Глава 7

1908–1910

Болгария и младотурецкое движение. – Державы признают князя Фердинанда царем Болгарии. – Мое пребывание в Голландии. – Назначение послом в Санкт-Петербург

Весной 1908 года британское правительство выдвинуло далеко идущий план реформ для Македонии, который был с большим удовлетворением встречен в Болгарии; неприязненное отношение России к этим предложениям еще больше подтолкнуло Болгарию к сближению с Великобританией. Однако в конце июля на политической сцене внезапно возник новый фактор – конституционное движение в Турции, и это событие застало Европу врасплох. Первой реакцией в Софии был скептицизм, и имперский декрет, восстанавливающий действие Конституции 1876 года, посчитали уловкой с целью выиграть время и тем самым уклониться от проведения реформ. По этой причине первые предложения, сделанные младотурками македонским комитетам, были отклонены; но по мере того, как конституционное движение набирало силу, встал вопрос о том, как новое положение дел отразится на интересах Болгарии. С одной стороны, предполагалось, что конституционный режим, если он действительно будет реализован, даст болгарскому контингенту в Македонии возможность развиваться как политически, так и экономически, с другой стороны, были опасения, что это может поставить под угрозу болгарские национальные интересы в Македонии. Правительство, не зная, поддерживать это движение или противодействовать ему, выбрало выжидательную позицию, но пока оно обдумывало свою политику, в Константинополе произошло событие, определившее его выбор. Представитель Болгарии не получил приглашения на обед в честь дня рождения султана, который министр иностранных дел Турции давал для глав иностранных миссий, на том основании, что данный обед предназначался для представителей иностранных держав и если с господином Гешовым ранее обращались как с членом дипломатического корпуса, то это оплошность дворцовых служб. После этого господин Гешов получил приказ возвратиться в Софию. Этот инцидент, каким бы ничтожным он ни был, поставил вопрос о международном статусе Болгарии; в правительстве почувствовали, что, если они сейчас уступят в вопросах этикета, впоследствии им придется отказаться от других прав и привилегий, основанных на ряде прецедентов, противоречащих условиям Берлинского трактата. Номинальное право Турции на верховную власть в прошлом служило лишь только источником постоянных трений, и поэтому там решили разорвать существующую связь. Момент для такого шага был выбран очень удачный. Они знали, что Австро-Венгрия планирует аннексию Боснии и Герцеговины, и, поскольку князь Фердинанд собирался навестить австрийского императора в Будапеште, было нетрудно договориться о том, чтобы два эти события прошли одновременно. Очень своевременная забастовка на Восточной железной дороге и последующая остановка движения во всей Южной Болгарии дала им еще один лишний предлог, затрагивавший национальные чувства гораздо сильнее, чем инцидент с Гешовым, и они немедленно заняли болгарскую часть дороги. Удержание дороги было столь важно для успеха кампании за независимость, что, даже когда забастовка закончилась, правительство, несмотря на представления держав, вынесло 28 сентября решение не возвращать ее компании. После этого события начали развиваться стремительно, и 4 октября на заседании Совета министров, проходившем под председательством князя, только что вернувшегося из Венгрии, было принято решение о провозглашении независимости. На следующий день в древней столице Тырново его высочество был торжественно провозглашен царем Болгарии.

Незадолго до этого, в августе, мне был предложен пост представителя в Гааге, но потом, ввиду серьезности создавшегося положения, меня попросили остаться в Софии, пока кризис не разрешится. Я согласился на это предложение с тем большей готовностью, что оно сопровождалось заверениями, что если я его приму, то ничего не потеряю в финансовом плане. Естественно, я расценил эти слова как обещание, что я буду получать такое же жалованье, как в Гааге, что было на 2000 фунтов больше, чем в Софии. Но когда после восьми месяцев непрерывной напряженной работы с канцелярией, состоящей из одного-единственного вице-консула, которому по собственной инициативе помогали моя жена и дочь, я потребовал выполнения этого обязательства, мне ответили вежливым non possumus (не в состоянии – лат.).

Переговоры, последовавшие за объявлением независимости, сосредоточились на двух вопросах: о Восточной железной дороге и о дани, которую выплачивала Восточная Румелия. Мир был сохранен лишь благодаря энергичному вмешательству Великобритании, Германии и России, поскольку страны Тройственного союза мало что сделали, чтобы предотвратить разрыв. Большинство болгар крайне негативно относились к тому, чтобы платить за независимость в твердой валюте, и, хотя князь Фердинанд в телеграмме президенту Французской республики признал право Турции на компенсацию, его правительство заявило, что он как конституционный монарх не имел право делать такие заявления без предварительной консультации с ним. Великобритании, так же как и России, не понравилось, что декларация независимости была провозглашена в тайном сговоре с Австрией. Особое негодование России было связано с тем, что она расценила как измену со стороны князя Фердинанда: его стараниями главная роль в событии, которое должно было стать fete de famille Slave (праздник в семье славянских народов – фр.), досталась Австрии. Общественное мнение Великобритании горячо поддерживало младотурок, и британская пресса не только открыто демонстрировала симпатии к обиженной стороне, но и громко возмущалась поведением Болгарии. Лично я, тем не менее, был на стороне последней и все время, пока длился этот кризис, был ее адвокатом перед британским правительством, так как младотурки, с чьими представителями я познакомился в Софии, не внушали мне ни симпатии, ни доверия. Мой российский коллега, господин Сементовский придерживался той же линии, и, поскольку Россия боялась, что ее место могут отдать Австрии, она в конце концов заняла полностью проболгарскую позицию, которая не совсем совпадала с мнением британского правительства относительно нерушимости договоров.

С самого начала Болгария заявила, что не может заплатить за железную дорогу больше 82 миллионов франков и что она не будет платить дань за Восточную Румелию за период, прошедший после объявления независимости. Она знала, чего хочет, и была твердо намерена добиться своего. Как я объяснил положение в министерстве иностранных дел, ей некуда отступать, и она не подпишет пустой чек, чтобы державы потом его заполнили. Два раза, в январе и апреле 1909 года, Болгария готова была вступить в войну с Турцией, так как, на ее взгляд, переговоры шли слишком медленно, и в конце концов добилась своего. Состоявшееся 19 апреля 1909 года подписание турецко-болгарского протокола о признании независимости стало возможным, в значительной степени, благодаря давлению, оказанному британским правительством на Порту. Россия, естественно, хотела первой из всех держав признать новый статус Болгарии, и 21 апреля император Николай II прислал князю Фердинанду телеграмму, в которой поздравил его страну с обретением независимости. Двумя днями позже французский представитель и я передали болгарскому правительству официальное признание наших стран, а 27-го числа нашему примеру последовали представители Австрии, Германии и Италии.

Все эти несколько месяцев, пока длился кризис, я должен был воздерживаться от официальных контактов с князем Фердинандом, и неофициальное общение между нами проходило через главу его кабинета. Как непризнанный государь, он стал еще более чувствителен к любым проявлениям непочтительности в свой адрес, и, хотя у него не было причин жаловаться на недостаточно уважительное отношение с моей стороны, однажды он прислал ко мне главу кабинета, чтобы обратить мое внимание на насмешливый комментарий, которым одна английская газета сопроводила изображение его триумфального въезда в Софию после провозглашения независимости. Князь, плохо державшийся в седле, не смог прибыть к назначенному времени, и, когда прошел уже почти час, а он так и не появился, какой-то остряк заметил: «Наверное, его величество приятно проводит время в компании своего коня». По какой-то известной лишь ему одному причине князь Фердинанд заподозрил, что автором разгневавшей его заметки была моя дочь, и, хотя я с негодованием это отрицал, он снял свои обвинения лишь тогда, когда вскоре после этого выяснилось, что настоящим виновником был один очень известный журналист. После того как британское правительство признало его царем, между нами установились самые сердечные отношения, и на обеде, который он нам дал накануне нашего отъезда в Гаагу, он почти с нежностью пожелал нам доброго пути.

Я уже обращал внимание публики на некоторые стороны характера князя Фердинанда и неоднозначные поступки, которые он совершал на разных этапах своего жизненного пути, но прежде чем окончательно оставить эту тему, я хотел бы подытожить свои впечатления от этого человека.

То, как он расстался со Стамболовым и как он впоследствии обращался с впавшим в немилость министром; обман доверия семьи своей жены в вопросе вероисповедания наследника престола; жалкое пресмыкательство перед Россией после обращения княжича Бориса – все это открывает нам человека, движимого огромными личными амбициями и нимало не беспокоящегося по поводу таких мелочей, как способы их удовлетворения. Но беспристрастный критик, оглядывая первые двадцать два года его правления (я сейчас не обсуждаю события, произошедшие после моего отъезда из Софии), примет во внимание исключительные трудности, с которыми он столкнулся, и признает за ним определенные заслуги. Когда молодым лейтенантом австрийской армии он, несмотря на риск, решился принять болгарскую корону, многие сочли его авантюристом, обреченным на неудачу. Но князь Бисмарк оказался прав, когда заметил: «Der Coburger wird sich doch ducrchfressen» («Кобургский все преодолеет» – нем.). Не признававшийся державами в течение первых восьми лет его правления, он был, по его собственному выражению, «парией Европы», и от него потребовалась немалая твердость характера, чтобы противостоять не только открытой враждебности России, но и ее еще более опасным тайным махинациям, а также частым заговорам с целью его убить. В эти трудные годы он проявил таланты и способности, которых до этого никто в нем не видел, и против всех ожиданий показал себя успешным правителем довольно неспокойного балканского государства. Благодаря его сдерживающему влиянию княжество не вступило в войну с Турцией, и во многом благодаря его инициативе и предусмотрительности Болгария так быстро продвигалась по пути прогресса. «Je remplis ma mission philanthropique» («Я исполняю филантропическую миссию» – фр.), – однажды сказал мне князь Фердинанд, и, если бы он заменил «филантропическую» на «цивилизаторскую», он был бы недалек от истины.

Несмотря на услуги, оказанные им своей приемной родине, князь не пользовался у своих подданных любовью: он не обладал качествами, вызывающими общественный энтузиазм, а пышность и атрибуты власти, которыми он любил себя окружать, не нравились простодушному и демократичному болгарскому народу. Тем не менее ему удалось внушить определенное уважение к своей персоне, основанное на страхе, который он внушал тем, кто по долгу службы должен был находиться непосредственно рядом с ним. Рассказывали, что те из его домашних, которым случалось навлечь на себя немилость князя, прятались в дворцовом саду в надежде избежать припадка его гнева. Он был наделен множеством разнообразных интеллектуальных способностей. Он владел семью или восьмью языками, был хорошо начитан, прекрасно разбирался в ботанике и орнитологии и, если ему того хотелось, мог быть обаятельнейшим causeur (собеседник – фр.). Князь Фердинанд ценил время, но когда он бывал в хорошем настроении, он мог держать меня на аудиенции целый час или два, разговаривая о самых разных предметах на безупречном французском, периодически переходя на английский или немецкий, если во французском не находилось слов, чтобы выразить его мысль. Слабыми сторонами его характера было тщеславие и любовь к театральным эффектам, но я был бы неблагодарным, если бы забыл об участии и доброте, которые он не раз проявлял по отношению ко мне. Он обладал незаурядными способностями дипломата, но в делах внешней политики ему мешала любовь к интригам и чрезмерная уверенность в том, что он способен перехитрить кого угодно. Одним словом, князь Фердинанд был интересным и сложным человеком, которого, как он сам однажды сказал мне, весьма верно охарактеризовал король Эдуард, когда представлял ему в Мариенбаде лорда Хальдана. Тогда он назвал князя «l’homme le plus fin en Europe» («самым тонким человеком в Европе» – фр.).

В начале 1908 года князь Фердинанд женился, en secondes noces (вторым браком – фр.) на княжне Элеоноре Рейс-Кестриц. Этой даме, в отличие от ее мужа, удалось снискать любовь жителей Болгарии благодаря интересу, который она проявляла ко всему, что касалось их благополучия, особенно к работе больниц, которые были в весьма плачевном состоянии. Княгиня принимала участие в работе Российского Красного Креста во время Русско-японской войны – она была сестрой милосердия, и ее опыт и знания пришлись для меня очень кстати, когда, в результате неудачного падения с лошади, я несколько недель пролежал с переломами голени и лодыжки. Она распорядилась, чтобы меня доставили на носилках в больницу, где мне сделали рентгеновский снимок, а также выяснила у врачей, какие средства можно использовать, чтобы облегчить боль, из-за которой я не мог спать по ночам. Она часто навещала меня, сидела со мной, приносила мне цветы и проявляла доброту и заботу, которые я никогда не забуду. Ее союз с князем оказался не слишком счастливым, но она стала настоящей матерью для его детей, которые были к ней очень привязаны. Княжич Борис – теперешний царь – был тогда очень симпатичным, но застенчивым мальчиком, постоянно боявшимся навлечь на себя отцовский гнев, так как в характере князя естественная любовь к сыну сочеталась с неприятным предчувствием, которое он не всегда скрывал, что сын займет его место на престоле. Однажды в разговоре со мной он даже обмолвился, что, если болгары вынудят его отречься от престола, чтобы заменить его княжичем Борисом, они сильно просчитаются, потому что в случае вынужденного отъезда из княжества он позаботится о том, чтобы сын сопровождал его в изгнании.

Личность князя Фердинанда так затмевала все остальные, что я не счел нужным писать о его министрах, с которыми мне приходилось вести дела, поскольку они, по большей части, были марионетками, которых он дергал за нитки. Было, однако, несколько исключений из этого правила, и среди них можно упомянуть господина Петкова и господина Станчова – к обоим я испытывал глубокое искреннее уважение. Первый был выдающейся личностью. Сын крестьянина, в начале своей жизни он был революционером и близким другом Стамболова. Во время русофильской реакции, последовавшей за убийством последнего, он проводил в прессе ожесточенную кампанию против князя, однако в 1899 году помирился с ним. В итоге он стал премьер-министром. Это был самый честный и патриотичный из всех болгарских государственных деятелей и один из немногих, кто решался перед лицом монарха открыто высказывать свои взгляды. К несчастью для его отечества, в 1907 году его убили. Господин Станчов, напротив, был высокообразованным человеком, который последовательно служил дипломатическим представителем в Будапеште, Вене и Санкт-Петербурге и чьи взгляды были гораздо шире и космополитичнее, чем у большинства его соотечественников. Когда он был министром иностранных дел, между нами сложились самые сердечные взаимоотношения, и в значительной степени благодаря его усилиям по примирению позиций переговоры о заключении торгового соглашения, которые я вел, завершились благополучно. Впоследствии он был назначен представителем Болгарии в Париже, и после начала мировой войны он имел мужество предостеречь царя Фердинанда от рокового шага, который тот собирался предпринять. Из-за своих высказываний он лишился милости царя, до этого всегда ему благоволившего, и попал в опалу. Его назначение болгарским представителем в Лондоне предоставило мне желанную возможность возобновить нашу старую дружбу.

Когда я покидал Софию в конце мая 1909 года, представители почти всех партий так много говорили мне о симпатии к моей стране и благодарности за услуги, оказанные Болгарии британским правительством во время недавнего кризиса, что, если бы мне сказали, что меньше чем через десять лет Болгария будет воевать с Великобританией, я бы не поверил, что такое возможно. Вина за события, произошедшие в последующие годы, в какой-то мере лежит на дипломатии стран Антанты, и позднее я намерен это показать.

По приезде в Лондон я получил аудиенцию у короля Эдуарда, чтобы приложиться к руке монарха в знак принятия моего назначения в Гаагу. Его величество в весьма лестных для меня выражениях отозвался о моей работе в Софии и вручил мне Большой рыцарский крест ордена королевы Виктории. Впоследствии мне также пожаловали звание рыцаря-командора ордена Святых Михаила и Георгия[50] в знак признания моих заслуг перед британским правительством. Сэр Эдвард Грей дал высокую оценку моей деятельности в следующем официальном послании:

«Я бы хотел воспользоваться представившейся мне возможностью от лица британского правительства выразить вам признательность за то, как вы исполняли обязанности британского представителя в Софии, с момента вашего назначения в ноябре 1903 г., и наше полное одобрение той линии поведения, которой вы придерживались во время недавнего кризиса.

Ваши содержательные и компетентные донесения о происходящих там событиях оказали неоценимую помощь британскому правительству в его усилиях по поддержанию мира, и сдерживающее влияние, к которому вы в ряде случаев прибегали, в значительной степени способствовало достижению этой цели».

После бурной Софии Гаага была райским уголком покоя, который не возмущали никакие политические потрясения, происходившие на далеких Балканах. За исключением редких конференций по таким животрепещущим вопросам, как векселя или заседания международного арбитража, работы было совсем немного. Но за время работы в Болгарии я пережил такое бесчисленное множество кризисов, сопровождавшихся угрозой войны, что теперь с удовольствием посвящал свободное время изучению такой интересной страны, как Голландия, с ее живописными старыми городами, сокровищами искусства, легендарными памятниками и морем постоянно меняющихся восхитительных красок, которое представляли собой ее поля во время цветения тюльпанов. Лично меня Гаага, а особенно дипломатическая миссия – красивый старинный дом, служивший в XVII веке резиденцией испанских послов, – привлекала еще и тем, что с ней были связаны воспоминания о давно прошедших годах, когда мой отец был посланником при дворе королевы Софии и я жил там маленьким мальчиком.

В здании миссии нужно было заменить всю мебель сверху донизу, поэтому англо-голландская дружба развивалась и крепла под гостеприимной крышей Нидерландского института международных отношений «Клингендаль». Наш давний друг баронесса де Бринен покровительствовала нам, когда мы впервые появились в голландском светском обществе, и благодаря оказанному нам теплому приему очень скоро мы почувствовали себя там как дома. Я рад думать, что многие из тех, с кем мы тогда познакомились, до сих пор остаются нашими друзьями, и самыми преданными из них всегда были и есть теперешний представитель Нидерландов в Лондоне и его супруга. В течение всего времени, что я пробыл в Гааге, министром иностранных дел был Йонкхир ван Свиндерен, и для меня было настоящим удовольствием вести дела с человеком, наделенным таким незаурядным умом, здравомыслием и покладистым характером.

В доме ван Свиндерена, где мы были частыми гостями, мне посчастливилось познакомиться с экс-президентом Теодором Рузвельтом, совершавшим в то время тур по европейским столицам. За завтраком наша хозяйка – милая и благожелательная дама – сказала ему, что я недавно перевел первую часть «Фауста» на английский язык. Услышав это, мистер Рузвельт сразу же завел со мной разговор через стол и, начав с ранних английских баллад, перешел к беглому обзору великих английских поэтов от древности до наших дней. На мое замечание о том, что я считаю Суинберна одним из величайших поэтов нашего поколения, он ответил: «Тут я с вами согласен. В молодости, – продолжил он, – я часто после работы шел гулять в лес и там декламировал чудесные строки вступительного хора из „Аталанты в Калидоне“», – и прочитал полудюжину строк. Чтобы не быть посрамленным, я ответил: «Ну, мистер Рузвельт, если в молодости мне не везло в любви, я твердил строки из „Долорес“:

Time turns the old days to derision
Our loves into corpses or wives…»[51]

«Да, – прервал меня мистер Рузвельт, не давая мне закончить:

Marriage and death and division
Make barren our lives.[52]

Какой юноша, – продолжил он, стуча кулаком по столу, – страдая от несчастной любви, не давал выход своим чувствам в этих словах?»

Поскольку Гаага находится так близко, что можно было пообедать в миссии, а завтракать уже в Лондоне, мы могли наносить краткие визиты нашим друзьям в Англии. Особенно мне запомнилась поездка на Донкастерские скачки в сентябре 1909 года, так как там я последний раз видел короля Эдуарда. Его величество послал за мной после окончания Леджера,[53] в котором его лошадь Минору проиграла, хотя и считалась безусловным фаворитом, и с благосклонным интересом, с которым он неизменно следил за моей карьерой, начал расспрашивать меня о нашей жизни в Гааге. Рассказав о том, как хорошо нам там живется, я заметил, что жизнь в голландской столице такая мирная и спокойная, что я опасаюсь проспать, подобно Рипу ван Винклю[54] из «Сонной долины», все оставшиеся годы своей дипломатической жизни. «Не надо так думать, – сказал его величество, улыбаясь. – Что-нибудь наверняка случится». И спустя всего несколько месяцев после его кончины событие, предсказанное королем Эдуардом, действительно произошло. Я получил от сэра Эдварда Грея следующее послание:

«Министерство иностранных дел.

16 июля, 1910.

Мой дорогой Бьюкенен, Сэр Артур Николсон переходит на работу в министерство иностранных дел, и поэтому пост в Санкт-Петербурге остается вакантным. Это место имеет для нас огромное значение, и, хотя у нас установились дружественные отношения с российским правительством, существует ряд вопросов, представляющих трудности для обеих сторон и требующих от посла в Петербурге большого искусства и такта.

На основании того, что мне известно, и того, что я слышал от людей, обладающих большим, чем у меня, опытом в дипломатической службе, я полагаю, что вы с успехом справитесь с этой должностью, и, если вы сочтете ее для себя подходящей, я буду очень рад рекомендовать вас на этот пост.

Искренне ваш Э.Грей».

Я никогда не осмеливался мечтать о таком важном посольстве и в письме, в котором я благодарил сэра Эдварда за такой знак доверия с его стороны, я мог только выразить надежду, что окажусь достойным такой чести и не разочарую его ожидания. К счастью, у меня было четыре месяца, в течение которых я мог разбираться в вопросах, с которыми мне предстояло иметь дело, поскольку лишь в конце ноября 1910 года я приложился к руке монарха, принимая свое назначение. Король Георг, испытывавший к императору Николаю II самые дружеские чувства, передал со мной множество посланий для его величества, и все время, пока я оставался на этом посту, он оказывал мне честь своим доверием и поддержкой.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх