• СПАРТА
  • АФИНЫ
  • «МАРШ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ»
  • ФИВЫ
  • МАКЕДОНИЯ
  • ОСАДНАЯ ВОЙНА
  • ДРЕВНИЕ ГРЕКИ

    Да славятся древние греки! В мир покорных жителей теплых долин, пребывавших под тяжкой дланью фараонов или царей, бывших в то же время и верховными жрецами, греки пришли с овеваемых холодными ветрами гор и из скупых на урожаи долин севера — оттуда, где жизнь была постоянной борьбой, а ветры свободы веяли с каждой горной вершины и с каждого далеко выдающегося в море полуострова. Их менталитет, их образ жизни представлял собой нечто ранее неизвестное в античном мире. Здесь не было и следа малодушной покорности власти богоподобного царя, без чего нельзя и представить себе ни одну из предшествующих цивилизаций, создавших форму, по которой отливалась жизнь обитателей Азии. Теперь появился мир разума.

    Это был отнюдь не совершенный мир — и древние греки были первыми, кто признавал это. По нашим меркам, это все еще была «античность» со всем, что это понятие в себя включает. Рабство процветало и было везде основой экономики. В одних только Афинах V века до н. э. жило около 100 000 рабов. Многие из этих несчастных некогда были свободными гражданами независимых городов-государств, и их доля едва ли была более легкой, чем с детства привычных к рабству, вошедшему в плоть и кровь, страдальцев Египта и Месопотамии. Интеллигентный во всем остальном грек был подвержен языческим предрассудкам и, начиная какое-нибудь важное дело, приносил в жертву барана или быка или же отправлялся в путь-дорогу, чтобы выслушать бормотание (обычно весьма невнятное и двусмысленное) какой-нибудь одурманенной наркотическим дымом пророчицы. Граждане самого просвещенного города в мире заставили осужденного Сократа выпить чашу с ядом. И никто не сможет отрицать, что греческую демократию ждал в конце концов неизбежный упадок.

    И все же пытливый ум, радостное восприятие жизни, свободный дух, не отягощенный страхом перед мрачными богами или всесильным царем царей, зажгли лампаду, которую не смогли загасить столетия предрассудков, нетерпимости и невежества.

    В неизбежном столкновении между Востоком и Западом все преимущества, за исключением людских ресурсов, были на стороне Запада. Многоязычному войску персидского царя, собранному со всех концов развшшвающейся империи и лишенному внутреннего единства, инициативы и дисциплины, противостояли воины, не уступавшие им в физической силе, но с более эффективным оружием и снаряжением и намного более высоким моральным духом. Западная сообразительность и инициатива сошлись в противостоянии со слепой исполнительностью Востока. И хотя на баланс сил во многом влияло численное превосходство восточных воинов, весы все же склонялись в пользу греков, причем с далекоидущими последствиями. Потому что исход противостояния между двумя диаметрально противоположными культурами и цивилизациями должен был сыграть громадную роль в судьбах всего Западного полушария. Масштаб этого события заслуживает хотя бы беглого взгляда на мир древних греков.

    Допустимо предположить, что ни один из народов не знает толком начала своей истории. Но, сравнивая между собой древние языки, изучая легенды и предания глубокой старины, вглядываясь в найденные предметы и остатки строений, возведенных когда-то руками далеких предков и дошедших до наших дней, можно судить, пусть и не очень достоверно, об истоках того или иного народа, в том числе древних греков.

    Древние греки были членами той большой семьи индоевропейцев, от которых произошли германские народы, индусы, кельты, иранцы и славяне. В стародавние времена одна ветвь этих индоевропейцев начала движение на юг из своей прародины в степях Южной России и, спустя долгое время, в несколько этапов, обосновалась наконец в регионе на севере Балкан. Оттуда, примерно в период не позднее 2000 года до н. э., они начали теснить своих соседей на юге и перебрались на полуостров Греции. Первая волна племен, вторгшихся с севера, — ахейцы — перемешалась с первоначальными насельниками этих мест, людьми минойской и эгейской культур, дав им свой язык и, в свою очередь, усвоив многое из их древней культуры, которая распространилась из своего центра на острове Крит по островам Эгейского моря, побережью Малой Азии и по континентальной Греции.

    Греки эпохи античных героев

    Из смеси этих двух рас и культур возникла ахейская цивилизация, которую воспел Гомер в своих поэмах. Ее героическая эпоха продолжалась с примерно 1500 года до н. э. и до 1100 или 1000 года н. э. В XII или XIII веке до н. э. ахейцы вместе с другими греческими племенами севера начали миграцию на острова и в прибрежные районы восточного побережья Эгейского моря. Как можно предположить, именно в период этой колонизации и разгорелась борьба между ахейцами, их союзниками и правителями земель вокруг Трои, вдохновившая Гомера на создание двух его великолепных поэм — Илиады и Одиссеи.

    Но триумфу героев Гомера суждена была недолгая жизнь. Новая волна пришельцев с севера, состоявшая в основном из дорийцев, уже использующих оружие из железа, нахлынула на Грецию. Эти новые пришельцы обладали более низкой культурой, чем родственные им ахейцы. Такие твердыни, как Микены и Тиринф, были разрушены, и многие обездоленные их жители пополнили собой поток эмигрантов с греческого полуострова на восточное побережье. Там, как и на множестве рассыпанных по морю островов, древняя культура смогла сохраниться в неприкосновенности, но на материковой Греции волна дорийского вторжения породила смутный период, время значительных изменений жизненного уклада, когда выжившие носители старой культуры в конце концов стали частью той цивилизации, которую мы ныне знаем как древнегреческую. Эти беспокойные столетия, о которых нам известно крайне мало, очень похожи на темные века христианской эры, стершие с нее почти все черты культуры Древнего Рима. Когда древние греки вышли на арену всемирной истории (в VIII столетии до н. э.), они уже обладали передовой культурой, выразительным языком и богатым наследием эпической литературы и мифологии.

    В местностях менее доступных либо более удобных для обороны, куда не проникла волна вторжения, древняя культура смогла существовать дольше. В других, испытавших на себе всю разрушительную ярость пришельцев, все старое было сметено новой волной. Но со времен племенного уклада осталось неизменным одно — сильный клановый инстинкт, сформировавший основу для возникновения системы городов-государств, ставших важнейшей частью образа жизни древних греков. Эти города-государства были большей частью весьма невелики. Аристотель считал, что для эффективного управления город должен быть небольшим, таким, чтобы все его жители знали друг друга. Весьма сомнительно, чтобы какой-нибудь древнегреческий город, за исключением Афин, мог выставить армию более чем в 20 000 человек, состоящую из мужчин в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет. Чаще всего город-государство состоял из обнесенного стеной поселения, окруженного фермами и деревнями, расположенными на таком расстоянии от него, чтобы все их жители в случае опасности могли быстро укрыться за его стенами. Многие из таких городов были расположены на расстоянии нескольких часов пешего хода друг от друга, так что зачастую жители одного из них, бывшего смертельным врагом другого, могли видеть своих соперников. Именно незначительные размеры этих крошечных анклавов во многом способствовали развитию военного искусства в Древней Греции и придали ему особый характер. В отличие от героев-одиночек гомеровских времен воины городов-государств были солдатами-гражданами, особо отобранными из числа всех жителей, вооруженными и управляемыми во имя их спасения. Колесницы времен Троянской войны исчезли, и «царицей полей» стала тяжеловооруженная, одетая в броню копьеносная пехота — гоплиты.

    Клинок бронзового кинжала из Микен

    Эти гоплиты формировались из зажиточных горожан — тех, кто мог позволить себе приобрести оружие и защитное снаряжение. Оснащение их было практически стандартным во всем древнегреческом мире. Оно состояло прежде всего из металлического шлема из железа или бронзы, обычно украшенного плюмажем из конского волоса (чтобы сделать его обладателя визуально более высоким и грозным), часто изготовленного так, чтобы он защищал не только затылок и шею, но также и щеки, нос и подбородок. Существовало несколько типов шлемов, но форма головной части, известная под названием «коринфская», была распространена шире других. Изображение такого типа шлема чаще всего встречается на скульптурах и украшениях. Коринфский шлем представлял собой великолепный образец оружейного искусства, сконструированный так, чтобы поверхность головы прикрывалась наиболее толстым слоем металла, а более тонкий металл в других частях шлема позволял сделать его легче. Металлическая кираса и наспинник, соединенные с одной стороны с помощью петель и держащиеся на плечах на лямках из толстой кожи (или плотная кожаная безрукавка), защищали тело воина до пояса.

    Историки расходятся во мнениях относительно того, как было защищено тело гоплита. Ботель в своей книге Arms and armor упоминает, что гоплит имел на себе кожаную безрукавку, а металлическая кираса входила только в снаряжение всадников. Строка из «Анабасиса» подтверждает это. Когда Ксенофонт, после насмешки гоплита, спешился и занял место того в строю, «на нем была его кираса всадника, так что он оказался неповоротлив». Поэтому можно предположить, что пехотинцам не было свойственно маршировать в подобном облачении. Правда, в росписи на вазах есть изображения подобной брони, большая часть которой выглядит так, как будто ее подгоняли по фигуре воина, причем, предположительно, делалась она из металла (хотя и кожаная безрукавка вываренной кожи, подогнанная по фигуре, выглядела бы примерно так же).

    Вес защитного снаряжения гоплита, включая его щит, по оценкам различных исследователей, составлял от 35 до 57 фунтов [13]. Максимальная оценка взята, вне всякого сомнения, из работы Плутарха «Жизнь Деметрия». Во время осады Деметрием Родоса «ему были преподнесены две железные кирасы, весом каждая более 40 фунтов. Одну из них он пожаловал… самому сильному из своих военачальников, который один мог носить броню весом в два таланта, потому что обычная броня, носимая другими, была весом в один талант». Один аттический талант составлял около 57,75 фунта, и любая броня весом в 114 фунтов могла применяться только во время осады. Тот факт, что эти кирасы были испытаны в то время прямым пуском стрелы из катапульты (которая броню не пробила), похоже, подтверждают это. Все говорит за то, что доспех весом в 57 фунтов предназначался только для осады, так как броня такого веса вряд ли могла быть использована в ходе сражения в поле.

    Исследуя остатки снаряжения, дошедшего до наших времен из дали тех лет, эксперты пришли к заключению, что шлем должен был весить около 5 фунтов, поножи — 3—4 фунта, а кираса — около 10 фунтов. Принимая вес шита равным 16 фунтам, мы и получаем в сумме те самые 35 фунтов. Сделанная по технологии, существовавшей в Античности, на реальном расстоянии во время сражения кираса из подобного материала, по существу, непробиваема. Поэтому свидетельство Ксенофонта о том, что «там погиб хороший человек, Леонимус, лаконец, сраженный стрелой, пробившей щит и кирасу и вонзившейся ему в грудь», затрагивает вопрос о том, изготавливались ли подобные кирасы из металла. «Там» — имеется в виду арьергард, причем особо указывается, что все легковооруженные воины находились в авангарде, поэтому есть все основания полагать, что несчастный Леонимус был тяжеловооруженным пехотинцем. Надо заметить, что луки были очень мощными, со стрелами «более двух локтей в длину» и поэтому достаточно тяжелыми. Если предположить, что эти стрелы были оснащены наконечниками кинжального типа, подобными тем, которые использовали английские лучники против закованных в латы рыцарей, то стрела из очень мощного лука могла пробить два слоя бронзы, подобные описанному выше.

    Однако мы можем быть уверены, что подобная стрельба была скорее исключением, чем правилом, и что гоплит, облаченный в коринфский шлем, со шитом, закрывающим его от шеи до колен, и в поножах, представлял собой цель, поразить которую среднему стрелку из лука было не так-то просто.

    Греческий шлем с серебряным гребнем (реконструкция), около 500 г. до н. э.

    Нет никакого сомнения в том, что отдельные легковооруженные воины имели на себе защитное одеяние из кожи или же кирасы-безрукавки из нескольких склеенных или простеганных слоев ткани. Последние, возможно, были заимствованы у персов — защитное одеяние из простеганной ткани всегда было популярно в азиатских армиях.

    При обсуждении любого вопроса о защитном снаряжении воина Античности следует помнить, что оно всегда изготавливалось индивидуально, так что каждый воин имел свою собственную броню, которая неизбежно отличалась разнообразными особенностями. Что же до общего веса защитного снаряжения, то надо иметь в виду, что обычно каждого гоплита сопровождал по крайней мере один помощник. Этот человек выступал в роли щитоносца, фуражира и денщика, а в бою действовал как легковооруженный воин.

    Греческий гоплит с погребальной урны

    Ноги гоплита были защищены поножами, достаточно высокими, чтобы прикрыть колени, но сконструированными так, чтобы не сковывать движения стопы и колена. Поножи, как представляется, специально подгонялись под форму ноги и облегали икры столь точно, что не требовалось никаких завязок или пряжек для их крепления. Да и вообще все защитное снаряжение в целом делалось так, чтобы обеспечить воину максимальную свободу движений. Доспех не мешал его владельцу бежать, наклоняться, падать на колено или поворачиваться, а обнаженные руки давали полную свободу в обращении с мечом и щитом. Щит представлял теперь не неуклюжую плоскую пластину до колен, как было в гомеровские времена, а стал круглым, футов около трех в диаметре или чуть больше. Теперь он был выпуклым наружу и удерживался воином на весу левой рукой, которую он пропускал под кожаной лямкой, и ею же держался за кожаную ручку на внутренней поверхности щита. В целом защитное снаряжение тяжеловооруженного воина прекрасно соответствовало возможностям атлетически сложенных греков.

    Основным оружием пехоты было тяжелое копье, примерно десяти футов в длину, которое использовалось как колющее, а не как метательное оружие. По упоминанию в «Анабасисе» о том, что азиатские копья «имеют всего одно острие», можно сделать заключение, что греческие копья имели два острия — одно обычное, впереди, а второе на другом конце древка для упора в землю. По сравнению с копьями, применявшимися в фалангах Фив и позднее в Македонии, длина копья значительно увеличилась. Во времена Полибия [14] (201 — 120 до н. э.) длина копья, называемого сарисой, составляла от 21 до 24 футов, так что обороняющаяся фаланга «ощетинивалась» острием шести рядов опушенных копий. Такая сарисса, разумеется, применялась совершенно другим способом, чем короткое копье былых времен, точно так же как и сама фаланга применяла другую тактику.

    Меч обычно представлял собой обоюдоострое оружие с клинком в виде листа, хотя на картинах мы порой можем видеть и короткий и тяжелый рубящий меч, весьма напоминающий кукри [15] непальских горцев — весьма примечательное оружие, возможно привнесенное в Индию вместе с армией Александра Македонского. Обычно гоплит имел еще и кинжал с широким клинком, называвшийся паразониум («друг у пояса»).

    Граждане, которые не могли позволить себе приобрести полный набор вооружения, действовали как вспомогательные части в составе тяжелой пехоты — в основном как копейщики, лучники и пращники. Эти легковооруженные части могли быть оснащены по-разному, но копейщики обычно имели круглый щит, который был меньше и легче, чем у гоплитов; их шлем, в отличие от тяжелого боевого шлема тяжеловооруженного пехотинца, был больше похож на современную каску и закрывал только голову, причем мог быть сделан из кожи. Эти воины, вероятно, могли не иметь кирасы или поножей.

    Самое большое изменение в способе ведения военных действий древними греками заключалось не в оружии или снаряжении, а в концепции применения фаланги из гоплитов, когда четкий строй одетых в броню копьеносцев действовал на поле боя по команде, как один человек. Ранее сражение представляло собой множество индивидуальных схваток, бой неизменно начинался перебранкой, во время которой каждый из поединщиков старался вынудить своего противника покинуть его защитную позицию за большим щитом и сделать первый выпад. Фаланга же не была местом, где каждый воин мог бы демонстрировать свою отвагу и боевое мастерство. Для подобных соревнований древние греки завели у себя Олимпийские игры. В бою же безопасность строя зависела от каждого человека, поддерживаемого своим соседом, и каждому воину приходилось подчинять свои личные желания и страхи во имя единства и успеха всего строя. То обстоятельство, что в небольшом и тесном обществе городов-государств сосед в строю вполне мог быть и соседом в гражданской жизни, также являлось важным фактором, содействуя соблюдению дисциплины.

    Но древний грек, за исключением спартанцев, был исключительным индивидуалистом, обладавшим впечатлительной душой, склонной к ликованию в случае победы, но и способной, даже слишком поспешно, признать поражение. Его дух — рожденный под гимны в честь Аполлона и воинственные кличи, укрепившийся в боевом единстве со своими товарищами-воинами — мог бросить его вперед навстречу страшной опасности; но, как только экзальтация ослабевала, а опасность возрастала, его разум начинал подсказывать, что хорошо бы найти где-нибудь местечко поспокойнее. Один англичанин в 1915 году с горечью заметил по поводу какого-то подразделения союзных войск, отступление которого поставило под удар позиции его полка: «Они наступали как черти — в обе стороны». Подозревают, что эти слова были высказаны именно по поводу греков.

    Сражение за тело Ахиллеса — с росписи на вазе. Обратите внимание на двойной гребень на шлеме центральной фигуры

    Хотя соперничество между городами было более чем обычным делом, средний грек отнюдь не отличался особой воинственностью. Он не колеблясь следовал призыву к оружию, если то была воля его города, но отнюдь не рвался в бой просто для того, чтобы от души помахать мечом, подобно воинам севера более поздних эпох. Как у добропорядочного гражданина, у него были другие дела, которые надо было делать, и, без сомнения, реакция его на такой призыв была точно такой же, как и у резервиста наших дней, которого оторвали от семьи и его занятий. К тому же его дух отнюдь не вдохновляла какая-нибудь блестящая религиозная идея — вроде вечного блаженства в случае смерти на поле брани. Загробная жизнь для древних греков была достаточно печальным и беспокойным делом — вечным пребыванием в мрачном царстве Плутона, «где смерть царит без края и без чувства». В разговоре с Одиссеем тень могучего Ахилла говорит:

    Почел бы я за счастье
    Быть батраком у последнего оборванца,
    Чем править всеми здесь,
    Спустившимися в Аид.

    Для влюбленных в жизнь древних греков перспектива променять общество своих товарищей и всю полноту земного существования на вечное прозябание в мрачном подземном мире выглядела отнюдь не привлекательно.

    В отличие от древних римлян, чья манера сражаться лицом к лицу с противником, действуя коротким мечом, требовала большого мастерства и постоянных тренировок, древнегреческий бюргер, по всей видимости, не проводил большую часть своего свободного времени в воинской подготовке. Он был способен сохранять свое место в общем строю фаланги и действовать копьем и щитом, но его вряд ли стоит считать дисциплинированной боевой машиной. В сражении с таким же жителем другого греческого города шансы у обоих противников были примерно равными. Но в бою с человеком, который большую часть своей жизни посвятил войне, у такого солдата-гражданина шансов устоять обычно было немного — и потому здесь в полной мере проявляла себя долгая военная подготовка спартанцев. В этом также крылась причина увеличения доли наемных войск, профессиональных солдат, единственным занятием которых была война и кто обычно своим опытом и дисциплиной возмещал нехватку патриотизма.

    Для людей со средними способностями рядовых граждан-солдат боевой порядок фаланги, вооруженной копьями, был идеальным решением. Он предоставлял военачальнику боевую единицу, простую в управлении, требующую, по крайней мере в своей первоначальной форме, минимальной подготовки, в то же время обеспечивая каждому члену фаланги максимальную моральную и физическую поддержку. Существует мнение, что развитие тяжеловооруженной пехоты способствовало курсу на демократизацию общества, тогда как в таких государствах, как Фессалия, которые сделали ставку в основном на тяжелую конницу, то есть на богатых людей, могущих позволить себе приобретение боевых коней, оружия и защитного вооружения, демократия не была популярна.

    Два приема выстраивания в боевую линию

    Построение фаланги варьировалось в зависимости от обстоятельств. Обычно в глубину она состояла из восьми рядов. Как именно она формировалась, мы в точности не знаем. Спартанцы подразделяли весь строй на тога численностью около пятисот человек, что примерно соответствует современному батальону. Mora, в свою очередь, подразделялась на lochoi, или роты, которые состояли из еще более мелких подразделений, pentekostes и enomorai, эквивалентных взводу и отделению. Афинское войско и, предположительно, вооруженные силы всех других древнегреческих государств, как принято считать, были построены по подобному же образцу.

    Боевая подготовка проводилась по отделениям, которые строились в колонны и учились следовать за своим командиром. Ширина колонны определяла глубину фаланги, а ее фронт представлял собой выстроенное в шеренгу отделение. Существует также вероятность того, что колонна отделения была организована так, что ее длина в большей мере, чем ширина, определяла глубину строя, выходя на линию последовательно и образовывая передовой отряд. Такое построение выводило командиров колонн в первую шеренгу, которая, как мы знаем, всегда формировалась из лучших бойцов. Enomoty, выстроенная в колонну по четыре, дает обычную глубину строя в восемь человек.

    Но каким бы ни был метод формирования строя, будучи однажды сформированным, он не отличался особой гибкостью. Можно предположить, что мог быть выдвинут левый или правый фланг, фаланга могла быть выстроена правым или левым уступом, развернута назад. Основной же функцией было наступление фронтом прямо вперед, и любой сколько-нибудь сложный маневр исключался. Выполняя отданный приказ о наступлении, она практически не могла, или могла с большими трудностями, остановиться или изменить направление своего движения. Противостоящая ей фаланга, выстроенная подобным же образом (обе стороны обычно старались найти ровное место для сражения, поскольку пересеченная местность не подходила для массового строя), заслышав звук трубы, начинала двигаться вперед, сначала медленно, а затем, если ей предстояло пройти значительное расстояние, с громкими криками переходила на бег. Сойдясь вплотную, передние шеренги начинали сражение, а из более глубоких на смену павшим выдвигались свежие бойцы. Теоретически, когда греки сражались против греков же, две противостоящие друг другу фаланги должны были столкнуться и продолжать биться до последнего человека. На практике же одна из сторон вскоре обретала преимущество, благодаря более высокому боевому духу, большей силе удара при столкновении (возможно, набрав большую скорость из-за благоприятного для нее наклона поля битвы) либо же более плотному строю, что придавало большую энергию первичному натиску. Более слабый противник был в таком случае вынужден отступать, стремясь при этом не раздавить задние ряды фаланги; затем строй ломался и воины обращались в бегство, а победители начинали преследовать их, разя в спины. Преследование тяжелой, закованной в латы пехотой, только что бывшей в гуще битвы, вряд ли могло продолжаться долго, конница же, чьей функцией и было преследование, обычно отсутствовала или была малочисленна. Легковооруженные подразделения имели незначительную численность и формировались из самых бедных слоев населения, которые не могли позволить себе приобрести требуемое оружие и защитное снаряжение, к тому же отсутствие дисциплины и подготовки не позволяло использовать их для сколько-нибудь организованного преследования.

    Говоря о спартанцах, Плутарх замечает: «После того как они обращали противника в бегство, они преследовали его до тех пор, пока окончательно не убеждались в своей победе. Тогда они трубили отбой, считая низким и недостойным для греков уничтожать своих сограждан, сдавшихся на милость победителя и не оказывающих сопротивления. В такой манере обращения с врагами проявлялось не только великодушие, но также и политический расчет; их враги, зная, что спартанцы уничтожают только тех, кто оказывает им сопротивление, и щадят остальных, зачастую предпочитали более разумным не сражаться, а спасти свою жизнь бегством».

    Слабость строя фаланги заключалась в уязвимости ее флангов. В случае фланговой атаки фланговые подразделения были вынуждены развернуться лицом к атакующему врагу, тем самым прекращая всякое движение вперед. Более того, любая атака по столь узкой цели автоматически выводила нападающую сторону в тыл строя, ощетинившегося копьями, — слабое место любого построения, за исключением каре. Это обстоятельство, при отсутствии (у большинства греческих государств) достаточного количества конницы для прикрытия флангов, заставляло греческих полководцев постоянно принимать меры к прикрытию обоих флангов и обеспечивать их безопасность путем уменьшения глубины строя, а следовательно, удлинения линии фронта либо выбором такого места сражения, на котором безопасность флангов была бы обеспечена рельефом местности. В битве при Марафоне Мильтиад, предупрежденный о возможном маневре сильной конницы персов против его флангов, сделал в центре строй фаланги более тонким (возможно, четыре ряда воинов вместо восьми), но на флангах оставил строй нормальной глубины. Это дало возможность расположить линию пехотинцев на пространстве между двумя реками, ограничивавшими с боков равнину, на которой и развернулось сражение. Центр войска персов потеснил греков, но не прорвал их строй, а в это время укрепленные фланги греческой армии окружили вражеский центр и разгромили его.

    Сражение фаланг — всегда представлявшее собой дуэль между двумя противостоящими массами воинов — обычно заканчивалось победой одной из сторон. Победители поднимали на поле знак своей победы, так называемый трофей (доспех, висящий на деревянном шесте или на раме из скрещенных копий), а побежденные признавали свое поражение, присылая герольдов с просьбой разрешить собрать мертвые тела своих товарищей (по поверьям древних греков, теням непогребенных людей суждено было бесконечно скитаться в подземном мире). Поскольку было крайне важно, чтобы в момент нанесения удара по врагу фаланга была максимально сильной, резервы использовались достаточно редко. По той же самой причине очень мало воинов оставалось в городе; его оборона обычно поручалась пожилым или очень юным. Неоспоримая победа в поле поэтому зачастую заканчивала войну одним ударом. Победоносная армия редко продолжала войну штурмом неприятельского города. С тем весьма незначительным количеством осадных приспособлений, которыми располагал средний город-государство небольших размеров, предпринимать полномасштабную осаду другого города было делом нелегким. Кроме того, мобилизованные на войну граждане-солдаты, оставившие свои дела, отнюдь не жаждали продолжения операций, которые повлекли бы за собой продолжение их пребывания вне дома. Поэтому в большинстве случаев после решающего сражения заключалось перемирие и начин&чись переговоры о мире.

    По отдельным намекам, разбросанным тут и там в сочинениях древнегреческих историков, можно сделать вывод, что состояние дисциплины даже в лучших подразделениях тяжеловооруженных пехотинцев оставляло желать лучшего. Накануне Платейской битвы спартанский полководец Павсаний имел немало неприятностей из-за упрямства одного из своих подчиненных, который, получив приказ отвести свои отряды назад, из тщеславия не пожелал этого сделать. Этот поступок стал причиной запоздания с началом битвы, поскольку пришлось созывать военный совет — у Павсания не было власти настоять на выполнении своего приказа!

    И снова, на этот раз во время перестроения войск накануне битвы при Мантинее, когда царь Агис отдал приказ о наступлении на сильно укрепленные позиции неприятеля, некий старый солдат «стал громко кричать Агису», намекая, что поспешная атака намечается с тем, чтобы скрыть предыдущее отступление, в котором слухи обвиняли царя. «Либо смутившись этого крика, — писал Фукидид, — или потому, что ему пришла в голову новая идея, царь приказал отступить». Какой-нибудь генерал, командовавший добровольцами во время гражданской войны, еще мог ожидать подобного замечания от рядового из строя, но римский легионер императорской армии вряд ли бы позволил себе настолько забыться. Один инцидент проливает дополнительный свет на взаимоотношения между древнегреческими солдатами-гражданами и избранными ими командирами. В начинающейся битве два спартанских командира отказались перевести свои подразделения на другие места согласно отданному им приказу. За свое неподчинение они впоследствии были наказаны изгнанием из своего родного города — тяжелейшая кара для любого древнего грека.

    У афинян были те же проблемы с дисциплиной и неповиновением. К примеру, афинский полководец Демосфен хотел укрепить Пилос — стратегический греческий пункт на вражеском побережье. Об этом читаем у Фукидида: «После обсуждения этого вопроса с командирами частей и не в состоянии убедить ни офицеров, ни солдат, он оставался в бездействии до тех пор, пока сами солдаты, опасаясь подхода врагов, вдруг по своей воле бросились укреплять свое расположение».

    По мере увеличения доли наемных частей дисциплина несколько крепла. Греческие наемники, сражавшиеся в войске Кира [16], однажды получили приказ наступать медленным шагом, но вскоре, увеличив шаг, «солдаты самовольно пустились вперед бегом». Те же самые воины могли позволить себе забросать своего командира камнями в знак недовольства. Вполне вероятно, что, когда прямые приказы и угрозы не действовали, командирам приходилось прибегать к лести.

    Греческие города-государства, за исключением Спарты, как представляется, не имели в рядах своих армий опытных младших офицеров. Приводимая ниже цитата из Фукидида показывает, что система, при которой команды доводились по цепочке офицеров до командира подразделения из тридцати двух человек, была отличительной особенностью именно спартанской армии.

    «Они тотчас же и поспешно направлялись в ряды воинов, а Агис, их царь, управлял всем в соответствии с законом. Потому что когда на поле сражения находится сам царь, то все команды исходят только от него; он отдает команду полемархам, те передают их пентекостисам, последние, в свою очередь, эномотархам, а уже те — эномотисам. Короче говоря, все команды следуют таким образом и очень быстро доводятся до воинов; а так как вся армия лакедемонян, за исключением небольшой ее части, состоит из офицеров, подчиненных другим офицерам, то заботы о том, чтобы все было исполнено так, как должно, ложатся целиком на них».

    Кавалерийские части, которые в большинстве греческих государств были весьма незначительны, формировались из зажиточных граждан — тех, кто мог позволить себе приобрести и доспехи (поскольку конники обычно в бою носили хотя бы кирасу), и коня. Всадники во всех случаях размещались на одном или обоих флангах основной массы войск, где они выполняли двойную задачу: отгоняли легковооруженных воинов противника — пращников, лучников и копьеметателей — и атаковывали размещенную подобным же образом конницу врага.

    Поскольку древние греки не использовали седла, а ездили верхом прямо на конской спине, иногда покрывая ее только попоной, и не знали стремян, то использование копья, такого, какое применялось во времена Средневековья, было нецелесообразным, и основным оружием всадника служил меч. Использовались, однако, легкие метательные дротики, и время от времени в текстах встречается упоминание о конных лучниках. Обстреливали ли они врага из луков, пуская стрелы на скаку, как это делали персы, или же спешивались и стреляли стоя, мы не знаем.

    Хотя греческие государства постоянно увеличивали использование в боях конницы, этот род войск никогда не достигал той мощи и эффективности, которых он достиг у македонян. Одной из причин этого было то, что большая часть Греции представляет собой горы или пересеченную местность, непригодную для конницы. Можно заметить, что использование конницы увеличивалось в направлении с юга на север. У спартанцев вообще не было конницы вплоть до Пелопоннесской войны, но даже с ее началом конница никогда не была ни многочисленной, ни эффективной. Ксенофонт сообщает, что в сражении при Луктре «лакедемонянская конница была совершенно неэффективна, поскольку коней содержали самые богатые граждане. Когда же пришло известие о походе, то кони эти были переданы другим, особо назначенным людям, им же было выдано и оружие, поэтому и оказалось так, что верхом в битву пошли самые неумелые и малодушные». Столь своеобразным, мягко говоря, методом формирования конных подразделений только и можно объяснить постоянную слабость в бою спартанской конницы.

    Афиняне уделяли коннице гораздо больше внимания, и она была чем-то вроде привилегированной воинской части, в которой служили молодые и богатые граждане. Она временами насчитывала до 1200 человек, но, даже при таком немалом количестве, составляла лишь весьма малую часть от общего числа вооруженных сил. Беотийцы, жившие на севере страны, применяли конницу весьма интенсивно, их всадники отличились в битвах при Луктре и во время второй битвы под Мантинеей. Равнины Фессалии гораздо больше подходили для действий конников, чем прибрежные полоски земли в Македонии. Без сомнения, именно эти обстоятельства да еще существовавшие социальные обстоятельства, обуславливавшие степень зависимости от наличия конных подразделений у различных государств, и создали условия для развития здесь конницы.

    У древних греков существовало несколько различных видов конницы. Имелось три основных ее разновидности: тяжеловооруженная конница, так называемая «греческая» конница и конница «тарентийская» [17]. Тяжеловооруженная конница — катафракты — имела, без сомнения, своим образцом тяжелую конницу персов. Они были облачены в шлемы, кирасы, вооружены небольшими круглыми щитами, а их кони имели защиту в виде наголовной брони (chamfron) и нагрудного щитка. «Греческая» конница — широко применявшийся тип войск — имела менее существенное защитное снаряжение или не имела его вообще; их кони тоже не были защищены. Третий тип конницы — «тарентийская» — был собран с бору по сосенке, имел разнородное вооружение, часть всадников действовала луками, а другие метательными дротиками. Критяне, судя по историческим хроникам, славились как опытные конные лучники.

    Лук как оружие в Древней Греции отнюдь не был в загоне, и во время Пелопоннесской войны все большее и большее применение находили лучники — местные или из союзных городов. Однако лук никогда не являлся национальным оружием, каким он был в средневековой Англии. Его применение расходилось с концепцией солдата-гражданина, поскольку лучник требовал гораздо большей подготовки, чем гоплит. В армии Ксенофонта лучниками служили критяне, из чего можно сделать вывод, что остров славился стрелками из лука. Родос же был знаменит своими пращниками, во многих рукописях древних авторов имеются упоминания о том, что подразделения пращников с Родоса служили в различных армиях.

    Пелопоннесская война, продолжавшаяся в течение двадцати семи лет, привнесла большие перемены в тактику подготовки и применения легковооруженных воинов. По мере продолжения военных действий, с ростом числа потерь среди солдат-граждан, становилось неизбежным все более интенсивное использование наемных войск. По свидетельству одного из историков, спартанцы, способные во времена войны с персами выставить армию численностью 8000 человек, спустя сто лет могли собрать у себя лишь немногим больше 1500 воинов.

    Даже не принимая во внимание потери личного состава в бою и от болезней, продолжительный характер современных операций стал требовать смены старой системы универсальной службы. Обычный горожанин не мог позволить себе оставаться оторванным от своих средств существования, так что город счел должным не только оснащать его оружием и необходимым снаряжением, но и обеспечивать его семью в его отсутствие. Если солдат-гражданин начинал получать плату за свою службу, то оставался только один шаг и до найма вместо него профессионала, что удовлетворяло все три стороны. Бюргер-копьеносец возвращался к своим делам, государство приобретало подготовленного солдата, а наемник заполучал работу.

    Еще до начала Пелопоннесской войны некоторые древнегреческие города-государства стали нанимать на постоянной основе небольшие группы профессиональных солдат, как с целью избавить своих граждан от поглощающей изрядную часть времени воинской службы, так и из соображений эффективности — в случае непредвиденных ситуаций эти группы становились ядром войск, созываемых при всеобщей мобилизации.

    Профессиональный тяжеловооруженный копьеносец был, вне всякого сомнения, гораздо лучше подготовленным воином, чем средний солдат-гражданин, возможно даже, равным спартанскому гоплиту. Но еще более выгодно отличались легковооруженные воины — пелтасты, которые получили свое название по небольшому щиту, который они использовали для защиты. Сражение рассыпанным строем требовало гораздо большей личной дисциплины и подготовки, чем в плотно сомкнутом строю, и профессиональный легкий пехотинец представлял собой гораздо более опасного бойца, чем «бедный родственник» из вспомогательных частей при всеобщей воинской службе. В ходе Пелопоннесской войны увеличение числа и повышение эффективности применяемых подразделений легковооруженных воинов привело к возрастанию их роли в военных действиях.

    Легкая пехота всегда была наиболее многочисленным родом войск в бедных и менее развитых государствах гористого севера Греции. В предпринятом афинянами в 429 году до н. э. походе против жителей Халкидики участвовало 2000 тяжеловооруженных пехотинцев, 200 конников и неуказанное число легких пехотинцев. Они потерпели поражение от соизмеримых сил противника (событие, которое, вероятно, и подвигло афинян на сделанный ими выбор в пользу более легковооруженной пехоты). Афинские гоплиты разбили противостоявшую им тяжелую пехоту, но их конница и легковооруженные пехотинцы, в свою очередь, потерпели поражение от вражеской легкой пехоты и конницы, обрушившихся затем на тяжеловооруженную пехоту афинян. Гоплиты с боем отступили, но, «как только афиняне переходили в наступление, противник пропускал их, а затем осыпал стрелами и камнями из пращей, после чего те немедленно отступали. Халкидикийские всадники, в свою очередь тесня афинян и осыпая их стрелами, вызвали в их рядах панику, обратили в бегство и преследовали их довольно долго».

    Спустя десять лет афинянин Демосфен позволил убедить себя отдать приказ о наступлении на этолийцев, которые «хотя и были многочисленным и воинственным народом, но обитали в селениях без стен, разбросанных далеко друг от друга, и не имели другого оружия, кроме легкого…». Вдохновленный первыми успехами, Демосфен углубился на территорию противника, не дожидаясь подхода подкрепления в виде легковооруженных копейщиков, которых у него было недостаточно. Этолийцы, разъяренные этим вторжением, собрали силы и дали отпор афинянам и их союзникам, спускаясь с гор по обеим сторонам дорог и осыпая их дротиками. Когда афиняне пытались разбить их строем фаланги, этолийцы отступали и вновь наступали при отходе афинян. Довольно долго продолжалась такая война, состоявшая из перемежавшихся наступлений и отступлений, причем в обеих этих операциях афиняне действовали довольно слабо.

    Пока еще у афинян оставались стрелы, им удавалось удерживать легковооруженных этолийцев на отдалении; но, когда командир лучников был убит, а его люди рассеяны, солдаты афинян, смертельно уставшие от повторения одних и тех же маневров, осыпаемые дротиками этолийцев, обратились наконец в бегство… «Множество их было повержено во время отступления быстроногими и легковооруженными этолийцами, и много пало под ударами их дротиков…»

    Фукидид упоминает, что потери союзников афинян были весьма тяжелыми, но особенно удручила их гибель ста двадцати тяжеловооруженных афинских пехотинцев, «бывших в расцвете жизненных сил. Именно лучшие из лучших жителей Афин пали в этой войне». Это замечание убедительно демонстрирует, сколь незначительны были силы даже такого большого города, как Афины, и сколь чувствительной для армии была потеря даже ста двадцати граждан.

    Таким образом, легковооруженные пелтасты заняли свое собственное место на войне. В состав более поздних военных походов афинян входили шестьсот лучников на одну тысячу гоплитов, так что, по всей вероятности, урок, преподанный этолийцами, был усвоен крепко. При Делиуме беотийская армия состояла из 10 000 легковооруженных пехотинцев, 1000 всадников и 7000 тяжеловооруженных гоплитов — большая доля легкой пехоты даже для государства на севере Греции. В этом сражении вышло так, что конница афинян или часть ее, обогнув холм, неожиданно оказалась против своего правого фланга, который к этому времени теснил противника. Конница была принята афинянами за подкрепление противника; афинское войско охватила паника — доказательство того, что избыток воображения для солдата столь же опасен, как и его недостаток.

    В позднейший период афинянин Ификрат [18] внес значительные улучшения в подготовку и оснащение пелтастов. Он снабдил их легкими доспехами, большими щитами, более длинными копьями и мечами. Из нерегулярных формирований сомнительной ценности пелтасты превратились в хорошо организованный род войск. Успехи в Коринфской войне [19] (ок. 390 до н. э.) еще раз показали, что легковооруженный воин, правильно используемый в бою, представляет серьезную угрозу для тяжелой пехоты. В одном из сражений подразделение из шестисот спартанских гоплитов было атаковано пелтастами под командованием Ификрата. Тяжелая пехота была разбита несколькими последовательными атаками легковооруженного подразделения, и многие спартанцы пали на поле брани, «и это было тем" более горько сознавать, что отборный полк полностью вооруженных лакедемонян был разбит всего лишь горсткой пехотинцев». Это поражение немало способствовало тому, что военный престиж Спарты померк, а профессиональное мастерство пелтастов получило высокую оценку.

    СПАРТА

    Среди городов-государств Древней Греции существовало одно, которое занимало совершенно особое место и которое и по сегодняшний день остается символом строжайшей дисциплины, сурового образа жизни и непреклонного мужества. И далеко не случайно, что именно Спарта заняла во взаимоотношениях древнегреческих государств исключительное положение, которое она удерживала в течение длительного времени и за которое заплатила потом и кровью своих граждан. Вся жизнь взрослого населения этой страны напоминала жизнь военного лагеря, существование их было посвящено одной-единственной цели — подготовке к войне. И подготовка эта была столь успешной, что одного только появления на поле боя войска спартанцев во многих случаях было достаточно, чтобы обеспечить победу. «…Их отвага почиталась непобедимой, а их репутация воинов еще до начала битвы поражала их врагов, которые считали для себя невозможным победить спартанцев…» Их воинская репутация была столь высока, что, когда из 420 спартанских гоплитов оставшиеся в живых 120 человек после долгой осады и жестоких сражений с противником, многократно превосходившим их числом, сдались в плен, это так же удивило всю Грецию, как и безрассудная смелость афинского военачальника, напавшего на них с войском, погруженным на семьдесят судов.

    «Ничто в ходе этой войны не могло удивить эллинов больше такого исхода. Всегда считалось, что ни сила, ни лишения не могут заставить лакедемонян сложить оружие, что они будут биться до последнего человека и погибнут с оружием в руках…»

    Чтобы понять спартанского солдата, необходимо представить себе организацию спартанского общества. Народ Спарты представлял собой военную касту, скованную железной дисциплиной, довлевшей над каждым взрослым мужчиной-спартанцем с рождения и до самой смерти. Вся жизнь гражданина Спарты была посвящена служению государству. Каждое действие каждого гражданина было подчинено единой цели: созданию сообщества непобедимых воинов. Чтобы достичь этого, было необходимо, чтобы каждый гражданин был освобожден от забот по содержанию себя и своей семьи. Именно этой цели служила социальная структура спартанского государства — подготовка из спартанца первоклассного воина должна была поглощать все его время. Задача эта не могла быть достигнута еженедельными воскресными тренировками, во время которых неуклюжие подростки и дородные отцы семейств не столько занимались бы делом, сколько радовались бы возможности на законном основании отлынивать от надоевшей школы или от сидения в мелочной лавочке. Подобно профессиональным солдатам, спартанцы посвящали все свое время военному делу. Когда же спартанцы встречались на поле боя с наемными воинами, то, даже при равенстве в физической силе и искусстве владения оружием, срабатывали два решающих фактора, которые однозначно определяли исход сражения в пользу спартанцев. Этими факторами были более эффективная система управления войсками и (что играло гораздо большую роль) громадное моральное превосходство, определявшееся чувством глубокого патриотизма, соединенного с почти мистической верой в то, что все спартанское самое лучшее, а многочисленные потери укрепляли в каждом воине уверенность в себе.

    Люди Античности, по словам Плутарха, «представляли себе храбрость не как простое бесстрашие, но как осмотрительный страх позора и бесчестья». В отличие от поэта, который мог беззастенчиво написать:

    Свой щит швырнул я на землю;
    Что до меня — то я сбежал, поскольку был должен выжить.
    Теперь им владеет некий фракиец — а мне осталась моя жизнь.
    Да и черт с ним, со щитом, он неплохо мне послужил,
    И я смогу теперь купить себе другой.

    Гордая мать-спартанка предпочла бы, чтобы ее сын был принесен домой на щите, чем без него. Спартанца, сбежавшего с поля боя, ждали позор и бесчестье, и ни одна женщина не пожелала бы выйти за него замуж. Таких беглецов могли избивать на улицах, причем они не имели права сопротивляться; они должны были ходить в заплатанной одежде, немытыми и нечесаными.

    Суровый спартанский кодекс поведения не позволял даже каких-либо проявлений скорби в семьях погибших. Процитируем Плутарха: «Когда пришли известия о [поражении под] Левктрами… происходила гимнопедия [20] и мальчики танцевали в театре, когда прибыли вестники из Левктр. Эфоры [распорядители] сочли, что новости эти были весьма значительными для того, чтобы нанести существенный удар по государственной мощи Спарты, а тогда ее первенство над другими греческими государствами навсегда уйдет. Поэтому они распорядились не прерывать танцев и продолжать все другие мероприятия празднества, но в частном порядке разослали по всем семьям списки погибших, сообщив также о том, что дали команду продолжать все публичные действа. На следующее утро, когда уже все семьи знали обо всем, а имена павших были известны всем жителям, равно как и имена оставшихся в живых, отцы, родственники и друзья погибших собрались все вместе на рыночной площади и стали восторженно поздравлять друг друга; отцы же оставшихся в живых, наоборот, не выходили из дому, сидя там среди женщин».

    В этом эпизоде мы видим все составляющие того положения, которое Спарта занимала в течение ряда поколений. В ее гордости, высокомерии, уверенности в своей непобедимости и отрицании всяческих перемен мы находим семена грядущего военного поражения. Но, кроме неспособности приспособиться к меняющейся военной тактике, существовало еще одно обстоятельство, которое с роковой неизбежностью вело Спарту к крушению. Корни этого заключались в своеобразной структуре спартанского государства, которая обрекала самое себя на уничтожение из-за истощения человеческих ресурсов. Притока новых граждан практически не существовало, а потери в бесчисленных войнах постоянно уменьшали число полноправных граждан. Это привело к постепенной концентрации богатства в руках немногих людей (истинная причина упадка большинства государств), поскольку неимущие спартанцы не могли вносить свою долю в общий котел и потому теряли права гражданина. Аристотель писал, что Спарта пала из-за недостатка мужей. В 243 году до н. э. в ней жило только семьсот полноправных граждан, из которых около сотни человек владели всей землей.

    Когда волна вторгшихся дорийцев прокатилась по всей Греции, самый дальний всплеск ее забросил пришельцев на перешеек и в глубину Пелопоннеса. Здесь, в Лаконии, в самом сердце античных царств, одно из племен дорийцев, лакедемоняне, как они называли себя, расселились в нескольких деревнях в долине Эуротас. Со временем одно из этих поселений, ставшее городом, Спартой, смогло подчинить своему влиянию всех живущих вокруг соседей. Борьба с обитателями этой страны, наследниками древней ахейско-минойской культуры, продолжалась долгие годы. Спарта, оплот пришельцев, по своей сути больше напоминала вооруженный лагерь и в определенном смысле навсегда осталась им. По мере того как все больше поселений склонялось перед пришельцами, они все больше напоминали небольшой остров захватчиков, окруженный морем покоренных. Но гораздо большую угрозу спартанскому государству представляла не вероятность нападения извне, а те принципы, на которых строилась его социальная система. В еще большей мере это стало ясно, когда после долгих лет сражений в состав спартанских территорий вошла плодородная область Мессения. Спартанцы были суровым народом, и с привычной им суровостью они обращались с покоренными народами. Некоторые из этих народов, более или менее мирно покорившиеся пришельцам, стали называться периэками, или «живущими около». Другие, менее удачливые, стали известны как илоты. Они, коренные обитатели этих мест, которых спартанцы лишили всякой собственности, были низведены до положения рабов и возделывали земли для своих новых хозяев. Отдав определенное, строго установленное количество урожая своим господам, они получали право оставить себе излишки и владеть частной собственностью. Но если периэки могли сами решать свои местные дела, за исключением политических, то илоты не имели вообще никаких прав. Условия их жизни были тяжелыми, и они снова и снова поднимали восстания. Чтобы держать их в подчинении, существовало нечто вроде тайной полиции, криптеи, которая формировалась из юных спартанцев, действовала по всей стране и имела полномочия убивать любого илота по одному только подозрению. Так как члены криптеи действовали без страха наказания, как противовес им возник институт эфоров, советов офицеров, избиравшихся на год гражданами и объявлявших войну илотам.

    Молодые илоты были обязаны служить в качестве оруженосцев у своих спартанских хозяев и действовать на поле боя как легковооруженные воины. Те, кто проявляли особую храбрость, иногда получали частичные права граждан. Во время Пелопоннесской войны спартанцы столь отчаянно нуждались в воинах, что некоторые из самых лучших отрядов илотов были вооружены и действовали как гоплиты. И все же страх перед восстанием илотов слишком глубоко сидел в сердцах спартанцев. Фукидид повествует: «Развешанные по всей стране объявления приглашали илотов называть тех из их числа, кто объявлял себя самым удачливым воином против своих врагов, с тем чтобы эти люди могли получить свободу. Таких людей подвергали испытаниям, поскольку считалось, что первый возжелавший свободы должен быть и самым храбрым, а потому и самым опасным, как возможный мятежник. Таким образом были отобраны около двух тысяч человек, которые увенчали себя лаврами и обошли храмы в знак обретения новой свободы. Спартанцы, однако, вскоре ушли вместе с ними, и никто никогда не узнал, как погибли эти люди».

    Воистину милейшим народом были эти спартанцы!

    Продолжая традиции своей культуры, лакедемоняне, загнанные судьбой в дальний угол полуострова, прибегли к проверенной временем системе монархии — много позже того, как уже почти все цивилизованные греки приняли ту или иную форму аристократической республики. Но даже и в этом спартанцы проявили свое отличие. У них было два царя, которые обладали равной властью — некий противовес единоличному царскому правлению, особенно в случае, когда два царских дома были постоянно в конфликте друг с другом. Ограниченные в своих правах цари тем не менее сохраняли высший контроль над армией и, в боевых условиях, обладали властью над жизнью и смертью воинов. Явные недостатки этой системы двойного правления в условиях военных действий привели, около 500 года до н. э., к изменениям, в результате которых только один царь — избираемый народным собранием — имел власть над армией.

    Совет, называвшийся герусией, состоял из двадцати восьми старейшин — мужчин в возрасте от шестидесяти лет и старше, а два царя могли вносить рекомендации и располагали юридической властью. Но возможно, реальная власть в стране принадлежала пяти эфорам, которые избирались Народным собранием и исполняли свои обязанности в течение года. Поначалу эфоры были всего лишь помощниками при царях. Позднее же, вероятно из-за серьезного конфликта между царями и знатью, с одной стороны, и обычными гражданами — с другой (противостояние, в котором эфоры представляли интересы народа), они обрели значительное влияние.

    В соответствии со своими обязанностями блюстителей народных прав и сторожевых псов государства эфоры могли послать вызов даже царям с требованием предстать перед герусией. Двое из них постоянно сопровождали царя-генерала во время его военных походов, причем их присутствие воспринималось примерно так же, как генералами Красной армии воспринималось присутствие приставленных к ним большевистских комиссаров. Любой полноправный гражданин мог быть избран эфором. Единственным ограничением власти эфоров было то, что их было пять, избирались они только на один год, а по истечении этого срока они должны были отчитаться за все свои действия.

    Полное гражданство давалось по факту рождения, хотя некоторые из сыновей от отцов-спартанцев и матерей, имевших другое гражданство, тоже могли стать полноправными гражданами. В соответствии с традицией только что завоеванные земли делились на участки. Каждый спартанец получал один из таких участков, который не мог быть продан или разделен на части, но мог передаваться от отца к сыну. Участки эти возделывались илотами, которые тоже не могли быть проданы или освобождены своими владельцами. Определенная доля урожая каждый год передавалась владельцам участка, а илогы получали право распоряжаться остатком. Так сложилась социальная система, при которой спартанцы могли все свое время уделять военной подготовке, составлявшей основное занятие их жизни.

    Атмосфера вооруженного лагеря, пронизывавшая все спартанское общество, сказывалась на спартанцах буквально с колыбели. Дети, которых старейшины посчитали слишком слабыми или из-за их физических уродств непригодными для службы государству, сбрасывались со склона скалы Тигидус. Мальчики начинали подготовку к воинской службе в возрасте семи лет под руководством государственных воспитателей, основной задачей которых было приучить детей стойко переносить тяготы жизни и подчиняться жесткой дисциплине. Считались недостойными внешние проявления испытываемой боли. Для проверки стойкости спартанских мальчиков их секли перед алтарем Артемиды; Плутарх свидетельствует, что сам видел, как многие из них умирали во время порки. Всю зиму они ходили в легкой летней одежде, закаливая свое тело. Поощрялись хитрость и ловкость, юношам часто приходилось самим добывать себе пропитание, причем, если они попадались на этом, наказание было весьма суровым (2500 лет спустя подобные «продовольственные» походы стали частью подготовки британских коммандос). Спартанские юноши почти не получали того, что называется «книжным обучением». Спартанцы открыто презирали интеллектуальные достижения таких народов, как афиняне; многословным рассуждениям они предпочитали краткую и ясную речь, которая дошла до наших времен под определением «лаконичная». Запоминанием поднимающих боевой дух поэм ограничивалось литературное образование молодых спартанцев.

    В возрасте двадцати лет спартанские юноши вливались в ряды настоящей армии и зачислялись путем голосования в состав той или иной группы из пятнадцати человек (сисканойя), живших в одной большой палатке. Питались они тоже все вместе, что было одним из обычаев, вообще свойственных спартанцам. Каждый член такого товарищества вносил каждый месяц свою строго определенную долю деньгами и продуктами. Основным блюдом, как повествуют хроники, была свинина, сваренная в крови и приправленная солью и уксусом.

    С двадцати лет юношам разрешалось жениться, но они не могли оставаться жить дома. Их жилищем на последующие десять лет становилась «казарма», а общение с женами было кратким и случайным. В возрасте тридцати лет спартанец считался уже мужчиной, обладавшим всеми правами гражданства, но все свободное время он по-прежнему проводил в гимнастических упражнениях и военной подготовке. Истинный сибарит мог бы сказать о спартанцах, что «их готовность умереть в бою отнюдь не заслуживает похвалы, поскольку благодаря ей они были свободны от работы ради существования и избавлены от тягостной нищеты».

    Не существует единых оценок размеров спартанского войска. Так. например, о спартанской армии времен битвы при Мантинее Фукидид пишет: «Там действовало семь мор (батальонов)… в каждом из них было по четыре пентекостиса, а в каждом из пентекостисов было по четыре эномотиса. Первая линия эномотиса состояла из четырех солдат; что же до глубины его строя, то хотя они и не были выстроены все единым образом, но так, как это решил каждый их командир, в основном же они насчитывали восемь рядов в глубину; первая же линия всего строя состояла из четырехсот сорока восьми человек».

    Фукидид не упоминает при этом лох, но в море было 512 человек, в пентекостисе — 128, а в эномотисе — 32 воина.

    Существовало еще подразделение личной охраны царя в количестве трехсот «рыцарей», вооруженных копьями и сражавшихся пешими. Профессор Майт в своем труде «Обозрение греческих древностей» указывает, что, когда в спартанской армии была введена в 424 году конница, она состояла из шести мор, каждая из них в составе сотни всадников находилась под командованием гиппармостеса и была разделена на два эскадрона.

    В хрониках упоминаются красные туники как отличительное одеяние спартанцев, в остальном же их оснащение было обычным для любого древнегреческого гоплита. До конца верные своему консерватизму, спартанцы лишь во времена царя Клеомена (235—221 до н. э.) приняли на вооружение гоплитов сарису и щиты, которые держались на руке ремнями, а не за ручку.

    Истинное различие между этими воинами и ополчением других греческих городов-государств заключалось в воинской подготовке, а не в оснащении. Ксенофонт пишет: «Все остальные были любителями, но спартанцы — профессионалами в ведении войны». Фаланга спартанцев наступала, в отличие от своих противников, не «в спешке и в ярости», но «медленно, в такт звукам флейт, ступая в ногу, сохраняя равнение в рядах, подобно большой армии, вплоть до момента вступления в сражение».

    Здесь следует заметить, что для наступления копьеносцев характерно смещение каждого человека в сторону своего соседа справа, «поскольку страх заставляет каждого человека стараться сместить незащищенную часть своего тела под прикрытие щита своего соседа справа». Таким образом, весь строй почти бессознательно начинает уклоняться вправо. «Человеком, ответственным за это, является правофланговый, который первым старается отвернуть от врага незащищенную сторону своего тела и тем самым побуждает других делать это же».

    Такое движение вправо часто приводило к постепенному фланговому обходу (и зачастую поражению) левого фланга каждой армии. Победоносные же правые фланги затем заворачивались и атаковали один другой. Подобная особенность людей, вооруженных мечом или копьем и щитом (и не только древних греков), возможно, и привела к тому, что место правофлангового стало считаться со временем почетным.

    Спартанские гоплиты заслужили победные лавры во многих тяжелых сражениях, но, как это часто случается, относительно малая битва, в которой принимали участие только 300 спартанцев, завладела воображением людей тех времен и продолжала владеть им на протяжении веков, вплоть до наших дней. Когда начинаются рассказы об отважных воинах, история царя Леонида и его стойких соратников, отличившихся в битве при Фермопилах, обычно первой приходит на память рассказчикам, хотя спартанцы не выиграли этого сражения. Много и других преданных своей родине людей, ныне уже совершенно забытых, пали в других битвах, сражаясь до последнего человека; но именно в этой истории имеются все элементы того, что делает ее легендарным сказанием о чудо-воинах, свет которого озаряет страницы многих исторических книг. В ней есть благоволение природы — узкий проход между скалой и морем, удерживаемый немногими воинами против несметных полчищ врагов; в ней есть давнишнее противостояние Запада и Востока; есть также и осознание храбрецами неизбежности своей гибели; есть хладнокровная решимость исполнить свой долг до конца. Но в ней отсутствует смирение перед обстоятельствами, свойственное святым мученикам, а есть яростное стремление сражаться до конца, как у загнанного в угол волка, рвущего своими клыками всех, до кого ему удается дотянуться.

    Здесь отчетливо видно, как история, а точнее, популярные мифы зачастую игнорируют многие аналогичные события в угоду прославлению какого-либо одного. Так, мы почти ничего не слышали ни о 400 фиванцах и 700 феспийцах, которые защищали восточную оконечность прохода от флангового охвата «бессмертных» под командованием Гидарнеса; ни об остатках небольшой 7-тысячной армии, предположительно нанесшей персам удар в тыл. В сражении при Фермопилах пало, насколько нам известно по хроникам, 4000 греков и множество персов, так что представляется несколько несправедливым, что вся слава досталась трем сотням спартанцев.

    Неудачная попытка удержать узкий проход между горами и морем совершенно затмила воистину грандиозный успех Спарты, достигнутый ею год спустя в сражении с персами при Платеях. В этой битве, одной из решающих, участвовало 5000 спартанских гоплитов с сопровождавшими их илотами. Вероятно, никогда до этого и уж точно никогда после этого не появлялось на поле брани одновременно такого большого числа граждан Спарты. Вместе с полноправными гражданами пришли и 5000 периэков, каждый с одним помощником-илотом. Выставив такое большое число воинов, это государство со сравнительно небольшим населением напрягло все свои силы. Если, как мы вправе предположить, многие из илотов были вооружены (число людей, сопровождавших каждого спартанца, достигало семи человек), то спартанцы смогли вывести на поле брани 25 000 вооруженных воинов. Все греческие войска из двадцати городов-государств различной величины составляли около 75 000 человек. Все это было достигнуто ценой неимоверных усилий союзников.

    Персы располагали силами в 100 000 человек, а их полководец Мардоний был значительно более опытным военачальником, чем спартанец Павсаний, командовавший союзными армиями. Ряд маневров привел к тому, что персидская конница практически совершенно отрезала лакедемонян и небольшой отряд тегийцев от их союзников, тогда как персидские лучники осыпали их стрелами из-за своих плетеных переносных щитов. Похоже, что в рядах греков возникло мгновенное замешательство, небесные знамения не были для них благоприятными, однако молитвы, вознесенные к Гере, чей храм находился поблизости, были вознаграждены мистическими знаками, и тяжелая пехота греков размеренным шагом двинулась в наступление. Линия плетеных щитов персов была прорвана и распалась, и спартанцы и тегийцы начали продвигаться в направлении храма Деметры, стоявшего на возвышенности перед ними. Здесь Мардонию удалось собрать своих обратившихся в бегство воинов, но персы не могли тягаться с лучшими копьеносцами во всей Греции. Сам Мардоний пал в бою, и, как это часто бывало в армиях Востока, его гибель стала сигналом для отступления, перешедшего в бегство. Основное сражение было выиграно спартанцами и их союзниками еще до того, как подошла основная часть армии. 8000 афинян, шедших на помощь Павсанию, были атакованы греками, служившими персам, и вынуждены были остановиться. Другая часть союзной армии, левый ее фланг, задержалась у города Платеи и достигла поля боя слишком поздно, чтобы принять в нем активное участие.

    Это стало звездным часом Спарты. До этого она одержала череду блистательных побед, но то были победы над греками, в частности над афинянами. В том долгом противоборстве симпатии Запада, возможно ошибочно, были на стороне города, в котором сосредоточилась столь значительная доля греческой культуры. И вот, когда Афины лежали поверженными, а их злейшие враги призывали к полному уничтожению города и порабощению его жителей, именно спартанцы отвергли варварские требования своих союзников и обеспечили условия мира, гораздо более мягкого, чем афиняне могли ожидать.

    Но, как такое случалось и со многими другими воинственными народами, настало время, когда спартанский дух пошатнулся. Суровые законы полумифического Ликурга больше не действовали. Молва винила в этом обильный приток в Спарту золота и серебра после успешных военных кампаний в Малой Азии. Спартанские деньги изготовлялись из железа — намеренно неудобными, чтобы сделать их употребление ограниченным. Но более веской причиной падения спартанского государства следует считать изменения строгих законов наследования, в соответствии с которыми каждый мужчина должен был оставлять свою долю земли исключительно своему сыну. По новым же законам все люди могли распоряжаться своей землей по своему собственному усмотрению. Это, по словам Плутарха, «разрушило лучшее государство общего благосостояния. Новые законы позволили богатым людям, не обладающим ни каплей совести, забрать себе в руки всю недвижимость, отлучив законных наследников от возможности получить свою законную долю; и постепенно все богатство сконцентрировалось у немногих, основная же масса граждан пребывала в бедности и печали. Частные занятия, для которых больше не было свободного времени, оказались заброшенными; в государстве же процветали всяческие махинации, зависть и ненависть к богатеям. В стране осталось не более семисот старых спартанских семей, из которых, возможно, около сотни имели в своем владении землю, остальные же были лишены как имущества, так и чести, стали медлительны и безразличны к делам защиты отечества от внешних врагов, зато только и мечтали о том, чтобы воспользоваться любой возможностью для изменения порядков в своей стране».

    Теперь уже спартанец не мог ответить, как некогда аргивянину, который однажды упомянул о множестве лакедемонян, погребенных на полях Аргоса [21]: «Но ни один из вас не похоронен в Спарте».

    Один из царей-реформаторов был убит разъяренными владельцами земли. «Ныне, когда Агис был убит, стало опасно упоминать в разговорах хотя бы намеками о подготовке юношества; а уж слова о древней умеренности, стойкости и равенстве вообще воспринимались как государственное преступление».

    Последний из царей, Клеомен, расправился с эфорами, уничтожил сам институт эфоров, простил все долги, увеличил число граждан до 4000 человек, даровав гражданство периэкам, и перераспределил земельные доходы. Однако возрожденное государство не могло тягаться с Македонией, и победа Антигона над Клеоменом при Селлазии (221 до н. э.) положила конец Спарте как государству.

    При всех недостатках спартанского характера — ограниченность кругозора, низкая культура, властность и тираническое поведение, — которые были явственно видны, еще когда Спарта пыталась примерять имперскую мантию, которую она отобрала у Афин, у нее имелось много восторженных почитателей среди древних греков. Для них все эти моменты меркли в сравнении с исконной простотой спартанской жизни — в этом аскетизме греки видели нечто благородное. По мере того как усложнялась жизнь в других городах-государствах Древней Греции, греки любили указывать на Спарту как на истинную родину древних ценностей — старую добрую Грецию, какой ее знавали их пращуры. Что бы мы ни думали о Спарте и ее общественных институтах, нет никакого сомнения в том, что воину-спартанцу едва ли можно найти равного.

    О боевых качествах граждан других древнегреческих городов-государств мы не знаем ничего. Предположительно, они были все примерно равными. Незначительные отличия боевых возможностей армии одного государства от другого зачастую бывали временными и менялись по мере того, как изменялись обстоятельства в самих этих государствах. Что же касается относительной военной ценности различных городов-государств, то их в полной мере характеризовали размеры и богатство этих государств. По причине миниатюрности многих древнегреческих государств альянсы их были часты и во многих случаях абсолютно необходимы; резкий рост мощи одного из них настораживал соседей и уравновешивался конфедерацией его более слабых соседей. Эта постоянно меняющаяся система союзов, лиг и конфедераций зачастую была сплетенной из гордости, страха, алчности и зависти.

    За столетие с четвертью, прошедшее со времени Марафонской битвы до Херонеи [22], возникла и была осознана персидская угроза, произошел взлет и падение Афин, на краткое время установилась гегемония Фив. Большую часть этого долгого периода Грецию сотрясали войны, восстания и кровавые гражданские беспорядки. Даже сама независимость и любовь к личной свободе, создавшие греческие города-государства, несли семена своего собственного разрушения. Неспособные жить в мире — хотя и связанные между собой узами религии, языка и культуры, — греческие государства истощали свой мозг, кровь и расточали богатства, раздирая на части свою собственную цивилизацию, пока, промотав все до конца, не пали жертвой македонцев.

    АФИНЫ

    Именно в эту эпоху вторжений, завоеваний и восстаний началось восхождение Афин к пику своего могущества. Когда же оно стало доминирующим государством своего региона, таким, каким оно знакомо нам по многим страницам мировой истории, его литература и изящные искусства с готовностью отозвались на этот возвышенный дух новой эпохи, вознеся афинскую культуру (а вместе с ней и культуру всей Древней Греции) на недосягаемую вершину. Афины представляли собой некую антитезу Спарте — блистающие разумом там, где Спарта отличалась тупостью, искрящиеся радостью жизни там, где Спарта была мрачна и сурова, и изысканно-аристократические там, где Спарта была провинциальной. Афины, осознав грозные качества Спарты как противника на суше, обратили свою экспансию в море. И именно в качестве великой морской державы Афины стали мощной империей, обретя непреходящую славу. В 459 году до н. э. в ходе Пелопоннесской войны, закончившейся падением Афин, в городе был установлен камень, запечатлевший названия родов одного из «племен», заложивших основы афинского гражданства. На нем мы читаем: «Из племени эрехтидов были те, кто погиб в этой войне в Египте, в Финикии, в Хадесе, в Эгине, в Мегаре, в один и тот же год…» Воистину имперским духом дышат эти слова — причем они могли быть написаны только великой морской державой.

    Но если при Саламине [23] и в продолжительной войне со спартанской конфедерацией они продемонстрировали непревзойденные качества своих военно-морских сил, то Афины все же не ограничивали сражения палубами своих боевых кораблей. Они использовали их команды для охраны своих солдат и матросов там, где это было возможно, тогда как остальные подразделения их армий вместе с союзниками шли к месту назначения пешим путем.

    Афинские воины и колесница — с росписи на вазе

    Каждый здоровый афинский гражданин был обязан служить в армии во время войны: представители имущих классов в качестве всадников или тяжеловооруженных воинов, а бедные как легковооруженные воины. Афинские юноши в течение одного года проходили военную подготовку, затем проводили один год на гарнизонной службе в отдаленных поселениях или крепостях на границах страны. Годными к военной службе считались граждане в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет. Мобилизация проводилась по особым спискам, составленным по модели регистров граждан. Мобилизация могла быть всеобщей либо ограниченной, когда призывались все либо часть тех, кто значился в одном листе списков. В начале Пелопоннесской войны Афины могли выставить на поле брани около 18 000 тяжеловооруженных воинов. Конница была разделена на эскадроны, или филы, по сто и более всадников в каждом под командованием филарха, или капитана, вся же конница пребывала под командованием двух кавалерийских генералов, или гиппархов.

    Сохранение демократических установлений было первейшей заботой греческих граждан, и в результате этого система командования афинской армией (а также силами других греческих государств) представляла собой весьма сложную структуру. Во главе вооруженных сил стоял полемарх (военачальник), избираемый сроком на один год. Ему подчинялись стратеги, первоначально бывшие выборными военными вождями десяти «племен» и представлявшие основную массу граждан. Позднее обязанности полемарха (у него были и отдельные гражданские функции) перешли к стратегам, которые по очереди, в течение одного дня каждый, исполняли должность главнокомандующего. Такая причудливая система, что совершенно очевидно, не могла быть работающей, и в конце концов, когда планировался военный поход, народ выбирал одного стратега, но только на время до завершения операции. Причем ему были подчинены лишь те силы, которые принимали участие в этой операции. Стратег, став генералом, отстранялся от командования своими племенными силами, а для их командования назначался таксиарх. Когда Афины стали морской державой, возникла необходимость создания отдельного морского командования с группой адмиралов либо же объединения сухопутного и морского командований в одно. Возобладала последняя точка зрения, и избранные стратеги стали генерал-адмиралами. Поскольку многие военные предприятия требовали тесного взаимодействия между сухопутными и морскими силами, это было, вероятно, наилучшим решением.

    Очевидно, что периоды, во время которых военные предводители избирались, чтобы руководить военными действиями, считались критическими. Фиванские генералы Пелопид и Эпаминонд в разгар успешных действий против Спарты проявили достаточную наглость, чтобы воспротивиться этим законам. «…Новые офицеры должны были достигать успехов, и тот, кто не добился успеха, расплачивался за свою нерешительность жизнью. Поэтому другие законопослушные военачальники… стали отступать. Но Пелопид, объединившись с Эпаминондом и побуждаемый своими соотечественниками, повел их против Спарты…» За это, хотя они были выдающимися военачальниками фиванцев и провели успешную и победоносную кампанию, они предстали перед судом за преступление, по которому им грозила смертная казнь. По счастью, оба были оправданы, но этот инцидент указывает на строгость законов, регулирующих пребывание в должности.

    Боевые суда — с росписи на вазе

    Греческая трирема

    Обычным типом военно-морского судна, действовавшим в большинстве морских баталий древних греков, была трирема — гребная галера с мачтой (иногда с двумя), несущей один прямой парус. Эта мачта могла быть вынута из степса [24] и уложена на палубу, если это требовалось, что и делалось обычно перед началом сражения. Мы знаем, что трирема, как об этом говорит само ее название, имела три ряда, или яруса, весел. Этот вывод может быть сделан на основании изображений на современных им рельефах. Но мы не представляем, каким образом были устроены скамьи для гребцов. Можно предположить, что каждым веслом работал только один человек и что самые верхние, и потому самые длинные, весла использовались в тех случаях, когда трирема шла в бой или же когда требовалось достичь максимальной скорости. Эти длинные весла в этом случае приводились в действие тремя гребцами, тогда как два остальных ряда весел бездействовали. В самом деле, представляется невероятным, чтобы один человек делал такой же гребок длинным веслом, что и человек нижнего ряда гораздо более коротким веслом. По этой причине была выдвинута идея, что все три ряда весел использовались только для «парадного» хода, при входе в гавань, на смотрах и т. п. Согласно другому предположению, средний ряд весел, приводимый в действие двумя гребцами, использовался только для более медленного передвижения во время маневров, тогда как для самого медленного хода, для удержания судна на месте против ветра или для ночных переходов использовался только нижний ряд весел, при одном гребце на весло.

    Экипаж триремы времен Пелопоннесской войны, насколько нам известно, состоял примерно из двухсот человек. Их них восемнадцать были тяжеловооруженными морскими пехотинцами, часть — моряками, которые приводили в движение корабль, работая с парусами, такелажем и так далее, остальные же, за исключением офицеров, были гребцами. В целом же идея трех рядов весел была призвана как можно эффективнее использовать внутреннее пространство судна и получить как можно большую отдачу энергии гребцов на каждый фут его длины. Чем длиннее было судно, тем более прочным его приходилось строить, и поэтому древнегреческие суда обычно целиком вытаскивались на берег, если не использовались. Это свидетельствует о том, что суда эти были не только очень легкими, но и в то же время весьма прочными, если могли переносить столь частое пребывание на берегу, не коробясь и не провисая в киле. Это также говорит о том, что суда были относительно короткими по сравнению с количеством перевозимых ими человек, имея, возможно, 75 или 80 футов в длину. Короткие суда были также и более маневренными — судно могло описать циркуляцию (то есть сделать полный разворот) на гораздо меньшем пространстве, что представляло собой значительное преимущество, когда главным оружием судов был таран. Хотя многие реконструкции этих античных судов демонстрируют нам очень длинные корпуса, имеющие до 85 весел по борту, подобные корабли было крайне сложно строить, и они были очень медленными при маневрировании. По моему мнению, количество весел по одному борту не превышало 39 — по три гребца на каждое весло верхнего яруса, по два на весла среднего яруса и по одному на каждое самое нижнее и самое короткое весло. Это дает нам 156 гребцов, что вкупе с 18 гоплитами, полудюжиной лучников или копейщиков с дротиками, кормчими (вероятно, четырьмя), работавшими двумя большими рулевыми веслами, укрепленными с бортов у кормы, триерархом и его двумя заместителями, а также 15 матросами составляет в сумме 200 человек.

    Подобное судно, корпус которого, не считая выносных конструкций, на которых работали два верхних ряда весел, не должен был превышать 17 футов по бимсу в самой широкой части. Судно способно было развивать, вероятно, скорость полного хода около семи узлов и имело среднюю скорость, равную примерно половине этой величины. На крейсерской скорости, когда гребцы работали посменно, трирема могла проходить ежедневно от 50 до 60 миль в день при спокойном море. При попутном ветре мог использоваться парус — либо как вспомогательный движитель вдобавок к веслам, либо как основной. Гребцы не были рабами, прикованными к банкам, как несчастные, приводившие в движение галеры в поздние римские времена, но набирались из беднейших граждан или вольноотпущенников. Они могли, уложив свои весла вдоль бортов, принимать участие в абордаже или сражаться на суше. На судах более ранних моделей, таких, которые принимали участие в сражении при Саламине, гребцы оставались не защищенными, а лишь прикрытыми щитами, висевшими вдоль планширя, как на драккарах викингов. Лишь позднее появилась палуба, так называемая катастрома, дававшая частичное прикрытие гребцам и, что гораздо важнее, служившая местом сражения для морской пехоты.

    Средиземноморские суда не были тем, что называют «флотом открытого моря». Когда это позволяли условия плавания, моряки днем шли на своих судах вдоль побережья, а на ночь вытаскивали их на берег — что делало неизбежным правилом окончание всех операций на зимние месяцы. Легко построенные суда не могли выдержать зимних штормов, и потери от кораблекрушений или зимних ветров, уносивших суда в открытое море, зачастую превышали потери в сражениях. Кроме того, их узкие корпуса и мелкие трюмы, а следовательно, недостаток складских помещений при относительно большом экипаже, делали необходимыми частые остановки для пополнения запасов воды и пищи.

    Если мы здесь и уделили, возможно, слишком много места рассуждениям о возможных методах строительства и действий этих судов, то только потому, что они были основным оружием морских сражений этой эпохи и применялись, хотя, возможно, и с небольшими вариациями, древними греками, персами, финикийцами, карфагенянами, а позднее и древними римлянами.

    Успех Афин на воде в гораздо большей степени зависел от опыта их капитанов и дисциплины гребцов, чем от неких врожденных достоинств ее тяжеловооруженных морских сил. Во многих случаях искусное маневрирование капитанов приносило победу одним только применением тарана, даже без перехода к последующему абордажу.

    Таран представлял собой структурную часть корпуса судна — по сути, выдающееся вперед продолжение киля — и состоял из него и нескольких мощных брусьев, сходившихся в одной точке. Он был снабжен бронзовым клювом и был способен пробить тонкий деревянный набор корпуса галер легкой постройки того периода. Удар, нанесенный подобным устройством ниже ватерлинии, часто оказывался роковым для вражеского судна, хотя всегда существовала опасность повреждения своим собственным тараном.

    Существовали два стандартных маневра; один назывался diekplous, или «прорыв сквозь» линию вражеских судов, ломая весла и осыпая врага градом стрел и дротиков; и periplous, или фланговая атака. Последнее предполагало быстрое маневрирование; для его осуществления важнейшую роль играли опыт и быстрая оценка обстановки триерархом, а также подготовленность и слаженные действия гребцов. Упустив удачный момент, можно было подставить врагу уязвимую часть своего судна, и тогда атакуемый становился атакующим. Когда гребцы одного борта изо всех работали веслами вперед, а другого — назад, даже значительных размеров галера могла развернуться едва ли не на месте с удивительной скоростью. Пример такого удачного маневрирования приводится у Фукидида. Небольшой афинский флот, состоявший из двадцати судов, был атакован гораздо более значительными силами пелопоннесцев. Замыкавшие строй несколько афинских судов были потоплены, но одиннадцать судов смогли вырваться, преследуемые двадцатью вражескими. Один из кораблей пелопоннесцев значительно обогнал других и приближался к замыкающему судну афинцев, которое уже почти достигло рейда порта Наупакт. На рейде стояло на якоре торговое судно, и афинский боевой корабль прошел совсем рядом с ним. Затем, резко развернувшись вокруг стоявшего на якоре «купца», он резко пошел наперерез курсу приближающегося врага, нанес головному пелопоннесскому судну удар тараном в борт и потопил его. Столь неожиданный и успешный маневр привел в замешательство противника и в то же время воодушевил афинян, которые перешли в атаку, потопили шесть судов пелопоннесцев и отбили несколько своих, захваченных теми в первоначальной схватке.

    Примером тактики ближнего боя тех дней стало сражение между двадцатью афинскими судами под командованием Формиона и сорока семью судами коринфян и их союзников. Коринфяне совершенно не стремились вступать в бой со столь сильным противником, но, будучи застигнутыми в открытом морс, выстроили свои суда в круг, кормой к его центру, подобно ощетинившемуся во все стороны ежу, и приготовились к нападению. Формион, ожидая окончания штиля и надеясь на то, что поднявшийся ветер смешает тесный строй неприятеля, выстроил свои суда в кильватерную колонну, которая, работая веслами, стала кружить вокруг сбившихся в кольцо коринфских судов.

    Вот как описывает все происшедшее затем Фукидид: «Он рассчитывал на то, что сможет сам выбрать наиболее подходящий момент для нападения, когда сила и направление ветра будут для него наиболее выгодны. Когда ветер усилился, вражеские суда сгрудились на тесном пространстве. Порыв ветра бросил на эту массу судов одно маленькое судно афинян, и строй тут же сломался, суда коринфян стали сталкиваться, весла перемешались, они, крича, стали пытаться расцепиться. За этими криками, мольбами и проклятиями не слышны были команды капитанов и боцманов, вражеские суда стали совершенно неуправляемыми. В этот момент Формион дал сигнал афинским судам к атаке. Первым же было потоплено флагманское судно с адмиралом на борту, после чего уже никто и не помышлял о сопротивлении, но только о бегстве…»

    «МАРШ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ»

    Никакой рассказ о древнегреческих солдатах не будет полон без упоминания знаменитого «марша десяти тысяч», который Ксенофонт обессмертил в своем «Анабасисе». Ничто лучше не характеризует интеллект, инициативу и самодисциплину древнегреческих воинов, чем это волнующее повествование о переходе целой армии греческих наемников по дебрям Малой Азии и их последующем отступлении в разгар зимы через горные области Армении.

    Вкратце повесть эта рассказывает о следующем. После смерти персидского монарха Дария на трон взошел его старший сын Артаксеркс. Его младший брат Кир, сатрап в Малой Азии, решил попытаться свергнуть своего брата с трона и с этой целью собрал большую армию в окрестностях своей столицы Сарды, находившейся в примерно пятидесяти милях к востоку от современного турецкого города Измир (античная Смирна). Подавляющее большинство воинов — около 100 000 человек — были восточного происхождения, но Кир отдал должное превосходству греческих солдат, основу его армии составили около 13 000 греков, в числе которых 10 600 человек были гоплитами. Примерно 700 из них были лакедемонянами, отправленными Киру правительством Спарты, которое было многим обязано персидскому царю за былую поддержку. Остальные прибыли из многих других городов-государств, поскольку в Греции в 401 году до н. э. имелось большое количество смелых людей, готовых отправиться в предприятие, предложенное Киром. Прошло только три года с тех пор, как потерпевшие поражение афиняне и их завоеватели-спартанцы плечом к плечу проделали под звуки флейт путь по протяженной долине, соединяющей Пирей с Афинами. Окончание затянувшегося военного конфликта и вспышка сильных волнений, потрясших многие греческие города, выбросили на военный рынок множество наемников и солдат-граждан, которых больше не привлекали прелести тихой цивильной жизни.

    Эти вольные солдаты были навербованы Клеархом; истинная цель всего предприятия сначала держалась от них в строжайшем секрете по понятным причинам: одно дело — принимать участие в кампании под руководством Кира, щедрого молодого сатрапа, действуя против горцев Писидии (что было официальной целью кампании, сообщенной армии), и совсем другое — вступить в самое сердце Среднего Востока под командованием Кира — претендента на трон с целью свержения самого Великого царя. Но к тому времени, когда экспедиционный корпус преодолел переход к Киликийским Воротам [25] через труднопроходимые горы Тавра и начал спуск к Тарсу, даже самым тупым копьеносцам стало ясно, что объявленная цель похода является не более чем выдумкой, а многие даже стали догадываться о его подлинной цели.

    Наемники отказались следовать дальше. Клеарх, приверженец строгой дисциплины, прибег было к угрозам — но бунт уже зашел слишком далеко. Тогда он решил испробовать хитрость. Рыдая, он сообщил собравшимся вокруг него грекам, что их действия поставили его перед жестокой дилеммой: он должен либо нарушить свое слово, данное Киру, либо бросить свои войска. На последнее, сказал он, он никогда не пойдет, но если они больше не будут получать плату от Кира, то как они захотят поступить?

    К Киру направилась депутация, некоторые из членов которой были доверенными людьми Клеарха, для выяснения его истинных намерений. Кир сообщил им, что в его планы входит дать сражение его старому врагу, находящемуся в настоящее время на Евфрате, и обещал платить солдатам повышенное жалованье. Продолжая испытывать в душе определенные сомнения, греки согласились продолжить марш.

    Все то же самое повторилось, когда войско подошло к Евфрату, — и Кир наконец вынужден был сознаться, что его целью был Вавилон и свержение Великого царя. Обещана была еще более высокая плата, поднявшийся было ропот смолк, и армия пустилась в свой долгий поход вниз по течению Евфрата. У селения Кунакса (sic!), примерно в шестидесяти милях от точки своего назначения, они были остановлены армией Великого царя. В последовавшей за этим битве греки сражались на правом фланге — хотя Кир (который сам начинал становиться великим вождем и в случае, если бы стал им, оказался бы серьезной угрозой для греческого мира) настаивал, чтобы Клеарх переставил их ближе к левому флангу, где его удары пришлись бы по вражескому центру. Именно в центре занимал позиции Артаксеркс, и его поражение или бегство могло решить исход всей битвы. К сожалению, Клеарх не решился отступить от греческой военной максимы, гласившей, что правый фланг никогда не должен позволять обойти себя.

    Сражение закипело, и греки стали обходить противника, оставляя его слева от себя. Кир, находившийся в центре, предпринял попытку прорваться конницей и захватить своего брата. Но, вырвавшись далеко вперед, без отставшего прикрытия, он был убит, а его армия тут же пустилась в бегство. Победоносные греки, вернувшись после погони за неприятелем, обнаружили, что оставшаяся часть армии бежала, их лагерь разграблен, а принц, от которого они ожидали столь многого, мертв. Потрясенные, но отнюдь не побежденные, они отвергли требование Артаксеркса о сдаче. Чтобы отделаться от столь неприятных (да еще и непобедимых) визитеров, персидский монарх согласился снабдить их продовольствием. Его полководец Тиссаферн взялся провести их домой маршрутом, на котором они смогли бы найти продовольствие для обратного пути (вся территория вдоль 1500-мильной дороги от Сард была обобрана армией еще по дороге сюда). Возвращаясь от Вавилона в Мидию вдоль левого берега Тигра, греки форсировали реку Большой Заб несколько ниже античных развалин города Ниневия. Здесь разногласия между греками и их персидским эскортом достигли апогея, и Тиссаферн пригласил греческих лидеров на совещание. Ничего не подозревая, Клеарх с четырьмя своими генералами, двадцатью офицерами и несколькими телохранителями прибыл в лагерь Артаксеркса, где все они были убиты, и лишь одному тяжелораненому воину удалось пробиться обратно к грекам.

    Персидский сатрап не имел никакого желания предпринимать атаку на основные силы греков. Он предполагал, что, оказавшись в странной и незнакомой для них стране, лишившись своих командиров, они прочувствуют весь ужас ситуации и тут же сдадутся в плен. Армия, состоявшая из азиатов, несомненно, так бы и сделала, но греки поступили по-другому. Их природный разум и чувство дисциплины подсказали им, что, если они хотят снова увидеть населенную своими сородичами страну, они должны оставаться организованной армией, а не толпой беженцев. Они не представляли в полном объеме всех опасностей и трудностей, лежащих перед ними, но их солдатский опыт подсказывал, что пробиться сквозь многие мили незнакомой и враждебной для них страны будет труднейшим предприятием. Тем не менее без всякой паники, на которую так рассчитывал Тиссаферн, они спокойно избрали себе новых вождей, которым предстояло командовать ими на обратном пути.

    К счастью для них и для их потомства, среди них оказался афинский всадник по имени Ксенофонт. Сословие всадников по политическим соображениям было не слишком популярно в Афинах в 401 году до н. э., и Ксенофонт — блестящий молодой человек (которому тогда было около 30 лет), солдат и философ, называвший Сократа своим другом, с радостью воспользовался шансом сопровождать экспедицию в качестве волонтера, не имея никакого формального звания. Его природный ум и здравый смысл сделали его популярным, и в сложившихся обстоятельствах он был избран генералом. Очень быстро его способности к убеждению и дар лидерства сделали его командующим.

    Беспрецедентный поход греческих воинов и возвращение их в родной им мир Греции стали объектом эпических повествований о высоком воинском опыте и стойкости. Переправы через безымянные реки, переходы через высокие горные кряжи, бесконечная борьба с холодом, голодом и дикими местными племенами — во всех этих испытаниях греческая армия сохранила свое единство и дисциплинированность, поддерживаемую не насилием, но здравым смыслом. Никогда еще горстке людей не приходилось совершать подобный марш, пересекая одну из самых диких стран Малой Азии, без проводников или опытных офицеров, в самый разгар зимы.

    Поскольку войско не располагало проводниками, было принято решение пробиваться на север, к побережью Черного моря, на берегах которого располагались греческие колонии. На первых этапах похода войско беспокоили отдельными наскоками отряды Тиссаферна, которые днем держались на значительном расстоянии от греков, а на ночь устраивались лагерем не ближе шестидесяти стадиев (около семи миль) от них. Частью сил Тиссаферна были всадники, которые в случае атаки должны были распутать стреноженных лошадей, быстро взнуздать их, а к тому же и надеть свое собственное защитное снаряжение. Можно представить себе суматоху, которая возникла бы, если все это надо было проделать за несколько минут в случае нападения. Замечание Ксенофонта о том, что «персидская армия в ночных условиях плохо управляема», можно смело считать преуменьшением.

    Критские лучники уступали персам в дальности стрельбы, а греческие копьеметатели не могли поразить своими дротиками персидских пращников. Не могли греки, лишенные конницы, и отогнать персов на безопасное расстояние. Число раненных в частых стычках все росло, а греки были лишены возможности достойно ответить своим преследователям. В конце концов Ксенофонт отобрал лучших наездников из числа рядовых пехотинцев, посадил их на лучших из обозных лошадей и вручил командование над ними немногим оставшимся в живых офицерам конницы. Создав таким образом конное подразделение численностью в пятьдесят человек, он поручил им держать вражеских пращников и лучников на безопасном расстоянии. Зная также, что среди пехотинцев есть много родосцев, Ксенофонт вызвал самых опытных из них в обращении с пращой — родосцы славились как отменные пращники. Две сотни добровольцев были вооружены импровизированными пращами. Теперь преимущество в этом роде вооружения перешло на сторону греков, потому что родосцы в соответствии со своими обычаями использовали при стрельбе свинцовые пули, которые они посылали на расстояние вдвое большее, чем тяжелые камни, используемые персами.

    Так, импровизируя по мере сил и необходимости, греки продолжали продвигаться на север — покинув Мидию и углубившись в дикую холмистую местность Кардухи. Обитатели ее в те времена были не более сговорчивыми, чем их потомки в наши дни, и, когда греки с огромным трудом пробирались по горным тропам, дикие горцы обрушивали на их головы деревья, скатывали огромные камни, осыпали дротиками и стрелами, нанося изрядный урон. Когда же это угрюмое нагорье осталось позади и греки вышли к реке, являвшейся границей Армении, они обнаружили, что сатрап этой провинции со своими войсками поджидает их на дальнем берегу, а позади них еще маячат разъяренные горцы. Искусным маневром они все же форсировали реку и смогли договориться с сатрапом о беспрепятственном проходе через его территорию в обмен на обещание не грабить население. (В этом случае трофеи состояли бы исключительно из продовольствия. Солдаты, идущие по неприятельской территории, обычно легки на грабеж, но нам трудно представить себе ветеранов, отягощающих себя бесполезными украшениями и безделушками, когда перед ними на пути вздымаются снежные шапки гор.)

    Пересечение подобной местности в самый разгар зимы стало для греков суровой проверкой на выносливость. Маршрут их перехода примерно вел от современного Мосула вдоль западного берега озера Ван, расположенного на высоте около 6000 футов, а затем проходил между 10 000-футовыми пиками в окрестностях Эрзерума. Здесь они снова оказались во враждебном окружении; местные племена были прекрасными лучниками, вооруженными мощными луками, примерно трех локтей в длину. (Античный локоть, используемый в качестве меры длины в Древней Греции, варьировался от 18,25 до 20,25 дюйма, так что эти луки могли иметь длину до четырех с половиной футов. То обстоятельство, что подобные луки привлекли внимание Ксенофонта, свидетельствует, сколь короткими были обычные луки, использовавшиеся греками.)

    Но конец долгого пути был уже близок. Пробив себе дорогу сквозь земли воинственных жителей гор и холмов, греки вышли наконец к городу Гюмниас, где нашли дружественный прием и узнали, что находятся неподалеку от города Трапезус (современный Трабзон в Турции). Они тут же получили проводника и «на пятый день приблизились к горе Фехес, и, когда авангард достиг перевала, поднялся сильный крик. Когда Ксенофонт, двигавшийся в арьергарде, и другие воины услышали эти крики, они подумали было, что на них напали враги. Однако, когда крики стали усиливаться по мере того, как новые группы воинов подходили к перевалу, Ксенофонт подумал, что происходит нечто более серьезное, и вместе с несколькими конниками галопом вырвался вперед. Когда он подскакал поближе, то услышал громкий крик своих воинов: «Море! Море!»

    Из легендарного «марша десяти тысяч» вернулись около 8600 человек, вполне боеспособных и в добром здравии, мужественно преодолевших все тяготы похода. Поразительный переход был завершен, и военная история пополнилась еще одной славной страницей.

    «Марш десяти тысяч» был окончен, и вскоре основная масса легендарных греков была завербована Спартой для ведения войны с Персией. Их предводитель Ксенофонт, который теперь тоже служил Спарте, последовал за ними. В этой кампании он взял в плен персидского вельможу и его семью. Полученный за них выкуп дал ему возможность поселиться в Спарте, где он провел отпущенные ему богами дни в тиши и покое, перемежая их охотой и письменными воспоминаниями о былых походах.

    Несмотря на то что Ксенофонт, по существу, был дилетантом в военных делах, или, возможно, именно потому, он обладал способностью к импровизации и в особых обстоятельствах применял тактику, не описанную в военных учебниках греков. Так, в одном случае было необходимо очистить от врага упорно удерживаемый им гребень горы. Подходы к нему вели по пересеченной местности, на которой фаланга действовать не могла. Ксенофонт сформировал из своих воинов несколько групп, построив их в колонны по нескольку сотен человек в каждой. Колонны двигались самыми удобными маршрутами, стараясь как можно точнее сохранять строй. Интервалы между колоннами были таковы, что каждая группа охватывала какое-то из неприятельских формирований. Фланги колонн прикрывали отряды легковооруженных воинов, группы лучников и пращников двигались впереди в качестве застрельщиков — в целом весь ход атаки гораздо больше походил на тактику XX века, чем на 400 год н. э. В другом случае Ксенофонт расположил резерв в составе трех отрядов, каждый по две сотни тяжеловооруженных воинов, на расстоянии пятидесяти ярдов позади каждого из флангов и центра основного строя. Такое решение тоже было отступлением от канонов: обычно греки обрушивали на врага всю тяжесть своего войска.

    Значение опыта этой кампании не было забыто греками. Практически случайное поражение в битве при Кунаксе не сыграло никакой роли. Гораздо важнее стало то, что греческие силы углубились почти на 1500 миль по направлению к персидской столице и нанесли там поражение войску Великого царя. За восемьдесят лет до этого персы взяли штурмом и разграбили Афины. Теперь волна мщения обрушилась на обидчиков и уже греческие воины мечтали о разграблении богатейших городов и дворцов Азии. Сцена была расчищена, а на севере Греции происходили события, которые вот-вот должны были выдвинуть на нее главного героя.

    ФИВЫ

    Взлет Фив представляет интерес тем, что в значительной мере своими успехами они были обязаны превосходным солдатам и тем изменениям, которые те привнесли в освященную веками боевую тактику своего времени. Более того, приложение этой тактики к своему стилю сражения поставило македонцев на какое-то время во главу греческих государств и сделало их покорителями могучей империи персов.

    Спарта воевала с Фивами. Армия лакедемонян и их союзников продвигалась по направлению к Фивам, когда на пути ее, у селения Луктра, встала фиванская армия под командованием Эпаминонда. Фиванцы превосходили неприятеля в численности, но тем не менее едва ли могли надеяться разгромить грозных спартанцев. Однако Эпаминонд, сообразив, что если ему удастся нанести поражение лакедемонянам, то это вызовет смятение в рядах их союзников, выстроил фиванцев в фалангу глубиной в пятьдесят человек, вместо гораздо более привычной длинной и относительно неглубокой линии. Всю эту массу воинов он расположил на обычно более слабом левом фланге, напротив спартанцев, которые, как всегда, заняли свое почетное место на правом фланге. После начала битвы, когда незначительные силы спартанской конницы были оттеснены с поля битвы, правый фланг спартанцев начал быстро спускаться по склону холма в своем привычном неотразимом наступательном порыве. Фиванцы тоже начали спуск со своего холма в узкую долину, расположенную между двумя армиями, но двигались при этом уступом, имея сильный левый фланг впереди, а более слабый правый фланг несколько сзади. Спартанцы, фаланга которых в этом случае имела в глубину двенадцать рядов, не смогли выдержать удар и мощный напор плотной фиванской фаланги. Их царь Клеомврот погиб в бою, и правый фланг спартанцев был вынужден отступить на холм к лагерю. Их союзники, увидев поражение и отход непобедимых гоплитов правого фланга, тоже поспешили отступить. На поле боя пало около тысячи лакедемонян, в том числе четыреста спартанцев, что было неслыханным поражением, которое потрясло всю Спарту и изумило весь греческий мир. По современным понятиям четыреста спартанцев, возможно, и не представляются особо значительными потерями, но следует помнить, что Спарта приходила в упадок от постоянной убыли мужского населения, так что в этом списке погибших числилась примерно одна четвертая часть ее граждан, способных носить оружие.

    В течение девяти лет после Луктры Фивы играли ведущую роль на сцене греческой политики. Затем при Мантинее Эпаминонд встретился с союзной армией лакедемонян, афинян, мантинейцев и других. Используя отработанную при Луктре тактику, он снова сосредоточил фиванцев на левом фланге, и они опять прорвали более тонкий строй спартанцев. Как и при Луктре, исход битвы был решен этой атакой, но Эпаминонд пал. предводительствуя своими победоносными войсками. Весть о смерти их великого военачальника вызвала панику в рядах фиванцев и их последующее отступление к своему лагерю. Его смерть стала знамением конца превосходства фиванцев, и вскоре центр силы сместился далее к северу.

    Спартанцы, как представляется, так и не извлекли никаких уроков из своего предыдущего поражения, и их тактика, а также тактика их союзников не претерпела никакого изменения, столкнувшись с новой фиванской диспозицией. Как уже было замечено выше — долгие годы военного превосходства на суше или на море приводят к окостенению военной мысли, превращению ее в застывшую схему, неспособную противостоять новациям.

    МАКЕДОНИЯ

    На севере греческого архипелага располагалось царство Македония. Населявшие ее македонцы были греками по языку и традициям, но из-за своей удаленности от основных центров греческой культуры считались народом грубым и неотесанным. Это были воинственные люди, которые, ведя постоянные сражения со своими наполовину варварскими соседями — фракийцами и иллирийцами, — всегда были готовы скрестить свое оружие с любым врагом. Цари Македонии занимали двойственное положение как правители, выступая абсолютными владыками для живущих на побережье македонцев и главами феодальных кланов для буйных и непокорных племен, живших в горах, многие из которых имели иллирийское происхождение.

    В правление способного и энергичного Филиппа II страна была полностью объединена. Будучи подростком, Филипп провел несколько лет заложником в Фивах, причем его наставником в это время был признанный военный гений — Эпаминонд, у которого заложник многому научился. Позднее Филипп усовершенствовал плотность фиванского строя — уменьшил глубину фаланги до шестнадцати рядов и увеличил интервалы между ними, что сделало фалангу более маневренной. Длина копий была также увеличена таким образом, что, будучи опущенными, острия копий пятого рада выступали перед фронтом первого ряда. Добавка длины в пять футов позволяла копейщику держать свое оружие наперевес и способствовала лучшему его балансу.

    Поскольку удлиненное копье приходилось держать двумя руками, то вследствие этого был уменьшен размер щита, который теперь крепился ремнями за левую руку, чтобы кистью ее можно было поддерживать копье. Во всем остальном защитное вооружение и оснащение ничем не отличалось от обычного греческого гоплита.

    Основная разница в тактике Филиппа и других греческих государств состояла в том, что он стал широко применять конницу. Социальная структура крупнейшего аграрного царства была такова, что она обеспечивала существование значительного числа деревенских «сквайров» — мелкопоместных аристократов, с детства привычных к верховой езде, тех, кто, по существу, вынес на своих плечах все сражения предыдущих правлений. Это постоянное наличие практически подготовленных конников, бывших в постоянном дефиците в армиях других греческих государств, оказало большое влияние на развитие тактики, благодаря которой Македония вышла на уровень крупного военного государства. Несмотря на постоянное совершенствование пехотных формаций, конница оставалась одной из самых значительных, если не самой значительной частью боевой линии в сражениях. Обычное соотношение конницы к пехоте колебалось от одного к двенадцати до одного к шестнадцати. В армии Александра Македонского накануне его вторжения в Персию конница находилась в соотношении один к шести, а в битве при Арбеле участвовало 7000 всадников и 40 000 пехотинцев.

    Македония была относительно бедным государством; ее населяли люди, больше привыкшие обрабатывать землю, а не торговать. Обретение богатых копей в горном массиве Пангей на восточной границе страны обеспечило Филиппу поступление в год более 1000 талантов — громадной суммы, сделавшей Македонию одним из самых богатых греческих государств. Обладая, таким образом, хорошо организованной армией и полной казной, Филипп начал осуществлять программу экспансии, которая с неизбежностью привела его к конфликту с греческими городами юга полуострова. Разозленные острыми речами оратора-политика Демосфена, афиняне в конце концов пошли на союз со своими старыми врагами фиванцами. Сражение, которое должно было решить судьбу Греции, состоялось под Херонеей в 338 году до н. э.

    Нам мало что известно о собственно битве, которая завершилась поражением союзников. Если она развивалась по обычной тактике македонцев, то Филипп противопоставил фиванской фаланге свою македонскую пехоту и в то же самое время отвел несколько назад свой более слабый фланг. Его конница, которой командовал его юный сын Александр, была размещена на фланге его фаланги, чтобы нанести удар фиванцам, когда их ряды смешаются, сражаясь с македонскими копьеносцами. Предположительно, именно в результате такой комбинации фиванцы и потерпели поражение, после чего победоносный фланг македонцев развернулся и, поддержанный конницей, сокрушил афинян.

    Это сражение принесло Филиппу контроль над всей Грецией, хотя и не объединило города-государства в единую эллинистическую державу. Греческие общины отнюдь не горели желанием видеть Грецию под правлением Македонии, государства, которое они считали наполовину варварским. Не вызывали у них сколько-нибудь сильного энтузиазма и грандиозные планы Филиппа по вторжению в Персию. Но еще до того, как он начал осуществлять эти планы, возникшие в его империи беспорядки привели к его убийству (в 336 году до н. э.), вероятнее всего совершенному по наущению его бывшей жены, матери Александра. Своему сыну, которому суждено было стать одним из самых прославленных военачальников и завоевателей, Филипп оставил в наследство великолепную армию, объединенную и процветающую страну и неутоленные амбиции. Все это он создал ценой вечных тягот, борьбы и интриг. Демосфен писал о нем: «Чтобы создать империю и упрочить власть, он пожертвовал своим глазом, ключица его была сломана, левая рука и левая нога искалечены. Он приносил в жертву судьбе любую часть своего тела, которую той угодно было взять, с тем чтобы она возместила ему их потерю славой».

    Под командованием Александра боеспособность греко-македонской армии достигла высочайшего уровня. Тяжелая пехота, вооруженная сарисами, была организована в особые подразделения, или бригады. Эти бригады в дальнейшем были разделены на еще более мелкие подразделения. Подобное деление сделало фалангу гораздо более мобильной. Теперь она стала напоминать стену, но не монолитную, а сложенную из отдельных блоков, не тупо-прочную, а частично подвижную, но сохранившую при этом всю свою прочность. Фаланга более не была решающим фактором на поле боя. Теперь она больше была похожа на крепость, ощетинившуюся копьями, из-за подвижного основания которой могла действовать конница. Существующее до сих пор мнение относительно истинного назначения македонской фаланги в значительной мере ошибочно — собранные в одном месте люди и копья отнюдь не были неким единым формированием, одной своей массой, в неодолимом движении, сметающим всех своих врагов. Подлинной ударной силой теперь становилась конница, в частности тяжелая конница правого фланга. Эти подразделения конницы были сведены в восемь эскадронов, один из которых представлял собой царскую гвардию. Другие подразделения тяжелой конницы — фессалийцы, вторые после македонцев по храбрости и эффективности, — размешались на левом фланге. Оба фланга, правый и левый, были также усилены легкой конницей и легковооруженной пехотой.

    БИТВА ПРИ ГАВГАМЕЛАХ (АРБЕЛЕ) — 331 г. до н. э.

    1. Расположение противостоящих армий. Из этой позиции Александр двинул свои войска диагонально против левого фланга персов.

    2. Конница Дария на левом фланге попыталась отразить эту атаку. Она была встречена легкой конницей и легкой пехотой Александра. Пока продолжалась эта схватка, персидские колесницы попытались атаковать, но были остановлены лучниками и легкими пехотинцами, прикрывшими собой тяжелую кавалерию.

    3. Вместо того чтобы атаковать левый фланг персов, Александр развернул свою конницу и четыре подразделения фаланги и нанес ими удар по центру персидского войска. Дарий обратился в бегство, за ним последовала персидская конница левого фланга.

    4. Тем временем вследствие быстрого продвижения Александра в строю его сил образовался разрыв. Сквозь него вклинились оставшиеся конники персов, отрезав левый фланг Александра, которым командовал Пармений, и попытались захватить лагерь.

    5. Видя положение Пармения, Александр прервал преследование разбитого левого фланга персов и бросил свою тяжелую конницу на помощь Пармению. После упорной схватки персидская конница обратилась в бегство, и преследование войска Дария возобновилось.

    Другим нововведением было создание нового класса пехотинцев. Эти великолепно подготовленные ипасписты представляли собой нечто среднее между тяжеловооруженными копьеносцами регулярной фаланги и легковооруженными пелтастами. Они образовывали переходное звено между фалангой и тяжелой конницей, носили защитные доспехи и были вооружены более коротким копьем, гораздо более удобным для наступательных действий, чем неуклюжее копье фаланги. Отчасти они напоминали отлично организованных пелтастов Ификрата или, возможно, греческих копьеносцев времен старых войн с персами. Демонстрируя важность этих новых подразделений, отборные отряды ипаспистов стали пешей царской гвардией, агемой, в дополнение к конной царской гвардии. В сражении подвижные подразделения ипаспистов, расположенные между конницей и фалангами, прикрывали левый фланг одного и правый фланг другого подразделения. Если тяжелая конница успешно прорывала вражеский фронт, то подразделения ипаспистов в количестве 6000 человек были готовы воспользоваться ее успехом и расширить прорыв.

    По своей сути тактика македонцев основывалась на атаке подразделений фаланги, эшелонированной в глубину, при этом правофланговое подразделение первым наносило удар по врагу. Сковав таким образом вражеский фронт фалангой и тяжелой конницей справа, подразделения конницы под командованием самого Александра наносили удар по левому флангу врага, будучи поддержанными ипаспистами. Тем временем любая попытка со стороны неприятеля атаковать с фланга македонскую фалангу была бы пресечена фессалийской тяжелой конницей и прикрытием фланга, состоящего из легкой конницы и легковооруженной пехоты. Подобный же заслон прикрывал правый фланг подразделений фаланги и был готов двинуться вперед, обходя левый фланг неприятеля, если бы атака тяжелой конницы увенчалась успехом. Вся эта тактическая система предполагала взаимную поддержку и сочетание относительно неподвижной фаланги и в высшей степени подвижной массы тяжелой конницы, а также их пехотного прикрытия.

    Было бы ошибочным считать, что все сражения Александра разворачивались по одной и той же схеме. Его полководческий гений проявлялся скорее в искусных комбинациях и маневрах подразделений своего великолепно подготовленного войска. Прекрасным доказательством этому служат его переход через Гидасп в ходе его индийской кампании и последующее сражение с царем Пором [26], имевшим в составе своего войска около сотни слонов. Подобная свобода сочетания действий небольших подразделений и стала одним из самых значительных новшеств, привнесенных в искусство войны Александром и его преемниками. Молодой полководец также обладал высочайшей степени даром вызывать в своих соратниках сильнейшее воодушевление и энтузиазм, которые побуждали их следовать за своим вождем через дикие пространства Центральной Азии вплоть до западных отрогов могучего Гиндукуша.

    Проследив по карте его маршрут и принимая во внимание хотя бы только трудности передвижения по пересеченной местности, нам остается лишь удивляться дисциплине, бесстрашию и преданности воинов, последовавших за своим юным полководцем от берегов Эгейского моря покорять совершенно неведомые тогда страны. Редко когда солдаты совершали большее, и если имя Александра Македонского стало бессмертным, то в этом немалая заслуга принадлежит несгибаемым македонцам и воинам других греческих государств, из которых состояла его армия. Однако его друзья, офицеры и генералы, с гораздо большими трудностями могли без страха и сомнения служить своему блистательному вождю, чем рядовые воины. Убеждение Александра в божественности своего происхождения, его явно выраженное желание, чтобы греки наравне с персами воздавали ему божественные почести, стало одной из основных причин многих разочарований. Скорая расправа с одним из ветеранов, полководцем Пармением, героем многих крупнейших военных операций Македонии, сражавшимся еще плечом к плечу с его отцом, оттолкнуло многих преданных Александру воинов. Для его офицеров, ветеранов памятных сражений, многим из которых было далеко за сорок, нелегко давалось даже само общение с молодым военачальником, который в возрасте двадцати пяти лет нанес поражение крупнейшей мировой империи. И это общение тяжелее вдвойне, если человек, обладающий верховной воинской властью, считает себя богом. Однако, как это бывает с крупнейшими завоевателями, зловоние от бесчисленного количества разлагающихся трупов перекрывал сладкий запах успеха, и у Александра всегда хватало ревностных последователей.

    После смерти молодого правителя в возрасте тридцати трех лет от малярии эти же самые ревностные его последователи стали рвать его империю на части. Естественно, для этого пришлось прибегнуть к силе оружия, и история последующих 150 лет, вплоть до прихода римлян, представляет собой вереницу бесконечных битв между государствами, возникшими на обломках империи Александра. В военном аспекте представляет интерес расширение использования наемников, которым на Востоке платили за службу золотом, и вырождение армий некоторых македонских монархов Малой Азии в массовые армии старого типа. Вооруженные силы Птолемея II (309—246 до н. э.), как отмечают хроники, насчитывали 200 000 человек пехоты, 40 000 всадников, имели многочисленные колесницы и слонов, а также флот в составе 1500 военных судов. Большинство цифр, приводимых в античных хрониках, следует воспринимать с осторожностью, но в данном случае нет сомнения в том, что данный монарх обладал армией, характеристики которой, а следовательно, и ее тактические возможности были скорее азиатскими, чем греческими.

    Изменения в строе фаланги, которые Александр, как утверждают хроники, приказал ввести незадолго до своей смерти, скорее всего, на самом деле относятся к нововведениям несколько более раннего периода. В ходе этих изменений первые три ряда фаланги и последний ряд формировались из македонцев, вооруженных копьями, тогда как промежуточные двенадцать рядов состояли из персов, вооруженных луками и дротиками. Это достаточно странное сочетание было введено, видимо, в попытке соединить мощь ударного действия метательных снарядов и натиска пехоты, но, скорее всего, осталось чисто теоретическим. Если же оно и в самом деле было введено в практику в порядке эксперимента, то такое сочетание различного оружия и национальностей должно было представлять значительные трудности, и хроники молчат об его успешном применении на поле битвы. Если же, с другой стороны, такая формация и в самом деле была создана Александром, то это свидетельствует как о его желании ввести в практику войны нечто новое, так и о трудностях получения новых рекрутов-македонцев с далекой родины.

    Описанная Плутархом жизнь Евмена, солдата, придворного и друга Филиппа и Александра, его полководца во время похода в Индию, дает нам представление о тех беспокойных временах, которые последовали за смертью Александра. Евмен был родом из Херсонеса Фракийского—с полуострова к западу от Геллеспонта. Это означало, что для македонцев он был иностранцем и чужаком, а то обстоятельство, что он стал другом и доверенным лицом Александра, лишь добавляло к этой неприязни еще и ревность. В этой работе не представляется возможным попытаться восстановить все интриги этого «преемника» великого полководца, но из описания Плутарха мы можем понять, сколь могущественными были банды македонских наемников, в особенности тех, кто некогда служил в армиях Александра. Евмен, который в своем качестве сатрапа Каппадокии и Пафлагонии должен был содержать армию, обнаружил, что македонская пята «высокомерна и кичлива». Чтобы укрепить свою власть, он создал и подготовил конницу в составе 6300 всадников, с которыми одержал победу над своими коллегами (все конфликтовавшие между собой полководцы некогда были братьями по оружию, а многие еще и близкими друзьями). Вторгшаяся фаланга его врагов была атакована, «разбита и обращена в бегство», затем с нее была взята клятва служить под началом победителя — распространенный обычай, если дело шло о подразделениях наемников-ветеранов (и потому весьма ценных в качестве воинов).

    Далее мы узнаем, что, когда Кратер, известный генерал Александра и популярный у македонцев военачальник, оказался на территории Евмена вместе со своим коллегой Неоптолемом, Евмен был якобы введен в заблуждение, приняв свои собственные войска за вражеские. Сражение было яростным, «копья ломались как щепки, и тогда солдаты вступили в рукопашную, обнажив свои мечи». Кратер был смертельно ранен, а Евмен убил Неоптолема в ходе рукопашной схватки. Смерть любимого солдатами Кратера побудила вождей македонского мира присудить Евмена к смерти, но его собственные македонцы, хорошо им оплаченные, заступились за своего благодетеля.

    В качестве примера коварства Евмена и частых «договоренностей» между враждующими командующими приведем ситуацию, сложившуюся во время отступления Евмена, когда тому представился случай захватить богатый обоз своего основного противника. Но «он боялся, что его воины, захватив столь богатые трофеи, будут нагружены сверх всякой меры и не смогут быстро отступать». Понимая, что он не сможет удержать их от грабежа, и не осмеливаясь отдать приказ не трогать столь ценные трофеи, он тайно выслал от себя гонца к командиру обоза, посоветовав тому как можно скорее укрыть обоз в безопасном месте среди холмов. Немного выждав, он отдал приказ об атаке, но тут же отменил его, как только стало ясно, что противник занял слишком сильную позицию. Таким образом он обрел друга в лице командира обоза и в то же время избавился от необходимости противопоставить себя своим собственным воинам.

    Его успехи и репутация в конце концов вызвали неприязнь к нему некоторых из его офицеров, и в частности командиров аргироаспидов. Эти «серебряные щиты» были подразделением ветеранов, состоявшим из 3000 ипаспистов, сохранивших свою обособленность как отдельная часть и после смерти Александра. Они считались непобедимыми. В ходе последнего сражения Евмена против Антигона рядовые аргироаспиды остались верными ему. Плутарх писал: «…он наконец выстроил своих воинов в боевой порядок и тем ободрил как греков, так и варваров, поскольку то были фаланги аргироаспидов, и враг никогда не смог бы противостоять им. Они были самыми старыми из солдат-ветеранов Филиппа и Александра, самыми испытанными воинами, не знавшими поражений; большинству из них было под семьдесят, и уж никак не менее шестидесяти лет. А когда они пошли в атаку на войско Антигона с криками: «Вы сражаетесь против ваших отцов, негодяи!» — то яростно набросились на своих противников, обратив всю фалангу в бегство, потому что никто не мог противостоять им, и большая часть погибших пала от их рук». Но конница Евмена была рассеяна, и он потерял свой обоз, предательски сданный врагу. Тогда, узнав о потере всех своих трофеев, «серебряные щиты», ставшие теперь наемниками в самом дурном смысле этого слова, бесчестно предали своего генерала в обмен на свою добычу; столь позорное поведение вынудило Антигона позднее казнить их командира и распустить эту часть.

    Эта история типична для того времени, и если в ней отведено довольно много места для описания достаточно скромного полководца, то это потому, что она не претендует на передачу «духа» того времени. Гораздо интереснее упоминание о возрасте македонских ветеранов. Воину, сражавшемуся в битве при Херонее в возрасте сорока лет, было бы около шестидесяти двух лет в год предательства Евмена. Чистоплотность, хорошие санитарные средства, дисциплина и привитое умение ухаживать за своим телом, возможно, могут служить объяснением разницы между долгожительством греков и достаточно краткой жизнью обычного средневекового солдата. Весьма сомнительно, чтобы в Средние века можно было найти много таких же подразделений в три тысячи человек, способных маневрировать в аналогичном защитном вооружении или проделывать такие же переходы, будучи даже наполовину моложе.

    В более поздний период аркадийский полководец Филопемен (253—184 до н. э.), прозванный «последним эллином», стал примером талантливого тактика и отличного солдата. В ранней юности он отличился в сражении между македонцами и спартанцами, атаковав противника (без команды) в критический момент боя. Это наступление решило исход битвы и принесло ему благодарность македонского генерала. Спустя годы, приобретя устойчивую репутацию в войсках, он получил должность командира ахейской конницы. Этот род войск он, по всей видимости, нашел в плачевном состоянии, поскольку, по свидетельству Плутарха, «эти всадники в то время не отличались ни опытом, ни храбростью; у них вошло в обычай брать любую лошадь, самую дешевую, которую только можно было приобрести, и на ней пускаться в поход. Сплошь и рядом они и не ходили сами в поход, но нанимали где придется за деньги других людей, а сами оставались дома. Их тогдашние командиры закрывали на это глаза, поскольку среди ахейцев считалось честью служить в коннице, и эти люди были большой силой в обществе, так что могли вознести или стереть в порошок кого только хотели».

    Филопемену удалось навести порядок, взывая к чести и амбициям этих людей, но также и «применяя наказания, когда это было необходимым», и таким образом превратить эту разболтанную толпу в первоклассную воинскую часть. Не ограничившись этим, он произвел также реорганизацию и в пехоте, «отменив то, что он считал устаревшим и ненужным в их вооружении и тактике сражений. Теперь они стали использовать легкие и тонкие круглые щиты, слишком маленькие, чтобы скрыть за ними все тело, дротики, гораздо менее длинные, чем прежние копья. В результате всех этих нововведений они стали весьма опасными в дальнем бою, но в ближнем в значительной степени уязвимыми. Поэтому они никогда так и не могли сражаться в регулярном строю; и их строй всегда оставался не прикрытым густым лесом опущенных копий либо большими щитами, как у македонской фаланги. В противоположность ей, где воины стояли плотно и прикрывали друг друга щитами, их строй было легко взломать и разметать. Филопемен изменил ситуацию, настояв на том, чтобы солдаты использовали вместо узких щитов и коротких дротиков большие щиты и длинные копья; он также ввел защитное вооружение для головы, торса, живота и ног, так что теперь пехотинцы могли не только издали обстреливать неприятеля, но и сражаться с ним в ближнем бою. После того как он облачил их в полную броню и тем самым внушил им убеждение в собственной непобедимости, он обратил то, что раньше расточалось как избыточное богатство и тратилось на предметы роскоши, на весьма почетное приобретение».

    Внушив ахейцам гордость за их новые оружие и снаряжение, теперь следовало подыскать для них достойных противников. Имея буквально у своих ворот старых соперников — лакедемонян, сделать это было не так уж и трудно. Третья битва при Мантинее (207 до н. э.) демонстрирует нам разительное отличие от прочих рукопашных свалок Пелопоннесской войны, которое летописец счел необходимым зафиксировать. Согласно хронике, Филопемен расположил свои войска перед сухой ложбиной, его тяжеловооруженная пехота была сведена в две небольшие фаланги и поставлена в две линии, причем подразделения второй линии прикрывали промежутки между подразделениями первой — это явно указывает на знакомство с тактикой римлян. Его тяжелая конница была сосредоточена на правом фланге, а подразделения союзных государств и наемники, как пешие, так и конные, — на левом. Как ни странно, спартанский военачальник в расстановке своих сил тоже проявил изрядное своеобразие. Его тяжеловооруженная пехота, размещенная по центру, противостояла правому флангу ахейцев, но отстояла от них только на расстоянии выстрела из лука (примерно 100—150 ярдов). Построенная в колонну, она развернулась направо, вытянулась во всю свою длину, а потом снова развернулась к противнику фронтом. В ее составе были повозки с небольшими катапультами, передвигавшиеся незамаскированными. Они были размещены примерно через равные интервалы и нацелены на неприятеля — первое зафиксированное в летописях тактическое использование полевой артиллерии. Правда, особого вреда сопернику они не принесли, но, по крайней мере, воодушевили воинов Филопемена и побудили их пойти в наступление. После этого сражение развивалось по более знакомой схеме. Спартанский военачальник, Маханид, обошел ахейцев слева, но (как это уже много раз случалось в истории) слишком далеко проследовал за своей конницей. Тем временем Филопемен быстро продвинул свои фаланги на левый фланг (вещь немыслимая в былые времена), окружил и разгромил правый фланг спартанцев. Это решило исход битвы, и спартанский военачальник, слишком поздно вернувшийся со своей победоносной конницей, был убит, а его конники, уставшие после погони, были рассеяны. Спустя несколько лет именно Филопемен разрушил до основания стены Спарты — событие, вошедшее в предания воинов Древней Греции.

    ОСАДНАЯ ВОЙНА

    Историками отмечено, что древние греки в ходе войн между городами редко раздували конфликт до осады хорошо укрепленного города противника и взятия его штурмом, но, если требовали обстоятельства, греки все же прибегали к длительным осадным операциям, и в таком случае природную сообразительность и инициативу проявляли как осаждающие, так и осаждаемые.

    Применение осадных орудий, за исключением таранов, похоже, оставалось древним грекам неизвестным вплоть до V века до н. э. Изобретение катапульт приписывается сиракузским инженерам во времена тирана Дионисия, около 400 года до н. э. В ходе Пелопоннесской войны основными средствами овладения обнесенным стенами городом были подкоп, таран, возведение рампы у стены города, по которой нападающие могли взять город штурмом, удушение горожан голодом. Последнее средство обычно осуществлялось возведением вокруг города еще одной стены или вала, что лишало осажденное население всякого контакта с внешним миром. Такой вал давал также то преимущество, что осаду можно было осуществлять минимальным числом воинов.

    Древнегреческому историку Фукидиду мы обязаны подробным описанием валового метода взятия города и средств осады, примененных, чтобы подавить сопротивление осажденных. Нет смысла портить великолепное описание Фукидида, вырывая из него отдельные строчки, поэтому мы приводим полностью его повествование, касающееся возведения вала и применения таранов.

    Пелопоннесцы предприняли штурм Платей и обнесли город частоколом. «…На следующий день они начали возводить у стены города насыпь. Для постройки насыпи они срубили лес на Кифероне и сбили из него клети, которые уложили по сторонам насыпи, чтобы уберечь землю от рассыпания, и доставили к месту ее возведения древесину, и камни, и землю, и все остальное, что было потребно для ее возведения. Работы по ее строительству они продолжали семьдесят дней и ночей без перерыва, только разделившись на две партии — когда одна работала, другая отдыхала или спала. Лакедемонянин-офицер, руководивший работами, присматривал за ними. Но платейцы, видя, как быстро поднимается насыпь, сделали стену из дерева и закрепили ее против той части городской стены, где поднималась насыпь, и укрепили эту деревянную стену камнями, которые они взяли из близстоящих домов. Деревянные детали скрепляли все сооружение вместе и придавали ему жесткость, когда оно росло в высоту; еще оно было покрыто мокрыми кожами и шкурами, которые не давали деревянным частям загореться от зажигательных стрел и позволяли строителям работать в безопасности. Таким образом, стена поднималась в высоту, и не менее быстро росла и насыпь напротив нее. Платейцы же придумали еще одну уловку; они разрушили часть городской стены, к которой подошла насыпь, и уносили землю из насыпи в город.

    Обнаружив, что пелопоннесцы делают блоки из плетеного тростника, обмазанного глиной, и бросают их в провал, образовавшийся в насыпи, чтобы придать ей устойчивость и предотвратить ее разрушение, платейцы поменяли свою тактику. Они сделали подкоп из города, рассчитав его так, чтобы он прошел под насыпью, и снова стали выносить через него материал насыпи, как и раньше. Так продолжалось довольно долго, и неприятель снаружи ничего не обнаруживал, пока ему не пришло в голову, что, сколько бы ни приносили материала на верх насыпи, она ничуть не росла в высоту, поскольку осажденные продолжали выносить материал через подкоп, и все труды осаждающих пропадали втуне. Осажденные перестали возводить большое строение напротив насыпи и начали с каждой стороны от нее в пределах старой городской стены возводить новую в форме полумесяца, обращенного в город, с той целью, что если неприятель, возведя свою насыпь, сможет перебраться через старую стену, то ему придется преодолевать еще одну, причем он попадет при этом под огонь. По мере возведения насыпи пелопоннесцы также стали обстреливать город из осадных устройств, одно из которых они втащили на насыпь и обстреляли большое строение, повергнув наземь значительную его часть, к немалому переполоху платейцев. Другие устройства были установлены против различных частей городской стены, но платейцы смогли повредить их, применив длинные балки, подвешенные на длинных металлических цепях; они выступали за пределы городской стены, и этими балками они смогли повредить работавший таран».

    Все это время как осажденные, так и осаждающие, разумеется, осыпали друг друга стрелами, камнями из пращей и дротиками. Применялись ли стрелявшими при этом защитные приспособления типа переносных щитов, мы не знаем, но, поскольку они всегда широко использовались при сражениях в Малой Азии, можно предположить, что они, вероятнее всего, тоже были в ходу. Последовала также неудачная попытка инициировать пожар в городе. Сначала пространство между стеной и насыпью было заполнено вязанками хвороста, и такие же вязанки были заброшены в пределы города через стену. Возникший было пожар особого ущерба осажденным не принес. В конце концов вокруг города была возведена еще одна стена и вырыт ров, после чего основные силы пелопоннесцев разошлись.

    Ближе к концу этой осады около двух сотен платейцев предприняли успешную попытку вырваться с помощью складных лестниц; для этого они выбрали ненастную зимнюю ночь, когда все часовые на стене попрятались в башнях. Защитники города продержались еще некоторое время, но в конце концов ослабли от истощения и были все перебиты.

    Позднее в ходе этой войны, при осаде Делиума, для взятия удерживаемого афинянами форта было применено хитроумное устройство — предшественник огнемета. По всей вероятности, часть стены этого форта имела деревянные детали, нечто вроде плетеной изгороди, обмазанной глиной, возможно на каменном основании. (Если бы вся стена была сделана из дерева, применение столь хитроумного устройства не понадобилось бы.)

    «Они распилили вдоль большое бревно и вытесали внутренность каждой его половины и затем соединили их снова вместе, сделав как бы трубу. К одному ее концу на цепях был подвешен котел, к которому вела выходящая из полого бревна железная труба, причем значительная часть бревна тоже была покрыта железом. Это сооружение было подвешено с помощью тележек над одной частью городской стены, сделанной из дерева и скрепленной сухими виноградными лозами. Когда бревно приблизилось к стене, в другой конец его вставили громадные меха и стати нагнетать воздух. Этот воздух пронесся над привешенным к концу бревна котлом, который был наполнен горящими углями, серой и смолой, так что эта горящая масса обрушилась на стену и зажгла ее. Вскоре жар стал настолько велик, что защитники не могли его вынести и ушли со стены, которая сгорела и пала, открыв путь в город, который и был взят таким образом».

    Самые ранние катапульты, как представляется, были всего лишь громадными луками, метавшими тяжелые стрелы или копья. Эти луки устанавливались на деревянные рамы и натягивались или взводились механическими приспособлениями, обычно во́ротами, имевшими храповое колесо с собачкой. Позднее было обнаружено, что катапульты, использующие принцип скручивания волокон, имеют большую мощность, чем использующие энергию изгиба. В системах, использующих принцип скручивания, два рычага пропускались через пучок из двух мощных прядей, закрепленных на короткой раме по обе стороны лотка, в котором покоился метательный снаряд. Тетива оттягивалась назад «закручиванием» прядей. Затем, будучи освобождена, она шла вперед, с большой силой метая снаряд. В некоторых разновидностях катапульт на середине тетивы было закреплено нечто вроде кармана, куда вместо стрелы вкладывался камень. Отдельные такие камни, по свидетельствам античных авторов, достигали значительного веса, в 180 фунтов. Разумеется, расстояние, на которое эти монстры посылали свои снаряды, было весьма незначительным, но копья они метали гораздо дальше. Подобные катапульты, построенные в XIX веке по античным моделям, посылали копья почти на 500 ярдов. Имеются свидетельства, что применялись также ручные арбалеты, но по причине низкого качества применяемых материалов и неотработанности конструкции широкого распространения в военных действиях они не нашли.

    В IV столетии до н. э. для обстрела осаждаемых на стенах применялись осадные башни. Некоторые из этих башен были также оборудованы перекидными мостками, позволявшими атакующим броситься на штурм стен. Одна из таких башен, самая большая из отмеченных в летописях, была сооружена для македонского паря Деметрия, военные подвиги которого принесли ему заслуженное прозвище Полиоркет — «осаждающий города». Хронисты указывают различные размеры этой башни; Плутарх пишет, что ее основание было квадратным со стороной в 24 кубита (около 36 футов), а высота составляла более 50 футов (другие называют высоту от 100 до 150 футов, а сторону квадрата основания оценивают от 50 до 75 футов). Она имела несколько уровней с амбразурами для катапульт и лучников, амбразуры могли закрываться дверцами. На каждом уровне имелись также, по утверждениям летописцев, большие емкости с водой и пожарные ведра. Башня была смонтирована на колесах и передвигалась в бою усилиями сотен людей, причем часть из них была при этом внутри башни, а часть позади и с боков. Некоторые источники называют число колес — восемь, а количество людей, двигавших башню, — 3400 человек, но к этим свидетельствам следует относиться весьма критически. С одной стороны, 3400 человек, даже стоящих плотной толпой, занимают не менее половины акра земли, так что сразу возникает интересный вопрос, что же, собственно, они толкали. Буксировка канатами исключается, поскольку башня должна была быть придвинута плотно к стене города, а количество человек, которые могут толкать и перемещать рычагами объект со стороной основания даже в 75 футов, весьма ограниченно.

    Изучающий древнюю историю должен иметь в виду, что авторы хроник были склонны к преувеличениям, когда они пытались описывать механические устройства, поразившие их воображение. Вполне может быть, что военные приспособления в Древней Греции IV века до н. э. были весьма остроумными механизмами, и это лишь подтверждает то, что даже в те далекие времена отдельные наиболее изобретательные умы, как и в каждую эпоху, были привержены искусству разрушения.

    Звездная эпоха Древней Греции закончилась несколькими некоординированными попытками сбросить римское владычество. С окончательным поражением Ахейского союза [27] и разрушением великого города Коринфа в 146 году до н. э. история Древней Греции как независимого государства завершилась. В течение 250 лет древнегреческий воин утверждал свое превосходство в странах Восточного Средиземноморья. Он разрушил великую империю и воздвиг империю еще более великую, пронеся свои знамена в самые отдаленные области земли. А когда его страна была раздавлена легионами Древнего Рима, то тень его могла упокоиться знанием того, что, когда Рим, в свою очередь, пал под натиском варваров, оплотом цивилизации стала грекоязычная и грекохмысляшая Византийская империя.


    Примечания:



    1

    Уэйвелл Арчибалд Персивал — британский фельдмаршал, граф. Участвовал в Первой мировой войне. В начале Второй мировой войны руководимые Уэйвеллом войска одержали победы над итальянскими войсками в Киренаике (декабрь 1940 — февраль 1941) и Восточной Африке (январь—май 1941). С июня 1943 г. по февраль 1947 г. вице-король Индии.(Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, — примеч. пер.)



    2

    Джу-джу — в некоторых африканских племенах и верованиях — шаман, заклинатель, чудотворец-профессионал.



    13

    Имеется в виду английский фунт, равный 453 граммам, то есть вес составлял от 16 до 26 килограммов.



    14

    Полибий (около 201, Мегалополь, Аркадия — ок. 120 до н. э., там же), древнегреческий историк.



    15

    Кукри — национальное оружие жителей Непала в виде ножа малой кривизны с обратной заточкой клинка (то есть режущим лезвием является вогнутая сторона). Может использоваться и как боевой нож, и как мачете.



    16

    Кир Младший — сын персидского царя Дария II. Именно его наемники совершили знаменитое «отступление десяти тысяч». По характеру, энергии и военным дарованиям Кир напоминал своего великого предка.



    17

    Тарент, Тарант — древнегреческая колония в Италии на берегу Тарентского залива.



    18

    Ификрат — афинский военачальник наемных войск, умело применявший среднюю пехоту пелтастов.



    19

    Коринфская война — война между коалицией греческих полисов (Фивы, Аргос, Коринф, Афины, Элида, Акарнания, Мегара и др.) и Пелопоннесским союзом во главе со Спартой.



    20

    Гимнопедия — праздник в Спарте, справлявшийся в июле в продолжение 6—10 дней и состоявший в военной пляске, музыкальных и гимнастических упражнениях.



    21

    Аргос — город в Греции на полуострове Пелопоннес.



    22

    Херонея — древний город в Беотии (Древняя Греция), около которого 2 августа или I сентября 338 г. до н. э. 30-тысячная македонская армия царя Филиппа II разгромила союзные войска Афин и Беотии (около 30 000 чел.).



    23

    Саламин — остров в Эгейском море у побережья Аттики (Греция), около которого 28 (или 27) сентября 480 г. до н. э. произошло морское сражение во время Греко-персидских войн.



    24

    Степс - квадратный блок, сделанный из дерева или стали, крепящийся к кильсону корабля, в котором закрепляется основание мачты.



    25

    Киликийские Ворота — горный проход через Тавр на юге Турции, образован узким сквозным каньоном реки Чакыт.



    26

    В развернувшемся сражении Александр нанес удар конницей по флангам противника и разгромил войска Пора, которые потеряли 23 000 человек убитыми.



    27

    Ахейский союз — федерация древнегреческих городов на Пелопоннесе.









    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх