Глава 9

Во время демонстрации безработных в Милане полиция убила каменщика. Трагедии, подобные этой, не были редкими в Италии тех дней, но всякий раз, когда это происходило, волна революционного протеста прокатывалась по стране. Однако обстоятельства, сопутствующие именно этому убийству, были исключительными, так что либералы и радикалы были возмущены больше, чем обычно.

Погибший не был революционером, не был даже членом профсоюза. Это был простой молодой человек без какого бы то ни было классового самосознания. К тому же он был глубоко религиозным человеком. Прежде чем уйти из дома в то роковое утро (он просто хотел посмотреть на демонстрацию), он сказал своей жене, чтобы та не забыла налить масла в лампаду, которая горела в их доме днем и ночью перед образом Девы Марии. Он настаивал на этом, хотя его жена сказала ему, что ей нужно купить масло, а ведь у них осталось всего несколько чентезимо…

Все итальянские рабочие организации, следуя примеру руководства социалистической партии, опубликовали страстные манифесты с призывом к всеобщей забастовке в Милане в день похорон. Но Муссолини раскритиковал наш манифест за то, что он написан в недостаточно сильных выражениях.

– Как трагична судьба этого безобидного рабочего! – воскликнула я. – Быть убитым так жестоко, не зная почему! Если бы он был одним из наших товарищей, он знал бы, что умирает за идею. Но он полагался на Бога, на Деву Марию, на чудеса, чтобы получить работу. Он даже не понимал своего положения. Какой контраст между его жизнью и смертью!

– Да, действительно, контраст поразительный, – сказал Муссолини. – Вы должны написать статью на эту тему.

Похороны превратились в массовую демонстрацию самого революционного характера. Солидарность с погибшим рабочим, его семьей и его классом; гнев, ненависть и месть по отношению к виновникам трагедии; пламенное желание включиться в борьбу против социальной несправедливости и неравенства – все эти чувства вывели тысячи людей на улицы. Забастовка охватила всё: фабрики и заводы остановились, транспорт был парализован, магазины закрыты. Даже дорогие магазины и рестораны были вынуждены приостановить работу.

К тому времени, когда похоронная процессия была уже в пути, настроение толпы стало взрывоопасным. Непосредственно за гробом шли родные убитого. За ними следовали представители различных политических партий и профсоюзов. Среди них была и я. Во время остановки процессии я услышала чей-то возглас:

– Давай, Бенито! Товарищ Балабанова здесь. Не бойся. Мы тебя пропустим!

В толпе образовался проход, и в нем появился Муссолини. Он тяжело дышал, его лицо было искажено, а глаза выкатывались из орбит.

– Что случилось? – воскликнула я.

– Что-то ужасное, – взволнованно сказал он. – Я не возьму на себя ответственность. Родственники покойного хотят, чтобы на церемонию погребения на кладбище пришел священник.

– А почему вы так взволнованы? Вполне естественно, что родственники этого человека, который был таким благочестивым католиком, хотят для него церковного погребения.

– Какое мне дело до таких идиотов, как эти отсталые люди, с их богами и попами? Пусть они катятся к черту все вместе! – закричал он.

– Незачем так волноваться, – сказала я ему. – Пусть придет священник и делает то, что хотят от него родные покойного.

– Что вы хотите сказать? Вы думаете, что вся эта толпа потерпит такое?

– Уверена, что да, – ответила я.

– Ну, хорошо же, – сказал зло Муссолини. – Но ответственность за это вы должны взять на себя. Я не хочу, чтобы меня линчевала эта толпа. Я знаю, как настроены люди, и не возьму на себя ответственность за то, что произойдет.

– Я беру всю ответственность на себя, – сказала я. – Я не считаю, что это храбрость – противиться тому, что, очевидно, было бы желанием покойного. Так как мы представляем здесь огромное большинство, было бы трусостью навязывать свою волю нескольким бедным суеверным родственникам. Мы достаточно сильны, чтобы не делать этого. Давайте будем великодушными. Я уверена, что наши товарищи поймут и одобрят нас. Они помогут нам убедить других.

Во время моей прощальной речи на кладбище я сказала возбужденным слушателям, почему мы должны позволить священнику совершить богослужение. Не прозвучало ни единого протеста или выражения неодобрения. Люди ушли с кладбища, соблюдая полный порядок и не побеспокоив священника. На следующий день отчеты всех газет о похоронах отмечали отличную дисциплину, цитировали мою речь, подчеркивали, что благодаря нашей толерантности удалось избежать трагических волнений, и поздравляли социалистов с их моральной и политической честностью.

Я работала за своим письменным столом, когда Муссолини, внимательно прочитавший утренние газеты, спросил меня раздраженно:

– Вы читали, что пишут газеты о вашей речи?

– Нет, – искренне ответила я, так как еще не читала репортажи. – Это не важно.

– Ну, если бы я был на вашем месте, – продолжал он, не умея скрыть свое плохое настроение, – я бы не был столь равнодушен. Когда наши враги нас хвалят, это всегда дурной знак. Заметьте, они вас слишком много хвалят.

– Я искренне надеюсь, что у наших врагов никогда не будет других причин хвалить вас, чем те, по которым они сейчас хвалят меня, – ответила я.

Полагаю, это был первый случай, когда Муссолини посмотрел на меня как на соперницу.

Каждый день около четырех часов пополудни Муссолини ходил к врачу. И хотя он был чрезвычайно скрытным в отношениях с большинством своих товарищей, тут он использовал всякую возможность поговорить о своем недуге. Это был один из способов привлечь к себе внимание и добиться сочувствия. Он считал, что это очень оригинально – хвастаться чем-то, что большинство людей стали бы скрывать. Независимо от того, какие посетители были в нашем офисе, он, уходя к врачу, всегда говорил, куда идет и почему. По возвращении обычно громко жаловался на свои боли и несколько часов оставался в очень возбужденном состоянии.

Сердясь на такой способ привлечения к себе внимания, я однажды прервала его в присутствии нескольких посетителей.

– Зачем повторять всегда одно и то же? – спросила я его. – Даже если тема была бы интересной, это стало бы однообразным. Вы не можете пойти к какому-нибудь специалисту и покончить с этим?

– Вы правы, – сказал он. – Я схожу к специалисту.

На следующий день, приблизительно в шесть часов вечера, мое внимание привлекло что-то необычное: перед дверью редакции газеты «Аванти» остановилась машина. Человеком, который вышел из нее и вошел в редакцию, был Муссолини, но я едва узнала его. Казалось, он стал старым и согнутым. Он дрожал, его лицо было бледно, а глаза полны ужаса. Каждое слово, которое он произносил, казалось, причиняет ему невыносимую боль. Он плюхнулся в кресло, закрыл лицо ладонями и начал рыдать. И хотя я была привычной к его истерическим вспышкам, я поняла, что на этот раз здесь что-то другое, нежели обычный нервный припадок.

– Что с вами? – спросила я. – Почему вы плачете?

Он поднял голову и посмотрел на меня с выражением ужаса на лице.

– Разве вы не чувствуете, не ощущаете запах? – простонал он. – Вы не чувствуете запах антисептика?

– Антисептика?

– Да. И вообразите, этот проклятый доктор взял у меня кровь. Прежде чем сделать это, он использовал антисептик. Теперь я ощущаю его везде, везде! Он преследует меня!

Я пыталась успокоить его, уверяя, что скоро он избавится от неприятного ощущения, и посоветовала ему пойти домой на ужин.

– Я боюсь этого запаха, – продолжал он. – Я боюсь всего.

Наконец он ушел, взяв с меня обещание быть на месте в девять часов, когда он возвратится. За этот отрезок времени я сходила к специалисту, товарищу, которого я знала.

– Не нужно мне рассказывать о том, чем он болен, – сказала я врачу. – Я знаю. Но скажите мне, неужели его случай такой серьезный? Может быть, руководство сможет позволить себе послать его в санаторий. У него нет своих собственных средств. А его бедняжка жена, когда она обнаружит, что он так болен! Ее мне жаль больше, чем его. Она неграмотная крестьянка, которой хватило смелости последовать за ним в Милан, несмотря на его безответственность.

– Товарищ, – ответил он, – я заведую этой клиникой, и у меня бывают в год тысячи пациентов. Поверьте мне, когда я скажу вам, что никогда не видел такого труса, как Муссолини.

Когда Муссолини возвратился в редакцию, его сопровождала очень скромная на вид женщина и недокормленная, бедно одетая маленькая девочка. Он представил их: «Мой товарищ Рэчел и наша дочь Эдда». Это был первый и единственный раз, когда его семья зашла в нашу контору. Была скверная погода: лил дождь, дул холодный, пронизывающий ветер, а мать и дочь были одеты не по погоде, и девочка дрожала. Я поняла, что он привел с собой свою жену и ребенка только потому, что боялся оставаться один, и это так возмутило меня, что я едва могла смотреть на него.

В течение последующих нескольких дней незадолго до четырех часов пополудни он начинал стонать и закрывать лицо руками.

– Теперь-то что случилось? – спрашивала я.

– Неужели вы не ощущаете этот запах, запах дезинфицирующего средства? – вскрикивал тогда он. – Посмотрите! Сейчас четыре часа.

В конце концов я стала прибегать к уловке, переводя стрелки часов вперед. Когда он начинал свои стенания, я обычно ему говорила:

– Посмотрите на часы. Четыре часа уже прошли. Сейчас почти пять.

Он немедленно поднимал голову, и его глаза сияли от облегчения и радости.

– Если это так, я готов к работе, – говорил он. – Вы не позволите мне выпить чашечку чая?

Однажды утром в редакцию зашли двое молодых рабочих из Романьи, земляки Муссолини. Они явно были очень встревожены.

– В чем дело, товарищи? – спросила я.

– Мы должны немедленно повидать Бенито.

Я сказала, что он скоро придет, и попросила рассказать мне, что их так тревожит. Они взволнованно объяснили, что одного их товарища из Романьи, который жил в Милане, убили накануне ночью. Муссолини вошел прежде, чем они закончили свой рассказ.

– Что привело вас в Милан? – спросил Муссолини. – Porca Madonna! Что, опять неприятности с республиканцами? Эти чертовы республиканцы! Пока мы их не истребим..

– Нет, Бенито, дело не в них, – ответил один из молодых людей. – Помнишь Руджеро из Форли? Его убили здесь, в Милане, и убил его романьолец, но не из-за политики. Знаешь, женщина, ревность…

– Женщина! – воскликнул Муссолини. – Стоит ли умирать ради женщины? Разве мало женщин?

– Послушай, Бенито, мы пришли сюда просить тебя о помощи!

– О помощи? Какое мне до этого дело? Женщины, ревность, смерть! Оставьте меня в покое.

– Послушай, Бенито, – сказал молодой человек, – мы обращаемся к твоему духу солидарности. Мы ведь романьольцы, так? Убитый был твоим другом. Ты же помнишь его. Его отец, «дядя Беппе», как мы его называли, был близким другом твоего отца. Как только он получил эту ужасную весть, он попросил нас сразу же поехать сюда и организовать похороны. Он сейчас стар и слишком слаб, чтобы ехать самому. Он не хочет, чтобы его сына похоронили, как собаку, в общей могиле, как это делают с чужаками здесь, в Милане. «Пойдите к Бенито, – сказал он нам, – он поможет».

– Какого черта я могу сделать?! Я не могу воскресить Руджеро, ведь так?

– Дело не в том, чтобы воскресить, – ответил молодой человек. – Мы просто хотим, чтобы ты пошел с нами в морг. Труп должен опознать кто-то, кто знал его и кого знает полиция, если его хоронить так, как желает его отец.

Муссолини умоляюще посмотрел на меня. Наконец он сказал молодым людям, что пойдет с ними во второй половине дня. Как только они ушли, он попросил меня пойти вместо него.

– Почему вы сразу не сказали им правду? – спросила я его. – Зачем всегда лгать? Вы боитесь идти в морг, и при этом вы, революционер, предполагаете, что другие люди будут умирать, а вы будете убивать, если это будет необходимо. Вы, революционер!

– Да, – вырвалось у него, – я боюсь. Ну, пожалуйста, сделайте мне это одолжение. Я обещал, но… вы смелая, вам это нетрудно, а я… я не могу, не могу!

В другой день Муссолини вошел в редакцию с особенно мрачным и подавленным видом.

– Ну а теперь что? – спросила я.

– Джулетти заявил, что придет ко мне сегодня вечером.

Джулетти был энергичным и порывистым лидером Итальянской федерации моряков. Эта организация ревниво охраняла свою собственную автономию и стояла отдельно и в стороне от других организаций рабочего класса. В политическом отношении Джулетти называл себя независимым социалистом, что означало, что он на самом деле не является членом социалистической партии и не подчиняется ее дисциплине. Но всякий раз, когда эта организация призывала к забастовкам – а это происходило весьма часто, – она присылала подробные сообщения и длинные пропагандистские статьи в «Аванти» и другие газеты социалистов. Мы публиковали такой материал как можно чаще, но, естественно, мы не могли всегда печатать все дословно. Другие новости рабочего движения были также важны, а возможности газетных полос ограниченны.

Недавно я получила телеграмму от Джулетти, адресованную «Аванти», которая вызвала во мне неприязнь и чувство недоверия. Она гласила: «Пожалуйста, публикуйте все материалы о движении моряков, которые мы присылаем. Буду благодарен вашей газете. Посылаю деньги».

Уж не думал ли Джулетти, что нам нужно давать взятку? Нашим долгом газетчиков было помогать всем борцам из рабочего класса. Мы находились в редакции не для того, чтобы получать деньги за особые услуги какой-либо части этого класса, чтобы продавать газетные полосы «Аванти» тому, кто даст больше.

Казалось, Муссолини разделял в этом мое негодование и поддержал меня, когда я предложила Исполнительному комитету, чтобы любые деньги, полученные от Джулетти, были возвращены немедленно.

Я не могла понять теперь, почему Муссолини испытывает такой страх перед перспективой встречи с этим человеком. Когда я спросила его, он объяснил мне свою позицию так:

– Вы никогда не видели Джулетти, поэтому вы не понимаете. Он самый сильный человек в рабочем движении – я хочу сказать, физически сильный – и его всегда окружают сильные мужчины, грубые моряки, готовые за него драться.

– Вы боитесь, что он вас побьет? – спросила я с удивлением.

– Ну, я просто не хотел бы быть с ним в плохих отношениях… Он хочет, чтобы мы, члены Исполнительного комитета, подписали заявление с просьбой отозвать решение, которое бросает тень лично на него. Он не прав. Зачем комитету отменять свои действия?

– Так и скажите ему это при встрече сегодня вечером. Но если вы боитесь, я могу это сделать.

– Отлично! – воскликнул Муссолини. – Вы можете принять его в одной из наших небольших комнат, а я подожду здесь, пока он не уйдет.

Когда пришел Джулетти, я встретила его и сказала ему безо всякого вступления, что для нас, как членов Исполнительного комитета, будет невозможно выполнить его просьбу.

– Как жаль, что здесь нет Муссолини, и я не могу увидеться с ним, – сказал он после нескольких тщетных попыток поколебать меня.

– Вы ошибаетесь, если считаете, что Муссолини вам помог бы, – ответила я. – Исполнительный комитет всесторонне обсудил этот вопрос, и мы единогласны в своем мнении. Муссолини даже более других твердо убежден, что вы не правы. Почему вы думаете, что он уступит?

Когда после долгих споров Джулетти, наконец, ушел, Муссолини вышел из своего укрытия.

– Как здорово, что вы ему не поддались, – сказал он. – Это был бы просто позор. Такое наглое требование! Как же вы были правы, что отказались от денег, которые он хотел передать партии! Конечно, нелегко иметь дело с таким упрямым и вспыльчивым человеком. Он настоящий романьолец.

Около одиннадцати часов утра на следующий день швейцар вновь объявил о приходе Джулетти. Он беззаботно вошел в комнату.

– Я снова пришел поприветствовать вас, товарищ Анжелика, – сказал он. – Я восхищаюсь вами. Вас нелегко уговорить. Вы именно такой активный боец, который нужен партии. Браво! Я счастлив, что познакомился с вами. Вчера вечером вы были так тверды, вероятно, из-за той моей телеграммы. Если бы вы не получили ту телеграмму…

– Ну, это все в прошлом, – прервала я его. – Вы уже видели, что Исполнительный комитет единогласно отвергает ваше предложение. Революционная партия не похожа на другие партии. Вы должны помнить об этом. Но скажите мне, почему вы не уехали сегодня утром, как собирались?

– Я передумал. Я не хотел уезжать, не получив по крайней мере одну согласительную подпись.

– Что вы хотите сказать? О какой подписи вы говорите? Кто дал вам свою подпись?

– Муссолини.

– Муссолини! Да вы шутите! Вы даже его не видели.

– Я зашел к нему домой сегодня утром.

– И он поставил свою подпись?

– Как он мог отказаться? Вы же знаете, романьольцы так солидарны друг с другом.


Во время войны с Триполитанией один молодой солдат-анархист по имени Масетти выстрелил в своего полковника и ранил его в казармах в Болонье. Боясь казнить нападавшего из-за всеобщих антивоенных настроений, власти объявили его невменяемым. С тех пор не прекращались народные требования его освобождения.

Наконец день 7 июня 1914 года был выбран днем большой народной демонстрации в защиту Масетти, демонстрации, в которой должны были принять участие даже республиканцы. Была договоренность, что если со стороны полиции будут какие-либо репрессивные действия, то немедленно последует призыв к всеобщей забастовке. На одном из митингов в Анконе полиция убила трех бастующих. Была объявлена всеобщая забастовка, которая быстро распространилась по всей Италии. Она стала настолько угрожающей, что кому-то показалось, что Италия стоит на грани революции. Неделя между 7 и 14 июня видела самые бурные беспорядки, которые происходили в Италии с 1870 года, и этот период впоследствии стал известен как Красная Неделя. В течение этого времени, когда все ресурсы партии были брошены на поддержку забастовки, Муссолини был в своей стихии. Судя по его сообщениям в «Аванти», можно было бы подумать, что он находится в самой гуще событий, вместо того чтобы писать пламенные передовицы в своем кабинете. Когда в конце недели Конфедерация профсоюзов призвала прекратить забастовку, Муссолини осудил профсоюзных лидеров за этот «акт предательства».








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх