Глава 11

За попыткой итальянских и швейцарских социалистов собрать воедино в Лугано в сентябре 1914 года остатки интернационала и повести борьбу против войны последовали международные женские конференции и конференции молодежных секций движения весной 1915 года. Когда я получила письмо от Клары Цеткин с просьбой помочь ей организовать конференцию, на которой представители работниц из воюющих и нейтральных стран могли бы продемонстрировать свое враждебное отношение к войне, я с радостью согласилась и встретилась с ней в Лугано, чтобы обсудить этот вопрос. На Клару так подействовал провал немецкой социал-демократии, которой она посвятила лучшие годы своей жизни, что я думала, она никогда не придет в себя от этого потрясения. После нескольких дней обсуждения и разработки планов было решено созвать конференцию в Берне во время Пасхальной недели. Затем она уехала в Голландию, а я возвратилась в Берн.

Большевички, которые жили в эмиграции в Швейцарии, – среди них была Крупская, жена Ленина, и Лилина, жена Зиновьева, – проявили большой интерес к планам этой конференции. Естественно, Россия будет представлена делегатками, живущими за границей. Ввиду сложностей, сопутствующих путешествиям в то время, мы были рады принять делегатов из Германии, Франции, Англии и Италии, а также из нейтральных стран. Это было первое неопровержимое доказательство того, что война не уничтожила узы интернациональной солидарности среди социалистов.

Наша конференция должна была выполнить две задачи: во-первых, сделать достоянием гласности тот факт, что, несмотря на запреты правительств и противодействие лидеров рабочего движения, женщины собрались вместе и работали во имя мира и социализма; нашей второй задачей было сформулировать лозунги для этой борьбы и опубликовать листовку для женщин, для которых реакция на войну означала первый подход к решению социальных проблем, и объяснить причины и последствия войны, а также способ, при помощи которого их можно устранить.

Наше воззвание к ним начиналось так: «Где ваши мужья, ваши братья, ваши сыновья? Почему они должны уничтожать друг друга и все то, что они создали? Кому выгоден этот кровавый кошмар? Только меньшинству военных спекулянтов… Раз не могут говорить мужчины, должны говорить вы. Работающие женщины воюющих стран, объединяйтесь!»

Эта конференция сама по себе была моральной победой, но одно обстоятельство подвергало опасности всю ситуацию и угрожало уничтожить единодушие, необходимое для достижения морального эффекта. Отсутствия даже одной подписи на нашем манифесте – отсутствия, которым воспользовалась бы националистическая пресса, – было бы достаточно, чтобы убедить широкую публику в том, что «интернационалисты не могут достичь согласия между собой». Столкнувшись с таким положением, большевички, работавшие под руководством Ленина, представили на рассмотрение резолюцию, которая не имела отношения к цели нашей конференции и которую большинство делегатов не могли подписать. Эта резолюция призывала к немедленному организационному разрыву с большинством в действующих социалистических и рабочих партиях и к образованию нового интернационала. Она также призывала к превращению империалистической войны в гражданскую.

Ленин – через большевичек – был озабочен политической, фракционной проблемой, влияющей на будущее самого политического движения. В ноябре 1914 года он уже поднимал лозунг «Да здравствует Третий интернационал!» в большевистской газете, которая выходила в Швейцарии.

Этот эпизод впервые открыл мне одну из черт характера Ленина, которую я стала полностью понимать лишь после Октябрьской революции. Пока он был эмигрантом, вождем небольшой группки революционеров, я так и не смогла уловить, почему его так заботило количество голосов, поданных за различные резолюции на интернациональных собраниях и заседаниях руководства, или почему он так много времени тратил на споры по какой-либо точке зрения, существовавшей среди делегатов, которых он ни в коем случае не смог бы переубедить. Меня особенно удивило то, что он ведет себя так во время войны, когда всеобщая трагедия столь колоссальна, а наше движение так ослаблено. В России, где у меня была возможность наблюдать за ним более внимательно, я была поражена, увидев, что даже в самые суровые и опасные времена он тратил время и силы, пытаясь убедить нескольких иностранных делегатов, чье влияние было незначительным. Ленин рассматривал каждого человека и каждое, даже малое, общественное событие с точки зрения революционного стратега. Вся его жизнь была вопросом стратегии, и каждое его слово, произнесенное публично, имело дальний политический смысл. Каждый инцидент и тенденция были для него звеньями в общественной причинно-следственной цепи, которыми надо пользоваться в теоретических и практических целях. Понимая, безусловно, незначительность поддержки нескольких эмигрантов, он тем не менее продолжал бороться за свои резолюции или свою точку зрения часами и днями – хотя бы только для того, чтобы его аргументация была внесена в анналы социалистических съездов и заседаний. Он всегда был озабочен их исторической важностью. Даже после того, как русская революция наделила его огромной властью и ответственностью, большая часть его внимания и энергии уходила на старые внутренние фракционные споры между большевиками и меньшевиками.

На съезде женщин в Берне, хоть большевики и осознавали полностью основополагающую важность единства, они не делали ни малейших уступок. Клара Цеткин снова и снова взывала к ним, чтобы они отозвали свою резолюцию. Она была совсем больна, и те из нас, кто знал, что только огромная сила воли держит ее в это время на ногах, боялись серьезных последствий, которые эта борьба могла иметь для ее здоровья. После многочасовых безрезультатных дискуссий Клара, совершенно обессиленная, предложила сделать перерыв. Во время него она удалилась с делегатами-большевиками и Лениным в отдельную комнату. Здесь Ленин, наконец, согласился пойти на компромисс. Большевики проголосуют за резолюцию большинства при условии, что их резолюция появится в официальном отчете о конференции. Этот длительный тупик был преодолен, и конференция закончилась успешно. Когда я пришла в комнату Клары Цеткин, я застала ее с сердечным приступом, и, думая, что умирает, она звонила в Германию своим сыновьям.

Несколько недель спустя та же самая сцена, что была на съезде женщин, повторилась на съезде молодежи, который также проходил в Берне. Здесь она произвела даже еще более обескураживающее впечатление на тех из нас, кто уже был ее свидетелем раньше. Пример женской конференции побудил социалистические молодежные организации, включая многих будущих солдат в ближайшие три года, на такую же демонстрацию. Это собрание было более трудным и опасным для его участников. И все же ряд молодых социалистов из воюющих стран умудрились на него приехать. Здесь последователи Ленина подали на рассмотрение ту же самую поправку, и дело зашло в тот же самый тупик. Пока шла вялая дискуссия, я встретилась с Лениным в ресторане Народного дома, где он сидел на том же самом месте, с которого он направлял своих сподвижниц несколькими неделями раньше. Я иронически спросила:

– Владимир Ильич, вы сюда пришли чаю попить или ради резолюции?

Он бросил на меня раздосадованный взгляд.

И снова в конце концов было принято то же самое компромиссное решение.


Итальянская партия решила наращивать усилия в направлении созыва международного съезда социалистов из всех воюющих и нейтральных стран. Один из ее самых популярных депутатов, Моргари, был делегирован для ведения переговоров с лидерами пошатнувшегося интернационала. Позиция его председателя, Вандервельде, который в то время был членом бельгийского правительства, была символичной. «Пока немецкие солдаты находятся в Бельгии, никаких разговоров о мире быть не может», – сказал он и признался, что считает интернационал заложником союзников.

Вскоре стало ясно, что мы можем защищать честь интернационализма, только продемонстрировав, что несостоятельность нашего движения не является всеобщей, что в каждой воюющей стране отдельные люди и меньшинства остались верными своей вере. Чтобы содействовать расширению этого процесса и посылать в «Аванти» подлинные новости из нейтральной страны, я переехала в Швейцарию. Здесь я получила первое сообщение об антивоенной декларации Карла Либкнехта, оглашенной в рейхстаге в декабре 1914 года. «Аванти» была первой газетой, которая опубликовала ее.

Несколькими годами раньше рабочими организациями в Берне был построен современный Народный дом. Он включал в себя гостиницу, в которой я жила и которая стала неофициальной штаб-квартирой нашей интернациональной деятельности на благо мира. Здесь собиралось большинство приехавших в Швейцарию зарубежных радикалов, жаждущих новостей из других стран; в их число входили и те, которым пришлось пробираться сюда нелегально. Те люди, которые заходили ко мне в Берне, были не официальными посланцами, а людьми, переживавшими несостоятельность своих партий. Они рисковали своей свободой ради того, чтобы принести вести от немецких, австрийских и французских социалистов, которые не отступили от своих принципов, которые донесли до нас, что означает война для тех, кто сидит в окопах и за ними, которые пытались наладить связь со своими товарищами в других странах в надежде создать международное движение против войны. Их враждебное отношение к своим правительствам и к своим бывшим лидерам было поразительным, и я отметила, что немецкие социалисты среди них зачастую были более терпимы к французским социал-патриотам, а французские – более склонны находить оправдание неуспехам немецких официальных лидеров, чем своих собственных. И хотя такое отношение приводило к ошибочным выводам, я воспринимала его как попытку бороться с широкой лавиной националистического шовинизма.

Необходимость установления регулярных отношений и координации общих действий между представителями различных антивоенных течений делалась все более и более очевидной. Инициатива создания такого ядра исходила, главным образом, от Роберта Гримма, энергичного и умного швейцарского журналиста и вождя социалистов. Газета, которую он редактировал, Berner Tagwacht, содержала всю, какую только можно было опубликовать, информацию о противостоянии войне в различных странах. Во время своих частых поездок в Берн Моргари поощрял это движение.

Подготовка к съезду выступающих против войны социалистов была окутана секретностью. Когда на съезд, который открылся в небольшом швейцарском городке Циммервальд 5 сентября 1915 года, приехали делегаты из Германии, Франции, Италии, России, Польши, Венгрии, Голландии, Швейцарии, Швеции, Норвегии, Румынии и Болгарии (английские делегаты не смогли получить паспорта), удивились даже многие наши друзья. Участие в съезде делегатов из воюющих стран было свидетельством большого мужества и решимости, так как общение с «врагами» с целью обсуждения военных вопросов могло быть расценено как предательство.

Определяющим фактором в войне на тот момент были отношения между Францией и Германией, и солидарность нашего движения во многом зависела от совместной работы в борьбе за мир делегатов из этих двух стран. Как только представители этих «непримиримых» народов получили возможность встретиться и обсудить сложившуюся ситуацию, их отношение доказало, насколько искусственна и нечестива была вся кампания националистической ненависти. Один только этот факт мог бы оправдать Циммервальдское движение, даже если бы ему не удалось возродить международный социализм в то время, когда был разрушен Второй интернационал и массы потеряли веру.

Работа в Циммервальде началась с заявления, подписанного немецкими и французскими делегатами. Представители Германии Ледебур и Хофман, а также представители Франции Мерхайм и Бурдерон предложили подписать декларацию о том, что «эта война – не наша война», и пообещать работать на благо мира без аннексий – мира, который рассеет национальную ненависть. Это предложение было встречено продолжительными аплодисментами. Во время составления этого документа и в то время, пока я переводила обсуждение, на меня глубокое впечатление произвел тот факт, что именно немецкие делегаты настояли на том, чтобы в числе первых наших требований стоял немедленный вывод войск из Бельгии. В дополнение к этой декларации было необходимо сформулировать программу, с которой согласились бы все делегаты и которая была бы применима к сложившимся условиям и понятна рабочим во всех странах.

В русскую делегацию входили представители от большевиков, меньшевиков и эсеров. Из тридцати пяти делегатов конференции Ленин командовал восемью, включая швейцарца Платтена. Позднее этот большевистский блок стал называть себя «циммервальдскими левыми».

Наше заявление большинства осуждало войну как империалистическую с обеих сторон, отвергало голосование за военные кредиты и призывало к борьбе против войны и за социализм. Но большевики настаивали, как это было на съезде женщин и съезде молодежи, на своей резолюции, которая призывала к открытой гражданской войне, к немедленному разрыву со Вторым интернационалом и к организации Третьего интернационала. В конце именно они предложили тот же самый компромисс – вероятно, потому, что на внутренних «фракционных» встречах с делегатами, которых он надеялся склонить на свою сторону, Ленин не имел такого успеха, на который надеялся. (Одна только дискуссия с французским делегатом Мерхаймом длилась восемь часов.)

Манифест, который в конце концов был принят единогласно, гласил:

«Разжигатели войны лгут, когда утверждают, что война освободит угнетенные народы и послужит демократии. В реальности они хоронят свободу своих собственных народов, равно как и независимость других наций… Вам, мужчины и женщины труда, всем, кто страдает от войны и ради войны, мы говорим: «Вне границ, вне полей сражений и опустошенных стран, пролетарии всего мира, объединяйтесь!»

Надежда на то, что наше воззвание произведет какое-нибудь впечатление на народы воюющих стран, чувство выполненного трудного и сложного задания (международный съезд в военное время) дали всем нам ощущение расслабленности и облегчения. Съезд назначил орган исполнительной власти в составе четырех человек: Роберта Гримма и Шарля Нэна от швейцарской партии, Моргари и меня от итальянской партии. Штаб-квартира движения обосновалась в Берне, а его исполнительный комитет получил название Международный социалистический комитет (МСК).

В предисловии к книге о Циммервальдском движении, которую я написала для архива истории социалистического и рабочего движения и опубликовала в Германии в 1928 году, я подчеркнула, что «в период с конца июля по март 1919 года (когда был создан Третий интернационал) не было никакого международного социалистического движения, за исключением тех партий, групп и отдельных людей, которые присоединились к Циммервальдскому движению и чьим рупором был МСК в Берне». Если бы не это движение, историки могли бы утверждать, что война уничтожила не только организации, но и саму сущность интернационализма рабочего класса. На протяжении десятков лет рабочие организации в Европе брали на себя обязательство противостоять и препятствовать войне. Когда была объявлена война между Австрией и Сербией, эти обязательства были повторены на огромных митингах, созванных социалистами по всему миру. Затем вдруг содержание и тон большинства рабочих газет изменились, были отданы голоса за военные кредиты, вчерашние товарищи стали сегодняшними врагами. Чтобы понять недоумение и замешательство тех людей, для которых социализм был путеводной звездой, необходимо вспомнить о паническом страхе перед реальными и воображаемыми вторжениями, о хаосе в мыслях, вызванном сложной механикой националистической пропаганды, и об изолированности каждой нации от других при помощи жесткой цензуры. И посреди этой неразберихи и пропаганды голос Циммервальда возвестил: «Мы, представители социалистических партий, профсоюзов, меньшинств различных воюющих и нейтральных стран, собрались, чтобы восстановить международные связи рабочих, воззвать к их разуму и призвать их к борьбе за мир. Это борьба за свободу, братство, социализм!»

Невозможно точно определить силу воздействия этих слов, произнесенных в то время, когда шовинистическая лихорадка была в самом разгаре. Этот манифест был подписан социалистами и синдикалистами, хорошо известными в своих странах, и этот пример их мужества и чувства ответственности не мог не раздуть тлеющие угли интернационализма и решимости, где бы эти слова ни были прочитаны.

В начале 1916 года стало очевидно, что надежды на быстрое окончание мировой войны мало. Конфликт зашел в тупик, и правительство каждой страны решило воевать до конца. Терпение и стойкость жертв оказались больше, чем сторонники и противники войны себе представляли. Растущее понимание среди групп рабочих, что должно быть какое-то международное движение против войны, отразилось в росте и активности Циммервальдского движения. Наша попытка координировать усилия отдельных людей и групп стала затруднительной, так как цензура и запреты стали жестче.

Но настало время, когда последователи Циммервальда стали достаточно многочисленны, чтобы занять открытую позицию в парламентах различных стран. Мы старались созывать на встречи различные парламентские группы, которые соглашались с нашей платформой, чтобы побудить их делать такие же заявления, основанные на этой платформе, и требовать немедленного мира без аннексий. Итальянские социалисты предвидели это решение не только в палате депутатов, но также и в сотнях окружных и муниципальных советов. Они донесли содержание циммервальдского манифеста до народных масс, а также до консерваторов и милитаристов. Но в других европейских странах, где сторонники Циммервальдского движения представляли меньшинство, их усилия были дезавуированы большинством представителей их партий. Так, в частности, обстояло дело в таких влиятельных странах, как Германия и Франция. В течение 1916 года в Германии растущее число депутатов-социалистов, возглавляемых Карлом Либкнехтом и Отто Руле, выступило против голосования по военным кредитам, и их лидеры были исключены из партийной парламентской фракции. В начале года в рядах немецкой социал-демократии произошел первый организационный раскол на социалистов, которые были против войны, и социалистов, которые были за нее. Но позиция антивоенно настроенных социалистов была не такой эффективной, пока не нашла отклик в других странах.

Мы решили созвать второй циммервальдский съезд, чтобы на нем в качестве делегатов присутствовало как можно больше парламентских представителей. Он проводился в Кинтале, маленьком городке, спрятанном в Швейцарских Альпах, 24 апреля 1916 года.

Сорок три делегата приехали из Германии, Франции, Италии, России, Польши, Сербии, Литвы, Латвии и нескольких нейтральных стран. Среди французских делегатов было три члена палаты депутатов: Поль Бризон, Раффин Дюган и Александр Бланк. Эти три «кинтальских паломника», как их стали называть, заслуживают место в истории за проявленное ими мужество. Даже те французы, которые когда-то осудили их как предателей, говорили о них с уважением. Моей задачей было собирать вместе делегатов и переводить дискуссии между французскими и немецкими делегатами. Было важно переводить не только их слова, но также их душевный настрой, чтобы создать атмосферу дружбы и избежать каких-либо недоразумений. Это было непросто, так как делегаты были столь разными по возрасту и происхождению. Это был первый случай, когда три французских депутата присутствовали на международном съезде, а речь Бризона в особенности показалась банальной и даже фривольной многим опытным марксистам. Впоследствии его работа на заседаниях комитета, а особенно его последовательная позиция представителя Циммервальдского движения, когда он и его коллеги-депутаты отказались голосовать за военные кредиты, доказали, что его манера говорить не является истинным отражением его внутреннего отношения.

Наше заявление подчеркивало, что война обязательно несет поражение народам обеих воюющих сторон, и призывало к немедленному миру без аннексий. Далее оно гласило:

«Ваши правительства и пресса говорят вам, что войну нужно продолжать, чтобы покончить с милитаризмом. Не позволяйте себя обманывать. С милитаризмом любой страны может покончить только народ этой страны.

Они говорят вам, что война должна длиться, чтобы стать последней. Это тоже ложь. Никогда ни одна война не уничтожала войны. Наоборот, война будит желание отомстить.

Продолжительный мир может дать только победивший социализм!»

Нужно было решать и другие спорные вопросы. Сторонники большевиков, которые составляли «группу левых», снова начали настаивать на немедленном учреждении Третьего интернационала. Так как события прошедших семи месяцев разрушили иллюзии тех, кто раньше верил в то, что Второй интернационал сможет действовать, резолюция большевиков получила большую поддержку в Кинтале, чем в Циммервальде. Это нельзя было рассматривать как победу большевистской концепции нового интернационала. Как и всегда, они жаждали создать движение меньшинства, в то время как большинство из нас стремились склонить на свою сторону как можно больше рабочих и создать массовое движение.

Я работала в Циммервальдском движении с самого начала, присутствуя на всех его заседаниях и неформальных собраниях. Зная о характерных трудностях, связанных с участием в движении, и о смелости, требующейся от его сподвижников, отдельные резолюции и фракционные разногласия, которые в нем возникали, я не считала существенными. Эту мою позицию позднее подкрепила эволюция радикальных партий и тактика русских большевиков, теперь коммунистов. Я всегда полагала, что освобождение труда должно достигаться, главным образом, пробуждением масс и воспитанием в них осознания своих человеческих и социальных прав, а большевики настаивали на том, что преобразование общественного строя должно совершаться сравнительно небольшим меньшинством людей под руководством еще меньшего меньшинства. Для этих меньшинств фракционные различия и резолюции, их выражающие, безусловно, приобретают огромную важность. Наша цель та же, но подход другой.

Поскольку война продолжалась, предлагались разные утопические планы и проекты для восстановления мира. Большая их часть была предназначена примирить империалистические цели разных правительств и при этом также примирить с этими целями рабочих, которые были против войны. Наша конференция в Кинтале предостерегала против этих попыток и иллюзий и подчеркивала, что милитаризм и война своими корнями уходят в условия, которые сами по себе должны быть уничтожены.

Конференция закончилась в первые часы 1 мая 1916 года. И хотя я непрерывно работала на протяжении сорока восьми часов, я предложила, чтобы мы дождались утра Международного дня труда, символа единства рабочего класса.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх