Глава 5

Другая рука

Вероятно, через мои руки прошли тысячи раненых, но отчетливо я запомнил только нескольких из них. Раненый человек как бы выныривает из ужасающей темноты в этом маленьком, ярко освещенном убежище. Но хирург обращается к нему всего лишь с несколькими словами. Он смотрит на лицо раненого всего лишь в течение нескольких секунд. Затем на лицо пациенту надевают маску с наркозом и накрывают стерильными полотенцами; он становится просто «случаем» с определенным набором симптомов, которые следует изучить внимательно, продуманно и оценить с научной точки зрения. Главной целью всего этого является спасение человеческой жизни. Сохранение его физических данных до максимально возможной степени при этом является второстепенной задачей. Обратимся вновь, например, к вопросу о том, стоит или не стоит ампутировать конечность. Бывают ясные случаи, когда конечность сильно повреждена, и другого выбора просто не остается. Бывают также несомненные случаи и другого рода, когда ранение легкое, и вопрос об ампутации просто не возникает, даже если повреждены суставы. Суставы наиболее чувствительны к инфекции. Но бывают сомнительные случаи, когда неясно, надо ли производить ампутацию. При этом хирург, который преследует цель спасти как можно больше жизней своих пациентов, может ампутировать множество конечностей, которые можно было бы сохранить. Осторожный хирург спасет пациентам руки и ноги, которые другой без тени сомнения ампутировал бы, но за всю свою карьеру он потеряет многих, которые могли бы еще жить.

Мы все встречали в своей жизни человека, который заявлял: «Доктора хотели ампутировать мне ногу, но я отказался. Посмотрите, моя нога цела». Эта история всегда выставляет хирургов в невыгодном свете. А вот истории другого рода вы не услышите. Человек, который мог бы ее рассказать, мертв. Он отказался от ампутации, и это стоило ему жизни.

Понятно, что тяга к жизни и хорошее настроение пациента являются важными факторами при хирургическом вмешательстве. Временами хирург может себе позволить рисковать, полагаясь на здоровый оптимизм раненого, хотя, конечно, это будет неправильно, если подобным образом хирург попытается снять с себя ответственность. Отчаяние от потери конечности возрастает с течением времени. Решение не жить с искалеченным телом скоротечно, но смерть – вечна.

Ко всем этим соображениям следует добавить еще одну особенность проведения хирургических операций в военное время, которая весьма отличается от проведения таковых в мирное время. Вопрос о ситуации на фронте, вопрос о том, оперировать или нет, зависит не только от медицинских показаний. Тактическая ситуация также играет немаловажную роль.

Хирургия во время наступления очень отличается от хирургии во время отступления, хирургия летом – это далеко не то же самое, что хирургия зимой. Во время наступления активное противодействие противника постепенно уменьшается. Противник пытается отвести свою артиллерию в безопасное место. Его воздушное прикрытие задействовано над линией огня или же пытается не допустить сосредоточения сил противника. Вы можете оставить раненых на сборном пункте, и им будет оказана помощь после короткой транспортировки, так как полевые госпитали также продвигаются вперед.

Однако во время отступления огневая мощь противника постоянно возрастает. Раненых приходится сразу же эвакуировать. Полевой хирургический госпиталь должен быть готов в час приближения опасности трогаться с места, часто не имея возможности разрешить трагическую дилемму – бросать или не бросать раненых. Если исходить из этической точки зрения, в такой ситуации правильно было бы остаться вместе с ранеными. Но на практике это означает потерю сотен жизней. Дивизия, которая лишится одного из двух своих полевых хирургов, вскоре столкнется с определенными трудностями. Второй из оставшихся хирургов не сможет восполнить эту потерю, так как и без того уже работает на пределе своих возможностей.

Летом не так уж и трудно сохранить раненую конечность с нарушенным кровообращением. Но в холоде конечность начинает воспаляться, и вскоре возникает гангрена. Когда эвакуация из полевого хирургического госпиталя в тыл откладывается несколько раз, температура воздуха становится жизненно важным фактором, который может иметь для раненых исключительно тяжкие последствия.

У нас уже была довольно комичная прелюдия к ситуации подобного рода, которая в последние годы войны стала довольно обычной. Пока армия под командованием Тимошенко быстро откатывалась по направлению к новой линии обороны, располагавшейся вдоль берега Днепра, мы вновь разместили свой госпиталь в палатках, разбив их в нескольких километрах к востоку от Днестра. В течение нескольких дней шел сильный ливень. Практически все машины тонули в грязи. А мы каждый день сообщали нашему начальству в армейский корпус, что в тыл было отправлено от 70 до 100 раненых. Начальник медицинской службы корпуса находился на другой стороне Днестра. В течение нескольких дней он пытался добраться до нас, чтобы устроить одну из очередных проверок. Но каждый раз его машина застревала в грязи. И когда он возвращался в свой штаб пешком, он всегда находил наше послание, извещавшее его о том количестве раненых, которое мы отправили в тыл. В конечном итоге он все-таки появился в нашем полевом хирургическом госпитале, причем в очень дурном расположении духа. Госпиталь был пуст, за исключением одного пациента, которого мы тщательно скрывали.

В соответствии со странной армейской психологией командир нашей роты, благодаря которому эвакуация раненых осуществлялась весьма успешно, не получил никакой благодарности. Вместо этого он получил «ракету», а точнее говоря, целый их залп. Начальник медицинской службы корпуса поинтересовался, с помощью каких транспортных средств мы эвакуируем раненых. Мы поняли, что он не доверяет тем цифрам, которые мы ему сообщали. Естественно, это чудо стало возможным только благодаря тракторам, которые нам предоставлял капитан Штуббе. Но мы пообещали капитану, что никому не расскажем об этом, и сдержали свое слово. Это было сделано отнюдь не из эгоистических соображений. Не было никаких сомнений, что если мы раскроем наш секрет, то начальник медицинской службы корпуса будет постоянно пытаться позаимствовать тракторы у командира понтонеров. Непосредственным следствием этого будет то, что капитан Штуббе просто перестанет давать нам тракторы.

Наша способность игнорировать абсурдные приказы стремительно возрастала по мере продолжения войны в России. Но в то время капитан Штуббе все еще вынужден был неукоснительно выполнять все приказы. Мы могли лишиться его любезной помощи, и ее нечем было бы заменить.

Так что мы держали язык за зубами. Начальник медицинской службы корпуса покинул нас в гораздо худшем расположении духа, чем то, в котором он прибыл к нам. К нашему большому облегчению, мы через несколько дней узнали, что он отправил своего адъютанта с инспекцией по госпиталям, чтобы сверить количество поступивших туда раненых с теми сведениями, которые мы предоставляли в своих отчетах, – и он убедился в их достоверности.

Капитан Штуббе остался весьма довольным, что эта история закончилась именно так, и на радостях приказал зарезать пару свиней, угостив затем всю нашу роту вареным мясом. А в дополнение к нему было еще и пиво. В свое время он купил маленький бочонок в Бухаресте. Все это время он хранился под одним из его громадных понтонов.

После трапезы разговор в очередной раз зашел о нашем единственном пациенте. Его история до сих пор сохранилась у меня в памяти со всеми подробностями. Он поступил к нам с многочисленными осколочными ранениями обеих рук, они были достаточно опасными, хотя он и не успел потерять слишком много крови. Благодаря этому он мог двигаться самостоятельно, рукава его гимнастерки были разрезаны, а руки наскоро перебинтованы и заключены в лубки.

Поскольку осколки от мины обычно имеют крупные размеры и острые края, они способны причинить значительные повреждения мягким тканям. Края таких ран всегда выглядят рваными. И в подобных случаях угроза возникновения газовой гангрены особенно велика. Газовую гангрену вызывает анаэробная бактерия, которая размножается только при отсутствии воздуха, выделяя газ в мягкие ткани, что быстро приводит к их разложению. О ее присутствии свидетельствует свистящий звук, который появляется тогда, когда доктор ощупывает рукой область поражения, это выделяются пузырьки газа. Единственным надежным способом лечения в таких случаях является удаление поврежденных тканей. Поврежденная область вскрывается, и все поврежденные кусочки ткани бережно удаляются. Воздух должен проникать во все части раны. Затем она промывается перекисью водорода. Это способствует проникновению кислорода в мягкие ткани и действует как обеззараживающее средство. Операция должна проводиться с большой тщательностью. Если проглядеть хоть малейший участок поврежденной ткани, он послужит источником дальнейшего заражения.

Существовала также противогангренная сыворотка, но она оказалась не очень эффективной. Неплохие результаты достигались только при введении ее прямо в пораженную область, но она рассасывалась потоком крови. За несколько месяцев до описываемых событий, когда я находился в Греции, в только что занятом форте Эллас, входившем в систему обороны линии Метакса, протянувшейся вдоль турецко-болгарской границы[1], греческий коллега попросил меня предоставить ему сыворотку от гангрены. Чтобы не выглядеть невежливым, сержант Кинцль распаковал половину своих запасов. При этом он точно знал, в какой коробке и на какой полке хранятся пять ампул с противогангренной сывороткой, которые составляли наш неприкосновенный запас. Греческий хирург пытался оказать помощь пациенту, у которого гангреной был поражен язык. Сыворотку впрыснули прямо в основание языка, и пациент выздоровел.

Нашим пациентом в России был молодой человек примерно 22 лет. Он был студентом технического колледжа, который находился где-то в южной части Германии. К сожалению, мой подход к нему оказался бестактным с самого начала.

– Вы служили в шестой роте полка Рейнхарта, не так ли? Были ли вы среди солдат, которые раскалывали эти «коробки» на высоте 201? Были вы там?

– Да, да, я там был.

– Там было настоящее пекло.

Эта история о беспримерной храбрости небольшой группы пехотинцев превратилась в легенду менее чем за день.

Раненый молча посмотрел на меня. Затем он взглянул на свои бинты. Я все еще не знал, что скрывается под ними. Внезапно меня охватило чувство стыда. Мне было легко говорить, а также думать и чувствовать в обычных рамках. Вероятно, у него больше не было рук.

Они у него были; но какой они при этом имели вид!

После тщательного обследования, которое было очень болезненным, но которое он стоически перенес, выяснилось, что обе его руки были так искалечены, что их необходимо было ампутировать. Но вы только представьте себе, что значит для молодого человека потерять обе руки! К тому же студента! И всего в возрасте 22 лет. В моей голове внезапно мелькнула мысль, что он больше никогда не сможет обнять девушку.

Студент внимательно следил за моими действиями. Он вглядывался в выражения наших лиц с такой проницательностью, на которую человек способен только в моменты высочайшего напряжения. Сержант Германн сразу же понял, как себя следует вести. Мы взглянули друг на друга. Хотя выражения наших лиц были непроницаемыми, студент все и так понял.

Мы сказали ему, что сделаем все, что в наших силах. Студент согласно кивнул. Затем мы приступили к операции. Сперва я взялся за лечение левой руки. Как только я оценил степень ее повреждения, то сразу же понял, что ситуация безнадежная. И это несмотря на то, что кровообращение в руке сохранялось, уцелела та часть, в которой были расположены многочисленные узлы, соединявшие различные артерии. Но обе главные артерии были повреждены, большая часть одной из них вообще была утрачена, так что я даже не мог наложить артериальный шов, но, даже если бы это и удалось сделать, перспективы все равно были очень плохими. Я отрезал левое предплечье примерно до половины.

Шансы на спасение правой руки выглядели немного более оптимистичными. По крайней мере, была повреждена только одна из двух основных артерий. Если бы была ранена только правая рука, ее значительные повреждения и, соответственно, угроза возникновения газовой гангрены вынудили бы меня ее ампутировать, тем более что рука все равно осталась бы полупарализованной. Однако в данном случае ситуация была не совсем безнадежной. И я вынужден был попытаться ее спасти.

Пациент после операции чувствовал себя хорошо. Однако он оставался молчаливым, пребывая в состоянии меланхолии. Сержант Германн ухаживал за ним. Германн обладал большой врожденной добротой и вежливостью, к тому же по своим годам он вполне годился студенту в отцы. По своей основной профессии он был санитаром в больнице и поэтому немного разбирался в хирургии. Он крепко стоял на ногах, и если сравнивать его с самолетом, то он был, так сказать, «Юнкерсом-52» – старым, медлительным транспортным самолетом «Тетушка Ю». Однако некоторая медлительность была просто отражением того покоя, который царил у него в душе, а также исключительной надежности и уверенности в себе. Сержант Германн ухаживал за студентом, как за собственным сыном. Вся наша бригада с интересом следила за его выздоровлением. Конюхи, люди грубые, но преданные, приносили яйца и цыплят; Самбо организовал поставки меда и вина. Командир роты попросил прийти дивизионного капеллана. У святого отца состоялся долгий разговор со студентом. Студент хотел поговорить с ним, обычно же он сидел молча, погруженный в мрачную меланхолию. Мы не стали его эвакуировать в тыл. Во время этого путешествия он мог остаться без медицинской помощи на несколько часов.

Сержант Майер освободил кончики пальцев студента от бинтов, чтобы облегчить в них кровообращение. На следующий день они уже были теплыми; студент даже смог немного ими пошевелить. Казалось, что все идет хорошо.

На третий день сержант Германн прибежал с тревожными новостями, сообщив, что студент попытался с помощью ручной гранаты покончить жизнь самоубийством. Ему не удалось выдернуть чеку только благодаря своему бедственному состоянию.

На четвертый день у него внезапно поднялась высокая температура. Гангрена начала развиваться, несмотря на все предпринятые нами меры предосторожности. Мы вынуждены были ампутировать зараженную часть правой руки, чуть выше локтя, все это делалось для спасения жизни ее владельца, для которого она теперь потеряла всякий смысл. Вскоре мы получили приказ двигаться вперед. Мы вынуждены были оставить нашего пациента. Я больше никогда ничего не слышал о нем. Однако члены нашей операционной бригады на этом примере осознали, что даже сотня успешных операций обесценивается одним таким провалом.

Я не знаю: совершил ли студент самоубийство? Или какая-нибудь девушка набралась мужества и вышла за него замуж? И не раскаялась ли она в этом потом?

Легенда о высоте 201 была создана ценой отчаяния молодого человека.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх