Глава 26

«Иди поведай спартанцам…»

Через несколько дней после памятного разговора в степи штаб дивизии перебазировался в Пятихатку, деревушку, расположенную прямо на перешейке, – одна из тех маленьких, убогих деревень, в которых в царские времена жили переселенцы из других краев. Из-за угрозы авиационных налетов на прочное каменное здание вблизи Бромзавода мы перевели полевой хирургический госпиталь в те помещения на Ишуни, которые ранее занимал штаб дивизии, а сами поселились в Воронцовке, расположенной в 4 километрах южнее.

Воронцовка некогда представляла собой имение графа Воронцова. В конце XVIII века Воронцов в течение многих лет являлся русским послом при Сент-Джеймсском дворе; его сын вырос в Англии, получил образование в Оксфорде, а после смерти своего отца вернулся в Россию и на южном побережье Крыма построил нечто вроде Версальского дворца. Когда умерла последняя графиня Воронцова, после нее остались сотни ценных платьев и костюмов, и их показывали перед войной посетителям дворца как ужасный образец излишеств, присущих правившему классу феодалов. В доме осталось большое число прекрасных греческих скульптур. Они были выкопаны из земли, когда разбивался сад, который отдельными террасами спускается прямо к морю.

Каждый раз мы выбирали себе жилье с той точки зрения, чтобы из него можно было легче всего эвакуироваться во время отступления, другой нашей важнейшей задачей была эвакуация раненых. Госпиталь не делал операций в тех местах, откуда невозможно было бы вывезти наших пациентов.

В результате прорыва немецких войск через Перекопский перешеек в 1941 году советские войска оказались расчленены на две группировки; одна из них отступала в сторону Севастополя, а другая – в сторону Керчи. Не было никаких сомнений, что подобная ситуация может повториться и на этот раз. Русские использовали Керчь как перевалочный пункт для дальнейшего отступления. Поэтому мы и выбрали Воронцовку, которая лежала немного к юго-западу от перешейка. Мы могли отступать в южном направлении или в сторону моря и в конечном итоге добраться до Севастополя.

В подобных ситуациях не могли помочь ни правила, регламентировавшие обращения с ранеными, ни инструкции начальника медицинской службы корпуса, во время отступления было не до хирургии.

В течение последующих двух недель продолжали прибывать некоторые новые подкрепления. Линия фронта вдоль Татарского вала вновь стабилизировалась, и во время затишья повседневная жизнь пошла своим чередом. Однако войска больше не чувствовали себя в относительной безопасности, как это было летом на Таманском полуострове. Где-то за линией горизонта притаилась постоянная угроза.

Даже во время затишья у медицинской роты было множество забот. В подобные периоды на роту было возложено не менее 19 различных поручений.

Самой главной заботой был полевой хирургический госпиталь, имевший двадцать коек для серьезно раненных, а также отдельную палату с 40 койками для легко раненных или же просто больных. На нашем попечении находились также два стоматологических кабинета, четыре химические лаборатории (они должны были использоваться в случае химической атаки), диспансер, наблюдательная палата для больных с нарушениями психики или же совершивших самострелы, а также мобильное подразделение, которое должно было обслуживать больных прямо в войсках.

Мы должны были снабжать всем необходимым медицинский персонал передовых постов, откуда раненых забирали машины скорой помощи и доставляли к нам. Кроме того, нашей роте иногда приходилось выделять людей для других заданий, например выносить раненых с поля боя. Надо сказать, что потери среди санитаров были даже выше, чем у солдат пехотных подразделений; вполне понятно, что раненых приходится вытаскивать с тех участков, где шли наиболее ожесточенные бои. Когда одного из наших капралов направляли в качестве санитара на передовую линию, он всегда очень быстро возвращался к нам обратно, но уже в качестве раненого. Люди крайне неохотно принимали подобные назначения.

Помимо всех этих обязанностей, мы должны были еще оказывать помощь ветеринарной роте, ремонтной роте, личному составу бронепоезда, а также грузинскому добровольческому батальону.

Один из наших офицеров был ответственным за медицинское обслуживание примерно 3 тысяч лиц из числа местного гражданского населения; он получил прозвище Списочный Доктор. За эту зону также нес ответственность боевой командир, который должен был обеспечить сохранность созданных здесь оборонительных сооружений. Затем мы вынуждены были взять под охрану знаменитый мост через Четарлык, находившийся как раз к югу от Ишуни. Наш сержант, заведовавший конюшней, проводил почти все свое время во внутренних районах перешейка, заготавливая исключительно хороший корм для лошадей. Зона ответственности нашей роты охватывала территорию с радиусом более 20 километров.

Когда русским не удалось внезапным броском прорваться через Перекоп, они обошли Крым стороной, и вскоре, впервые за долгое время, их наступление было остановлено на Днепре. В течение всего одного года Красной армии удалось отвоевать почти все те территории, которые немецкая армия захватила в ходе летних кампаний 1941-го и 1942 годов; линия фронта стремительно приближалась к нашим собственным границам. Чувство безопасности, которое основывалось на том, что у нас в запасе были огромные пространства завоеванных земель, постепенно исчезало; постепенно исчезало также и чувство превосходства, которое в течение долгого времени было присуще немецкому солдату. Бумеранг возвращался.

Все это сказалось на психологическом состоянии войск, сражавшихся на Восточном фронте. Когда армия терпит одно поражение за другим, ее моральный дух постепенно слабеет. Но успех русских имел и еще одно последствие. Совершенно была забыта причина, по которой начиналась эта война, борьба приобрела совершенно другой смысл, и теперь уже ничто не могло его изменить. Красная армия упорно продвигалась все дальше и дальше на запад, и никто не мог с уверенностью сказать, где она теперь остановится. Теперь не оставалось никаких сомнений, что из-за политических просчетов война на востоке приобрела для войск совершенно иной смысл. Теперь они уже защищали свою собственную страну.

Чем дольше мы сможем сдерживать наступление русских на востоке, тем дальше смогут продвинуться вперед войска западных держав. Мечта о встрече с японцами в Карачи была, конечно, наивной, но мечта о встрече с англичанами где-нибудь на Везеле теперь становилась заветной. Союз, в который большая часть Европы вступила, наряду с Германией, через 7 лет после окончания войны, зародился в русских степях.[7]

Поступки Диктатора становились все более и более непредсказуемыми. Это один из симптомов истерии, и особенно это было заметно среди окружавших его фанатиков, многие из которых явно страдали шизофренией, – они были не способны признать собственные ошибки. Истерия присуща многим женщинам, и, как правило, она протекает без особых последствий, но следствием истерии у мужчин являются самые мрачные и кровавые события в истории. Тот факт, что большинство людей не верит, что истерия встречается и у мужчин, делает ее последствия еще более опасными. После 10 лет террора, с помощью которого Диктатор правил у себя на родине, он испугался, что этот террор может породить оппозицию ему самому. Не создав за 10 лет правления ничего путного, а только нажив себе массу врагов, он испытывал теперь перед ними сильный страх.

Я провел ночь в Воронцовке, а утром мне позвонил военный прокурор нашей дивизии. Он был не только очень квалифицированным юристом, но и весьма образованным человеком и так строго и со знанием дела следил за соблюдением военных законов, что заслужил себе искреннее уважение во всей дивизии. Он смотрел на жизнь с некоторой долей скептицизма, который вообще характерен для саксонского менталитета. У нас с ним установились дружеские отношения. Благодаря сходному образу мыслей – хотя мы сильно о них и не распространялись – ему удавалось многие невыносимые вещи сделать вполне сносными. Он был бывшим артиллеристом и одним из последних участников Первой мировой войны, который все еще служил в составе дивизии.

– Я звоню тебе, – сказал он, – поскольку тебя обвиняют в мародерстве.

Меховые сапоги из Владиславовки!

Итак, обладатель ордена Святого Альбрехта не сдержал своего слова. Вероятно, он хотел получить какую-нибудь новую награду. Я рассмеялся. Однако юрист сказал, что ничего смешного в этом нет. Я должен немедленно прибыть к нему.

Итак, я поехал в Ишунь. Военный прокурор встретил меня довольно дружески, однако, когда мы сели за стол, он стал серьезным, даже очень серьезным. Он зачитал показания очевидца. Я улыбнулся и спросил, тепло ли его ногам. Немного удивленный, он посмотрел на свои сапоги. Он уже давно забыл об этом небольшом эпизоде, который произошел в Шейх-Эли. Таким образом, в это дело оказались втянутыми военный прокурор, командир дивизии и начальник ее штаба.

В некотором смятении он провел рукой по своей лысине.

– Всемогущий Бог! Ну и история!

К счастью, у меня сохранилась накладная, которую мне дал интендант люфтваффе, а также нашлось множество свидетелей, которые подтвердили, что склады сожгли на следующий день. Все эти подробности пока были неизвестны военному прокурору, но когда он узнал о них, то произнес с несколько загадочном видом:

– Я не дам ходу докладной полевого жандарма, в которой он обвиняет тебя в саботаже.

На этом дело и закончилось.

Военный прокурор пригласил меня посетить вместе с ним квартиру начальника медицинской службы дивизии: у него сегодня был день рождения и, вероятно, каждый из нас был вправе рассчитывать на стаканчик водки. По дороге мы с ним обсуждали вопрос, как долго русские позволят нам пользоваться этими меховыми сапогами, когда нас отправят в Сибирь. Юрист полагал, что нам их оставят навсегда; сапоги у русских были лучше, чем наши.

Дружная компания расположилась прямо перед домом, который занимал начальник медицинской службы дивизии. Было тепло, и землю укутывала легкая дымка – совсем не подходящая погода для авианалетов. Командир дивизии только что узнал, что вверенная ему часть была удостоена благодарности от Верховного командования за отличную службу.

Он был горд собой.

Пока мы сидели и выпивали, к начальнику медицинской службы подошел совсем юный младший лейтенант-медик. Это был крепкий, ладно сложенный парень, который отправлялся домой в отпуск и должен был на следующее утро покинуть Крым на самолете. Военный прокурор сидел рядом со мной. Мы оба посмотрели на младшего лейтенанта – можно считать, что он уже был спасен. Затем мы посмотрели друг на друга. Завидовали ли мы ему? Насколько мы смогли разглядеть его петлицы, у него вообще не было никаких наград. Он улетит в Германию, а мы останемся в «котле». Военный прокурор заметил:

– Пускай летит! Мы уже кое-что повидали в этой жизни, а у него все еще впереди. С моей точки зрения, он вполне может ехать!

Мы выпили за здоровье друг друга и решили не быть завистливыми.

Начальник медицинской службы дивизии предложил молодому офицеру стакан водки. Вероятно, для него еще рано было начинать пить – он был всего лишь юношей, но он не смог отказаться выпить за здоровье своего командира. Он подержал в руке стакан на некотором расстоянии от себя и в это же самое время окинул нас взглядом, в нем ясно читалось осуждение этих стариков, которые сидят здесь и распивают шнапс.

Военный юрист поймал на себе этот взгляд и, будучи саксонским гуманистом, решил его просветить наиболее доступным ему образом, процитировав надпись, выбитую на мемориальном камне в честь спартанцев, которые полегли в ущелье близ Фермопил:

– Итак, мой дорогой лейтенант, когда ты вернешься в Германию…

И произнес фразу на греческом языке:

«…???????? ??????????????, ??? ????
??????? ???? ?????? ?????? ??????????».

Молодой лейтенант посмотрел на него с удивлением.

– Ты понял что-нибудь?

– Нет.

Начальник медицинской службы дивизии поднял свой стакан и повторил ту же цитату, но на латыни:

«Dic, hospes, Spartae nos te his vidisse iacentes
Dum Sanctis patriae legibus obsequimue».

Но молодой офицер не знал и латыни. Подводя итог всему этому разговору, прокурор тихо сказал:

– Если он к тому же еще и не понимает латыни, он обязательно должен спастись, чтобы выучить ее.

Через несколько недель людям опять разрешили ездить домой в отпуск. Отправлявшиеся домой добирались из Севастополя до Одессы на катере, а затем, если повезет, летели на самолете прямо на родину. Бывалые бойцы шутили, что Крым является самой современной тюрьмой на свете. Спустя несколько лет я выяснил, что Черчилль то же самое сказал и о Крите.

Наступило Рождество, наше третье Рождество в России. Люди так страстно мечтали о мире, что едва не забыли о нем. Исполненные скорби, они сидели вокруг свечей и гадали, когда это все закончится.

Время от времени мы ходили друг к другу в гости, как мы это делали и на протяжении всех предыдущих лет. В Пятихатке Варнхаген сделал невозможное: он переоборудовал один из домов в баню, но из-за постоянной угрозы обстрелов ванна была вмонтирована прямо в пол. Но ситуация изменилась. Будущее рисовалось нам во все более и более мрачных тонах. Мы ждали приказа о начале подготовки всеобщей эвакуации из Крыма. Однако такой приказ все никак не поступал; из окружения эвакуировали только партийных функционеров.

Однажды мне пришлось поехать по делам в Севастополь. Русские доктора, которых мы освободили из заключения в 1942 году, все еще работали при госпитале, и я выпил с ними по чашке чаю. Когда я собрался уходить, русский главный хирург проводил меня до выхода, и я спросил его, не боится ли он, что, когда вернется советская власть, его могут обвинить в сотрудничестве с немцами. Он не боялся этого. Скорее всего, он уже давно установил контакты с партизанами, действовавшими в крымских горах. И кто может его осудить за это? Ведь это был его собственный народ.

Когда мы прощались, он сказал мне с любезной улыбкой, что мне не надо волноваться на этот счет, что русским также нужны хорошие хирурги. Мы пожали друг другу руки. Мы оба были солдатами, служившими под невидимым флагом. Я просто уверен, что этот благородный человек спас жизнь сотням немецких солдат, когда русские вновь заняли Севастополь. Нам не довелось больше встретиться, но мы никогда не забудем друг друга.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх