Глава 2

1880–1888

Токио. – Снова Вена. – Австро-российское соперничество на Балканах. – Обзор ситуации в Болгарии. – Отречение князя Александра и избрание князя Фердинанда

Мы покинули Сан-Франциско на борту корабля «Город Пекин» и после утомительного и однообразного двадцатидневного путешествия прибыли в Йокогаму 24 мая. Япония в ту пору переживала переходный период. Хотя она уже ступила на путь, который в невероятно короткое время привел ее в число великих мировых держав, она еще не была так европеизирована и сохраняла живописное очарование старой Японии. Кроме линии Токио—Йокогама железных дорог в стране не существовало. Хотя возможности для путешествий были вследствие этого ограничены, оказалось, знакомиться со страной гораздо удобнее, путешествуя на рикшах или пешком. Во время долгих поездок в глубь страны, которые я совершал каждое лето, мне довелось провести ночь на вершине Фудзиямы – горы, которой нет равных и которая величественно вздымается на высоту 3776 метров над равниной. Я поднимался на Асамаяму – огромный действующий вулкан; побывал в древней столице Киото; посетил Никко и другие места паломничества; переправлялся через пороги на реках; я прошел пешком сотни километров, забираясь куда мне вздумается, включая такие места, где никогда прежде не видели европейцев. Кроме одного случая, когда владелец чайной проявил вражду к иностранцам, характерную для Японии в прошлом, и отказался нас впустить, повсюду нас встречал самый теплый прием, и в деревнях, где мы останавливались, нам отводили самые лучшие комнаты. У меня были местные повар и слуга, и, хотя дома они и шагу не ступали за порог, за время наших путешествий усталость ни разу не помешала им отменно кормить меня. Они не оплошали даже тогда, когда мы поднимались на Асамаяму и были в пути семнадцать часов, так как наши проводники сбились с дороги и повели нас вниз по противоположному склону горы.

Когда я жил в Токио, Японию посетил король Георг, тогда еще носивший титул принца Уэльского, вместе со своим старшим братом покойным герцогом Кларенсом, служившим младшим офицером на «Вакханке». Прием, устроенный в их честь, очень похож на тот, что был оказан нынешнему принцу Уэльскому во время его последнего визита. В программу входил новый для нас вид спорта – ловля диких уток. Сначала птиц с помощью подсадных уток заманивали на заполненные водой каналы, а потом, когда они пытались подняться в воздух, ловили схлопывающимися двустворчатыми сетями. Затем следовал японский вариант игры в поло, традиционный японский обед и прием в дворцовом саду. Император оказал им особое внимание: впервые в истории, если я не ошибаюсь, он поднялся на борт иностранного военного судна и присутствовал там на завтраке. Еще одна поездка, в которой я сопровождал принцев, – экскурсия в Камакуру, в 25–30 километрах от Йокогамы, к знаменитому бронзовому Будде. Мы выехали в большом составе, но после обильного завтрака на природе никто, кроме двух молодых принцев, не пожелал проделать обратный путь верхом, поэтому я имел честь возвращаться домой в их компании.

Жизнь в Японии была в то время очень дешева, и среди прочих роскошеств я мог позволить себе небольшую племенную ферму скаковых пони. В Йокогаме, где располагались британская и другие иностранные колонии, два раза в год устраивались состязания японских и китайских пони. Соревнования проходили отдельно, так как китайские пони гораздо резвее. Японцы, большие любители конного спорта, всячески препятствовали тому, чтобы их лучшие пони попадали в руки иностранцев, но на осенних состязаниях 1882 года мне удалось в третий раз подряд на одном и том же пони выиграть чемпионскую гонку для японской породы и оставить за собой переходящий кубок стоимостью 100 фунтов. Я также выиграл соревнования в тяжелом весе, где я сам был наездником, а мой лучший пони китайской породы непременно стал бы победителем, если бы японский жокей не придержал его. Я обращался к распорядителям жокей-клуба, и они устроили ему допрос, но так как он всячески отрицал, что придержал моего пони намеренно, результаты не были пересмотрены.

В ту пору нашим посланником в Токио был сэр Гарри Паркс, очень способный человек, у которого за спиной многие годы безупречной службы. В 1860 году, когда он входил в состав делегации, возглавляемой лордом Элджином, Паркс был вероломно арестован китайцами и провел одиннадцать дней в тяжелых цепях. Он отказался покупать себе свободу на условиях, которые могли помешать успеху переговоров лорда Элджина, и был приговорен к казни. После захвата Летнего дворца приговор отменили и его освободили. Будучи посланником в Японии, он оказывал императору большую поддержку во время первых лет его правления и несколько раз чудесным образом избегал гибели от рук убийц. Его характер, однако, был не из лучших, и временами он обходился со своими подчиненными довольно круто. Однажды, это было еще до моего появления, они не могли найти депешу, которую он запросил. В раздражении он зашел в канцелярию, вытащил все бумаги из архивных папок и начал разбрасывать их по полу, пиная ногами, а затем, повернувшись к секретарям, воскликнул: «Это научит вас держать архив в порядке и сразу же находить мне нужные бумаги!» Когда я прибыл в Токио, он был в отпуске в Лондоне, и там, в министерстве иностранных дел, ему намекнули, что с персоналом следует обходиться повежливее. По возвращении сэр Паркс совершенно изменился, и по отношению ко мне он был сама учтивость. У меня не было никаких поводов жаловаться на него, за исключением длины его донесений. После того как я переписал одно из них, занявшее более четырехсот страниц, у меня появилось большое желание напомнить его автору слова, которыми Шеридан ответил Гиббону, благодарившему его за то, что в своей речи в палате общин он назвал его «блестящим писателем Гиббоном»: «Я сказал не блестящий, а плодовитый».[9]

Я уехал из Японии в начале 1883 года и на обратном пути домой делал остановки в Гонконге, на Цейлоне, в Каире, на Мальте и в Гибралтаре. После долгого отсутствия я снова попал в Вену в качестве второго секретаря посольства, и моя радость по поводу возвращения еще больше усилилась, когда я узнал, что в связи с новым назначением семейство Пэджет также переезжает в Вену из Рима.

В следующем году я заключил помолвку с леди Джорджианой Батерст – несмотря на предупреждение дорогого сэра Августа, что для бедного человека вроде меня женитьба может стать причиной краха всей карьеры. Женитьба – в любом случае рискованное предприятие, и начинать его с 1000 фунтов дохода в одной из самых дорогих европейских столиц было, без сомнения, немного необдуманно, но, к счастью, сэр Август оказался плохим пророком. Женившись, я приобрел помощницу, которая не только составила счастье моей жизни, но и – благодаря своему характеру и счастливому дару завоевывать друзей – внесла большой вклад в успешность моей карьеры. Как нам удалось прожить три года в Вене и не наделать больших долгов – для меня до сих пор загадка. У нас была очаровательная маленькая квартирка в нескольких минутах ходьбы от посольства, и мы повсюду бывали и ни в чем себе не отказывали, главным образом, благодаря доброте наших друзей. Пэджеты брали нас с собой на все балы и вечеринки, поэтому нам не нужно было держать фиакр, запрягавшийся парой лошадей (появляться в свете в экипаже, запряженном лишь одной лошадью, считалось неприличным). Иные друзья возили нас на бега или отдавали свои ложи в опере и других театрах в наше распоряжение. Наиболее разорительной статьей нашего бюджета были выезды в загородные поместья на охоту, главным образом потому, что приходилось платить большое количество чаевых, но визиты к нашим друзьям Кински, Лариче, Аппони и другим обходились без расходов.

Княгиня Паулина Меттерних, чей муж был австрийским послом в Париже во времена Второй империи, была одной из самых влиятельных и авторитетных особ венского общества. Она взяла под свою опеку Ротшильдов, и благодаря ей они были впервые допущены в высшие сферы. «Кортеж цветов», проведенный ею в Пратере,[10] так очаровал падких до развлечений венцев, что они сложили в ее честь следующее четверостишие:

Еs gibt nur eine Kaiserstadt,
Еs gibt nur eine Wien,
Еs gibt nur eine Furstin,
Metternich Pauline.[11]

Но среди всех развлечений, которые она организовывала в то время, когда мы там были, больше всего мне запомнилось музыкальное ревю в Шварценбергском дворце, названное Gtterdmmerung in Wien.[12] По сюжету боги и богини, которым наскучил Олимп, в различных обличьях являются в Вену в поисках укрывшейся там Гебы.[13] Посетив все достопримечательности столицы и поучаствовав в различных увеселениях, в том числе в сценах из «Венского вальса», «Эксельсиора» и «Цыганского барона», они в конце концов находят Гебу в парке аттракционов Пратере и возвращаются на Олимп омолодившимися. Княгиня Меттерних сама вместе бароном Бургоэном, бывшим французским дипломатом, написала либретто и, призвав себе в помощь самых красивых дам австрийского аристократического общества, включая двух дочерей герцога Кински, герцогиню Монтенуово и графиню Вилчек, графиню Чернин, графиню Амели Подштатски, баронессу Бургоэн и графиню Ирму Шёнборн (которая впоследствии вышла замуж за герцога Фюрстенберга, друга императора Вильгельма), воплотила в жизнь мечту об идеале женской красоты.

Что касается политики, то служба в Вене предоставляла интересную возможность наблюдать борьбу Австрии и России за влияние на Балканах. И так как мне придется много говорить о балканской проблеме в последующих главах, то для понимания дальнейших событий будет нелишне дать краткое описание острейшего кризиса, сложившегося на тот момент в отношениях между этими странами. С начала освободительной войны Россия стремилась присоединить Болгарию к себе, и с этой целью она подчинила правительство княжества контролю особо доверенных генералов. И всякий раз, когда князь Александр решался противостоять их авторитету, ему напоминали, что он – лишь орудие в руках царя. Наконец, сочтя свое положение невыносимым, он заключил союз с Либеральной партией в надежде освободить свою приемную родину от русского господства.

Осуществленный в сентябре 1885 году в Филиппополе успешный государственный переворот привел к объединению Болгарии и Восточной Румелии[14] в единое государство и принятию Александром титула князя Северной и Южной Болгарии. Такое нарушение решений Берлинского конгресса[15] было возмутительно, и в первый момент Европа не могла с ним примириться. Россия же сразу отказалась признать союз, сложившийся без ее вмешательства. Царь выразил свое недовольство, вычеркнув имя князя Александра из списка личного состава русской армии и отозвав всех русских офицеров из Болгарии. В то же время через своего посла в Константинополе он побуждал султана восстановить status quo ante (положение, существовавшее ранее – лат.) в Восточной Румелии силой оружия. Мысль о турецком нашествии нашла поддержку у партнеров России по Drei Kaiser Bund (Союз трех императоров – нем.), и единственное, что помешало осуществлению этого плана, – твердая позиция правительства ее величества, посчитавшего, что Великобритании выгоднее иметь сильную Болгарию как преграду на пути возможной агрессии.

Если бы Австрия заняла более смелую позицию и признала бы единое государство как совершившийся факт, она могла бы занять в Софии место России, но граф Кальноки заботился лишь о том, как избежать разрыва отношений с Россией, а кроме того, он опасался, что поддержка, оказанная Болгарии, может ослабить влияние Австрии в Белграде. Тем временем Греция и Сербия, встревоженные усилением Болгарии, выдвигали требования территориальной компенсации и активно готовились их отстаивать. И хотя первая, благодаря вмешательству держав, была вынуждена воздерживаться от активных действий, вторая в ноябре 1885 года объявила Болгарии войну. Положение болгарской армии, дезорганизованной из-за отзыва русских офицеров и размещенной, главным образом, в Восточной Румелии, казалось практически безнадежным. Но какие-то болгарские части у границы с Сербией все же были, и князю Александру удалось форсированным маршем привести остальную армию им на помощь и разбить сербов в трехдневном сражении у Сливницы. В результате этой победы он занял Пирот; но его поход на Белград был остановлен последовавшим австрийским ультиматумом, в котором говорилось, что в случае дальнейшего продвижения болгарских войск им придется сражаться с австрийской армией. В конце концов, после продолжительных переговоров, конференция держав в Константинополе приняла формулу, по которой генерал-губернатором Восточной Румелии сроком на пять лет назначался болгарский князь вообще, а не князь Александр лично. В соответствии со статьей XVII Берлинского трактата для возобновления этого решения требовалось согласие всех держав – участников договора.

Россия сразу же воспользовалась тем, что судьба нового государства не зависела от личности правителя, чтобы подорвать власть князя и представить его как единственное препятствие для данного объединения, которое Россия была готова даровать Болгарии. Под ее покровительством возникает заговор, приведший через несколько месяцев к похищению князя Александра и его вынужденному отречению. Почти сразу за этим последовал контрпереворот, вернувший его на престол. Князь высадился в Рушуке и отправил царю телеграмму с последним отчаянным призывом. Он сообщал о своем возвращении и заканчивал словами: «Россия даровала мне корону. Я готов вернуть этот дар ее повелителю». Ответ императора был для него сокрушительным. Император выражал неудовольствие по поводу возвращения князя и заявил, что не будет заниматься делами провинции, пока его высочество остается в Болгарии. Князь Александр не считал возможным управлять страной без поддержки России. Его также тревожила широкая поддержка, которой, как выяснилось, пользовался недавний заговор. В результате он отрекся от престола и, назначив регентство в составе Стамболова и еще двух человек, покинул Болгарию 8 февраля 1886 года.

Последовал продолжительный кризис, угрожавший миру во всей Европе. Россия отказалась признать регентство и отправила в Софию генерала Каульбарса, поручив ему принудить болгар к повиновению. Но хотя генерал и объявил выборы в Народное собрание недействительными, парламент все же собрался и взялся за трудную задачу – подыскать князя, готового принять опасную корону, которую сложил с себя князь Александр. В конце концов они выбрали герцога Вальдемара Датского, но он отклонил предложенную честь, в то время как Стамболов категорически отверг кандидатуру князя Мингрельского, предложенную Портой и поддержанную Россией.

В это время Австрия, хотя и была самой заинтересованной из держав, занимала выжидательную позицию. Граф Кальноки лелеял надежду, что Россия, предоставленная самой себе, навсегда испортит отношения с Болгарией. Правительство ее величества, напротив, было сильно обеспокоено перспективой российского наступления на Константинополь, и сэру Августу Пэджету постоянно указывали, что он должен убедить австрийское правительство принять меры, призванные не дать Болгарии полностью попасть под влияние России, а также подчеркнуть важность согласованных действий обоих правительств. Граф Кальноки выслушивал эти предложения весьма благосклонно, но возражал, что пока не видит никаких нарушений международного статуса Болгарии, и поэтому вмешательства пока не требуется. Правительство ее величества привело ему множество примеров неправомерных действий генерала Каульбарса, указывающих на то, что время для объединенных действий европейских держав уже настало.

Однако граф Кальноки не был настолько уверен в материальной поддержке, которую ему сулила Великобритания, чтобы перейти к политике активного вмешательства. И хотя оба правительства признавали, что их интересы совпадают, полного взаимопонимания в этом вопросе добиться не удалось. Тем не менее его более или менее убедила речь лорда Салисбери на банкете в Гилдхолле 9 ноября, в которой тот заявил, что в вопросах, непосредственно затрагивающих интересы Великобритании, она будет действовать самостоятельно, а когда ее интересы затронуты лишь косвенно, политика правительства ее величества будет в значительной степени зависеть от позиции, занятой Австрией. К счастью, примерно в это же время обстановка немного разрядилась в связи с тем, что Каульбарс разорвал дипломатические отношения с правительством Болгарии. Регенты воспользовались его отъездом и послали делегацию в различные столицы, чтобы покончить с междуцарствием. Когда делегация прибыла в Вену, герцог Фердинанд Кобургский по собственной инициативе, движимый лишь собственными амбициями, предложил себя в качестве кандидата на вакантный трон, хотя ни император, ни граф Кальноки не одобрили этого шага. В личной беседе граф Кальноки заметил, что во внешности и манерах герцога слишком много от vieille cocotte (старая кокотка – фр.), чтобы он мог стать достойным преемником князя Александра.

Первоначально герцог Фердинанд поставил условием своего вступления на престол утверждение Портой и одобрение держав, что было почти равносильно отказу, и лишь спустя шесть месяцев, в июле 1887 года, он был формально выбран князем Болгарии. Россия возражала против этих выборов, сочтя их нарушением статьи III Берлинского трактата, в которой говорилось, что выборы князя должны быть «свободными». В данном случае, по ее утверждению, он был выбран под давлением регентства, которое само по себе было незаконным учреждением, а выбравшее его Народное собрание нужно признать неправомочным, так как в него входили депутаты от Восточной Румелии. Позиция графа Кальноки была очень сходна с подходом правительства ее величества. Он полагал, что Народное собрание действовало в полном соответствии со своими полномочиями, но сожалел, что его выбор не пал на более достойного кандидата. За несколько дней до отъезда герцога Фердинанда в Софию он убеждал его последовать своему первоначальному намерению и дождаться одобрения держав, указывая, что без такого одобрения он будет выглядеть авантюристом и не получит законного статуса. Позиция Германии объяснялась тем, что она из стратегических соображений поддерживала Россию. Князь Бисмарк считал, что желательно добиться взаимопонимания между Россией и Австрией относительно их сфер влияния на Балканах и что в то время, как последняя должна доминировать в Сербии, первой надо позволить вернуть себе позиции, которые она занимала в Болгарии до 1885 года. Его главной целью было лишить Россию всякого повода для недовольства Германией. Принимая во внимание бесчисленные ошибки, которые совершила Россия в политическом подходе к болгарскому вопросу, он полагал, что чем больший простор для деятельности будет ей предоставлен, тем быстрее она выроет себе могилу.

Его политика основывалась на убеждении, что Франция может напасть на Германию лишь в том случае, если та будет находиться в состоянии войны с Россией, и был поэтому готов на все, чтобы поддержать дружеские взаимоотношения с этой страной. Однако он сказал графу Кальноки, что не стоит prendre au serieux (принимать всерьез – фр.) теоретическую поддержку, которую он (князь Бисмарк) может оказать какому-либо предложению, выдвинутому Россией, так как он всего лишь стремится поддерживать с ней хорошие отношения, и на самом деле уверен, что никакая российская инициатива не сможет материализоваться, если ей будут всерьез противостоять Австрия, Великобритания и Италия. Но вера в энергичные действия со стороны этих держав была недостаточно твердой, чтобы у него возникло желание портить отношения с Россией.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх