Глава 7

Последний конгресс Первого интернационала, организованный Марксом и Энгельсом, проходил в небольшом кафе в Гааге в 1872 году. Когда шестой конгресс Второго интернационала собрался в 1907 году, он проходил в самом большом зале Штутгарта. На нем присутствовала одна тысяча делегатов, а пятидесятитысячная толпа образовала демонстрацию, с которой конгресс и начался. Немецкий город был выбран как вызов германским автократам и как демонстрация нашей силы. В довоенный период социалистические силы неуклонно росли год от года, и в 1907 году, когда женщины и большая часть рабочих были еще лишены избирательного права, партии, присоединившиеся к интернационалу, располагали почти десятью миллионами голосов. Даже Япония и Индия были представлены в Штутгарте. Большинство делегатов старшего поколения уже узнали тюрьму и ссылку. Сто из них были членами парламентов. Один делегат представлял миллион рабочих.

Я приехала на съезд скорее в качестве наблюдателя, а не делегата, но языковые трудности, возникавшие во время дебатов и дискуссий, особенно в комитетах и подкомитетах, вскоре заставили меня выступать в роли переводчика. Очередным заседаниям предшествовало собрание женщин из разных стран с целью рассмотреть вопросы, которые представляли особый интерес для работниц, и по просьбе Клары Цеткин я переводила все дискуссии на этом собрании. Здесь самый жаркий спор возник между австрийскими социалистами и социалистами других стран по вопросу об избирательном праве для женщин. В клерикальной Австрии, где рабочие-мужчины все еще боролись за прямое и тайное голосование, они боялись нанести вред своему делу, начав борьбу за всеобщее избирательное право. Они предложили компромисс: отложить эту борьбу, пока не добьются победы в борьбе за право голоса для мужчин. Эту позицию, которую одобрили австрийские женщины, решительно раскритиковала Клара Цеткин и большинство делегатов.

Из пяти главных вопросов, которые были рассмотрены на самом съезде, вопрос о войне и милитаризме был самым важным и дал толчок самым ярким и горячим спорам, в которых участвовали все звезды движения: Бебель, Виктор Адлер, Жорес, Гед, молодой Либкнехт, Вольмар, Вэллен, Эрве. Уже казалось, что колониальное соперничество в Африке несет в себе угрозу еще одной войны. Все делегаты были горячими противниками всякого роста вооружений, но спор вращался вокруг способов предотвращения или прекращения международных конфликтов. Вожди французского движения, хоть и демонстрировали широкие различия в подходе и темпераменте, настаивали на том, что резолюция о войне должна выдвигать конкретные предложения и способы погашения конфликта: всеобщая забастовка, военная забастовка или, по мнению Эрве, всеобщее восстание. Бебель и Виктор Адлер, которые представляли подавляющее большинство немецких и австрийских социал-демократов, были против включения таких специфических рекомендаций на основании того, что они дадут правительствам оружие, при помощи которого можно запретить или пресечь деятельность социалистических партий и их прессу.

«Мы, немцы, не любим пустые угрозы, – сказал Виктор Адлер, – но мы готовы не только обещать, но и действовать».

Отношение Бебеля к всеобщей забастовке было уже хорошо известно. Он считал ее прелюдией или аккомпанементом революции как таковой, и ее следовало использовать только тогда, когда в массах царит революционное умонастроение, а не просто состояние неудовлетворенности. «Такие забастовки не организуются искусственно союзами рабочих, – сказал он. – Их провоцируют события». В партии Германии против позиции Бебеля выступали Люксембург, Меринг и молодой Либкнехт – от левого крыла и Вольмар – от правого.

Столкновение двух основных точек зрения на этот вопрос завершилось резкой критикой со стороны Густава Эрве в адрес всех своих оппонентов. В то время Эрве был самым непримиримым антинационалистом и антипатриотом в Европе. Когда же в 1914 году разразилась война, подобно многим людям со схожим темпераментом, он стал ярым националистом. Поверхностность и мстительный тон его речи в Штутгарте встретили всеобщее неодобрение.

Дискуссия по поводу резолюции о войне длилась на съезде и в его комитетах почти пять дней. Несмотря на усилия Вандервельде, специалиста по поиску решений, достичь компромисса не удавалось. Наконец подкомитет, в который входили Ленин, Роза Люксембург и Мартов, составил проект поправки, которая была включена в резолюцию Бебеля. Она гласила: «Если существует угроза начала войны, долг рабочего класса и его представителей приложить все усилия для ее предотвращения. Если война начнется, несмотря на эти усилия, то долг рабочих и их представителей вмешаться с целью скорейшего прекращения войны и воспользоваться экономическим и политическим кризисом, чтобы ускорить трансформацию капиталистического общества в социалистическое».

Эта резолюция, которую вновь утвердили два последующих съезда, не исключала такие меры, которые защищали французы, но и не давала никакого повода для действий со стороны немецких властей.

И хотя резолюция о войне была принята единогласно и с огромным воодушевлением, ростки внутреннего фракционизма уже присутствовали. Ленин, который был одним из шестидесяти русских делегатов на съезде, не участвовал ни в каких открытых дискуссиях, но он оказывал косвенное влияние на работу некоторых подкомитетов съезда, давая советы наиболее активным делегатам, таким как Люксембург и Либкнехт. Именно здесь он предпринял попытку сформировать крайне левое крыло интернационала, состоявшее из тех делегатов, которым Второй интернационал казался недостаточно революционным. Но хотя Люксембург, Либкнехт и некоторые голландские делегаты встречались с ним и обменивались мнениями, никакая организованная группа образована не была.

Несмотря на то что правительство Германии сочло разумным отнестись к съезду терпимо, в самой либеральной провинции гогенцоллерновской Германии произошел инцидент, который показал, что власти пристально следят за ним. Во время дискуссий Гарри Квелч из Англии, говоря о дипломатах, которые собрались в Гааге, чтобы «остановить войну», назвал это собрание «ужином воров». Через час после того, как его речь была напечатана в местных газетах, он получил распоряжение немедленно покинуть Германию. Невзирая на наши протесты, он был вынужден уехать после импровизированного ужина, данного в его честь. На протяжении оставшихся заседаний на его стуле лежали цветы.

В Штутгарте я впервые услышала Жана Жореса, человека, который боролся бок о бок с Клемансо в деле Дрейфуса, а позднее сокрушил Тигра в одном из самых важных споров, которые когда-либо происходили во французском парламенте. Когда в Париже стало известно, что Жорес будет выступать в палате депутатов, тысячи французов делали усилия пробиться на галереи. И тем не менее ни с чем не сравнимая сила этого человека не ограничивалась всего лишь его ораторским талантом. Жорес был таким же искусным и блестящим тактиком парламентской борьбы, каким был оратором. Он обладал непревзойденным даром солидаризироваться с настроением и характером своих слушателей, будь то массовая демонстрация, законодательное собрание или съезд социалистов. Он всегда был на высоте. Его влияние было велико, и его боялись реакционные круги. Но как личность он был самым доброжелательным и сердечным из людей.

Позднее я поняла, что в Штутгарте Жорес отличался от других ораторов пророческим характером своего понимания ситуаций. Казалось, он предвидит даже политические ситуации, которые разовьются в будущем, и в пламенной речи, в которой, казалось, участвует все его тело, он пытался донести до своих слушателей и до стоящих на улице рабочих всю серьезность этих событий. Отношение большинства из нас к растущей угрозе войны было абстрактным, похожим на отношение современных радикалов, у которых не было опыта отношений с фашизмом. Отношение Жореса было не абстрактным, а потому его речи, перечитанные позднее, воспринимались как пророчества.

На полюсе, противоположном Жоресу по темпераменту, подходам и внешнему виду, находился Жюль Гед, ученый, интеллектуал, француз-марксист. Несмотря на то что он был членом палаты депутатов, Геда гораздо больше интересовала теоретическая, нежели практическая политика, и в этой области он считался самым бескомпромиссным и приверженным доктрине марксистом. Он выступил против идеи всеобщей забастовки как средства борьбы против войны по следующей причине: всеобщая забастовка будет эффективной в тех развитых странах, где рабочие организованы лучше всего, у них больше развито классовое самосознание и они имеют самые высокие заработки. В период войны всеобщая забастовка оставит эти страны и рабочие движения на милость тех стран, в которых рабочее движение слабо, а забастовка неэффективна.

Когда мы слушали это суровое предупреждение из уст самого ортодоксального из марксистов, мы не могли и подумать, что менее чем через десять лет он станет членом военного кабинета Франции.

Август Бебель был, несомненно, выдающейся фигурой в Штутгарте, как и на всех съездах интернационала до самой своей смерти. Вместе с Вильгельмом Либкнехтом он создал Социал-демократическую партию Германии и со времени смерти Либкнехта оставался ее бесспорным лидером. В 1907 году он был одной из самых влиятельных фигур в Европе. Немецкий историк Теодор Моммзен однажды сказал: «Все в Германии знают, что такими мозгами, как у Бебеля, можно наделить дюжину дворян к востоку от Эльбы, и они станут блистать среди равных себе». Но когда этого немецкого шорника впервые избрали в рейхстаг, политические противники осмеивали его за его грубую речь и случающиеся время от времени грамматические ошибки. Однако его блестящие споры с Бисмарком изменили их настрой. Вскоре Бебеля признали самым искусным оратором и парламентарием в Германии. Его книга «Женщина и социализм», написанная во время тюремного заключения, полученного за то, что он проголосовал против военных кредитов во время Франко-прусской войны, стала источником вдохновения для миллионов работающих женщин.

Ни один человек в довоенном революционном и рабочем движении никогда не достигал такого авторитета, как Бебель, и никто не был так любим рабочими во всем мире. Но в этом почете, оказываемом Бебелю, не было той истеричной и раболепной ноты, которая свойственна культу послевоенных «любимых вождей». Это поклонение было результатом глубокой любви, восхищения и товарищеского отношения, и ни разу его объект не потерял своей простоты и присущей ему скромности.

Помню один случай, который произошел в мои первые, еще неопределенные годы в международном движении. Мне довелось ехать на заседание Исполнительного комитета Социалистического интернационала в одном поезде с Бебелем и Паулем Зингером, казначеем немецкой партии и бывшим капиталистом, который отказался от своего бизнеса в пользу работы на социализм. Будучи членами рейхстага, они ехали бесплатно первым классом, но, когда они обнаружили, что я еду в вагоне второго класса, они настояли на том, чтобы присоединиться ко мне, а затем пригласили меня на обед. Оба извинялись за то, что ехали с большим комфортом, чем я. Когда мы выходили из вагона-ресторана, Бебель извинился и сказал, что присоединится к нам через пару минут. Когда он возвратился, он сиял от радости.

– Социализм проникает всюду, – сказал он. – Пока мы обедали, официант намекнул, что хотел бы поговорить со мной. Когда мы остались с ним вдвоем, он сказал мне, что только что вступил в наше движение.

Этот человек, который на протяжении полувека вел борьбу в интересах трудового народа и который был самым успешным и известным деятелем международного движения, радовался, обнаружив еще одного новообращенного в вагоне-ресторане. Когда поезд остановился, он сошел с него весело и беспечно, как юноша.

Позднее, в Иене в 1911 году, когда ситуация в Марокко угрожала ускорить франко-германский конфликт, я слышала, как Бебель анализировал эту ситуацию, а затем излагал своим последователям смысл штутгартской резолюции. Он говорил, словно отец со своими детьми. «Дети, дети! – взывал он. – Вы не знаете, что на самом деле означает война!»

Одной из самых богатых и разносторонних личностей в интернационале был Виктор Адлер, вождь австрийской партии. Спектр его интересов и знаний был, вероятно, самым широким по сравнению с любым другим человеком в движении. Его личность восхищала даже тех, кто не был согласен – как я – с его тактической позицией. Адлер был успешным врачом до того, как решил посвятить всю свою жизнь рабочему движению, и с тех пор он практически создал социалистическую партию Австрии и новую школу рабочей журналистики. Его любовь к музыке и критическое понимание драмы были хорошо известны его соратникам. Временами он ускользал с заседания, которое ему казалось маловажным, чтобы «успеть на встречу» с Девятой симфонией Бетховена. В его гостиной висел прекрасный портрет Элеоноры Дузе, уникального интерпретатора человеческих печалей.

В Штутгарте как никогда сильное впечатление на меня произвело различие между вождями европейских и английских социалистов. Многие из нас подходили к проблемам движения с теоретической и интеллектуальной точки зрения. Но английские лидеры, символом которых был горняк Харди, были по большей части сами рабочими, ведущими активную работу в своих собственных рабочих союзах; они были неизменно практичны и нетерпимы к обобщениям. Когда выступал Харди, сразу же чувствовалось, что это человек, прямо выражающий чаяния и стремления огромных масс эксплуатируемых людей, что он говорит, опираясь на свой и их жизненный опыт. Он нечасто выступал на международных съездах, но, когда это случалось, его искренность и практичный ум, окрашенные глубоким нравственным чувством, производили сильнейшее впечатление.

Съезд подчеркнул необходимость создания международного молодежного движения с целью объединить социалистические и рабочие молодежные организации в разных странах, особенно для борьбы с милитаризмом. Во время заседаний Карл Либкнехт, который уже сидел в тюрьме за антивоенную деятельность, подошел ко мне и сказал: «Я начерно составил проект молодежного интернационала. Вы не поможете придать ему законченный вид?»

Когда съезд объявил перерыв в работе, около двадцати из нас остались и встретились в небольшом зале, чтобы взяться за этот проект. Помимо меня и Либкнехта здесь были Генриетта Роланд-Хольст из Голландии, Даннеберг из Вены и Генри де Манн из Бельгии. В то время де Манн был талантливым молодым левым радикалом и пламенным антимилитаристом. Работая вместе с ним в качестве переводчиков на различных международных форумах, мы стали очень хорошими друзьями. Когда разразилась Первая мировая война, его антимилитаризм, как и у многих других людей, видоизменился, и сейчас он является членом правительства Бельгии. Карьера Либкнехта шла совершенно в противоположном направлении. Карл уже был самым популярным из молодых немецких социалистов и вождем левого крыла партии. От сына Вильгельма Либкнехта можно было бы ожидать блестящего ума, но не всегда дети великих революционеров следуют в политике по стопам своих отцов. Своим страстным, беспокойным и бурным характером Карл был похож на отца. Даже в то сравнительно спокойное время казалось, что этому человеку не суждено «умереть в своей постели». Он не только выполнял любую работу и брал на себя любые обязанности, какие от него требовались, но казалось, он постоянно ищет себе новой работы и деятельности.

На съездах, между и после заседаний, мы обычно много времени проводили вместе в кафе, где немцы с наслаждением пили свой кофе или пиво, читая бесконечно разнообразные газеты. Карманы Карла всегда лопались от всяких газет. Когда мы работали вместе и разговаривали тогда в Штутгарте о войне и революции, у наших слов не было какого-то конкретного приложения. Мне не могло и присниться, что весть об ужасной смерти Карла двенадцать лет спустя настигнет меня в первой республике рабочих.


К 1912 году война с Триполитанией и Балканские войны сделали конфликт между империалистическими государствами реальностью, а угрозу мировой войны неотвратимой. Проведение съезда интернационала в Базеле в тот год имело своей целью продемонстрировать противодействие этой угрозе и подготовку к конкретным действиям на случай распространения балканского конфликта. Здесь Жорес вставил в штутгартскую резолюцию ссылки на революционные восстания, которые последовали за Франко-прусской и Русско-японской войнами. Повестка дня содержала только один пункт – война и международный социализм. Напряжение было очень высоким, когда мы предвидели катастрофу и задавали себе вопрос, сможет или нет авангард рабочего класса в странах, вовлеченных в конфликт, справиться с этой ситуацией и последуют ли массы за нашими лозунгами. Бебель был прав, когда сказал нам, что мы, молодое поколение того времени, знаем так мало о том, что такое война.

Кульминацией съезда было открытое собрание, которое проводилось в соборе Базеля. Это не было политическое собрание. Это была большая народная демонстрация, в которой приняло участие почти все население города. Большинство людей не смогли попасть внутрь собора, так что некоторым нашим ораторам приходилось обращаться к огромной аудитории, собравшейся снаружи. Тот факт, что мы смогли провести этот митинг в соборе, указывал на нашу силу и настроения в народе в то время. Когда Бебель и Жорес, представлявшие французских и немецких рабочих, появились перед той огромной аудиторией, казалось, они официально извещают свои правительства и весь мир, что никогда не допустят войны между этими двумя государствами.

От итальянской партии на съезд были делегированы мы с Агнини, который был одним из старейших членов партии. И когда Агнини стал выступать против войны от имени Социалистической партии Италии – а это уже было продемонстрировано во время авантюры с Триполитанией, – его речь была встречена бурными аплодисментами даже еще до того, как я ее перевела. После того как я перевела ее по очереди на французский, немецкий и английский языки, все слушатели, включая представителей прессы и гостей, встали со своих мест и зааплодировали. И только когда Бебель вышел вперед и обнял меня, я поняла, что эти аплодисменты предназначались мне.

«Товарищ Балабанова, – сказал он, – слушая вас, я чувствовал, что слышу и вижу живое воплощение интернационала».

В то время в Америке жизни двух итальянских синдикалистов, Этторе и Джованнитти, которые возглавляли забастовку в Лоренсе, угрожала опасность. Будучи членом Исполнительного комитета, представляющим Италию, я подала на рассмотрение резолюцию с протестом против того, как ведется их дело. Она призывала организации рабочего класса всего мира отозваться на этот протест. Резолюция, подписанная самыми известными делегатами базельского съезда, была отправлена телеграфом в США. Я помню те чувства и те опасения, с которыми мы ожидали исхода суда. Когда, наконец, пришло сообщение, что эти двое освобождены, мы сильно радовались. Кто бы поверил в то время, что трагедия Сакко и Ванцетти будет возможна?


Бебель умер на следующий год. Эту весть привез мне в Милан Муссолини. Он казался почти таким же расстроенным, как и я, из-за этой невосполнимой утраты. Спустя годы этот человек, который в те дни написал такую трогательную статью в память о нем в «Аванти», будет подвергать преследованиям и унижениям тысячи учеников Бебеля в Италии.

Меня как представителя итальянской партии послали на похороны Бебеля, и я немедленно выехала из Милана в Цюрих. Приехав туда рано утром, я поспешила в цветочный магазин, чтобы купить букет красных роз, которые так любил Бебель. Какой-то молодой человек и я были единственными покупателями, и он тоже покупал красные розы.

Когда он вышел из магазина, продавец спросил меня: «Вы знаете, кто это был? Это внук Августа Бебеля».

После смерти своей любимой жены Бебель щедро дарил всю свою нежность и любовь этому молодому человеку, ребенку его единственной дочери, муж которой, врач по профессии, умер во имя науки в результате медицинского эксперимента.

Когда я приехала в Народный дом, где тело Бебеля было выставлено для прощания, двери в зал еще не были открыты для публики, но Оскар Кон, один из самых щедрых и благородных людей, которых я когда-либо встречала, – сейчас он уже умер в эмиграции – позволил мне войти. Мои цветы были первыми положены к гробу, но три дня спустя, когда проходили похороны, к ним добавились тысячи венков и огромных букетов красных цветов. Когда я стояла рядом с его телом, мое ощущение того, что Бебель заслужил свое право на покой, было сильнее, чем мое личное горе. Я словно предвидела трагедию, которая скоро должна была постичь наше движение и человечество вообще, и чувствовала облегчение оттого, что он будет избавлен от знания об этой трагедии.

Тысячи рабочих, школьников, социалистов из разных стран прошли мимо его гроба в те три дня. Им едва хватало времени, чтобы положить свои цветы и взглянуть на него, потому что сзади шли другие тысячи. Среди них были старики и старушки в поношенном платье; старики держали в руках свои смятые шляпы, а женщины вытирали глаза уголками передников. Я слышала, как одна женщина повторяла своим детям: «Посмотрите на него в последний раз. Он был нашим отцом, теперь мы сироты».





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх