Глава 34

Музыка небес

На территории авиационного завода, рядом с административным зданием, располагался дом, в котором некогда жил управляющий. Мы никогда его не видели – он сбежал при первых же признаках приближения опасности. Из всего персонала на заводе остались только несколько инженеров, мастеров и старых рабочих. С грустью они наблюдали за разрушением завода, которому они отдали много лет своей жизни; и – трогательно и искренне – они делали все, чтобы нам помочь.

Когда стало ясно, что Хейлигенбейль не будет взят русскими с ходу, управляющий прислал из Германии специальный самолет, чтобы забрать все его рыболовецкое снаряжение и несколько чемоданов, забитых туфлями. Летчик пришел прямо ко мне в комнату; он был обаятельный человек и очень переживал о порученном ему деле. Чтобы успокоить его совесть, мы посадили к нему на самолет двух пациентов с ранениями в голову. Туфли мастера Одебрехта, проживавшего в Берлине, на Вильгельмштрассе, были и в самом деле очень хороши. Мы раздали их французским военнопленным, сопровождавшим группы беженцев, и они были очень рады неожиданному подарку.

Регау отправился обследовать виллу директора и вернулся обратно весьма довольным.

– Там имеется радиоприемник в прекрасном состоянии. Сегодня воскресенье. Через полчаса будут передавать симфонию до минор Брукнера. Послушаем?

– Обязательно послушаем.

Мы спросили Мокасина, хочет ли он пойти с нами, и он захватил с собой кофе и водку. Затем направились на виллу директора.

Комната была украшена богато, но совершенно безвкусно; но самое главное, что еще ни разу в своей жизни я не видел радиоприемник таких громадных размеров. За 2 минуты Мокасин нашел кофеварку, а также большие граненые стаканы; все удобно расположились в мягких креслах, просто утонув в них, забросив ноги на стол. Мы точно знали, что больше никто здесь жить не будет. Регау в течение одной или двух минут рассказывал нам о музыке, которую мы собирались слушать. Особенно ему нравилась четвертая увертюра, в которой шорох лесной листвы внезапно прерывается плясками мальчиков. «Находясь в гуще жизни, – говорит эта музыка, – не забывай о смерти». Концерт начался.

И сразу же мир, заполненный кровью и болезнями, опасностями и острыми запахами, страхом и голодом, холодом и отчаянием, отравленный и больной мир, в котором мы жили долгое время, куда-то исчез. Мокасин все еще стоял возле кофеварки, я сделал жест, чтобы он взял себе кресло; он слегка кивнул мне в знак благодарности. Первая увертюра завершилась.

Мы посмотрели друг на друга; никто не сказал ни единого слова; выпили водки. Затем началась вторая увертюра. Однако наше приподнятое настроение вскоре улетучилось; мы все явственно услышали свист летящего крупнокалиберного снаряда, которыми русские в последнее время обстреливали город. Во время адажио мы попытались поймать взглядом этот снаряд. В течение почти 20 секунд мы могли слышать все нараставший свист, как в неком демоническом крещендо; однако он пролетел выше нас и разорвался в стороне. Дом тряхнуло; задрожали кофейные чашки; мы сделали по большому глотку водки.

Через 3 минуты прозвучал свист очередного снаряда, на этот раз он разорвался несколько ближе. Мы вновь посмотрели друг на друга. Пора было спускаться в подвал. Завершилась вторая увертюра.

Идти или не идти? В середине третьей увертюры послышался свист еще одного снаряда, и я спросил Мокасина:

– Пойдем вниз?

Он глянул на меня:

– В этом нет необходимости! Ваше здоровье!

Все выпили, и Мокасин вновь наполнил наши стаканы водкой. Скерцо закончилось.

Регау сказал:

– Теперь наступает кульминация. Многоголосье труб в четвертой увертюре. Вероятно, это и есть «музыка небес».

– Мы ее вскоре опять услышим, – сказал Мокасин.

Регау внезапно обернулся ко мне:

– Мы не можем сейчас уйти. Мы должны услышать это.

По выражению моего лица он понял, что я согласен.

Началась четвертая увертюра, и через мгновение мы услышали сонм ангелов и их хвалы Творцу. Когда увертюра закончилась, мы отправились в бомбоубежище. В коридоре мы увидели десять французских военнопленных. У нас в госпитале уже работал один француз – ранее он был помощником садовника в Хейлигенбейле, а когда тот покинул город, пришел к нам. Теперь он привел к нам еще и своих товарищей – их охранники сбежали, но они не хотели оставаться без дела.

Я произнес короткую речь и сказал им, что они могут остаться вместе с нами, что к ним будут относиться как к немцам и их будут кормить точно так же, как и всех остальных, если они будут ухаживать за ранеными. С их стороны выступил молодой маркиз из Бретани. Он похвалил меня за мой французский и спросил, где я его выучил. Когда я сказал ему, что в течение нескольких семестров учился в Сорбонне, он рассмеялся. Между танками, надвигавшимися на нас с востока, и берегом залива Фришес-Гафф, в последних очагах сопротивления, еще остававшихся в окруженном «котле», в которых гибли вчерашние победители, а вчерашние заключенные завтра должны были стать победителями, это, вероятно, был последний случай, когда вместе смеялись представители двух наций.

Последний раз я был в Париже в 1940 году, через несколько дней после того, как его заняли немецкие войска. Из офицеров нашей дивизии я только один знал город, и они попросили меня устроить им экскурсию. Улицы были пустынными; только из одной трубы вился дымок; чудесный голубой туман, которым в мирное время город был так уютно разукрашен, совершенно исчез.

Мы подошли к Триумфальной арке. Огонь над Могилой Неизвестного Солдата был вновь зажжен всего несколько часов назад; на плите со знаменитой надписью «Здесь покоится французский солдат, погибший за Родину» лежали нарциссы.

Офицеры приложили руки к козырькам, а командир инженерной роты – он воевал под Верденом в чине лейтенанта – положил на камень букет фиалок. Они легли на слово «Родина». Две француженки, одетые во все черное, которые сидели на скамейке рядом с памятником, поднялись со своих мест, а мы, слегка смущенные, отдали честь. Женщины выразили нам благодарность.

Памятник Неизвестному Солдату олицетворяет собой Европу времен Первой мировой войны. Вторая мировая война не оставила после себя такого символа – хотя в известном смысле им можно считать объединенную Европу.

Маркиз следил за погрузкой раненых в машины скорой помощи во время коротких пауз между интенсивными обстрелами – пауз, которые становились все короче и короче, так что под конец у нас была возможность грузить раненых только по ночам. Один за другим все пять имевшихся у нас автобусов были повреждены артиллерийским огнем. Теперь русские находились от нас всего в двух с половиной километрах.

Однажды после полудня в наш подвал спустился один старший сержант и спросил нас, не можем ли мы дать ему хоть немного еды. К счастью, с запасами еды у нас все было в порядке. У него было неимоверное количество наград. Я спросил его, в какой части он служит.

– Пехотная учебная школа.

Регау и я в изумлении переглянулись.

– Что? Подобного рода части все еще существуют? Кто твой командир?

Старший сержант глянул на нас обескураженно. Очевидно, этот вопрос его смутил. Что-то здесь было не так. Я предложил ему присаживаться.

– Давай выпей водки. Ты должен мне рассказать, что случилось. Мы здесь все просто врачи. Никто не собирается тебя выдавать. Итак, кому ты подчиняешься?

Он мрачно глянул на меня и кратко ответил:

– Я не настолько глуп, чтобы подчиняться кому-то одному в такое время. Я просто служу в армии.

– Что ты здесь делаешь?

– Я? Я воюю. Вокруг полно русских. Никто не может обвинить меня в том, что я бежал от них.

– Сколько с тобой человек?

– Тридцать; и все инструкторы; все опытные сержанты.

Я предложил ему остаться вместе с нами. У нас было одно свободное бомбоубежище, хотя и расположенное несколько в стороне, он там мог укрыться вместе со своими людьми. Если придут русские, на территории госпиталя не должно быть ни одного вооруженного бойца; было хорошо известно, что это может закончиться весьма плачевно.

Мы наняли на службу пехотную учебную школу, как другие нанимают труппу артистов. Хотя в определенном смысле они и были артистами – мастера ближнего боя, отлично вооруженные, с ними не могло сравниться ни одно пехотное подразделение русских.

В те дни было не так-то просто пересечь двор. Для начала надо было тщательно обследовать все окрестности с верхних ступенек лестницы.

Однажды там стоял Регау; он был одет в белый халат, а в руке держал молоточек, который обычно используют в своей практике невропатологи. Как раз в это время по двору проходил Мокасин, и когда он увидел Регау, то спросил:

– Мы собираемся отсюда уходить? Или мы здесь остаемся до самого конца?

В последующие нескольких дней русские подошли к окраинам города, и в течение дня на территорию завода пытались проникнуть отдельные группы русской пехоты. В сумерках наши друзья из учебной школы вытесняли их обратно, причем так умело, что сами не понесли никаких потерь.

Однажды к нам в убежище пришел молодой лейтенант из другой дивизии, чтобы реквизировать несколько комнат в административном здании и разместить там их штаб. У нас было достаточно свободного места; число раненых уменьшилось, так как чем ближе к нам подходила линия фронта, тем меньше становилась линия обороны, с которой к нам поступали раненые. Но я отказался предоставить ему помещения для штаба, тогда он стал настаивать. Когда я процитировал ему выдержку из Женевской конвенции, согласно которой боевые части не могут располагаться на территории госпиталя, он не знал, как на это реагировать, и разговор становился все горячее. Но напряжение спало после того, как к нам явился лично командир дивизии. Он добрался до нас пешком. Генерал был крайне удивлен, когда узнал, что в таком месте все еще может располагаться полевой госпиталь, и был к нам расположен исключительно хорошо. Для него Женевская конвенция была не пустым звуком. Он сразу же согласился занять виллу бывшего директора завода, хотя к тому времени она была уже сильно повреждена.

Мы пригласили генерала на чай, и, пока он готовился, лицо у Мокасина было таким же невозмутимым, как и у английского дворецкого. Будучи загнанными в угол, Регау, Матиезен и я не хотели упустить возможности притвориться, что для нас нет ничего естественнее, чем попить чайку в тот момент, когда на пороге стоят русские.

Пока мы сидели подобным образом, внезапно раздался двойной удар, из-за которого мы чуть не попадали со стульев, а свечка, закрепленная на стене, упала вниз. Две пушки нашей батареи шестидюймовых орудий разместились как раз за нашим зданием и открыли огонь по противнику. Естественно, генерал не отказал своим хозяевам в их просьбе и приказал батарее занять другую позицию.

На следующий день вместо штаба дивизии виллу директора занял штаб полка, и, когда мы прощались с генералом и другими офицерами, Матиезен заметил с улыбкой:

– Если кто-нибудь из джентльменов вновь окажется в этих краях, мы всегда будем рады пригласить его на чай!

Однако все промолчали. Молча, как на похоронах, они пожали нам на прощание руку.

В тот же вечер мне было приказано явиться к начальнику медицинской службы гарнизона, и мы все очень надеялись, что, наконец, получим приказ собирать вещи. Я сел в последнюю из оставшихся у нас машин, которая пока еще не была повреждена прямым попаданием артиллерийского снаряда, я держался рукой за открытую дверь, чтобы в случае необходимости можно было выскочить из машины и где-нибудь спрятаться. Однако стрельба на время утихла; только на город было сброшено несколько бомб, впрочем, он и так уже лежал в руинах.

У начальника медицинской службы гарнизона собралось около двадцати начальников полевых госпиталей и командиров медицинских частей, которые все еще оставались в Хейлигенбейле.

Наш медицинский начальник оказался крепким, сухощавым, закаленным в боях старым воином. Он руководил эвакуацией раненых во время отступления из Минска, проявив при этом чудеса организаторских способностей.

Мы уселись вокруг длинного стола. Он встал со своего места и коротко сказал:

– Господа, удержать Хейлигенбейль хотя бы на то время, которое требуется для эвакуации госпиталей и прочих медицинских учреждений, нет никакой возможности. Поэтому приказываю вам всем сдаться в плен русским. Поступая подобным образом, мы действуем в соответствии с условиями Женевской конвенции.

Наступила мертвая тишина. Лица одного или двоих из присутствующих сразу же скривились. Большинство же вели себя достойно.

Итак, пришел и наш черед. Без приказа никто не имел права покинуть то, что все еще оставалось от «котла». Даже если все органы власти уже перестали функционировать, полевая жандармерия наверняка до сих пор охраняет причалы в Розенберге. Зима уже прошла, так что по льду также выбраться не было возможности. Все присутствующие быстро разошлись. Я остался, чтобы кое-что выяснить у начальника медицинской службы; так, я хотел знать, есть ли хоть какая-то надежда получить приказ об отступлении, а также что делать с ранеными. Я спросил об этом полковника. Он сказал, что если мы думаем, что сможем на самом деле эвакуировать всех своих раненых, то он примет меня, как только нам это удастся.

Я вернулся на завод. Регау, Матиезен и старший сержант все еще сидели в нашем маленьком убежище, ожидая меня. Мокасин готовил кофе. Я сел и внимательно посмотрел каждому в лицо. Пока я искал сигарету и поджигал спичку, я повторил заявление начальника медицинской службы гарнизона:

– Господа, удержать Хейлигенбейль хотя бы на то время, которое требуется для эвакуации госпиталей и прочих медицинских учреждений, нет никакой возможности. Мы должны остаться в «котле» и сдаться в плен русским.

Еще до того, как я успел договорить эту фразу до конца, Мокасин достал из кармана банкнот в 50 марок, скатал в трубочку, поджег от свечи и начал размахивать им, крича:

– Могу я дать господам прикурить?

Не дрогнув ни единым мускулом, Регау взял лучину и передал ему. Все начали смеяться.








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх