Глава 35

1918–1922

Поездка домой через Финляндию. – Телеграмма военного кабинета. – Моя неофициальная деятельность, связанная с Россией. – Мои взгляды на положение в России и на интервенцию. – Назначение послом в Рим. – Два года в Италии. – Смерть моей жены

Отъезд из посольства ранним зимним утром не способствовал повышению настроения. Электрического освещения не было, и свечи, расставленные тут и там на лестнице и в коридорах, только подчеркивали темноту. Автомобиль, медленно двигавшийся по глубокому снегу, довез нас до Финляндского вокзала. Когда мы проходили мимо угрюмых красногвардейцев, стоявших на страже, они смотрели на нас с такой злобой, что я усомнился в том, что наша поездка закончится благополучно. Троцкий не чинил препятствий моему отъезду и, как это принято, предоставил мне освобождение от таможенного досмотра. Однако он отказался, в виде любезности, распространить эту привилегию на генерала Нокса, адмирала Стенли и еще пять других офицеров, которые ехали с нами, если я не дам ему гарантии, что такие же удобства будут предоставлены военным атташе или офицерам, которых он, возможно, захочет послать в Англию. Я сказал ему, что не могу этого сделать. Наши офицеры, напомнил я ему, возвращаются домой после того, как прослужили несколько лет в России, а у него нет русских офицеров в Англии, которые желали бы возвратиться на родину, поэтому вопрос о взаимности не стоит. Комиссариат иностранных дел также отказался что-либо предпринять, чтобы зарезервировать за нами специальные места в поезде, но, поскольку мы покорили сердце начальника вокзала, презентовав ему две бутылки старого бренди, нам удалось получить спальный вагон целиком в наше полное распоряжение. Несмотря на ранний час и сильный мороз, большинство моих коллег, а также сотрудники посольства и несколько друзей из британской колонии пришли на вокзал, чтобы проводить нас и пожелать нам счастливого пути.

В целом это было весьма комфортабельное путешествие. Мы захватили с собой еду и вино и устраивали у себя в вагоне веселые пиршества. Первый день прошел без всяких происшествий, но посреди ночи мы были разбужены полусотней вооруженных солдат, которые потребовали наши паспорта. Изучив их и убедившись, что они в порядке, они оставили нас в покое, и мы снова уснули. Следующий день, 8 января, был довольно утомительным, поскольку, чем дальше мы продвигались на север, тем глубже становился снег, и тем медленнее мы ехали. По расписанию мы должны были прибыть в Торнио, на финской стороне границы, в полдень, но, когда мы в конце дня прибыли в Улеаборг,[101] нас встретил британский консул в Торнио, который сказал, что на шведский поезд мы уже не успеем. Поэтому он договорился, чтобы нас оставили на ночь в нашем вагоне и чтобы паровоз маневрировал всю ночь, возя нас туда и обратно и сохраняя, таким образом, в вагоне тепло.

Нам пришлось долго прождать на вокзале в Торнио, где таможенники всячески препятствовали прохождению нашего багажа. Поскольку нас предупреждали, чтобы мы брали с собой как можно меньше вещей, мы взяли только шесть или семь наших лучших картин, а также несколько ценных вещей из столового серебра, оставив большую часть одежды и другого имущества в посольстве. Затем, благодаря целенаправленной раздаче рублей, эти трудности были преодолены, и мы около двадцати минут ехали в открытых санях через замерзшую реку к гостинице на шведской стороне границы, в Хапаранде. В то утро я проснулся с больным горлом и уже опасался, что мне не избежать инфлюэнцы, но то ли сильный мороз (было 80 градусов по Фаренгейту) убил все микробы, то ли сказалось облегчение от сознания, что мы благополучно добрались до цивилизованной страны, но я с удовольствием позавтракал и снова был здоров и бодр.

После раннего обеда мы опять по морозу ехали на вокзал, где шведские власти любезно предоставили в наше распоряжение комфортабельный спальный вагон. Вечером в пятницу 11 января, после сорокачасовой поездки, мы прибыли в Стокгольм, где нас встретили Эсме Ховард и Колбрук – бывший почетный атташе в Петрограде. На следующее утро мы завтракали с Ховардами в нашем представительстве, а днем пили чай с кронпринцем и принцессой в их дворце. Вечером мы выехали в Христианию, куда прибыли днем 13 января. По приезде мне вручили очень лестную для меня телеграмму от мистера Балфура, которая, как я впоследствии узнал, была опубликована в лондонской печати. В ней говорилось:

«С большим сожалением узнал, что состояние вашего здоровья по-прежнему остается неудовлетворительным.

Военный кабинет поручил мне выразить вам горячую благодарность за те неоценимые услуги, что вы оказали своей стране. Члены кабинета надеются, что столь необходимый для вас отдых восстановит ваше здоровье и вы и дальше будете служить интересам общества.

Если мне будет позволено, я бы также упомянул и о своей личной признательности за все, что вы для нас сделали. Ваше мужество, самообладание и стойкость – пример для всех нас, вы стали достойным продолжателем великих традиций и идеалов своей родины».

Мы провели очень приятный вечер с семьей Финдли, которые любезно пригласили нас на обед в представительство, и 14 января в понедельник в половине восьмого утра выехали в Берген. Из-за какой-то ошибки места для нас не были зарезервированы, и первые три часа нашей поездки нам пришлось ехать третьим классом. Мы приехали в Берген только после полудня и смогли поспать лишь несколько часов, поскольку на следующее утро нам надо было вставать в начале седьмого. Поскольку считалось, что мы должны скрывать наши передвижения от немцев, нас, пока еще было темно, тайком провели на борт королевской яхты «Хеймдаль». Яхта должна была пройти через фьорд к закрытой бухте, куда к одиннадцати часам должен был прийти крейсер, посланный за нами из Лейта.[102] Когда мы туда пришли, дул сильный ветер со снегом. После двухчасового ожидания нам сказали, что теперь шансов на то, что крейсер появится до завтрашнего утра, уже нет, и нам придется провести остаток дня и ночь на яхте. Места на борту было очень мало, но коммодор делал все возможное, чтобы нам было удобно. Он потчевал нас едой и напитками, уступил моей жене и дочери свою собственную каюту, меня поселил в каюту своего первого помощника, а остальных наших спутников разместил на полу в кают-компании.

На следующее утро погода немного улучшилась. Между одиннадцатью и двенадцатью часами утра мы увидели крейсер «Ярмут» и двинулись ему навстречу. Однако ветер был еще сильный, и нам пришлось провести его в тихую бухту, где мы смогли подняться на его борт. Капитан Грейс, сын знаменитого игрока в крикет, был сама любезность и изо всех сил старался сделать так, чтобы мои бедные жена и дочь чувствовали себя более или менее сносно во время путешествия по бурному морю. Поскольку я сам не подвержен морской болезни, то с готовностью откликнулся на его предложение пообедать, перед тем как отправиться в путь. Отведав мясного пирога, а также пудинга, я удалился с большой сигарой в свою каюту. Но мне никогда раньше не доводилось испытать на собственном опыте, какие фокусы может выделывать легкий крейсер в штормовом море, и я понес наказание за свою неосмотрительность.

На следующее утро (17 января) мы вошли в спокойные воды и около трех часов дня подошли к Лейту уже при ясной погоде. Наша поездка длилась двадцать восемь часов вместо обычных четырнадцати. В Лейте нас ожидали автомобили, которые доставили нас в гостиницу в Эдинбурге, где адмирал Берни, командующий нашим флотом, поздравил нас с благополучным возвращением. После ужина, который прошел очень весело, мы сели на ночной экспресс в Лондон и прибыли туда на следующий день рано утром, пробыв в пути одиннадцать дней. Мой друг Иен Малькольм встретил нас на вокзале Кингс-Кросс и передал поздравления с прибытием от премьер-министра и мистера Балфура.

В тот же вечер я получил весьма любезную и милостивую телеграмму от короля, в которой он поздравил нас с возвращением на родину, а когда их величества вернулись в Лондон, мы удостоились чести позавтракать с ними в Букингемском дворце. Лорд-мэр, сэр Чарльз Хансон, письмом пригласил нас на обед в свою официальную резиденцию Мэншн-Хаус и также от лица города Лондона выразил восхищение тем, как я держался, несмотря на трудности, вызванные тремя последовательными сменами режима. Все, включая прессу, были ко мне внимательны и дружелюбны. На нас посыпались приглашения на обеды, как на частные, так и на официальные, и, как заметила в разговоре со мной одна дама, на некоторое время я стал «модным» послом. Кроме нескольких долгих бесед с мистером Балфуром, мне выпала честь завтракать с премьер-министром и обсуждать с ним положение в России. Я также присутствовал на двух заседаниях правительства на Даунинг-стрит, где мне был оказан самый сердечный прием. Лорд Керзон заверил меня, что телеграмма, которую я получил в Христиании, выражала чувства всех членов военного кабинета.

Однако я так устал и умственно, и физически, что во время завтрака у лорда Ридинга, который хотел узнать мое мнение о России прежде, чем отправляться с миссией в Вашингтон, мне стало плохо, и меня отвезли обратно в «Баклендз-отель». Мой доктор сказал, что всему виной переутомление, и прописал мне полный покой. К несчастью, в тот вечер случился сильный воздушный налет, и, поскольку в соседнем коридоре был стеклянный потолок, хозяин потребовал, чтобы я, несмотря на высокую температуру, спустился вниз. Я чувствовал себя так плохо, что мне было уже все равно – разбомбят нас или нет, но мне пришлось подчиниться и провести несколько часов в кресле в коматозном состоянии.

Только после нескольких недель отдыха в Ньюки я смог вернуться к активной работе. Хотя теперь у меня не было никаких официальных обязанностей, в течение полутора лет все мое время уходило на поддержку усилий моей жены по оказанию помощи британским и русским беженцам и освещение русского вопроса перед британской общественностью. Я был председателем полудюжины комитетов, занимавшихся различными сторонами российского вопроса. Я был также президентом Британского Русского клуба, основанного несколькими предпринимателями, потерявшими в России свои капиталовложения. Они понимали, что лишь неустанные совместные усилия дают им надежду спасти хоть что-нибудь от краха. Постепенно этот клуб стал местом сбора для всех, кому небезразлична Россия, и, поскольку большинство его членов было на практике знакомо со всеми особенностями экономической, финансовой и промышленной жизни России, клуб мог предоставлять правительству много полезных сведений по этим вопросам. Я глубоко сочувствовал потерям, которые понесло большинство членов клуба, и поэтому от всего сердца их поддерживал. Так, я никогда не отказывался занять кресло председателя на клубных обедах, если какой-либо высокий гость, как, например, мистер Уинстон Черчилль, удостаивал их своим присутствием.

В первых беседах с мистером Балфуром и другими членами правительства я резко возражал против полного разрыва с большевиками – на том основании, что это даст Германии полную свободу действий в ее отношениях с Россией. Однако я указывал и на тот факт, что мы не можем ни на что рассчитывать со стороны революционеров: Ленин и Троцкий, будучи людьми незаурядными, представляют собой разрушительную, а не созидательную силу. Они могут уничтожать, но не создавать. Их конечная цель состоит в свержении всех так называемых империалистических правительств, и они никогда, сказал я тогда премьер-министру, не будут работать с человеком, который в их глазах олицетворяет империализм.

Когда положение изменилось к худшему, я изменил взгляды, которые я первоначально высказывал. Большевики распустили Учредительное собрание и убили двух бывших министров, одновременно с этим Литвинов в своей речи в Ноттингеме открыто проповедовал революцию. Мы не могли допустить, чтобы неофициальный дипломатический представитель вел в нашей стране активную революционную пропаганду, однако, если бы мы применили к нему дисциплинарные меры, Троцкий предпринял бы ответные меры против сотрудников нашего посольства. Поэтому нам надо было выбирать: или договариваться с большевиками на основании полной взаимности, или полностью порвать с ними и эвакуировать наше посольство. Я склонялся ко второму варианту, поскольку существовала надежда, что союзники окажут материальную поддержку лояльным элементам на юге России, которые пока не подчинились ни большевикам, ни немцам.

Во всех речах, которые я произнес в течение следующих нескольких месяцев как в Русском клубе, так и в других местах, я последовательно выступал за политику вооруженной интервенции. Проблема России, настаивал я, является доминирующим факторов международной ситуации, и, пока она не решена, в Европе не будет прочного мира. Более того, если мы предоставим Россию ее участи, это может привести к тому, что в один прекрасный день Германия получит доступ к огромным людским ресурсам и баснословным минеральным богатствам России. Если же большевики упрочат свое положение, то их агенты и дальше будут распространять подрывные коммунистические доктрины на большей части Европы и Азии. Я поддерживал не крупномасштабное вторжение с той целью, которую противники интервенции именовали завоеванием России, но придание армии Деникина и другим антибольшевистским армиям подкрепления из небольшого добровольческого корпуса, который после заключения перемирия мы могли бы легко собрать как дома, так и среди колониальных войск. Тогда большевистская армия была не так сильна, как сейчас, и горстка британских солдат с танками и аэропланами позволила бы генералу Юденичу взять Петроград. С другой стороны, если бы мы не только поставляли генералу Деникину военное снаряжение, но и послали бы британского генерала во главе небольшого экспедиционного корпуса, чтобы контролировать его действия и удерживать от проведения враждебной политики по отношению к крестьянству, Москва была бы тоже захвачена, и большевистское правительство недолго продержалось бы после падения двух столиц. Нельзя не согласиться, что необходимо было учитывать и финансовые вопросы, а с подоходным налогом шесть шиллингов на фунт нелегко решиться на подобного рода предприятие. Но если бы его цель была достигнута, затраченные деньги оказались бы неплохим вложением. Мы бы в ближайшее время получили возможность открытия торговли с одной из богатейших стран Европы, защитили многие важные британские капиталовложения в России, и с уничтожением большевистской угрозы миру во всем мире у нас было бы больше причин с уверенностью смотреть в будущее.

Я сознаю, что лишь немногие разделяют мою точку зрения по этому вопросу, поскольку наша интервенция оказалась столь неудачной, что все осудили ее как принципиально ошибочную политику. Проводимая без всякого воодушевления, она, несомненно, была ошибкой, и затраченные на нее деньги пропали впустую. Не имея ясной политики и не желая связывать себя какими-либо обязательствами, союзные правительства обратились к полумерам, которые были почти обречены на провал. Одной рукой они поддерживали Деникина, а другую протягивали большевикам. Они снабжали первого военным снаряжением, а вторых приглашали на конференцию в Принкипо[103] – предложение, ставшее непосредственной причиной отступничества большого числа донских казаков и вызвавшее ряд серьезных поражений на юге. Если бы интервенция проводилась по-другому, результат мог бы быть совсем иным. Она бы не подтолкнула сочувствовавших нам русских в большевистский лагерь, в отличие от того, как это произошло в действительности.

Они отвернулись от нас и по другим причинам. В то время как план Принкипо оскорбил многих наших друзей и сторонников, признание кавказских республик и Балтийских государств вкупе с необоснованным подозрением, что мы подстрекаем поляков аннексировать территории, населенные этническими русскими, вызвало возмущение у многих русских патриотов. Ряды Красной армии усилила не интервенция, а страх, что союзники собираются расчленить Россию. В этом случае также неприменимы ссылки на прецедент французской революции, который часто приводят как аргумент против интервенции. В то время как целью интервенции австрийцев и пруссаков было восстановление на французском троне Бурбонов, мы ни одной минуты не помышляли о том, чтобы навязать Романовых не желавшей того России. Мы с самого начала ясно дали понять, что наша единственная цель – обеспечить гражданам России право самоопределения, чтобы они могли свободно решать, какая форма правления будет для них наилучшей.

В начале октября 1919 года я получил очень любезное письмо от лорда Керзона, в котором он сообщал, что предложил мою кандидатуру на пост британского посла в Риме, и выражал надежду, что я соглашусь принять эту должность на ближайшие два года. Поскольку я служил в Риме третьим секретарем в 1878-м и советником посольства в 1900 году, я был очень рад вернуться туда в качестве посла и завершить свою карьеру среди знакомых мест, которые вызывали у меня так много счастливых воспоминаний. Естественно, я должен был сложить с себя обязанности президента Британского Русского клуба. Во время прощального завтрака, на котором члены клуба любезно презентовали мне мой портрет кисти известного канадского художника Шелдона Уильямса, я коротко резюмировал все, что говорил раньше о ситуации в России. В то время я еще не принял назначения и не был утвержден в должности, а поскольку это должна была быть моя последняя речь о ситуации в России, я считал, что имею на это все основания. Но члены кабинета министров считали по-другому, и через несколько дней лорд Хардинг потребовал меня к себе и от их имени отчитал за то, что я подверг сомнению политику кабинета. Я сказал, что старался избегать критики правительства и только выражал свои личные взгляды, поскольку я никогда не мог понять, в чем состоит эта политика. В конце октября мы выехали в Рим.

Хотя мое пребывание при Квиринале[104] было недолгим, за эти два года сменились три премьер-министра: Нитти, которому мистер Ллойд Джордж подарил свою фотографию с надписью «Родственной душе», Джолитти, самый старший по годам, но самый молодой по духу из всех итальянских политиков старшего возраста, и Бономи, и четыре министра иностранных дел: Титтони, Скьялойя, Сфорца и делла Торретта, который теперь стал послом Италии в Лондоне. Было бы бестактно подробно пересказывать тайную политическую историю этих двух очень интересных лет, отмечу только, что мои отношения со всеми этими замечательными людьми носили самый сердечный характер. Поскольку я никогда не ввязывался в итальянскую партийную политику, смены кабинетов меня никак не затрагивали. Более того, с графом Сфорца, с которым я был в постоянном контакте более полутора лет, сначала как с заместителем, а затем как с министром иностранных дел, и с маркизом делла Торретта, которого я знал как советника посольства в Петрограде, меня связывали близкие дружеские отношения.

Все это время лорд Керзон проявлял по отношению ко мне величайшую заботу и внимание, но я должен признать, и в том нет никакого секрета, что работа посла в Риме сильно отличалась от того, что я делал в России. Теперь на Даунинг-стрит, по сути, существовало два министерства иностранных дел, и правила, которых велит нам придерживаться Писание, когда мы творим добрые дела, теперь стали применяться к ведению дипломатии. Хотя я был воспитан в старой школе дипломатии, у меня нет ни малейшего предубеждения против новых методов. Напротив, я высоко ценю многие преимущества, которые достигаются благодаря регулярному личному общению между союзными премьерами и министрами иностранных дел на конференциях и встречах в верхах. Но посол может способствовать успеху таких встреч. Для этого он должен проделать подготовительную работу и попытаться склонить правительство, при котором он аккредитован, в пользу политики, проводимой его собственным правительством. Обсуждая этот вопрос с сэром Морисом Хэнки, когда он останавливался у нас в посольстве, я указал ему, что посол может это сделать лишь в случае, если он полностью посвящен в планы своего правительства. А если он, напротив, ничего о них не знает, в своих беседах с министром иностранных дел он может выразить взгляды диаметрально противоположные позиции своего правительства.

Хотя у меня не было столь же интересной работы, как в России, ее нехватка с лихвой компенсировалась множеством других занятий, не связанных с политикой, и два года, что мы провели в Риме, пролетели очень быстро. Я возобновил старые дружеские связи и завел новые. Посетил те места, где любил бывать раньше, и те, до которых не мог добраться в эпоху, когда еще не было автомобилей. Мы гуляли по Альбанским холмам, где озера Альбано и Неми сверкают, как два драгоценных камня, в окружении лесов, у наших ног простиралась Кампанья, и на заднем плане были виден Рим с собором Святого Петра. Мы побывали на вилле Розбери в Посиллипо, откуда видна вся бухта Неаполя. Природа скрестила здесь все самое прекрасное, что только есть на суше и на море, чтобы произвести один из своих величайших шедевров. Когда у нас было время, мы бродили по старым городам Умбрии и Тосканы или ехали на автомобиле на один из Апеннинских перевалов, откуда нам открывались красоты Италии.

Но, увы! Мы и не знали, что наши счастливые дни были уже сочтены. Как раз во время нашей последней поездки в Посиллипо весной 1920 года я впервые прочел письмена на стене, гласившие, что меня ждет великое несчастье. Мы провели август во Фьюджи – модном водном курорте, расположенном между Римом и Неаполем. Мы по-прежнему ездили в далекие поездки по горным дорогам или смотрели на закат со стен примостившихся на вершинах холмов городов-крепостей, которые сыграли свою роль во времена, когда семья Колонна враждовала с семьей Орсини. Но, зная, что готовит нам будущее, я слишком остро чувствовал, что «нет больше рая на земле».[105]

Мы вернулись в Рим в начале сентября и провели там остаток осени. В конце ноября мы приехали домой, и 25 апреля следующего года, после пяти месяцев непрерывных страданий, моя жена обрела мир и покой.

Благодарная дань ее памяти, принесенная прессой, и сочувствие, проявленное моими друзьями, глубоко меня тронули и послужили мне утешением, но только работа, требующая постоянной концентрации всех душевных сил, дает мне возможность отвлечься от одной всепоглощающей мысли. Написание этой книги стало для меня такой работой и оказало свое действие, хотя иногда, вспоминая счастливые минуты прошлого, я еще острее ощущал горечь настоящего. Но теперь, закрывая эти страницы и думая о счастье, которое было со мной целых тридцать семь лет, я могу лишь последовать совету, который дает нам Драйден в своих известных строках:

Что бы ни случилось: беда или радость, дождь или солнце,
Я был счастлив наперекор судьбе, и этого у меня не отнять.
Над прошлым не властно даже небо,
Что было – то было, и у меня был свой час.[106]






 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх