Глава 15

Первое жилище Адама

Дорога, по которой мы продвигались в сторону Краснодара, бывшего Екатеринодара, пролегала вдоль Азовского моря. Ранней осенью 1942 года вновь пошли дожди, и наша борьба с распутицей началась по новой. Пронизывающий северный или северо-восточный ветер дул со стороны моря, швыряя нам в лицо смесь снега и дождя. Поскольку мы ехали целый день, наши левые щеки постепенно замерзали сильнее, чем правые. Колеса наших повозок все глубже и глубже завязали в грязи на дорогах, и мы постоянно пытались поскорее объехать дорожные ямы по полям. Время от времени мы опять вынуждены были распрягать лошадей из одной повозки, запрягая их в другую; время от времени опять только ценой неимоверных усилий удавалось вытаскивать повозки из грязи; время от времени нам опять казалось, что мы застряли раз и навсегда. В некоторые дни нам не удавалось проехать за день более 2 или 3 километров. Нам приходилось добывать корм для лошадей. Незадолго до описываемых событий, еще до того, как пошли дожди, мы могли за один день преодолеть такое расстояние, на которое теперь приходилось тратить целую неделю.

Я ожидал подхода нашей медицинской роты в той точке, где дорога делает резкий поворот на юг, то есть в сторону от берега моря. В этой пустынной местности я нашел заброшенный крестьянский дом, где можно было разместить личный состав, рядом с ним находилась большая конюшня. Мы прикрыли одеялами отверстия в стенах, где некогда, вероятно, были окна. В мои обязанности входило выдергивать из движущихся войсковых колонн повозки нашей роты в тот момент, когда они проходили в этом месте, если же они проскакивали мимо, вернуть их уже не было возможности; лошадям приходилось ночевать прямо в открытом поле.

В это время у нас возникла одна не совсем обычная проблема. Сильно превысив квоту, мы отправили более половины личного состава в отпуск. Если начнутся бои, это может иметь для нас очень неприятные последствия. Кроме того, когда в Симферополе мы получили приказ о передислокации, наличных людей не хватило даже на то, чтобы усадить их в качестве возниц на все повозки с имевшимся у нас имуществом.

Это были восхитительные дни. Появился сержант Германн и вежливо спросил, можно ли нас пригласить на обед в столовую для унтер-офицерского состава. Ромбах принял это приглашение.

– Что там готовится?

– Пианино! – Хитрое лицо Германна приняло серьезное выражение.

– Я имею в виду, что там готовится на обед?

– Пианино!

– Пианино?

– Мы только что сменяли его на три овцы.

Наши унтер-офицеры постепенно перенимали привычки русских бояр. Из баранины были приготовлены шашлыки. Во время обеда безотказный и надежный сержант Кляйн, заведовавший перевязочной, поведал нам о том, как он навестил во время отпуска своего бывшего хозяина, владельца транспортного агентства:

– Он сказал, что возьмет меня обратно на работу после окончания войны, но будет платить только половину прежней зарплаты. Я спросил его: «Почему только половину?» – «Потому, – сказал старый ублюдок, – что ты не так умен, как мне раньше казалось». – «Я? Почему?» – «Ты не можешь быть умным, если провел всю войну на фронте. Ты мог бы найти себе и лучшее применение».

Мы засмеялись. Все понимали, как прав был старик. Но после 3 лет войны между нами возникла некая духовная близость. Любой человек, который нас покидал, уносил с собой частицу нас самих; оставались верность, преданность, память о совместных испытаниях, юмор и взаимопонимание. Было что-то успокаивающее в осознании того, что при любых обстоятельствах ты можешь положиться на другого. Феномен боевого братства имел свое очарование. Во время любых ужасных катастроф, которые приносит с собой война, даже если волею обстоятельств рядом оказываются совершенно разные люди, какими бы разными у них ни были характеры, у них не остается другого выбора, кроме как дружить. Однако, разумеется, речь не идет о том, чтобы оправдывать войну только на основании того, что некоторые производные от нее вещи выглядят не так уж отталкивающе.

Во время этого обеда мы подробно поговорили обо всех отсутствующих, которые находились в отпусках. Несколько капралов согласились надеть гимнастерки рядовых и занять места ездовых. Вотруба, который получил признание у местного населения в качестве переводчика, пригласил десять гражданских лиц. Все русские прекрасно знали, как управляться с лошадьми, поэтому десять человек для подобной работы удалось найти без особого труда. Они получили деньги и водку для себя лично и хлеб для своих семей. Одетые в немецкую военную форму, они были готовы сопровождать нас на протяжении более 200 километров, хотя мы и не могли им гарантировать, что они смогут вернуться обратно в Симферополь. Они отличали нас от партии более точно, чем мы сами могли это сделать. Все это промелькнуло у меня в голове, пока я поджидал свою роту.

С берега доносился шум прибоя. Шторм бушевал как над морем, так и над сушей. Рваные облака летели над землей. С пронзительными криками носились чайки. С начала времен природа сохранилась в своей первозданной красоте в некоторых забытых уголках земли. Час за часом я смотрел на белую полоску пены, остававшейся после убегавших волн. Азовское море обычно бывает спокойным, но буря гонит волны на его сохранившие девственную красоту берега. Я почувствовал, как холод медленно начинает пробираться в глубь тела; можно, конечно, было согреться, немного прогулявшись, но мне нечем было укрыться от капель дождя, которые быстро превращались в лед. Я направился в сторону маленького домика, который находился примерно в 200 метрах от меня; за его стенами я мог хотя бы на несколько минут укрыться от бури и даже выкурить сигарету.

В доме жили люди, и я вошел внутрь. Мои очки запотели, я попытался протереть их онемевшими пальцами и уронил. В домике была только одна комната, в которой на скамье, стоявшей возле стены, сидели три солдата. Они помахали руками, что при желании можно было принять за отдание чести.

В принципе я должен был устроить им суровую выволочку. В немецкой армии отдание чести является символом дисциплины, а от соблюдения дисциплины зависит само существование армии. Но здесь, в этом заброшенном домике – холодном, терзаемом штормом, который мог бы послужить первым жилищем Адаму после его изгнания из райского сада, – отдание чести, точно так же, как и выговор, выглядели бы одинаково нелепыми.

На громадной сковородке, стоявшей на железных кругах, прикрывавших округлое отверстие в верхней части печи, женщина жарила дюжину яиц. Вторая женщина, очень старая, закутанная в овчину, лежала на возвышении над большой мазаной печью. Стайка маленьких детей, младшие из которых были совершенно голыми, ползали у нас под ногами; они играли с покрытой щетиной черной свиньей, которая испуганно бегала по этой убогой хижине. Но когда мой нос вновь обрел способность воспринимать запахи, я моментально понял, там стоит такая невероятная вонь, что я предпочел опять выйти на улицу и мерзнуть на свежем воздухе в течение еще получаса, прежде чем я рискнул опять зайти внутрь дома.

Своей милостью Господь даровал нам возможность жить только в узком спектре электромагнитных волн. Между абсолютной точкой замерзания, составляющей —273 градуса по Цельсию – температура открытого космоса во Вселенной, – и несколькими миллионами градусов в центре Солнца имеется промежуток менее чем в сотню градусов, в котором могут жить живые существа. Точно так же в спектре возможностей имеется весьма узкий промежуток, в котором могут существовать культура и цивилизация.

Человек был изгнан из рая, и он больше уже никогда туда не вернется. А что, если так называемый прогресс является всего лишь одним из поворотов спирали, ведущей обратно к примитивному состоянию?

Наконец, ближе к вечеру, прибыла наша рота. Ничто меня так не согревало, как благодарность от людей, для которых я нашел пристанище в сложившейся ситуации. В большой конюшне мы легли на солому среди лошадей и уснули так, как могут спать только солдаты.

На следующее утро мы обнаружили проселочную дорогу, следуя по которой смогли срезать путь на 8 километров. Через 3 дня ударил мороз, рота выступила в середине ночи и продолжала двигаться вперед до тех пор, пока земля под лучами солнца не оттаяла опять. За это время рота продвинулась вперед примерно на 12 километров. Вскоре шоссе превратилось в нечто вроде грунтовой дороги. Самбо на его мотоцикле удалось добраться до Краснодара, и он вернулся обратно с весьма приятными новостями, что наши старые друзья из мостостроительной колонны, которой командовал капитан Штуббе, находятся именно там. Штуббе немедленно направил к нам три своих замечательных трактора, один из которых был загружен сеном. Мы отдыхали в течение целого дня, поэтому лошади могли вдоволь наесться, затем подцепили наши повозки к тракторам и двинулись в путь. Возничие оседлали своих тяжелых лошадей, на которых была надета сбруя, и скакали рядом. Таким образом, когда мы въехали в Краснодар, со стороны наша компания больше всего напоминала цыганский табор. Рота разместилась на постой по частным домам. Капитан Штуббе тщательно подготовился к нашему прибытию; он заботился о нас как родной отец и старался, чтобы мы ни в чем не испытывали недостатка. Впервые в жизни нам довелось есть икру прямо из жестяных банок; Кубань является одной из рек, где водится осетр.

В Краснодаре все еще сохранялось немало примет, оставшихся от царских времен. Тоталитарный режим не смог наложить свой отпечаток на неповторимую своеобразность этих мест. Казаки все еще носили свою традиционную одежду – высокие меховые шапки из персидского каракуля и красные рубахи с вышивкой на груди. На всем лежала печать необычности, ясно ощущалось влияние Востока и в том, как они ехали по улице, высоко приподнявшись в седле, сидя прямо, как кочерга, на своих быстрых и чрезвычайно выносливых маленьких лошадках. Здесь даже сохранились лавки древностей, в которых бойкие темноглазые армяне предлагали на продажу старинные изделия из серебра и ковры – можно было приобрести великолепный персидский ковер за банку кофе. Между солдатами и торговцами быстро завязались деловые контакты, но, поскольку солдатам приходилось таскать все свое имущество у себя на спине, торговый ажиотаж быстро иссяк.

Как только мы расположились, чтобы побеседовать по душам с капитаном Штуббе, нам сообщили, что из отпуска вернулся наш квартирмейстер. Он был мастер решать административные вопросы, но больше всего на свете этот жизнерадостный молодой человек с большими голубыми глазами любил красиво пожить. Он сочетал эту страсть с непомерным желанием добиться популярности. Эти два стремления было трудно сочетать между собой, но он решал эту проблему блестяще, стараясь, чтобы вся рота жила не хуже его, – так что мы не находили в его желаниях ничего предосудительного.

Квартирмейстер явился в сопровождении 35 служащих нашей роты. Когда ему сообщили в Херсоне, что он больше не вернется в Крым, и вместо этого он получил предписание следовать на Терек, он повел себя благоразумно и дальновидно. Очевидно, трудно было не заметить, что половина нашей медицинской роты все еще не вернулась из отпусков. Поэтому ему пришлось провести несколько дней и ночей на железнодорожном вокзале в Краснодаре, снимая с поездов наших людей. После своего возвращения он поселился в доме самой красивой в городе девушки. Несмотря на это обстоятельство, в его больших голубых глазах поселилась тоска, и как-то раз он сказал, что она является коммунисткой до мозга костей, и поэтому он вынужден вести себя с ней крайне осторожно.

Однажды я зашел к нему домой, поэтому у меня была возможность взглянуть на эту девушку. Она жила в большом доме, и вход в жилые помещения вел через галерею, тянувшуюся вокруг внутреннего дворика, в котором собирались все обитатели дома. Кто-нибудь рассказывал историю, а остальные смеялись; здесь же, рядом, стояли тощая коза и паршивый пес. Вероятно, это была одна из веселых историй, написанных Михаилом Зощенко. Я поднялся по шаткой скрипучей лестнице, и собравшиеся люди смотрели на меня с любопытством. Дверь открыла пожилая женщина, одетая в скромное платье, латанное и перелатанное сотни раз, впрочем, такие же платья носили почти все женщины в России.

Квартирмейстер поставил передо мной на стол бутылку старого доброго арманьяка. Затем пожилая женщина принесла чай в старинном и очень ценном серебряном чайнике для заварки, который являл собой прекрасный образец русского классического стиля. Она разлила чай. Я посмотрел на нее; и пока я смотрел на нее, то вспомнил прекрасные руки одной пожилой дамы, хозяйки замка в Нижней Баварии, где мне часто приходилось бывать в гостях. У этой старухи были точно такие же руки, хотя они и огрубели от работы, но грациозность ее движений, когда она разливала чай, приличествовала бы хозяйке любого замка. Когда я впервые на нее посмотрел, то сразу же заметил следы былой красоты на ее лице. Разумеется! Она из «бывших». Я поблагодарил ее по-французски:

– Большое спасибо, мадам.

Вскрикнув от удивления, она уронила чайник для заварки. Точно так же на французском языке она ответила:

– О, господин! Вы говорите по-французски? Вы бывали в Париже? Вы…

А затем случилось нечто необычайное. С той торопливостью, которая заставляет русских женщин разговаривать по-французски даже быстрее француженок, она пыталась выразить свое удивление. Однако это усилие оказалось чрезмерным для нее. Она начала заикаться и задыхаться; она не могла подобрать правильные слова; она уже порядком подзабыла французский язык и начала плакать. Ее дочь вошла в комнату; вероятно, она услышала, что ее мать плачет.

Тамара Михайловна носила так называемый «казак», доходившее до колен платье, которое подчеркивало все достоинства ее фигуры, а также кожаные сапоги, предназначенные для верховой езды. Ее черные волосы были коротко острижены. У нее были темные выразительные глаза, широкое лицо с изящно очерченными висками, немного смуглого цвета с розовым румянцем на щеках, и белоснежные зубы. Ей была присуща природная красота, «grande beaute», как говорят французы, которая встречается крайне редко. Я потерял дар речи от восхищения – вероятно, она привыкла к тому, что производит такое впечатление на мужчин. Благоразумный квартирмейстер выглядел смущенным.

Вчетвером мы, наконец, попили чаю. Пожилая дама была по происхождению аристократкой. В молодости она была богатой – владела земельной собственностью площадью примерно в 80 тысяч квадратных акров вблизи Екатеринбурга, что на Урале. Она много путешествовала и хорошо знала Европу.

Ее муж погиб во время Гражданской войны, так как служил офицером в деникинской армии. Тамара Михайловна выросла уже после революции. Она вступила в комсомол, молодежную коммунистическую организацию, позднее стала членом коммунистической партии. Она ничего не знала о том великолепии, в котором раньше жила ее мать. Она не только ничего не помнила об этом, но даже была убеждена, что рассказы ее матери являются контрреволюционной пропагандой. Хотя она не говорила по-французски, ее немецкий был вполне сносным. До начала Второй мировой войны немецкий входил в число обязательных предметов, изучавшихся в советских средних школах.

Пожилая женщина попросила меня:

– Расскажите ей о Париже!

Первым делом я поведал ей о парижском метро. Я знал, что советская пропаганда восхваляла московское метро как величайшее достижение социалистического государства. Тамара Михайловна отказывалась верить, что подземная железная дорога в Париже уже существует на протяжении жизни целого поколения.

Пожилая женщина, довольная тем, что подтверждаются все ее слова, настоятельно просила меня продолжать свои рассказы. Вот так мы и сидели. Я рассказывал об Эйфелевой башне, о небольших артистических кафе на Монмартре; о семи холмах, на которых стоит Рим, и о расположенной в этом городе площади Святого Петра, рядом с которой находится Ватикан; о Трафальгарской площади и Британском музее в Лондоне; о Берлине и дворце Сан-Суси; о Мадриде и о дворце Эскориал.

Вокруг этой прекрасной девушки рушился один мир и возникал другой. Она стала забрасывать меня вопросами. Постепенно стали собираться и другие обитатели дома, заинтригованные происходящим. Чай разливали безостановочно, а затем начался – на трех языках – один из тех великолепных вечеров, устраивать которые русские непревзойденные мастера; один из вечеров, проведенный в бурных дискуссиях, заполненных неподдельным удивлением, искренним воодушевлением, добрым юмором. Только завоевав половину страны, молодой квартирмейстер начал, наконец, хоть что-то в ней понимать.

Когда поздно вечером девушка и я вышли подышать свежим воздухом на балкон, в небе над нами висела громадная кавказская луна. Мы разговаривали о России, о матушке-России, о Святой Руси; о ее великом прошлом, о ее предназначении в этом мире, о простом народе. Эта Россия еще полностью не исчезла. Тридцать лет, прошедшие после революции, ничего не изменили в душе русской женщины. Если кто-нибудь и переживет ужасы революции, так это будет она.

Но луна внесла свои коррективы в планы русской женщины и немца, который стоял и смотрел на нее. Я не был гостем в этой стране, и у меня были задачи, которые я должен был решать. Я вынужден был предупредить эту красивую девушку, что, поскольку она была членом коммунистической партии, ее жизнь находится в опасности. Только благодаря счастливой случайности ей вскоре удалось спастись от ареста.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх