Глава 24

1917

Арест императора и императрицы. – Роковое влияние императрицы. – Характер и образование императора. – Обзор его правления. – Его фатализм и твердая вера в Промысел Божий

Императора, который после своего отречения вернулся в свою бывшую Ставку в Могилев, теперь называли «полковником Романовым», согласно его официальному армейскому чину. 22 марта его доставили в Царское Село, где он и императрица были взяты под арест. Когда императрица впервые услышала известие о его отречении, она отказалась этому верить и была совершенно ошеломлена, когда великий князь Павел Александрович сказал ей, что это – свершившийся факт. Но, оправившись от первого шока, она повела себя с удивительным мужеством и достоинством. «Я теперь лишь сестра милосердия», – сказала она и однажды, когда конфликт между восставшими войсками и дворцовой охраной казался необратимым, вышла вместе с одной из дочерей и умоляла офицеров уладить дело миром, чтобы не проливать крови. В это время все ее дети болели корью, которая у царевича и великой княгини Марии приняла довольно серьезный оборот, поэтому она проводила все свое время, переходя от одного больного к другому.

Хотя во время своего пребывания в Царском Селе их величества находились под постоянным наблюдением и не имели возможности даже гулять в своем собственном саду без того, чтобы сборище зевак не глазело на них через решетку парка, они не могли пожаловаться на дурное обращение. Керенский предпринял специальные меры для их защиты, поскольку в какой-то момент экстремисты, требовавшие их наказания, угрожали захватить их и заключить в крепость. Во время своей первой речи, которую он произнес в Москве, Керенский заявил, что он не допустит кровопролития не желает быть Маратом русской революции. Одним из мотивов, по которым он добивался отмены смертной казни, было желание предвосхитить возможные требования расправы над императором. Его величество, услышав об этом, воскликнул: «Это ошибка. Отмена смертной казни уничтожит дисциплину в армии. Если это делается, чтобы избавить меня от опасности, то передайте ему, что я готов умереть на благо своей страны». Перевод их величеств в Тобольск в августе был также продиктован желанием защитить их от опасностей, которым они подверглись бы в результате успешного большевистского восстания. И если бы они оставались в Царском Селе, то они, без всякого сомнения, ненадолго бы пережили Октябрьскую революцию. Их детям был предоставлен выбор: поселиться с императрицей Марией в Крыму или отправиться с родителями в Тобольск, и они выбрали последнее, хотя их и предупредили, что они будут жить в тех же условиях, что и император с императрицей.

В конце сентября я имел беседу с правительственным комиссаром, сопровождавшим императорскую семью в Тобольск, и я изложил ее содержание в следующем письме лорду Стамфордхему:

«Макаров, принадлежащий к умеренным социалистам, говорил об императоре очень сочувственно и, по-видимому, сделал все возможное, чтобы удовлетворить все пожелания императора. По его словам, на отъезд из Царского Села было больно смотреть, поскольку все члены императорской семьи были в слезах, но все они, за исключением императрицы, быстро оправились и через час уже смеялись и шутили. Поездка по железной дороге продолжалась три или четыре дня, и каждый день поезд делал остановку на час, чтобы дать возможность императору и детям немного погулять. Путешествие на пароходе заняло еще четыре дня, но, поскольку в доме, отведенном для них в Тобольске, надо было произвести некоторый ремонт, они еще несколько дней оставались на пароходе. Макаров признал, что дом этот небольшой, особенно в глазах тех, кто привык жить во дворцах, и обставлен без всякой роскоши. Поэтому он постарался несколько исправить этот недостаток, захватив ковры, фамильные картины, вино и так далее из Царскосельского дворца. Самое худшее в этом доме – это то, что он расположен в низменной части города, и поэтому в нем довольно сыро, и садик при нем очень маленький. Однако напротив него расположен довольно большой парк, где членам императорской семьи позволено гулять. Им также разрешено присутствовать на богослужении в церкви, вместо того чтобы устраивать его дома, как это было вначале. Императору также позволено охотиться, если он того пожелает.

Тобольск, сказал он, небольшой город, насчитывающий 27 тысяч жителей, и находится на таком расстоянии от железной дороги, что император там в полной безопасности. Земля вокруг него принадлежит крупным крестьянским землевладельцам из татар, которые всем сердцем ненавидят революцию, так как боятся, что в случае перераспределения земли между крестьянами им грозит экспроприация. Многие крестьяне, добавил он, приходят в Тобольск, чтобы поклониться дому, в котором живет император.

Что касается климата, то, по его словам, он хотя временами сырой, но здоровый, и зима там переносится лучше, чем в Петрограде, поскольку там нет таких пронизывающих ветров, как у нас здесь.

Прощаясь, он просил его величество сказать ему без стеснения, нет ли у него каких-либо жалоб, но император заверил его, что всем доволен. Как император, так и императрица простились с ним по-дружески. Император не раз обсуждал с ним политическую ситуацию и сказал, что он вполне готов умереть за Россию. Макаров добавил, что не сомневается, что его величество говорил это совершенно искренне».

Выразительное описание всего того, что вынесла императорская семья в последние месяцы их пребывания в Тобольске, читатели могут найти в книге господина Жильяра «Трагическая судьба Николая II», а я посвящу остаток этой главы краткому обзору его царствования. Император Николай II – одна из наиболее злосчастных фигур в истории. Он любил свою родину. Он желал ей величия и процветания. И все же именно он навлек на нее несчастья, доведшие ее до полного краха и гибели. Если бы он жил в классические времена, история его жизни и смерти послужила бы поэтам Древней Греции сюжетом для какой-нибудь великой трагедии. Он бы предстал перед нами как обреченная жертва, преследуемая на протяжении всего действия безжалостной судьбой, пока занавес не опустился бы на душераздирающей сцене в подвале того дома в Екатеринбурге, где он вместе со своим единственным сыном был зверски убит большевиками на глазах жены и дочерей, ожидающих той же участи. Единственным утешением служит мысль, что до самого конца они оставались неразлучны, как всегда были в жизни, и смерть не разделила их.

Женитьба императора на принцессе Алисе Гессенской не была продиктована государственными соображениями. Их влекло друг к другу чувство взаимной привязанности, и их любовь год от года только крепла. Но хотя они были идеально счастливы в семейной жизни, выбор императора, тем не менее, был неудачным. Несмотря на многие свои хорошие качества – любящее сердце, самозабвенную преданность мужу и детям, искренние, хотя и нереалистичные, старания придать императору твердость и решимость, которых так не хватало его характеру, – императрица Александра была неподходящим помощником для государя в его трудном положении. Будучи женщиной замкнутой и недоверчивой, хотя и властной от природы, она не сумела завоевать любви своих подданных. Она с самого начала неверно оценила положение и убеждала императора вести государственный корабль курсом, чреватым многими опасностями, в то время как политические волны уже достигли опасной высоты. Трагический элемент присутствует уже в первом акте этой драмы. Будучи достойной женщиной и желая служить интересам своего мужа, она оказалась орудием, избранным, чтобы его погубить. Недоверчивый и нерешительный император неминуемо должен был попасть под влияние более сильного характера. А слепая вера императрицы в ничем не сдерживаемое самодержавие стала причиной его падения. Будь его супруга женщиной более широких взглядов и более проницательного ума, которая понимала бы, что подобный режим в XX веке является анахронизмом, история его правления могла стать совершенно иной и, возможно, он бы до сих пор оставался российским императором.

Но каким бы губительным ни оказалось ее влияние на мужа в вопросах внутренней политики, императрица должна быть полностью оправдана в том, что касается столь часто выдвигавшихся против нее обвинений, будто бы она действовала в пользу Германии. Сам Керенский однажды сказал мне, что не было найдено ни одного компрометирующего документа, который свидетельствовал бы о том, что либо она, либо император когда-либо задумывались о заключении сепаратного мира с Германией. Он сказал, что после революции он имел продолжительную беседу с императрицей, во время которой ее величество с негодованием отвергла всякую мысль о том, что она действовала в интересах Германии. «Я англичанка, а не немка, – заявила она, – и я всегда была верна России». Он был убежден, что она говорила правду, и хотя она бессознательно играла на руку Германии, убеждая императора проводить реакционную политику, но ее целью было лишь сохранение в неприкосновенности самодержавия, а вовсе не установление более тесных взаимоотношений с Германией. Однако, добавил он, в окружении Распутина были германские агенты.

Обладая многими способностями, которые прекрасно подошли бы для конституционного монарха – острый ум, обширный кругозор, методичность и трудолюбие в работе, необычайное природное обаяние, привлекавшее к нему всех, кто его знал, – Николай II не унаследовал от своего отца властный характер, сильную волю и способность быстро принимать решения, столь необходимые для самодержавного правителя. Александр III по совету обер-прокурора Святейшего синода Победоносцева отверг план реформ, который собирался подписать Александр II, когда его жизнь оборвала бомба нигилиста. Он всю жизнь проводил реакционную политику, основанную на бюрократической централизации. После его смерти надежды народа сосредоточились на его сыне. Эти надежды нашли отражение во многих верноподданных адресах, поданных Николаю II земствами при его восшествии на престол. В одном из них – адресе Тверского земства – было недвусмысленно сформулировано желание тех или иных конституционных реформ.

Молодому государю представился прекрасный случай завоевать любовь своего народа своевременными уступками, но император Николай II упустил его, как и множество других подобных возможностей, которые представлялись во время его правления. Преданный сын, обожавший своего отца, воспитанный таким архиреакционером, как Победоносцев, он с детства усвоил строжайшие правила ортодоксального самодержавия и не приобрел привычки действовать самостоятельно. Он усвоил догмы своего учителя и считал самодержавие чем-то вроде священного наследия, которое он должен сохранить в неприкосновенности в том виде, в каком оно было ему завещано. Его единственное намерение при вступлении на престол состояло в том, чтобы следовать по стопам отца и передать страну своему сыну такой, какой ему оставил ее его отец. Он питал такое уважение к памяти отца, что, даже будучи Верховным главнокомандующим, он отказался принять более высокий армейский чин, чем пожалованный ему отцом чин полковника. Поэтому представители земств получили ледяную отповедь: им было приказано оставить все эти «бессмысленные мечтания», поскольку он будет охранять устои самодержавия так же твердо и неуклонно, как это делал его отец. Однако, как можно видеть из «Воспоминаний министра» господина Извольского, первоначально император собирался высказаться не так резко, но его убедили, что его долг – поддержать традиции царствования его отца. И только в последний момент Победоносцев передал ему ответ, составленный им самим, который император прочел представителям земств, не вполне понимая его смысл. Ему настолько не хватало уверенности в своих силах, что в этом, как и во многих других случаях, он поддавался влиянию людей, обладавших более сильной волей.

Такое не сулящее ничего хорошего начало его правления породило уныние в умах всех мыслящих людей в России, в то время как ужасное несчастье, омрачившее коронационные торжества в мае 1896 года, было истолковано суеверными людьми как дурное предзнаменование. Непродуманная организация торжеств привела к тому, что на небольшом пространстве, огороженном для раздачи подарков, собралась огромная толпа. Возникла паника, и в последовавшей затем давке были затоптаны насмерть три ли четыре тысячи человек. Другой эпизод, сам по себе ничтожный, произвел, если верить Извольскому, сильнейшее впечатление на его величество: когда император в короне и мантии подходил к алтарю, чтобы принять миропомазание, застежка ордена Святого Андрея Первозванного расстегнулась и орден упал к его ногам. Будучи от природы склонным к суеверию и фатализму, император счел это божественным предупреждением о грядущих несчастьях.

Его главной и основной ошибкой была неспособность понять, что сегодняшняя Россия не может управляться тем же способом, что и во времена Петра Великого. За это время произошло огромное территориальное расширение империи. Ее население превысило 160 миллионов человек; произошло освобождение крепостных, зарождение промышленности в больших городах с вытекающим отсюда увеличением численности пролетариата и ростом влияния интеллигенции. Уже действовали новые силы, и надежды народа росли вместе с ними. Старая политика централизованного управления была уже непригодна, и самоуправление было единственным эффективным средством. Однако бюрократия противилась передаче земствам части полномочий по управлению их областями, поскольку к тому моменту она сосредоточила в своих руках все административные функции. Более того, у самого императора не было желания проводить такую политику, да еще сталкиваясь с противодействием сил, которые видели в этом посягательство на свои привилегии. Хоть он и не мог лично контролировать административный аппарат огромной империи, он нес ответственность за все огрехи и упущения бюрократии, которая управляла Россией от его имени. И даже когда в результате подъема революционного движения, последовавшего за неудачной войной с Японией, были сделаны уступки принципам народного представительства, управление страной осталось столь же централизованным, как и раньше.

Реформированные министерства, образованные в это время, не сильно улучшили дело. Это не был кабинет министров в обычном понимании. На нем не лежала коллективная ответственность, и его члены были отгорожены друг от друга непроницаемыми перегородками. Каждый министр напрямую отвечал перед императором за состояние дел своего ведомства и при этом не был обязан обсуждать эти вопросы с председателем Совета министров. Более того, как и его предшественники, этот Совет состоял из весьма разнородных элементов. Витте, первый председатель Совета, был приверженцем прогресса, в то время как министр внутренних дел Дурново – крайним реакционером. Естественным результатом этого стало то, что из-за разногласий Совет министров никогда не был способен к каким-либо согласованным действиям. Хотя я лично не доверял графу Витте из-за его ярко выраженной прогерманской позиции, я считаю его умным и дальновидным государственным деятелем, оказавшим своей стране неоценимые услуги. Он ввел золотое обращение, провел переговоры, завершившиеся подписанием Портсмутского договора, восстановившего мир с Японией, убедил императора опубликовать Манифест 17 октября 1905 года, вызвавший к жизни Думу. В своей чрезвычайно интересной и поучительной книге «Затмение России» Диллон блестяще справился с ролью преданного биографа графа Витте и полностью воздал должное его памяти, но преданный своему кумиру Диллон слишком уж склонен смотреть на вещи через очки Витте. Между тем император и Витте испытывали друг к другу взаимную антипатию, и нелюбовь последнего к своему монарху настолько повлияла на его суждения, что в его глазах император выглядит полным ничтожеством. Диллон, следуя за Витте, не находит для императора ни одного доброго слова. Он награждает его всякого рода оскорбительными эпитетами, приписывает ему недостойные мотивы и обвиняет его в двуличии. Его инициатива по созыву Гаагской мирной конференции в 1898 году представляется как желание обмануть австрийское правительство и позволить российскому военному министру притупить бдительность своего австрийского коллеги. Допуская, что император непреднамеренно втянул Россию в гибельную войну с Японией, Диллон намекает, что у него была финансовая заинтересованность в планах Безобразова по расширению политического и экономического влияния на Дальнем Востоке. Трудно понять, почему император доверился советам таких людей, как Безобразов и Абаза, и даже позволил им руководить ходом переговоров по вопросу лесных концессий на Ялу, которые стали непосредственной причиной окончательного разрыва. Однако император лично был настолько непритязательным, что у него никак не могло возникнуть соблазна увеличить свои и без того огромные доходы участием в таком предприятии. Остается неясным, почему он доверился беспринципным авантюристам, убедившим его, что твердая, бескомпромиссная позиция необходима для предотвращения войны.

В качестве примера вероломства императора граф Витте, а за ним и Диллон приводят секретный договор, подписанный им и императором Вильгельмом в мая 1905 года на острове Бьёрке близ Выборга, который они рассматривают как предательство интересов Франции. По условиям этого договора два императора должны были прийти на помощь друг другу со всеми сухопутными и морскими силами в случае, если кто-либо из них подвергнется нападению другой европейской державы. Оно должно было вступить в силу после заключения мира между Россией и Японией, и император Николай II собирался после этого пригласить Францию присоединиться и поставить свою подпись под соглашением. Этой последней оговорки самой по себе достаточно, чтобы показать, что договор не был направлен против Франции. Он был, как убедительно доказывает в своих воспоминаниях Извольский, направлен против Великобритании. Император Вильгельм многие месяцы пытался убедить царя образовать континентальную лигу против Великобритании, но последний (в ноябре 1904 года) возражал, что подобного рода договор должен быть передан на рассмотрение Франции прежде, чем он сможет его подписать. В ответ на это, император Вильгельм заявлял, что Франция не станет предпринимать ничего, что бы вынудило Великобританию к сохранению мира, если не поставить ее перед fait accompli (свершившийся факт – фр.) подписания договора. Поскольку этих аргументов оказалось недостаточно, чтобы переубедить императора, этот вопрос был на время оставлен. Однако следующим летом кайзер твердо решил проверить, чего можно добиться с помощью личного убеждения.

Когда император Николай II путешествовал со своей семьей на яхте «Полярная звезда» в финских водах, император Вильгельм предложил присоединиться к нему на своей собственной яхте и нанести неожиданный визит. Он настаивал, чтобы о намеченном визите никому не говорили, поскольку опасался, что министр иностранных дел граф Ламздорф будет вызван из Санкт-Петербурга, чтобы присутствовать на этой встрече. Император Вильгельм прибыл на Бьёрке 23 июля с текстом договора в кармане. Он пробыл там три дня, и, когда, после завтрака на борту его яхты «Гогенцоллерн», ему оставалось всего несколько минут до отъезда, Вильгельм сумел убедить императора Николая II поставить свою подпись на этом договоре. Он также настоял, чтобы договор контрасигновали господин фон Чирски-Бёгендорф, занимающий высокий пост в германском министерстве иностранных дел (впоследствии он стал послом в Вене), и адмирал Бирилев, российский морской министр, присутствующий в тот момент на борту «Полярной звезды». Последний ничего не знал о характере документа, который ему пришлось контрасигновать. Как указывает Извольский, в момент подписания этого договора Великобритания и Россия были почти открытыми врагами, и со стороны императора было совершенно оправданно заключить договор, направленный против союзника Японии. В то же время он ни в коем случае не желал предавать интересы Франции. Он с самого начала желал узнать ее мнение прежде, чем брать на себя какие-либо обязательства, но, обладая властным характером, кайзер преодолел его сопротивление и заставил против воли подписать договор, не заручившись до того согласием Франции. Он попал в ловушку, расставленную перед ним императором Вильгельмом. Последний, представляясь нашим другом, на самом деле, как обычно вероломно, пытался сформировать коалицию, направленную против нас, коалицию, в которую он намеревался втянуть Францию, поставив ее перед угрозой российско-германского союза.

Осознав, что совершил ошибку, император Николай II по возвращении в Санкт-Петербург посоветовался с графом Ламздорфом. Последнему не составило труда убедить его величество предпринять незамедлительные шаги для аннулирования этого договора, и с этой целью в Берлине было сделано представление, что договор, не контрасигнованный министром иностранных дел России, должен считаться недействительным. Поскольку эти представления не достигли цели, император Николай II послал письмо кайзеру Вильгельму с объяснением, что реализовать положения договора не удастся, так как присоединение Франции неосуществимо. Хотя кайзер, по-видимому, не признал договор недействительным, инцидент был полностью исчерпан в 1907 году, когда Извольский, накануне встречи двух императоров в Свинемюнде, уведомил германского канцлера, что император Николай II считает договор в Бьёрке окончательно отмененным и не станет слушать никаких аргументов в пользу его возобновления.

Тот факт, что император Николай II до последней минуты поддерживал в министрах, которых собирался уволить в отставку, уверенность, что они по-прежнему пользуются у него доверием, также приводится критиками его величества как доказательство его двуличия. Давая им аудиенцию, которая должна была стать последней, он никак не показывал, что собирается с ними расстаться. Они покидали его и возвращались в свои министерства, совершенно не подозревая, что в следующие двадцать четыре часа они получат от его величества письмо с уведомлением о том, что освобождены от своих обязанностей. Большинству из нас неприятно предупреждать прислугу об увольнении, и император испытывал те же чувства. Он не был намеренно вероломным, но предпочитал изложить в письме то, что не имел морального мужества сказать им в лицо, особенно когда, как в случае с Сазоновым, он действовал под влиянием императрицы.

Его неискоренимый порок – слабость в сочетании с неуверенностью в своих силах сделала его легкой добычей плохих советчиков, которых императрица выбирала для проведения своей политики. У него было много недостатков, но обвинения в вероломстве беспочвенны. Когда я вернулся из России в начале 1918 года, его обвиняли в том, что он предал союзников, заключив сепаратный мир с Германией. Я опровергал эти позорные обвинения тогда и, я надеюсь, в настоящей работе показал, что у Англии никогда не было более преданного друга и союзника, чем император Николай II. Он был верен нам до самого конца, поскольку есть основания полагать, что, если бы он захотел выкупить свою жизнь и свободу признанием и утверждением Брест-Литовского договора, немцы спасли бы его.

Его несчастье заключалось в том, что он родился самодержцем, будучи по природе своей совсем не подходящим для этой роли. В действительности он никогда не правил Россией и, позволив правящей бюрократии пренебречь данными им в Манифесте 17 октября 1905 года обещаниями свободы слова, собраний и так далее, в значительной степени утратил доверие своего народа. Унаследованная им ноша с каждым годом его правления становилась все тяжелее. В его огромной империи 75 процентов населения было неграмотно; революционный дух 1905 года так и не был искоренен; церковь, которая после отмены Петром Великим патриаршества стала государственным департаментом, быстро теряла власть над сердцами людей из-за скандальных назначений, сделанных под влиянием Распутина; суд управлялся плохо, и почти каждая отрасль была в руках людей столь же некомпетентных, сколь и безнравственных; и в довершение всего этого – мировая война! Вся система разладилась, а он, бедный император, не был рожден для того, чтобы привести ее в порядок.

Поэтому неудивительно, что падение старого режима было встречено со вздохом облегчения, что революция распространилась из Петрограда в Москву, из Москвы в Киев и далее по всей империи. Но народ устал не столько от императора, сколько от самого режима. Как заметил один солдат в первые дни революции: «Да, у нас должна быть республика, но во главе ее должен стоять хороший царь». Император и православная церковь, главой которой он был, по-прежнему были важными символами политических и духовных пристрастий массы российских крестьян. Он был для них «батюшкой», который олицетворял в их глазах Россию и был единственным связующим звеном между крестьянами Сибири и Украины, между Кавказом и северными провинциями. И тот день, когда эта связь порвалась, стал черным днем для России, поскольку он оставил после себя пустоту, которая так и не была заполнена. Можно ли было это предотвратить? Я думаю, можно, будь он в Царском Селе, когда началась революция, или вернись он туда сразу же после ее начала. Даже в понедельник, 12 марта, он еще мог спасти положение, придя в Думу и провозгласив конституцию. Недоверие к императрице могло стать главным препятствием в решении этого вопроса, и Дума могла настаивать на раздельном проживании супругов – условии, на которое император никогда бы не согласился. А получилось, что он уехал из Ставки только в ночь на понедельник. Когда в среду он послал из Пскова телеграмму с предложением конституции, Дума уже утратила контроль над ситуацией и было уже поздно. После этого у него оставалось только два пути: либо отречься от престола, либо, даровав конституцию, обратиться за поддержкой к войскам. На фронтах разложение войск не зашло еще так далеко, как в тылу, и престиж императора был среди них по-прежнему высок. Но такое обращение, если бы оно имело успех, означало бы гражданскую войну перед лицом врага, и поэтому император предпочел отречься – решение, о котором он, по словам господина Жильяра, пожалел, когда, будучи в Тобольске, узнал, насколько деморализовала войска большевистская пропаганда.

В своем прощальном приказе, с которым он обратился к войскам в тот день, когда в последний раз уезжал из Ставки – Временное правительство наложило запрет на его публикацию, – император проявил себя с лучшей стороны. Все личные соображения он отбросил, все его помыслы сосредоточились на его стране, его союзниках и на доведении войны до победного конца.

Вот его слова:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения Мною за себя и за сына Моего от Престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага.

В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы. Кто думает теперь о мире, кто желает его, тот – изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит.

Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе святой великомученик и победоносец Георгий».

Может ли кто-нибудь, прочитав приказ, написанный в ту минуту, когда он лишился своего высокого положения и был арестован, поверить, как того хотят его хулители, что император был лицемерен?

Если и было у него, как утверждают некоторые, предчувствие грядущих бед, он переносил несчастья и страдания с удивительным мужеством и стойкостью. Глубоко верующий человек и фаталист, он всегда был готов принять все, что пошлет ему Бог. Как иллюстрацию его образа мыслей я могу привести эпизод, рассказанный Извольским в своих «Воспоминаниях». Дело происходило весной 1906 года, и Извольский, который был тогда министром иностранных дел, приехал в Петергоф, где в то время пребывал двор, с обычным еженедельным докладом императору. Как раз в это время в Кронштадте вспыхнули серьезные волнения – протест против недавнего роспуска Думы, и между крепостью и флотом шла перестрелка. Хотя канонада продолжалась в течение всей аудиенции, император следил за докладом с величайшим вниманием, как будто ничего необычного не происходило, и обсуждал с ним наиболее важные моменты. Когда, по окончании доклада, император поднялся и посмотрел в окно в направлении Кронштадта, Извольский не удержался от вопроса: как он может быть так спокоен в тот момент, когда на карту поставлена судьба династии? Император, повернувшись к нему, ответил – привожу ответ его величества, как он дан у Извольского, и это будет подобающий итог, подводящий конец его правлению: «Если вы меня видите столь мало взволнованным, то это потому, что я питаю твердую, абсолютную уверенность, что судьба России, моя собственная судьба и судьба моей семьи находится в руках Бога, поставившего меня на то место, где я есть. Что бы ни случилось, я склонюсь перед его волей с сознанием того, что у меня никогда не было иной мысли, чем служить стране, которую он мне вверил».





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх