Глава 29

Время для перекура

Человеческие амбиции являются верным союзником способности человека приспосабливаться к любым трудностям. Все стали специалистами по отступлению. Ситуация менялась с каждой минутой, соответственно, и мы научились менять наши планы в считаные минуты. При такой сложной системе организации транспорта становилось неизбежным, что некоторую часть раненых не удастся эвакуировать, особенно если принять во внимание, что у нас всегда не хватало машин «скорой помощи». Если нам приходилось очень быстро оставлять прежние позиции, то число подобных несчастных возрастало; если бы мы хоть немного задержались, то вся операционная бригада попала бы в руки к русским. Для тех раненых, которые попали бы в плен одновременно с нами, это было не так уж и плохо. Русские обычно разрешали немецким хирургам продолжать лечить своих раненых, а иногда даже приносили своих раненых к только что захваченным в плен немецким хирургам. Однако в таком случае наша операционная бригада была бы потеряна для дивизии, а это означало бы верную смерть для многих раненых; так как другой операционной бригаде пришлось бы работать на износ, наиболее успешные результаты достигались только при полном взаимодействии двух бригад. Здесь не было места героизму; операции в дневное и в ночное время требовали совершенно разного подхода.

Мы научились реагировать на все изменения ситуации на фронте с точностью сейсмографов. Большую часть необходимой нам информации мы узнавали у вновь поступивших раненых; их сообщения всегда отличались достоверностью, хотя, конечно, каждый из них, находясь под впечатлением от только что пережитого шока, старался преувеличить тяжесть положения. Поэтому для установления истины приходилось отбрасывать так называемый «шоковый фактор». Другим важным показателем положения дел на фронте было движение на дороге, которая вела в сторону боевых позиций. Если по ней пока еще двигался хоть какой-нибудь транспорт, значит, немедленной опасности не было – движущиеся машины образовывали своего рода цепочку, по которой новости передавались очень быстро. Но иногда эта цепочка рвалась. Тишина, внезапно установившаяся на дороге, была тревожным сигналом того, что линия фронта приблизилась слишком близко. С этого момента раздававшийся впереди шум боя становился важнейшим фактором нашей оценки ситуации. Я мог бы написать небольшой учебник о тех звуках, которые доносятся с поля боя. Мы научились различать звуки выстрелов и разрывов, наших орудий и вражеских, научились даже определять калибр пушек. Последними предупреждениями являлись шум моторов танков и ружейная стрельба.

Рота открыла полевой хирургический госпиталь на западной оконечности небольшой польской деревушки, которая протянулась вдоль шоссе. Деревенская улица была засажена большими ореховыми деревьями, под которыми ездовые прятали наши повозки, так что с воздуха их было не заметно. Мы опять собирались переезжать на новое место, но у нас было 30 раненых, которым требовалось срочное хирургическое вмешательство. В центре деревни имелся крутой поворот в сторону шоссе, и с восточной околицы деревни его не было видно. Я стоял на этом повороте, когда мимо проезжали наши запряженные лошадьми повозки. Внезапно из ближайшего дома выскочил поляк и бросился вдоль изгороди к копне сена, стоявшей примерно в 100 метрах от дома. Несколько человек подняли свои винтовки, и после того, как они одновременно закричали: «Стой! Стой!», поляк остановился и поднял руки. Жест безропотной покорности производил гнетущее впечатление.

Один или двое из наших солдат зло закричали:

– Шпион! Пристрелите ублюдка! Пристрелите его!

Однако здесь не было ничего похожего на шпионаж. Просто у наших чувствительных берлинцев не выдержали нервы. Я приказал, чтобы этого человека подвели ко мне. Когда его спросили, почему он бросился к этой злополучной копне сена, он снова и снова повторял, энергично жестикулируя:

– Мои цыплята! Мои цыплята!

В конце концов удалось выяснить, что у него есть небольшой сарайчик, который как раз и находится за этой копной сена; внезапно ему в голову пришла мысль, что он должен спрятать своих цыплят, которые только что пережили нашествие немецкой армии, и это надо обязательно сделать до прихода русских.

Я дал ему сигарету, один из немногих благожелательных жестов, которые понимают во всем мире, а затем разрешил ему идти к своим цыплятам. Он медленно побрел обратно вдоль изгороди, время от времени с опаской оглядываясь на нас. Если бы он с самого начала шел медленно, вероятно, на него никто вообще не обратил бы внимания. Внезапно он опять бросился бежать. В воздухе просвистело несколько пуль, причем они явно летели со стороны копны сена. Вероятно, с той стороны русские уже приближались к деревне.

Дорога была совершенно пустынной. Шум боя становился все ближе. Маловероятно, чтобы русские вошли в деревню именно с этой стороны, но русский танк мог появиться в любой момент.

Запряженные лошадьми повозки исчезли на раскисшей от дождя дороге, которая начиналась на другом конце деревни, но в это же время прибыли четыре машины скорой помощи, и их пришлось срочно загружать. У них с собой было 16 раненых. Еще 14 раненых оставалось в деревне. Я приказал водителям доехать до небольшого леса в полутора километрах к западу от деревни, спрятать там 16 раненых среди деревьев и немедленно возвращаться обратно.

Я вернулся к тому месту, где деревенская улица делала поворот, и приказал Самбо встать вместе с мотоциклом сразу же за углом. Он оставил двигатель включенным. С той точки, на которой я стоял, я мог держать под наблюдением восточную и западную околицы деревни, но у меня не было укрытия; с западной околицы меня было хорошо видно. Однако, пока я здесь буду стоять, уехавшие водители будут знать, что они могут вернуться и забрать раненых.

Если русский танк приблизится к околице и не откроет с ходу огонь, у меня был шанс успеть нырнуть в мотоцикл Самбо и доехать до раскисшей дороги на западной околице деревни до того, как танк доедет до развилки и успеет выстрелить вновь. У машин скорой помощи, которые должны были прибыть к тому месту, где раньше размещался полевой хирургический госпиталь, также было мало шансов на успех. В случае появления русского танка людям придется большую часть пути преодолеть по открытой местности, и у нас не останется другого выхода, кроме как бросить раненых.

Я и Самбо внимательно прислушивались к доносившимся до нас звукам боя. Вероятно, теперь русские подошли к деревне с южной стороны. Но прямо перед нами пока все было тихо. Все жители деревни куда-то исчезли. Только один раз где-то промычала корова. На некоторое время стрельба стихла, и внезапно я услышал жужжание пчел, копошившихся прямо надо мной в цветущей кроне дерева.

Бросим ли мы раненых? На это трудно было решиться. Каждый из нас был гарантией того, что сотням раненых будет оказана помощь. Но что делать в тех случаях, когда приходится спасаться бегством, недостойным – хотя зачастую и оправданным – побегом от ответственности? Больных и беспомощных приходилось бросать на произвол судьбы.

Я завидовал своим подчиненным. Хотя они делили со мной все тяготы и невзгоды, они с чистой совестью могли отступить, тем более имея такой приказ. Но этот приказ отдал я сам; я, стоящий сейчас на деревенской улице в Польше, под цветущим деревом, в ветвях которого копошатся пчелы. Во всяком случае, до тех пор, пока я здесь стою, эвакуация раненых будет продолжаться.

Четыре машины скорой помощи вернулись и забрали меня как раз вовремя. Оставшиеся 14 раненых были бережно и быстро погружены в машины, и одна за другой они тронулись в путь. Мы слышали, что звуки выстрелов все ближе и ближе подходят к деревне. Германн стоял посреди дороги, он поднял обе руки над головой. Это был условный сигнал, что все в порядке. Некоторое время он выглядел точно так же, как и тот поляк из деревни полчаса назад. Затем он запрыгнул в последнюю из машин скорой помощи. Машина тронулась с места и вскоре исчезла из вида. Несколько пехотинцев перебежали через луг и заняли позиции на окраине деревни. Вокруг нас раздавались выстрелы из винтовок.

Мы могли ехать со спокойной совестью; мы справились со своей задачей с честью. Напряжение, которое мы испытывали на протяжении последней четверти часа, постепенно оставляло нас. Я был преисполнен сладостным чувством от только что одержанной маленькой личной победы. Пускай теперь появляются танки, если им так хочется.

Я посмотрел на Самбо. Он был, как всегда, невозмутим.

– Скажи, Самбо, о чем ты думаешь?

Самбо посмотрел задумчиво на небо:

– Не думаешь ли ты, что пора перекурить?

Я предложил Самбо свой портсигар, и он взял из него одну сигарету. В задумчивости он повертел ее между пальцами и раскатал на ладони. Точно так же в задумчивости он прикурил ее. Затем он медленно и с видимым удовольствием затянулся, выпустил в воздух колечко дыма и посмотрел на него:

– Чудный день!

– Прекрасная погода!

– А как приятно жужжат пчелы.

– Жаль, что нам не придется попробовать их меда.

– Нет?

– По всей видимости, нет! Пора ехать.

Этот короткий разговор, во время которого Самбо и я успели выкурить по сигарете, любуясь при этом голубым небом, был одним из немногих кратковременных эпизодов войны, когда перед лицом опасности меня совершенно оставило чувство страха. Жизнь прекрасна.

Оба еще раз посмотрели в сторону восточной околицы деревни, танка не было видно. Мы тронулись в путь на мотоцикле.

Три дня спустя к нам поступил достойный внимания пациент. Это был высокопоставленный генерал, представитель старинной прусской фамилии, который совершил вынужденную посадку на своем «шторьхе» как раз рядом с нашим госпиталем. Во время посадки самолет упал в озеро, генерал сломал себе правую руку, а также немного разбил лицо. В довершение всего этот почтенный господин свалился в воду. Он промок насквозь, но не был напуган и даже пытался шутить. Пока мы делали ему перевязку, он выкурил сигару. Поскольку он собирался отправиться в полевой госпиталь, мы решили не накладывать ему гипс до тех пор, пока руку не обследуют с помощью рентгеновского аппарата, а чтобы снять боль, сделали ему очень сильную инъекцию из смеси скополамина, эвкодаля и эфетонина.

В данный момент эвакуировать раненых стало гораздо проще, поскольку неподалеку от нашего госпиталя проходила железная дорога. Поэтому у меня оказалось немного свободного времени, и я вызвался сопровождать генерала в машине, которая была специально вызвана по этому случаю. Сначала его доставят в госпиталь люфтваффе, а уже оттуда должны были переправить на самолете в тыл.

Во время поездки в госпиталь генерал стал очень разговорчивым. Я вспомнил, что скополамин является сильным наркотиком, вызывающим чувство эйфории, которая сопровождается – как и в случае с так называемым «эликсиром правды» – ослаблением чувства самоконтроля. Пока он пребывал в подобном состоянии, рассказал мне, что накануне он присутствовал на совещании в ставке фюрера, которое было посвящено обсуждению текущей ситуации на фронте. Отступление не прекратится на линии Гродно, как мы предполагали с Варнхагеном, а будет продолжаться еще на несколько сот километров к западу, вплоть до границ Восточной Пруссии.

В операционной госпиталя люфтваффе мои коллеги столпились вокруг генерала, поглядывая на него с изумлением: очевидно, раненый генерал являлся неким феноменом, которого они ранее никогда не видели. Пока они его рассматривали, я снял полдюжины резиновых перчаток с батареи, куда их положили сушиться, и сунул к себе в карман. К нам уже давно не поступали новые резиновые перчатки. Затем я вежливо распрощался.

На следующий день генерал прислал к нам своего адъютанта, чтобы извиниться за то, что он не успел нас поблагодарить за все то, что мы ему сделали. Это был рыцарский жест из давно забытого прошлого.

Из госпиталя я прямиком направился к командиру нашей дивизии и сообщил ему о решении фюрера. Генерал выслушал меня молча. У него не дрогнул ни один мускул на лице, хотя эта информация явилась для него, по всей видимости, полной неожиданностью. Затем он произнес:

– Они настоящие преступники!

Откуда он знал, что мне без опаски можно говорить подобные вещи, я так никогда и не выяснил. Затем он разрешил мне уйти.

В течение последующих нескольких дней наша дивизия была отведена в тыл, мы пересекли Неман, но не в районе Гродно, а значительно южнее. Занявшая наш участок обороны другая дивизия получила приказ, который через некоторое время привел к ее полному окружению в районе Гродно.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх