страшнее и хуже, чем татары. Причем речь идет явно не об этносе казанских татар, даже не о крымских татарах, «прославленных» страшными набегами и уводом в рабство людей. По тексту фольклорных песен очень хорошо видно, что речь идет о татарах — сборщиках дани, баскаках, чиновниках Золотой Орды:

    Нету дани — он коня возьмет;
    Нету коня — татарин дитя возьмет,
    Нет дитя — он жену возьмет.
    Нет жены — самого головой возьмет [108. С. 7].

    Эта «веселая» песня — одна из многих, а ведь ни шведский «потоп» XVII века, ни века противостояния с Литвой и Польшей, ни две мировые войны с германцами, ни набеги варягов не впечатались так жутко в народное русское сознание. Нет в народной памяти ни поляка, ни немца, ни шведа, — беспощадного сосальщика дани, жестокого, беспощадного в принципе врага.

    Ни выход к Балтике в начале XVIII века, ни взятие Варшавы в 1795 году, ни даже взятие Берлина в 1945 году — ничто никогда не поднималось до такого уровня значимости, как взятие Казани или Крыма: до уровня религиозной победы над «погаными», борьбы сил добра и зла.

    Таковы факты.

    Выдумывая русско-татарскую идиллию и культурную смычку, евразийцы были вынуждены игнорировать историю реальной Руси-России, ее фольклор и этнографию. Тот русский народ, который поскреби — и найдешь татарина, от начала до конца выдуман ими, а факты, противоречащие выдумкам, отрицаются или замалчиваются.

    Тогда откуда же эта идея русско-степной дружбы, упорно всплывающая вопреки всякой реальности? А оттого, что очень хочется. Ведь даже утверждения «наших евразийцев» о половецкой крови в жилах князей Древней Руси — и то не имеют оснований. Они правы в том, что кровь династии, родственные связи монархов — это очень важно для средневекового человека. Под видом личных связей тут складываются важнейшие политические союзы, завязываются узлы международной политики. Некоторые из князей Древней Руси и правда женаты на половчанках. Но посмотрим, насколько это типичное явление?

    Глава 7

    КТО НА КОМ СТОЯЛ,ИЛИ ЧЬЯ ЖЕ ЭТО ВСЕ-ТАКИ ДИНАСТИЯ?!

    Старый холостяк слышит каждую ночь из-за стенки своей «хрущевки»:

    — Чья же это попочка?! Ну чья же это попочка?! Наконец он не выдерживает и начинает колотить кулаками в стену:

    — Да выясните вы наконец, чья это попочка, и дайте мне поспать спокойно!

    (Анекдот)

    Начнем изучать родословную правящей династии с самого начала. Сам Рюрик, его сын или внук Игорь-Ингвар, жена Игоря Хельга-Ольга — все чистокровнейшие скандинавы, пробы некуда ставить.

    Соответственно и Святослав — скандинав, варяг, хотя и со славянским именем.

    Владимир… Варяг по отцу, он происходит вроде бы от некой Малуши, и имя это как будто славянское. Была Малуша якобы рабыней, и потому был Владимир «рабичич» — то есть сын рабыни. Потому и отвергла его гордая Рогнеда, дочь полоцкого князя, предпочла Владимиру его брата по отцу, Святополка: он-то был сын женщины благородной. «Не хочу разувать сына рабыни!» — сказала Рогнеда: в славянский свадебный церемониал входило и разувание женой мужа, в знак ее супружеской покорности.

    Впрочем, говорят о бедной Малуше и совсем другое: например, что Владимир Святой — это еврей по матери, имя его матери Малуши означает на иврите «дочь царя» и сам он никакой не рабичич (сын рабыни), а «раввинич» [109. С. 53–54].{36}

    Бред бредом, но ведь даже этот бред показывает, как мало мы знаем: сколько самых невероятных глупостей можно навертеть вокруг немногочисленных имен и личностей из летописей и легенд.

    Есть и другая, куда более убедительная версия имени Малуши; состоит она в том, что мать Владимира Малуша — норвежка и ее имя — это славянская версия скандинавского имени Малфрид. Так ли это — трудно сказать, но во всяком случае, версия эта куда реальнее, чем «раввинич».

    Итак, третий князь Руси Владимир — варяг то ли наполовину (если Малуша славянка), то ли варяг в той же степени, что и Рюрик.

    Сын князя Владимира-Валдамара, князь Ярослав-Ярицлейв — варяг он то ли наполовину, то ли на четверть. И может быть, славянин на одну четвертую. Может быть.

    До христианизации Владимира четверо из его бесчисленных жен были скандинавского происхождения, остальные были и касожками, и болгарками, и славянками… Любвеобильный он был, князь Владимир.

    Но Ярослав — уже человек более приличный; по крайней мере официально у него нет гарема; Ярослав женат на Ингигерд, дочери шведского короля Олафа, — и процент варяжской крови в жилах его двенадцати сыновей опять повышается… ведь все они — от варяжки Ингигерд.

    С варягами роднились и после Ярослава: у одного из внуков Ярослава была шведская жена, а норвежские короли дважды женились на русских принцессах.

    Причем после гибели Гаральда Норвежского под Гастингсом в 1066 году его вдова Елизавета Ярославна не уехала из Скандинавии: она вышла замуж за короля Дании Свейна II.

    Спустя сто лет Сигурд Норвежский берет в жены дочь князя Мстислава со скандинавским именем Малфрид. А после смерти Сигурда Норвежского его вдова Малфрид Мстиславовна тоже вышла замуж за датского короля Эрика Эймуна.

    Еще у одного датского короля, Вольдемара I, тоже была русская жена.

    Гита-Эдгита, дочь последнего саксонского короля Англии Гарольда, — ее варяжкой никак не назовешь. С ее отцом воевали как раз варяги, близкие родственники Ярослава — его зять, тоже Гаральд.

    Но сама Гита-Эдгита стала женой Владимира Мономаха тоже не без участия скандинавов-варягов! Муж тетки Владимира пал под Гастингсом, чтобы отнять престол у Гарольда Саксонского. Победители разделили между собой побежденных, как скот, и делали с ними что хотели — в самом буквальном смысле слова. Такая же судьба ожидала и Гиту — но вдова Гарольда успела бежать в Данию. Датчане дали приют семье погибшего короля, вырастили сироту и выдали замуж — за владыку достойного, известного, но, с другой стороны, живущего достаточно далеко.

    Гите-Эдгите было четыре года, когда она в последний раз видела белые скалы Англии. Ей было семнадцать, когда ее выдали замуж. Несколько раз за эти годы посланники норманнских владык Британии появлялись в Дании, толсто намекали, как бы хорошо выдать замуж Гиту за кого-нибудь из знатных нормандцев…

    Логика понятная — став женой сильного владыки, Эдгита дарила ему сыновей — прямых наследников Гарольда. Муж или сын Эдгиты мог захотеть скинуть нормандцев и сам усесться на престоле Британии. А если Эдгита выходит замуж за нормандца — законные наследники престола роднятся с захватчиками, норманнская династия становится как бы законной.

    Датчане поступили справедливо, и Русь породнилась с еще одним родом европейских владык.

    Но конечно же, варягами на престоле Руси и русскими принцессами, женами варягов, дело не ограничилось.

    Русских жен имели четыре венгерских короля, двое русских князей — венгерских жен. Только одна русская княжна была замужем за чешским владыкой, но «зато» у трех русских князей были чешские жены.

    У двух русских князей были жены из рода князей западных полабских славян. Живших близ Балтики называли поморянами — теми, кто живет близ моря. От славянского слова Поморье произошло и немецкое Pommern — Померания. Итак, две поморянские-померанские жены, а у трех померанских князей — русские жены.

    Жен из Византии взяли семь князей Древней Руси. Двое из них сыграли исключительную роль в истории Руси — Владимир Красное Солнышко и Роман Галицкий — в 1200 году он женился на византийской княжне из рода Ангелов, родственнице императора Исаака II.

    Четыре раза византийские императоры женились на русских княжнах.

    В 1104 году Исаак Комнин женился на Ирине из Перемышля, дочери Володара.

    Владимир Мономах отдал дочь Марию в жены изгнанному из Византии князю Льву Диогену — он называл себя сыном свергнутого императора Романа Диогена (правда ли это — до сих пор точно не известно). Лев Диоген пытался завоевать себе престол и вторгся в Болгарию, но потерпел поражение и был убит. Сын Льва и Марии Василий был убит на Руси в 1136, сама Мария умерла лет через десять.

    Не все браки с византийцами кончались так плачевно: дочь Мстислава Владимировича, внучка Мономаха, в 1122 году вышла замуж за Андроника Комнина. Брак оказался удачным.

    Византийский князь из дома Ангелов женился на Евфимии Черниговской.

    Одна из дочерей Ярослава-Ярицлейва, Анна Ярославна, стала женой французского короля Генриха I (1008–1060, правил с 1035 года). В 1044 году первая жена короля, Матильда, умерла бездетной. Королю было всего тридцать шесть лет, династические дела еще можно было поправить. В 1049 году в Киев прибыло посольство, в составе которого находились два епископа. Посольство прибыло с предложением брака, и предложение это было принято.

    Интересно — никто в этом случае не заводил речей о том, что король Франции Генрих слишком мало сжег городов, слишком мало перебил народу, чтобы отдавать за него дочь: лишнее доказательство того, что Ярицлейв с Гаральдом говорил как сородич с сородичем, варяг с варягом. Но на иноплеменника-француза эта варяжская система ценностей не распространялась: ведь эти чудаки-французы не устраивают такой прелести, как вики, им чужды вольные набеги, да и в Валгаллу они, скорее всего, не попадают.

    В 1051 году состоялась свадьба Анны с Генрихом, через год родился сын Филипп. Всего через восемь лет Генрих Французский умирает; Филипп сделался королем Франции, Анна — регентшей при малолетнем сыне. «Анна Регина» подписывала она под документами латинскими и славянскими буквами (между прочим, и Генрих, и его сын Филипп были практически неграмотны, в отличие от русской жены и матери).

    Не прошло и года после смерти короля Генриха в 1060 году, как Рауль де Крепи, граф Валуа, попросту похитил Анну. Его вторая жена была жива, ему даже угрожало отлучение от церкви за насилие и двоеженство. Но Анна отвергла обвинение в похищении! Она заявила, что по доброй воле поехала с Раулем!

    Рауль развелся со второй женой под предлогом ее неверности и вступил в новый брак. Он даже был фактическим регентом, пока Филипп не вырос. Как только Филипп стал взрослым, влияние и Рауля, и самой Анны стремительно сошло на нет. Рауль де Крепи умер в 1074 году. Года смерти Анны мы не знаем — такое незначительное место занимала она в государстве. Последний документ, подписанный «Анна, мать короля Филиппа», датируется 1075 годом. В 1085 году король Филипп даровал ренту церкви Святого Квентина де Бовэ за поминания «моего отца и моей матери». По-видимому, Анна Ярославна умерла в это десятилетие, между 1075 и 1085 годами.

    Остается добавить — судя по всему, что мы знаем, оба французских брака Анны Ярославны были удачны.

    Но французский брак — все же явление исключительное; больше всего русские князья роднились с поляками и с немцами.

    Поляки явно не основывали династии на Руси, не с них началось — но в киево-новгородский период нашей истории у восьми князей Руси были польские жены, а одиннадцать русских княжон были замужем за поляками. О заклятых друзьях Руси с запада я написал другую книгу [21], и здесь не буду развивать этой темы.

    У шести князей Древней Руси были немецкие жены, в том числе у двух великих князей, сидевших на киевском престоле: у Святослава II и Изяслава II.

    В Германии русские жены были у двух маркграфов, одного графа, одного ландграфа и одного императора Священной Римской империи германской нации. Это история еще более романтическая, чем история жен Генриха Французского и Гаральда Норвежского.

    Евпраксия Всеволодовна, внучка Ярослава Мудрого, приходилась родной племянницей Анне Ярославне, королеве французов.

    Первым мужем Евпраксии был Генрих Длинный, маркграф Штаденский. Судя по тому, что мы знаем, женщина была счастлива в первом браке, но Генрих Длинный умер в 1087 году, когда ей едва исполнилось шестнадцать лет. Евпраксия всерьез решила постричься в монахини в Кведлинбургском монастыре.

    Генрих посещал аббатису этого монастыря и был поражен красотой юной вдовы. В декабре 1087 года его первая жена Берта умерла (ходили слухи, что император ей очень помогал в этом). В 1089 император Священной Римской империи германской нации Генрих IV женился на Евпраксии Всеволодовне. Евпраксия была коронована как императрица под именем Адельгейды. Этот брак оказался не удачен. Страстная влюбленность императора остыла сразу, как только он «добился своего». Положение Евпраксии-Адельгейды при дворе сразу же пошатнулось, а тут еще император связался с довольно страшненькой сектой николаитов, поклонявшихся дьяволу.

    Николаиты служили своему божеству довольно просто — устраивали жуткие оргии. Во время этих чудовищных пьянок они кощунствовали, плевали и мочились на священные символы христиан и, конечно же, предавались свальному греху.

    Евпраксия участвовала в оргиях — сначала не очень понимая, что происходит. Потом ее прямо принуждал муж-император. О нравах же николаитов ярко говорит такой факт: однажды Генрих предложил Евпраксию-Адельгейду своему сыну Конраду. Конрад, сверстник императрицы, был с ней дружен; он с отвращением отказался от предложения отца, но положение Евпраксии от этого стало еще тяжелее.

    Дальнейшее соединяет в себе черты авантюрного романа, семейной драмы и исторической хроники. С 1090 года развернулась борьба Генриха IV с папой Римским: за обладание Италией. Император поселился в Вероне и вел с папой Римским не только словесную войну. В Вероне Адельгейда содержалась под строгим надзором. Император ей уже не доверял. Как говорили во все времена, она слишком много знала.

    В 1093 году Евпраксия бежала, нашла убежище в Каноссе, в замке одного из самых непримиримых врагов Генриха, маркизы Матильды Тосканской. По совету Матильды она направила жалобу на своего мужа в адрес церковного Собора в Констанце (1094). Собор признал Генриха виновным в ереси, в поклонении дьяволу и в том, что он насильно втягивал в это безобразие свою жену.

    Матильда тем временем представила Евпраксию-Адельгейду папе Римскому Урбану II. Урбан посоветовал Евпраксии лично предстать пред церковным Собором в Плаценции (1095). Она публично покаялась перед собором и рассказала об оргиях и собраниях секты николаитов.

    Публичная исповедь и покаяние произвели колоссальное впечатление, и она получила полное отпущение грехов. Со стороны Евпраксии это было гражданское самоубийство — после этого акта у нее не оставалось другого пути, как в монастырь.

    Но это была и сильнейшая политическая акция — от такого удара по своему престижу Генрих IV так никогда и не оправился.

    Папа мог торжествовать: было доказано, что Генрих IV отпал от истинной церкви! Раз так — в январе 1097 новый папа Григорий VII вполне мотивированно проклял и отлучил Генриха IV от церкви.

    Этим, собственно говоря, война и закончилась: император тут же потерял и своих вассалов, и свое войско. Вассалы получили полное право уйти от императора — что и сделали. Войско не захотело воевать на стороне христопродавца и вероотступника. Папа в одночасье сделал могущественного феодала таким слабым, что воевать он уже был не в силах.

    «Путь в Каноссу» — это понятие стало нарицательным во всех европейских языках. «Путь в Каноссу» — это позорный путь полной капитуляции, сдача на условиях победителя.

    Путь в Каноссу прошел император Генрих IV — он шел в Каноссу, к замку папы Григория VII пешком, босиком. Выпал снег, император три дня стоял босиком на снегу. Так и стоял с непокрытой головой под окном папы, ждал прощения. Это унижение подвело черту под любыми честолюбивыми притязаниями императора.

    Что же до Евпраксии… Через два года после Собора Евпраксия-Адельгейда уехала в Киев, на Русь. Ее мать еще была жива, она приняла дочь. Генрих умер в 1106 году; узнав об этом, Елизавета в том же году приняла монашество в монастыре Святого Андрея. Монастырь этот находился в подчинении ее старшей сестры Янки. Умерла Евпраксия в 1109 году и похоронена в Киево-Печерской лавре.

    Перечисление всех этих иноземных браков может вызвать вопрос читателя: а русские-то на русских женились?! Да! В киево-новгородскую эпоху более сорока раз русские князья вступали в браки с русскими же княжнами. В половине случаев всех зафиксированных браков.

    На фоне этих браков очень убого выглядят рассуждения Олжаса Сулейменова о том, как сильно Русь была повязана со Степью родством… Шестеро русских князей женились на половчанках — это факт.

    Князь Мстислав зарезал в поединке Редедю: князя касогов, предков черкес. После этого славного подвига Мстислав женился на вдове Редеди, а его двух детей воспитал как собственных. Славная такая, первобытно-общинная история, в духе времени мрачного того.

    Но, во-первых, это капля в море. «Половецкие» браки ничуть не многочисленнее венгерских, поморских, византийских и чешских, и куда реже польских, немецких и варяжских.

    Во-вторых, эти браки куда менее важны и судьбоносны. Анна Ярославна, ее сестра Елизавета-Эллисив, ее племянница Евпраксия, — эти женщины действительно вошли в историю Европы. Как и Анна, вышедшая замуж за Владимира, Эдгита, жена Мономаха, или Ирина-Ингигерд, жена Ярослава-Ярицлейва.

    Если я не прав — не будут ли так любезны наши евразийцы — показать мне примеры настолько же судьбоносных браков русских князей на половчанках? Весьма интересно было бы получить эти свидетельства.

    В-третьих, и это главное — вся динамика «иностранных» браков показывает однозначно: Древнерусское государство часть Европы. Без малейших признаков евразийства! Древняя Русь стоит лицом к Европе, ее взгляды направлены на запад и северо-запад. Лишь одним глазом косит Русь на юг и юго-восток — да и то, не высматривая выгодную невесту, а проверяя — не ползет ли кто на берег, не точит ли свой кинжал? А то варяжская дружина засиделась, давно не била степных меньших братьев Руси.


    Примечания:



    2 В этом месте научный редактор почти утратил членораздельную речь, обвиняя автора в слишком легком обращении с источниками и неправильном понимании истории. К мнению автора он не присоединяется. — А. Б.



    3 Кстати, височные кольца могли использоваться (и использовались) и как серьги. Прикинь — пять-шесть здоровых сережек-колец, типа вятических или радимических, в одном ухе. Папуасы, а! — Прим. научного редактора.



    24 Фи, слово-то какое, очень уж «современное». — Прим. научного редактора.



    25 Точнее сказать, это имена не скандинавские, а северогерманские. — Прим. научного редактора.



    26 Сама история Гостомысла и заговора Вадима — из поздних источников, и достоверность их признается далеко не всеми исследователями. — Прим научного редактора.



    27 Этимология имени Владимир не однозначна. Есть мнение, что оно происходит от германского Вальдмар (а не наоборот!). — Прим. научного редактора.



    28 Рунами называют знаки древнейшего германского алфавита. Они очень отличаются от латинского шрифта, которым пользуются современные германцы.



    29 Перенаселение, вот что. Людей много — земли мало. Путь из варяг (где можно было набрать отряд головорезов) в греки (где можно было награбить, чтобы расплатиться с отрядом). — Прим. научного редактора.



    30 Дренгир — это что-то вроде юнги на корабле, молодой воин. Воин-профессионал, побывавший в нескольких походах, — хольд. Выше — ярлы и, наконец, конунги. — Прим. научного редактора.



    31 Не скандинавского, а финского происхождения эти курганы. Хотя в них и есть скандинавские древности. Но это уже смешанное население. — Прим. научного редактора.



    32 А вот эта идея интересная. — Прим. научного редактора.

    — Спасибо! — Ответ автора.



    33 Я в свое время также писал об Олаве, предположив, что он (Олав), получив статус приемного сына Владимира Святого, какое-то время являлся наместником Владимира в Ладоге. — Прим. научного редактора.



    34 Будь осторожен с Олеговой могилой — этот микротопоним как будто бы очень позднего происхождения, и Глеб Лебедев зря так на него опирается. И с крепостью Олега не все ясно. — Прим. научного редактора.



    35 Андрюша, аккуратнее с кириллицей, глаголицей и славянскими резами. Столько бреда на эту тему написано… — Прим. научного редактора.



    36 А как насчет того, что Малуша — дочь древлянского Мала? Такая версия тоже высказывалась. Кстати, ты не забыл, что Добрыня (тот самый, который Никитич) — ее брат. — Прим. научного редактора.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх