ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

БАТАЛЬОН КАРАБАНОВА

ГАЗЕТА И ПОЛИТОТДЕЛ 67 й АРМИИ.

ОПЯТЬ У МОСКОВСКОЙ ДУБРОВКИ.

НА БЕРЕГУ НЕВЫ.

БЕСЕДЫ С ЛЮДЬМИ.

БЛИНДАЖ КАРАБАНОВА,

КОНТУЗИЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЛЕНИНГРАД.


(11-я отдельная стрелковая бригада 67-й армии. 29 октября5 ноября 1942 года)


Газета и политотдел 67-й армии

29 октября. Деревня Озерки Всеволожского района

Вчера решил выехать в 67-ю армию. Сговорился ехать вместе с Кесарем Ваниным, работающим там в армейской газете, и с батальонным комиссаром Литвиновым – из отдела агитации и пропаганды Ленфронта.

Сегодня, трамваями до Пороховых, пешком и на попутных грузовиках до Павлова и опять пешком, по грязи, сдирающей с ног сапоги, – в Сельцы, а оттуда – в Озерки добирались с утра до вечера. Шли, однако, весело, ложились на сырую траву, курили…

В полной тьме, в тумане, а потом при ясных звездах и восходящей луне, миновав все контрольно-пропускные пункты и КП армии, к девяти часам вечера дошли до Озерков, где теперь политотдел армии и редакция только что организованной армейской газеты, сегодня получившей название «В бой за Родину». Устали дьявольски и были грязны, как черти, пройдя в общем пешком километров двадцать…

Высокие сосны на бугре, лунная ясь, землянки – все давно знакомое, фронтовое. В одной из землянок – редактор газеты батальонный комиссар Соловьев, прошедший за день тоже километров тридцать пешком, в поисках по деревням места для базы редакции, и другие газетчики. Обсуждение ими новостей, споры вкруг жарко натопленной «буржуйки», а я борюсь со сном, сидя на табуретке, – глаза слипаются.

Но вот наконец столовая. Ванин кормит меня ужином на свой завтрашний талон, обсуждаем с Соловьевым, откуда и какие добывать типографские машины, откуда тянуть свет?.. Решаем: редакции быть во Всеволожской.

67-я армия вся в становлении, в оборудовании зимних жилищ, в укомплектовании. Прибывают из-за Ладоги и с финского участка, дислоцируются, занимаются войсковыми учениями дивизии, бригады, технические, артиллерийские части. Сегодня все в армии получают зимнее обмундирование. Разговоры об этом, деловая жизнь – в этом.

А еще приметны у всех политработников разговоры, связанные с приказом об упразднении института комиссаров и полном единоначалии в армии: кого переаттестовали, кому дали «шпал» больше, у кого сняли «шпалу», и как по-новому строить политработу, и взаимоотношения с командирами частей… Командиры все оживлены, веселы, настроение у всех отличное, бодрое…

30 октября. Озерки

Хорошо здесь: с утра солнце, высоки и шумливы сосны…

Сижу на втором этаже дома-дачи. Литвинов и прочие – у бригадного комиссара Шаншиашвили, начальника политотдела 67-й армии. Жду своей очереди.

Все утро грохот канонады. И бьют зенитки, и гудят самолеты – наши и немецкие.

Позавчера один прорвавшийся к Ленинграду самолет сбросил четыре бомбы в районе 5-й ГЭС. Попал в школу и в огород. Жертвы! ГЭС – цела. А здесь мне рассказали, что слышали и видели в тот же день сильный огонь зениток, выпущено было не меньше четырехсот – пятисот снарядов.

… И вот Шаншиашвили, по-грузински любезный. Характеризует происходившие операции, характеризует людей. В уклончивом отзыве о командире 45-й гвардейской дивизии А. А. Краснове улавливаю нотки, настораживающие меня: не слишком ли быстро и рановато прославлен, не слишком ли много ему воздано? Храбр, конечно, но разве для командира дивизии это должно быть – все? С большим уважением говорит о командире 11-й стрелковой бригады полковнике Харитонове и его заместителе – полковом комиссаре Антонове. Советует ближе познакомиться – на самом «передке» – с подразделениями этой бригады, с их замечательными людьми и, в частности, с комиссаром первого батальона Карабановым, – он сейчас на самом берегу Невы, против «пятачка».

Я до сих пор не знал – мне это сказал Шаншиашвили, – что 11-я отдельная стрелковая бригада сформирована 20 сентября 1941 года из народного ополчения – комсомольцев Электротехнической и Медицинской академий. Много раз пополнялась, хорошо обученная и испытанная в боях на Неве, она уже давно стала кадровой…

31 октября

Мимо по дороге, гудя линкольновским басистым сигналом, прокатил гвардии полковник А. А. Краснов – усатый, отдавший на днях приказ по своей дивизии: «Во исполнение традиций гвардейцев, приказываю всем отрастить усы». Это не анекдот.

В воздухе, над облаками проносятся самолеты. Вчера в Ленинграде четыре часа подряд была воздушная тревога, – давно их не было в Ленинграде!

Сижу, жду на пеньке машину: ее по телефону обещал прислать мне полковой комиссар Антонов…


Опять у Московской Дубровки

1 ноября. 8 часов утра. Первый батальон 11-й осбр

Первый батальон 11-й отдельной стрелковой бригады занимает участок передовых позиций на Неве, против Московской Дубровки. Землянка командира и комиссара батальона, которых нет: комбат С. И. Уверский лежит в госпитале, а комиссар И. И. Карабанов уехал навестить его в Ленинград. В отсутствие Карабанова, который приедет завтра, я спал на его кровати, у него в блиндаже своя «комната». Встретили, как старого знакомого, хорошо. Узенькое оконце, тусклый утренний свет, а утро – туманное, серое. Вокруг, на пустыре вырубленного леса, – такие же бугорки землянок, воронки, пни. Вдали полукругом – лес.

Вчера, дождавшись наконец «эмочки», доехал до КП бригады. Оказалось около десяти километров, а не шесть, как уверяли меня те, кто советовал дойти пешком. Километры эти из-за свирепой грязи можно удвоить.

В большой землянке у командира бригады полковника Харитонова и комиссара его Антонова шел прием командиров по разным делам. Потом приняли меня и предоставили мне себя целиком. Просидел я с ними часа четыре и, пообедав (даже с разведенным спиртом, за «маленькой» которого посылали куда-то далеко), ушел сюда, на передовую, пешком, так как «эмочка» по грязи и не могла бы пробраться. Шел засветло все по той же непролазной грязи, в сопровождении длинноногого бойца с автоматом – «офицера связи» (или, как еще недавно говорили, – «делегата связи»). Миновал Большое Манушкино и Малое и здесь свернул влево, а потом опять вправо по той много повидавшей дороге, на которой и сейчас еще лежат черные смоленые ящики понтонов и отдельно – треугольники их носов. И в некоторых из этих понтонов уже живут какие-то работающие здесь красноармейцы. Прошел километров десять, а вот сердце болит еще и сегодня, и болело весь вечер. Это уже не просто усталость, это, увы, болезнь.

Сколько тысяч, десятков тысяч людей прошли по этой дороге и не вернулись по ней уже никогда! На болоте, на стланях, подправляемых и подбиваемых много раз, слякотная, рыжего цвета дорога эта ведет к Неве, к тому «пятачку», который оказался одной из самых жутких мясорубок войны…

Но приходом сюда я доволен: и люди и рассказы их интересны. Сегодня намечены для разговора человек десять…

А на КП бригады мне было интересно беседовать с Харитоновым и Антоновым. Оба они – умные люди, мыслящие, не прославленные, как Краснов, и потому более трезвые в мыслях, совершенно трезвые в прямом смысле этого слова (чего о Краснове не скажешь). Разговаривали со мной без всякой фразы – просто, искренне, хорошо.

Степан Иванович Харитонов – кадровый командир, всю жизнь, с гражданской войны, прослуживший в армии, с высшим военным академическим образованием. Восемнадцать лет он был пограничником на Украине, до этого боролся в Мугоджарских горах с басмачеством – был тогда командиром взвода. Он один из немногих кадровиков, всю эту войну пробывших на передовых позициях и уцелевших. Командиром 11-й бригады назначен недавно, уже после боев на «пятачке».

Высокий, стройный, бритоголовый, с большими, «устремленными вперед» ушами, он поворачивается к собеседнику, полностью отдавая ему свое внимание. Слушает его так восприимчиво, как некий одухотворенный (да простится мне этот образ!) радиолокатор. И собеседник чувствует, что вдумчивые светло-карие глаза Харитонова изучающе оценивают его. Он очень корректен, а его убеждающе-спокойная манера разговаривать заставляет собеседника вдумываться в каждое сказанное ему слово.

Разбирающийся во всем по существу, умеющий мыслить аналитически, Харитонов представляет собою совершенно иной тип командира, чем, скажем, удачливый, ставший Героем Советского Союза, гвардейцем, увешанным орденами, А. А. Краснов, о котором нельзя не сказать, что несомненно храброму командиру современного боевого соединения не помешало бы быть более сведущим в области тактики и стратегии. Харитонов до назначения командиром бригады был у Краснова в 70-й дивизии представителем фронта и потому хорошо его знает. К нему и ехать я не захотел; с ним дружит Виссарион Саянов, и мне кажется, что приятельства с одним писателем Краснову вполне достаточно. Тем паче, что я человек непьющий и никакой напыщенности не терплю.

У Харитонова нет орденов, есть только значок ХХ-летия РККА, но Харитонов не раз бывал самолично в самых кровопролитных боях (об этом вчера и сегодня рассказывали мне многие). Был в этих боях даже веселым, умел спокойно шутить под разрывами, и если до сих пор цел, то неведомо почему – случайно.

В последних боях он, например, переправлялся на лодке через Неву днем, в полдень, при ясной солнечной погоде, под прямым огнем видевших всю Неву немцев. «Маневрировал». Немцы теперь не те, что были год назад, их огневые налеты не так сильны, и опытному человеку можно угадать систему их огня: если бьет пачками в одно место реки, значит, едва перенесет огонь, начнет класть пачками же в другое место. Вот и направляй свою лодку туда, куда он клал только что: мины и снаряды не заденут тебя. В прошлом году Нева вся сплошь бурлила фонтанами под немецким огнем, тогда угадать нельзя было.

Я сказал, что немцы теперь не те… Да, нет у них той подвижности и маневренности; нет у них тех сил и той техники; нет того количества снарядов и артиллерии; нет того настроения, той уверенности в победе; нет тех людей, – а кадровые, уцелевшие с прошлого года, стали иными.

Два месяца одолевала наш передний край какаято немецкая батарея. Корректировщик – рыжий верзила, немец («фенрих» – нечто соответствующее нашему званию «старший лейтенант») сидел на своем ПНП, в восьмидесяти метрах от нас. Было это где-то здесь рядом, возле деревеньки Пушкино. Харитонов подполз туда, разглядел немца, велел своим людям во что бы то ни стало взять его живым, дал срок: две недели.

И немца этого к нему привели – целехонького. Оказался он кадровиком, пробывшим здесь весь год (части своей артиллерии немцы не перемещали). И отвечал этот иначе, чем отвечал бы в прошлом году: держался овечкой и в ответах его – откровенных и искренних – проскальзывали и недовольство, и отсутствие веры в победу: «Когда мы подошли к Ленинграду и задержались, мы все поверили тому, что задержка – только из-за перегруппировки сил и следующим ударом возьмем Ленинград… А потом нас столько раз в этом уверяли, что мы почувствовали явный обман. Да и нет у нас тех сил, чтобы взять Ленинград!»


На берегу Невы

Поздний вечер. Блиндаж на переднем крае

Ходы сообщения, траншеи, «карманы», землянки. И вот землянка, в которой – спать!

Весь день, без отдыха, двенадцать с половиной часов подряд, работал сегодня я в батальоне, перевидал многих людей, исписал страничек сто моей полевой тетради. Интересуюсь боевыми биографиями, анализирую действия батальона на «пятачке» в боях с 27 сентября по 7 октября, когда бригада форсировала Неву, закрепляла, расширяла, а потом обороняла захваченный 70-й стрелковой дивизией «пятачок» и когда батальон неистово сражался на его правом фланге, у Арбузова, отражал бешеные контратаки немцев, шел в наступление, вел гранатные бои, нес потери… Со средними и младшими командирами я вычерчивал схемы схваток, изучал местность… Эти бесформенные пока мои записи дадут мне возможность составить впоследствии ясное и точное описание происходившего здесь сражения.

Днем пейзаж на берегу Невы еще более унылый, чем месяц назад. От Невской Дубровки и тогда уже ничего не оставалось, а прежде был красивый поселок – в несколько сот домов. Кое-где видим трубы нескольких разрушенных домиков, железнодорожная станция сожжена, торчат только кусочки вокзала. А в Московской Дубровке – на «пятачке» нет даже никаких следов поселка. Берег – без леса, ни единого дерева до Арбузова, а в Арбузове видим остатки нескольких каменных домиков да срубленных снарядами деревьев. Пустыня! Серая, песчаная, изрытая воронками, – нет даже землянок, потому что после нашей артподготовки все перемешано. Вся земля здесь перемалывалась сплошь несколько раз. Кое-где по-прежнему виднеются побитые танки – и наши и немецкие, громоздится всякий железный лом. Так же изрыта и вся Невская Дубровка – десятки тысяч бомб и снарядов легли на площади в три-четыре квадратных километра, почти нет мест, состоящих не из воронок.

На правом берегу от бумкомбината – только обглодыши здания, изрыт и весь берег. Кромка его высится над рекой метра на два, на три и больше, приречная полоска имеет ширину метров в десять – пятнадцать, а река – метров в четыреста. С левого берега, метров на семьсот по полукружию, – пустырь, а дальше – побитый лес.

На реке у берега баржи, плоты, понтоны, побитые еще в прошлом году, полузатонувшие. Когда наши переправлялись обратно, немец одну из барж поджег – для освещения. Прогорелые до воды остатки ее торчат зубьями. Под нашим правым берегом – гора опилок, разбитые в штабелях доски, перегной, воронки. Вдоль берега – исковерканные рельсы железной дороги. На месте лесокомбината – нагромождение обломков.

Так выглядит эта печальная местность днем.

А сейчас, ночью, – выйдешь из землянки – видны повсюду вспыхивающие ракеты. Орудийная и пулеметная стрельба и вспышки охватывают нас полукольцом. Это потому, что мы в излуке Невы, огибающей нас с трех сторон. А кажется, будто мы – на острове, окруженном немцами.

И мне говорят: на «пятачке» еще в 1941 году, на площади в три квадратных километра, полегло не меньше ста тысяч человек.

И еще все в один голос утверждают: если бы успех, достигнутый в последних боях на «пятачке», был закреплен пополнением, если б удар довести до конца и не дать немцам передышки, – соединение с Волховским фронтом несомненно произошло бы, блокада уже была бы прорвана.

И представлялось это вполне достижимым. Люди горели стремлением к этому. Люди не хотели уходить с «пятачка». Удар вперед, чего бы он ни стоил, был бы для них оправданием и всего пережитого и самой смерти.

Но этого не произошло. Отойдя по приказу, скрытно от немцев, на правый берег, сохранив за собой на левом только ничтожный по размеру плацдарм, наши люди тяжело переживали этот отход. «Пятачок» и сейчас держит зарывшаяся в землю стрелковая рота 330-го полка. А успеха, который всем казался возможным, нет. Но, видно, не знают люди, какое превосходство в силах (в пять раз!) сумел тогда создать враг, ценой гибели своей 11-й армии, ценой отказа от штурма Ленинграда. Не знаю почему, не все объяснено им!..

… Немцы вокруг сыплют и сыплют снарядами, минами – разрывы то далеко, то близко, то рядом, то сразу повсюду. Но такая обстановка здесь всем привычна! Во всем окружающем я даже вижу сейчас мрачную, трагическую, а все-таки красоту, которая, конечно, запомнится навсегда!..


Беседы с людьми

Я разговаривал с бывшим токарем ленинградского завода «Двигатель», а теперь командиром роты старшим лейтенантом Степаном Федотовичем Калютой. С младшим политруком пулеметной роты Никитой Евдокимовичем Шараховским, белорусом, в мирное время политпросветработником, затем курсантом бронетанковой части. В ночь на 28 сентября он форсировал Неву с первой ротой, которая вышла на лодках впереди других, и в этой роте, разделенной на три группы, был впереди всех групп с ячейкой управления, – его лодка переправилась без потерь. Он высадился и присоединился к бойцам 70-й дивизии и собрал в кулак всех других переправившихся бойцов, и бойцы его окопались, заняли оборону… Разговаривал и со скромным, многословным командиром первого отделения первого взвода первой роты первого батальона сержантом Александром Демидовым, который никогда не бывал в Ленинграде, а до армии был бригадиром колхоза в Смоленской области. Демидов – щупловатый, с наивным, краснеющим в разговоре лицом, с виду – тихоня, за храбрость в этих боях награжден орденом Красного Знамени. Он подбирал немецкие ручные гранаты, когда не хватало своих, он немало брошенных немцами гранат схватил на лету и успел бросить в немцев прежде, чем гранаты разорвались в его руках.

– Наша граната тяжельше, ихняя Ф-1 легче втрое, легко бросается. Если не продвинешься вперед на десять – пятнадцать метров, то никогда не добросишь, как они бросают, но зато у ихних гранат поражение слабое: в двух-трех метрах рвутся, а мне – ничего. Когда я свою РГД встряхнул и бросаю, она сразу падает и рвется. А их – можно ловить за палку, на лету, – мне приходилось хватать на лету и отбрасывать. Штуки четыре-пять. Как шарик около них крутишься, как вот играют в комочки зимой, так вот и тут «играешься». Подскакивают человек пять-шесть – немцы, начинают бросать; и только они прорваться желают, и шум тут у них, – я вижу, что они выбросили гранаты (а огня не ведут), я выскакиваю во весь рост и как брошу штуки три, сразу мои фрицы – назад и уматываются бегом. Раза три я командовал в атаку, но народу мало уже… Здесь пришлось нам крепенько подраться, руку помяло осколочком, я боялся, что гранаты не буду бросать, но ничего, размялась… Сколько подносят, своими руками бросил сто восемьдесят – двести гранат, устал, не чувствую руки. Часа три! Почисто все в открытую… Сам удивляюсь, что цел… Они не вели огня, когда гранаты бросали! За три часа они бросили не меньше тысячи гранат, но из трусости бросают как попало… Кроме меня бросал Волков, молодец, около сотни выбросил, даже я устал, ему подавал. Он разделся, в одной гимнастерке жарко ему, жилистый старик!..

И еще этот Демидов встречал немецкие танки, бил по ним из противотанкового ружья, – и я записал его подробный рассказ об этом.

Я беседовал и с несколькими казахами – в батальоне много бойцов-казахов, прекрасно дравшихся с гитлеровцами. Черный, высокорослый, черноусый и черноглазый пулеметчик Сайфутдинов («Я не боюсь ничего, что с земли стреляет, только трушу, когда бомба с самолета, и то – гляжу, рассчитываю»). И большой, объемистый, рыхлый сержант Джарлгаф Беспаев, невнятно говорящий по-русски, командир отделения, заменивший в бою командира второго взвода («… И стрелял и бросал гранаты, побил немцев много, ходить по траншее было нельзя, столько немецких трупов, – гранатами! Хватал немецкие гранаты с ручками и обратно бросал…»). Три раза за пять дней он был ранен и три раза не вышел из боя («Приказы выполнил!»). Награжден медалью «За боевые заслуги».

– Немец только дисциплинированный, – говорит он, – но трус большой. Можно воевать! Только нашим держать нужно дисциплину!

А о старшине Багаутдине Мусаевиче Мусаеве, награжденном орденом Красного Знамени, лезгине по национальности, из дагестанского села Курах, все в батальоне говорят, что прямо-таки влюблены в него за его необыкновенную храбрость. А ведь был-то он до войны самым «мирным» человеком – бухгалтером райземотдела в своем районе.

Красивый, с узким, как лезвие сабли, лицом, он только улыбнется, блеснув ровными, белыми зубами, – и сразу всем весело: открытый душой человек, энергичный, горячий, хоть, видно, и сдержанный!

Я долго разговаривал с ним, испытывая удовольствие от его подтянутости, его прямого, честного взгляда.

Этот старшина, раненный еще в Прибалтике, при отступлении 8-й армии, был зимою так истощен, что после госпиталя его отправили в батальон выздоравливающих с «белым билетом». Но, встретив одного из командиров бригады, он упросил взять его с собой на «передок».

Пробыв неделю на «пятачке», он с восемью (а потом с пятью) бойцами отразил несколько контратак, швыряя «лимонки», перебил больше полусотни немцев, потом вдвоем с младшим политруком Акимовым подбил из противотанкового ружья три легких немецких танка, а позже – еще один танк. Раненный осколком мины под колено, дважды отказался эвакуироваться, установил связь с первой ротой, собрал десятка два бойцов и с ними удерживал захваченную траншею до последнего дня операции…

Со многими другими людьми пришлось мне познакомиться и разговаривать нынче, но сил записать все у меня нет. Уже ночь…


Блиндаж Карабанова

2 ноября. Вечер

Командир батальона капитан Северьян Игнатьевич Уверский (в прошлом ленинградский инженер) лежит в госпитале После атак, в которые он водил на «пятачке» батальон, и захвата Арбузова у него на нервной почве отнялись руки и ноги. Он заболел еще на «пятачке», но до конца операции не дал себя эвакуировать с «пятачка», продолжал руководить боем через замкомбата Васильева. Жалею, что повидать Уверского не пришлось.

На рассвете сюда вернулся ездивший к своему комбату в Ленинград и с трудом добиравшийся оттуда комиссар батальона Карабанов. Он шел ночью, скользя в глинистом месиве, проваливаясь в воронки, падая в грязь, совершенно измученный неописуемою дорогой, но, узнав, что его ждет корреспондент, – придя сюда, не лег спать.

В 9.30 утра я – в его блиндаже-землянке. Тусклый утренний свет мрежит в окне, и Карабанов обсуждает «мероприятия» к XXV-летию Октября.

– Плохо, что место у нас неудобное, нельзя ничего на «улице»: обстреливает!

Под обстрелом немцы держат и всю дорогу, по которой я сюда шел, – особенно скрещение дорог у деревни Большое Манушкино.

– Много народу погибло от этих обстрелов!., – говорит Карабанов и затем заводит рассказ о людях и боевых действиях своего батальона.

И я узнаю, что перед боем за «пятачок» в батальоне было подано сто шестьдесят пять заявлений о приеме в партию и в самом разгаре боев – еще пятьдесят. А каков был «разгар боев», можно представить себе из одной только цифры: 28 сентября, после ночного форсирования Невы, едва наши бойцы зарылись, немецкая авиация затеяла свирепую бомбежку занятых нами позиций: в этот день было сброшено восемь тысяч шестьсот бомб! Столь же ожесточенно бомбили немцы «пятачок» 4 и 5 октября.

За бои на «пятачке» в батальоне награждены орденами и медалями тридцать один человек – и оставшихся в живых, и погибших. Шестеро – орденом Красного Знамени: замкомбата М. Ф. Васильев, сержант А. А. Демидов, старший лейтенант С. Ф. Калюта, старшина Б. М. Мусаев, младший политрук Я. А. Екимов и убитый в атаке лейтенант В. И. Сыренков…

С погибшими не побеседуешь, надо повидать живых. Но об одной из погибших мне вчера рассказывал младший политрук Шараховский:

– Женя Васильева (а полностью – Евгения Тимофеевна), комсомолка, девятнадцатилетняя ленинградка, была у нас санинструктором. Познакомился я с нею на «пятачке», в бою, 30 сентября утром. Когда батальонный комиссар Карабанов назначил меня вместе с Калютой политруководителями, она выносила раненых на плечах. Распоряжалась санинструкторами. Я позвал ее: «Как ваша фамилия, девушка?» Потому что глядел на нее: пойдет к Неве за водой с двумя котелками, потом из карманов убитых вынимает гранаты… Подносила бойцам на передний край гранаты и котелки. Идет с водой – на мизинцах несет котелки, а ладони полны гранат. И сама бросала гранаты. После атаки заставляла командиров умываться: «Ну, смойте эту немецкую грязь, отдыхайте!» Мыло достала.

Я ей: «Не смейте ходить так смело!» Она: «Меня не убьет! Кто боится, того скорей убивает!..»

Низенькая круглолицая блондинка, глаза серые, весь облик – смелый, веселый. Бойцы-казахи зовут ее: «Наша Жэна!»

Немецкий снайпер ее убил четвертого октября. Она ушла, без разрешения, оказывать помощь раненым Триста тридцатого полка Восемьдесят шестой дивизии. Вышла из траншеи, и тут он ее убил. Представлена к награде. Пока нет награды.

Батальонный комиссар Иосиф Игнатьевич Карабанов утром сообщил мне о себе только очень коротко: родился в 1906 году в Монастырченском районе Смоленщины, в крестьянской семье. Окончив Ленинградский горный институт в 1931 году, стал инженеромгеологоразведчиком… Эта специальность мне близкая и понятная. Именно с такими, как он – и по возрасту, – геологами-разведчиками путешествовал я по Памиру.

Уже только потом, разговорившись, узнал я, что Карабанов был начальником многих партий и групп. Где только не побывал он! В Восточной Сибири и на Урале, в Казахстане и в Таджикистане, в Абхазии, в Новгородщине и на Смоленщине, в Карелии и в Мурманской области. Кроме Урала и Смоленщины, во всех этих местах бывал и я.

И, конечно, мой разговор с Карабановым сразу стал дружеским, далеким от места, где мы находимся, и от сегодняшних наших интересов… А потом мы все же приблизились к здешним местам, но заговорили о том, о чем здесь сейчас, пожалуй, никто не думает: о четвертичных породах района Колтушей, о ледниковых отложениях – моренах, оставивших здесь скопления валунов, о суглинках и супесчаных ленточных свитах, о желто-ржавых среднезернистых и серых тонкозернистых глинистых слоистых песках. И о плотных синих кембрийских глинах, подстилающих песчаные грунты ложа Невы, пересекаемой известняковым кряжем только у Ивановских порогов. И о том, что Нева отличается от множества рек: не имеет поймы. И о том, что дно этой быстротекущей глубокой реки – ниже уровня Балтийского моря и потому, если б вдруг уровень Ладожского озера понизился метров на шесть, то Нева потекла бы вспять, неся воды Балтики в Ладогу… И еще о том говорили мы, что Нева – молода, ей всего только две тысячи лет, а десять тысяч лет назад Балтика была пресноводным Анциловым озером, а семь с половиной тысяч лет назад, приняв в себя хлынувшие в нее воды Северного моря в эпоху каменного века, стала морем, которое в честь населяющего ее моллюска названо Литориновым морем…

Но вражеские минометы, обдав огневым шквалом ржавые от погребенного в них оружия суглинки вокруг нашего блиндажа, перебросили нас из тьмы тысячелетий в тьму сегодняшнего варварства гитлеровцев, и мы пожалели, что воды Ладоги не затопят этих варваров так же, как некогда в районе нынешних Синявинских болот затопили и погребли в торфяниках стоянки доисторического человека…

После этого разговора я стал внимательно присматриваться к Карабанову, а потом весь день, проведенный без него, расспрашивал о нем других…

И сейчас, к вечеру, у меня уже есть о нем и точное знание и ясное представление. Он, конечно, хороший специалист, занимавший немалый пост до войны (был начальником сектора инженерной геологии), он развитый, по-инженерски образованный человек, член партии с двадцать восьмого года (а комсомольцем был с двадцать второю). Много видевший, много думающий, всякую тяжесть переносящий «внутри себя», он хорошо анализирует происходящее, мучимый сомнениями по поводу недостатков в нашей армии.

У Карабанова прямые черты лица, – красивого, пожалуй несколько утомленного, загрубелого в боевой обстановке лица. Его духовная организация гораздо тоньше, чем, например, его здешнего друга, замкомбата старшего лейтенанта Васильева, тоже очень интересного, смелого, но совсем иного по всему складу своему человека, о котором я скажу позже.

У Карабанова есть музыкальный вкус, он говорит связному: «Ну, что ты такую дрянь поставил?» Связной отвечает: «Нет, хорошая пластинка, товарищ батальонный комиссар!» Карабанов берет другую, третью, – выбирает долго, вертит ручку патефона на своей кровати…

– Из какого это фильма? – спрашивает лейтенант Антипов.

– Это из оперы «Тоска» Пуччини, – отрубает Карабанов, – а не из фильма!

И ставит русские хорошие песни, и Чайковского… И все в блиндаже участливы к его сегодняшнему настроению, и Антипов берет его за руку:

– Что-то вы, товарищ батальонный комиссар, сегодня не в духе!

– Ничего!

– Как «ничего»? Вижу я!

– Письмо получил!

– Нет, верно, не в письме дело!

– Говорю, письмо!.. От жены…

– А вы не таитесь, делиться надо!

– Ну что? Жена больна, сын болен. Паршиво живут. Жрать нечего…

А сегодня его ждали два письма. Жена пишет из Казахстана, что не протянуть ей до зимы и – «если любишь, помоги!», а если не поможет – «я сама начну принимать меры». Злое письмо (а в конце – ласковая приписка и слова: «до Нового года буду терпеть, а там уж не знаю, как…»).

Карабанов в армии доброволец, в начале августа 1941 года пошел в дивизию народного ополчения, участвовал в боях на Пулковском направлении, и в боях 42-й армии, и здесь, на Дубровке, в составе 10-й стрелковой дивизии, и потом – в 11-й стрелковой бригаде…

В декабре был ранен – сквозное пулевое ранение в руку. За время воины находился безотлучно на Ленинградском фронте, в Ленинграде был всего только два раза.

Карабанов смел. В его личном деле значится, что в начале войны, у Пулкова, взявшись сам за пулемет, он перебил шестьдесят гитлеровцев. А как снайпер зимой убил немало фашистов. В последних боях перебил гранатами и из автомата не меньше двадцати – тридцати врагов…

Говорили мы и о комиссаре бригады С. А. Антонове. Антонова, ленинградца, маленького задорного человека, любят все командиры, отзываются о нем дружески и горячо, верят его опыту, и принципиальности, и знаниям – он авторитетен среди всех.

Здесь люди вообще замечательные, настоящие, отзывчивые, крепкие, внимательные друг к другу, чуждые мелочности и карьеризма. Карабанов, Васильев, Сорокин, Мусаев и другие – все таковы. И уж знают один другого, после испытания огнем боев, – насквозь!

– Я люблю стихи! – говорит Карабанов. И вынимает из полевой сумки поэму Ольги Берггольц и хвалит ее: – Она до души прошибает! – И читает первые строчки. Это – поэма о Ленинграде.

Скучно сейчас в Ленинграде, и ничего интересного там!

Но тут же приводит примеры героизма ленинградцев и говорит о том, что они вот люди настоящие! И: «Я считаю, что каждому ленинградцу, который остался в своем городе, нужно давать орден!»

Это, кстати, свидетельство и утверждение многих. И все признают, что в Ленинграде, за исключением единичных людей, в массе – герои все!

А потом опять начинается разговор о боях на «пятачке». Карабанов и Васильев описывают мне все подробности – от учебы и подготовки бригады к форсированию Невы до сложных вопросов взаимодействия и до детального разбора – по дням и часам – действий рот, взводов и отделений. Вычерчивают схемы и на листках, и у меня в полевой тетради…

Здесь говорят: «Это было уже после войны»… «Это – во время войны»… «Войной» называют дни с 28 сентября по 6 октября на «пятачке», ибо по сравнению с ними все прочее – «мирное время».

«Что ж, Карабанов! – сказал ему, выйдя с «пятачка», Васильев. – Теперь ближе нас с тобой у нас людей нет. После жены я тебе самый близкий!»

И верно. Быть на «пятачке» и остаться живым – особая милость судьбы. И испытание для дружбы – небывалое и неповторимое.

Замкомбата старший лейтенант Михаил Федорович Васильев в армии шесть лет. Он тактически грамотен, но по уровню общего образования далеко отстоит от Карабанова. Вот, рассказывая о «марахфонском» беге, когда он пришел восьмым, о лыжах, обо всей своей подготовке в полковой школе, о хорошей еде, он через три слова на четвертое делает неправильное ударение. Степень его знакомства с литературой – заметки и очерки в газетах, больше он ничего не знает. «Вот когда прочел, как собственную дочку поднял старик расстрелянную, я даже в слезу чуть не впал» – так, мол, заметка написана!

Вся биография этого хорошего, мужественного человека – короткая, казарменная биография солдата, не знавшего в жизни ничего иного. Он и сейчас стрижен под машинку. Воротничок его бел и чист, глаза широко открыты миру. Жизнерадостный, честный, он решителен, храбр, быстр в приказаниях… Но он и вдумчив, и умен, и жив умом. Он тоже анализирует все происходящее, и его выводы совпадают с выводами Карабанова.

Лицо Васильева – лицо здоровяка. Он физически развит и закален. Гитлеровцев он ненавидит пламенной ненавистью, неукротимой, жестокой. Он хороший средний командир и в своем военном деле знающ. Его любят и уважают красноармейцы.

Карабанов, в отсутствие Васильева, рассказывал мне о нем так:

– В нем – преданность Родине, и исключительная смелость, и такт. В военном деле он не только грамотен – он инициативен, быстро ориентируется в обстановке. Пользуется деловым авторитетом и у бойцов и у командиров… Это именно он провел большую работу по подготовке к переправе. Организовал подноску и устройство лодок, жил там у первой переправы с третьей ротой, руководил рытьем и маскировкой «карманов». А потом деятельно участвовал в первой переправе, руководил посадкой. При второй переправе – первым двинулся в ту сторону вместе с разведчиками. Быстро сориентировался, связался с соседями, сразу расставил людей, увел их вплотную к противнику, тем сохранил от бомбежки, закопал, организовал караульную службу, с успехом отражал контратаки. На правом фланге у Арбузова несколько раз водил людей в атаку и уничтожил сам несколько офицеров и несколько десятков немецких солдат – гранатами и из винтовки. Быстро сообразил, как пользоваться немецкой гранатой, когда не хватало своих, и научил бойцов. Организовал охрану и наблюдательный пункт и чистку траншей – по существу, командовал батальоном, когда заболел капитан Уверский. Смел он до безрассудства: выбежав вперед, уничтожил двух офицеров противотанковой гранатой и спокойно вернулся в свою траншею. Правильно расставляя силы, был настоящим, подлинным советским командиром…

Какие у него недостатки? Трудно о нем сказать плохое! Если б все командиры такие были у нас, то через месяц мы прогнали бы немцев до Пскова. После «пятачка» организация оборонительных работ и руководство ими требовали больших усилий и такта. Пополнивший батальон командный и рядовой состав был неизвестен нам, случайный, порой распущенный. А сейчас дисциплина неплохая. И рубеж мы построили отличного качества в тактическом и в инженерном отношениях – построили за несколько дней до срока. Все ведь разрушено было!

… А еще – ходил я сегодня по ротам, беседовал с красноармейцами, сержантами, средними командирами и с политработниками: с политруком разведки Екимовым и его разведчиками – Подчуваловым, Ивановым, с автоматчиками, связистами, снайперами, обедал из полевой кухни, осматривал со связным Бабелковым рубежи… Все это, в общем, мне за войну хорошо знакомо.

Сейчас ночь. Голова одурманена усталостью. Только что выходил на поверхность земли: весь мир – темная чаша, и половина чаши с трех сторон беспрестанно озаряется ракетами. Орудийные выстрелы, и пулеметные очереди, и разрывы мин. А все световые эффекты виснут в осеннем сыром тумане. Бабенков топит мне печурку, становится жарко. Совершенно разбитый усталостью, ложусь спать…

3 ноября. Утро. КП батальона

Вчера явился капитан Герман из госпиталя. Его считали умершим от ран. Такие были сведения.

– А, покойник, явился!.. А ты знаешь, ты ведь покойник!

Герман усмехается:

– Я зашел на Черную голову (деревня), стучусь. Меня не хотят пускать: «Знать-то вас знаем, да ведь вас уже нет в живых!» Я смеюсь: «Что ж! Кладбище близко!»

Этот Герман назначен командиром батальона вместо Уверского. Герман ранен мелкими осколками в ногу и в пах. Он худощав, непоспешлив, самоуверен. Приняли его здесь с «осторожностью»: здесь любят Уверского и удивлены, что Уверский так быстро заменен новым. И присматриваются к нему: а каков еще будет он? как покажет себя?

Спит на своей кровати Карабанов, а мне часов с пяти что-то не спится. Встал босой, в белье (благо жарко в землянке), подсел к столу, пишу. Связной Бабенков чистит за дверью мои сапоги, потом входит, спрашивает:

– Где, товарищ комиссар, ваша гимнастерка?

Вижу в руках его чистый подворотничок, его собственный. Он заметил, что мой грязен, и знает, что другого у меня пет, и вот хочет пришить мне свой. Но у меня рюкзак остался на КП бригады, там есть смена, а сегодня я собираюсь туда, поэтому благодарю, отказываюсь.

Уже рассвело. Бабенков отнял снаружи от оконца землянки щиток, свет серый и молочно-тусклый сливается со светом керосиновой семилинейной лампы. На столе время от времени попискивает телефон. Карабанов спит. Доносятся гулы артиллерийской стрельбы. Вокруг поблизости – тихо. Вьется муха. А по стенам, за набитой на них бумагой, шуршат крысы. Вчера Васильев, откинувшись головой к стене, вдруг вскочил: «Крыса!» Она сквозь бумагу зацарапала лапками по его голове… Летят бомбардировщики. Бабенков подсаживается, рассказывает:

– Бомба! Видно даже, когда люки открывает! И – бомбу!.. И лежишь, голову отвернешь, смотришь. Если над тобой сбросил, значит, мимо, ведь дальше идет! Если же не над тобой, то слушаешь шуршанье ее. Вот эта – обязательно на тебя. И нервов не хватает, суешь лицо в землю, чтоб не смотреть. Убьет, оторвет что-нибудь!.. Жахнуло, и – ничего… Мимо!.. Когда они летят – как поросята свистят. Он сначала сирену у самолета запускает, все звуки сливаются, только самолет различаешь… Вот мины, – худо. Когда много мин, уже не считаешь, от которой согнуться, от которой не надо… А бомбы… Нет, я люблю смотреть, когда бомбы летят!..


Контузия

4 ноября. КП бригады

Я – контужен. К счастью, кажется, не сильно, но впечатление было сильное, – теряя сознание, успел подумать: «Все!.. Вот в какой гадкой глине конец пришел!..» И больше ничего не подумал, а когда очнулся, сообразить ничего не мог, тошнило и казалось только, что мозг мой плавает, ворочается, как ртуть, внутри головы. Болели затылок и левое ухо, а два каких-то красноармейца возились со мною, что-то такое объясняли мне, чего я, травмированный, не мог взять в толк… Потом, когда очухался, увидел, что лежу на мокрой траве, под кустиком, и два сидящих на корточках около меня бойца грызут сухари, участливо на меня поглядывая… Потом они спрашивали меня: ранен ли я куда-нибудь, или только меня «контужило»? А я и сам не знал, ощущая слабость, и тошноту, и сухость во рту, и сильнейшую головную боль. Приподнялся, осмотрел себя, как-то вчуже, будто издали. Пошевелил руками, ногами – довольно равнодушно убедился: все цело, но говорить все еще ничего не мог…

– Товарищ майор, поднесем тебя? – сказал один, но я помотал головой, попытался встать. Оба они подхватили меня под мышки, подняли, поставили на ноги. Я постоял, подумал: удержусь на ногах или нет? Ноги были слабыми, ватными…

Бойцы вывели меня на дорогу, от которой воздушной волной при разрыве снаряда меня отбросило… Осмотрелся, вспомнил, что шел от Невы на КП бригады вместе с примкнувшими ко мне на пути красноармейцами, но не этими, а другими. И тут я обрел дар речи:

– А где они, те двое?

Пожилой боец в мешковатой шинельке, в надвинутой на лоб шапке-ушанке спросил:

– Ваши, товарищ майор, бойцы?

– Незнакомые…

– Ну, это легше для вас… Одного хлопнуло, вот там, под бугорком, лежит, спину ему порвало. Удостоверились. Другой – сохранился в целости. Назад ушел.

– А документы этого?

– А тот – товарищ этого был, документы с собой понес, схоронить, сказал, людей подошлю, и пошел назад, тоже малость, вроде вас, оглоушенный… Из гвардейской он…

… Эти два бойца довели меня, поддерживая под руки, до первой землянки. Когда привели и я попал в тепло, мне опять стало плохо, уложили меня на нары, забылся… Говорят, спал долго. И ночевал у них.

Это были саперы из какого-то понтонного батальона.

Вот и все… На сей раз я цел.

Вчера было 3 ноября. А сегодня на армейской попутной подводе меня подвезли почти до КП бригады; не доезжая с километр, им надо было в сторону, спросили: доставить до места, или как? Я уже чувствовал себя хорошо, пошел сам, пешком. Только и сейчас тупо болит голова да как-то моментами немеет кожа лица и появляется странный туман в глазах. Но в общем чувствую себя нормально…

Пришел на КП бригады, решил никому ничего не рассказывать – важная ли штука легкая контузия, когда кругом столько людей гибнет и все к этому давно привычны?.. А все-таки смерть рядом была, и какое-то обидное чувство, хотя надо бы радоваться, что обошлось так!

… Из заботливости те два бойца, что меня привели в чувство, записали мою фамилию («Может, кто вами, товарищ майор, поинтересуется?»). Я вырвал им листок из моей полевой тетрадки, и старый боец старательно вывел на нем мою фамилию и никак не мог правильно записать слово «корреспондент». А я никак не мог объяснить ему, из какой я части, из бригады или из дивизии. Только сказал: «Из Ленинграда!»

… Сегодня – липкий снегопад, первый снег в этом году. Слякоть.


Возвращение в Ленинград

5 ноября. Ночь. «Астория»

Вчера на КП бригады написал и отправил в ТАСС по телеграфу две корреспонденции о людях первого батальона. Потом, чтобы завершить для себя картину боев на «пятачке», отправился в минометный дивизион 11-й осбр (командир капитан В. Г. Куренков), взаимодействовавший в тех боях с батальоном. Вместе с Куренковым и его замполитом батальонным комиссаром Самойленко составил схему боевых действий дивизиона и по рассказам командиров – минометчиков и разведчиков – записал все необходимое для ясного представления о том, как дивизион поддерживал пехоту.

А потом отправился пешком в Озерки, в политотдел 67-й армии, ночевал здесь вместе с Кесарем Ваниным, и он, видя, что я себя чувствую из рук вон плохо, без всяких моих просьб ухаживал за мной, как за братом, оказавшись прекрасным товарищем.

Сегодня, 5 ноября, ходил пешком в 45-ю гвардейскую дивизию. Присутствовал при вручении гвардейского знамени. Корреспонденцию об этом не пишу, предупрежденный представителями ленинградского отделения ТАСС, что пошлют они.

Поздно вечером вместе с К. Ваниным вернулся в Ленинград, на сей раз автомашиной, не испытав никаких трудностей.

После девятидневных блужданий по фронту, передовым позициям, по болотам и лесам, в темноте, по неизвестным мне дорогам, дорожкам, тропинкам и по глубокой грязи, после ночевок где попало и как попало – иногда в холоде, иногда, напротив, в жарко натопленных землянках, и, наконец, после контузии, я чувствую, что сил у меня осталось немного.

Но зато материал собрал – интересный, людей повидал – замечательных и потому доволен.





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх