ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В РОТЕ СНАЙПЕРОВ-ИСТРЕБИТЕЛЕЙ

ЛЕНИНГРАДСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

НА ПУТИ В РОТУ

СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ БАНКОВ

ДЕЛА У РЕЧУШКИ НАЗИИ

ТРИ СНАЙПЕРА

МУЖСКАЯ БЕСЕДА


(Деревня Городище и 128-я стрелковая дивизия 8-й армии. 5-12 июни 1942 года)


Ленинградские впечатления

5 июня Лес у дер. Городище

В Ленинграде я был лишь сутки, потому впечатления у меня остались только самые общие. Город приведен в такой порядок, при котором в нем установился почти нормальный (конечно, в условиях блокады) свой, особенный военно-трудовой быт: население города вновь работает на рубежах обороны, занялось огородами, заготовкой торфа, лесоразработками и разборкой на дрова ветхих деревянных домов; ремонтирует жилища и разрушенное городское хозяйство. Начала увеличиваться выработка электроэнергии; восстанавливаемые понемногу важнейшие заводы ремонтируют танки, выпускают все в большем количестве вооружение и боеприпасы, строят маленькие самоходные, с автомобильными моторами металлические катера – «тендеры», предназначенные для перевозок через Шлиссельбургскую губу. Оживилась боевая работа краснознаменного Балтийского флота: о Финский залив – к островам Лавенсари и Сескар вышли торпедные катера, морская авиация стала успешно топить немецкие транспорты и боевые корабли.

На Ленинградском фронте – относительное затишье. Пополняются, готовясь к новым боям, войска, уходят в поиск разведчики, укрепляются оборонительные сооружения и зенитная оборона.

Город стойко выдерживает воздушные налеты и артобстрелы[17].


На пути в роту

10 июня. День. Лес у дер. Назии. Штаб 128-й сд

К маю – июню на всех рубежах активной обороны Ленинграда устрашающий врага размах приняло истребительное движение – суровый и жестокий, но необходимый метод борьбы с гитлеровскими захватчиками. Наши снайперы-истребители, еще недавно мирные, а теперь ожесточенные злодеяниями гитлеровцев люди мстят врагу за все, что тот учинил на нашей советской земле. Ежедневно и еженощно они охотятся на врага в одиночку, и каждый их выход в свои стрелковые ячейки – грозный вызов всем полчищам гитлеровцев: «Убирайтесь! На нашей земле вам – только могила!»

В частях Ленинградского и Волховского фронтов таких одиночек-охотников были сначала десятки, теперь – сотни, даже, пожалуй, тысячи. Они объединяются в боевые коллективы, в которых лучшие охотники передают свой опыт новичкам и руководят специальными курсами. Из этих снайперов, наконец, составляются целые воинские подразделения.

Мне давно хотелось побывать в одном из таких подразделений.

Вчера вечером в редакции «Ленинского пути» я узнал, что в 128-ю дивизию, где есть рота снайперовистребителей, собираются ехать на своей машине кинооператоры Ленинградской кинохроники Богоров и Зозулин. С ними едет и фотокорреспондент ТАСС Г. И. Чертов. Я решил воспользоваться оказией.

Рота снайперов-истребителей находится на правом фланге дивизии, то есть у самого Ладожского озера. От озера линия фронта идет в общем строго на юг, километра три тянется по разбитым лесам и болотам, затем на протяжении следующих пяти километров пересекает превращенную войной в зону пустыни территорию Синявинских торфоразработок. В двух километрах далее к югу, у развалин деревни Гонтовая Липка, линия фронта проходит поперек старинного Путиловского тракта (идущего от Ленинграда через Синявино и Путилово к реке Волхов).

Весь этот десятикилометровый участок занимают стрелковые полки 128-й дивизии: справа, у озера, – 374-й посередине, против рабочего поселка No 8 (сильнейшего узла обороны гитлеровцев) – 741-й, а южнее, вдоль Черной речки, – 533-й.

Снайперы роты, в которую я направляюсь, ходят для истребления гитлеровцев во все три полка.

Я пишу эти слова на командном пункте 128-й дивизии. От Городища мы ехали сюда час, искали дорогу. Приехали под дождем, сначала в заградроту, потом сюда, на КП дивизии.

С комиссаром дивизии и комиссаром ее штаба договорились о работе в подразделениях. И поехали километра за четыре вперед, в разбитую, но все же прелестную деревушку Назию, ютящуюся на берегу реки. Деревушка часто подвергается артиллерийским обстрелам, дня за два до нас разрушена ее старинная церковь. Почта все дома, брошенные жителями, пусты, в них разместились только АХЧ, да редакция дивизионной газеты, да кухня, рассылающая обеды по отделам штаба и по некоторым частям.

С комиссаром штаба долго выбирали дом, где бы остановиться, но все в таком состоянии, что выбрать трудно. Наконец выбрали, повалили платяной шкаф, Чертов лег в шкафу, я – на доске, положив ее на вещи… Грязь, опустошение… Отдохнуть трудно, – решили вернуться на КП.

Здесь начальник политотдела старший батальонный комиссар Яремчук рассказывает нам о роте снайперов-истребителей.

За короткий срок рота уничтожила пятьсот сорок восемь гитлеровцев. Каждый из них был подстрелен в систематической, умелой и беспощадной охоте. Эта рота к нынешнему дню состоит из семидесяти семи человек – значит, в среднем на одного бойца приходится от восьми до девяти убитых врагов.

Но самое удивительное: уничтожив пять с половиной сотен фашистов, то есть положив в землю полностью батальон немцев, сама рота не потеряла ни одного человека убитым, и только трое в роте были ранены. Один из них сегодня уже вернулся в строй.

Счет истребленных гитлеровцев ведется строго, проверяется тщательно, придирчиво, и потому, даже если допустить возможность в редких случаях отдельных преувеличений или ошибок, сообщенная мне цифра потерь гитлеровцев может измениться весьма незначительно.

Яремчук называет лучших снайперов – алтайца Кочегарова, Седашкина (который сейчас ранен), Селиверстова…

Решаю немедленно отправиться в эту роту. Мои спутники остаются до утра со своей машиной в штабе дивизии.


КП роты истребителей

… Расстался со спутниками, шагаю в роту один под дождем, ориентируясь по карте и компасу. Вот искомый березнячок на болоте, зеленая чаща принимает в себя разрывы воющих в воздухе мин, доносит треск пулеметных очередей; сие означает, что я при-

близился к переднему краю. Командир роты Байков, предупрежденный по телефону, встречает меня, ведет в низкий бревенчатый сруб, утвержденный на болотных кочках и замаскированный ветвями.


Старший лейтенант Байков

10 июня. Вечер. КП командира роты

При первом взгляде на человека, встретившего меня, я не подумал, что он и есть командир грозной всему фронту известной роты. Парень лет двадцати, гладко причесанный, с задорным лицом и насмешливыми глазами задиры и забияки совсем не произвел на меня впечатления воина дисциплинированного, выдержанного, точно рассчитывающего свои слова и поступки. Так, подумалось мне, рубаха-парень, но уж больно дерзкие у него глаза, любит, наверное, похулиганить… Ну да что с такого возьмешь – мальчишка!

Я не удивился медали «За отвагу» на его гимнастерке – в такой роте должны быть отважны все, – но удивился трем зеленым «кубарям», украшавшим каждую из его зеленых петлиц.

– Старший лейтенант?

– Точно, – ответил он и, почему-то смутившись, добавил: – Представили к званию капитана уже давно, да чего-то не пришло еще утверждение!

– А где командир вашей роты? – спросил я, осматриваясь в полумраке, не разгоняемом двумя крошечными оконцами справа и слева от двери.

– А это я! – просто ответил парень, и так я узнал, что он и есть Александр Федорович Байков, о котором мне уже было известно, что накануне войны, год назад, ему действительно было девятнадцать лет, что, едва окончив тогда семилетку, избрав своей специальностью изготовление дамских сумочек, портфелей и чемоданов, он стал учеником галантерейного цеха, а в порядке комсомольской общественной нагрузки трудолюбиво занялся в своем цехе культработою…

Не представляю себе, как удалось ему стать командиром роты, уложившей здесь, на подступах к Ленинграду, невероятное количество гитлеровцев и не потерявшей при этом ни одного человека убитым?!

Обо всем этом предстоит мне узнать в подробностях.

В бревенчатом срубе, который не совсем правильно называть блиндажом, потому что он не врыт в землю (болото!), – чистота, опрятность, порядок. Я приписываю их прежде всего воздействию политрука роты Торжкова, балтийца-моряка, защитника Ханко, с которым знакомлюсь, войдя в блиндаж.

Наблюдаю хорошие исполнительность и дисциплинированность бойцов, входящих на КП по множеству надобностей. Располагаясь в лесу вокруг блиндажа, на березовых скамеечках, вокруг вбитых в болотные кочки рубленых столиков, они простодушно веселятся: слышны песни под баян и гитару, смех, шуточки… А ведь каждый из бойцов роты – кто сегодня, кто вчера – леживал по многу часов в торфяном болоте, снайперскими своими выстрелами навлекая на себя шквалы минометного, пулеметного и даже пушечного огня…

Я сказал о первом своем впечатлении политруку, но он ответил весьма решительно:

– В этой роте я только со второго мая, человек здесь новый: такую бодрость и непреклонность духа за какой-нибудь месяц я бы создать не успел. Разумеется, по-флотски за чистотой и дисциплинированностью слежу, но дело тут не во мне: это все Александром Федоровичем Байковым создано. Конечно, такой дружной и боевой роту сделали в общем-то мы, коммунисты, Байков у нас кандидат, я – член партии. Вот еще заместитель мой – замполитрука Михайлов Виктор Дмитриевич… Ну, надо сказать, и парод к нам подбирался лучший – по доброй воле, с отличными характеристиками!..

Усевшись с Байковым за маленький, срубленный из тонких неокореиных березок стол, я проговорил с ним весь вечер.

Байков родился на Смоленщине, в городе Вязьме,

в 1940—1941 годах приобрел военную специальность в Лепельском минометном училище, начал войну лейтенантом, командиром минометного взвода, в октябре попал в 128-ю дивизию. С 27 октября уже ходили в наступление на 8-й поселок, – он участвовал как пехотинец.

Затем, когда в дивизии были организованы курсы минометчиков, его назначили командиром минометного взвода, через месяц направили в заградбатальон, стоявший у Верхней Назии как резерв командира дивизии.

21 декабря противник прорвал оборону на территории Гонтовой Липки, и батальон получил приказ ликвидировать прорыв. Во взводе Байкова было всего пятьдесят мин. Выпустив их, взвод пошел в наступление как пехотный, удалось захватить два немецких сорокадевятимиллиметровых миномета и около пятисот мин. Их тут же применили. Это помогло всему батальону свободно продвигаться, – артиллерия наша почти не вела огонь: было мало снарядов… За ликвидацию прорыва Байкова наградили медалью «За отвагу».


Дела у речушки Назии

Ночь на 11 июня. КП командира роты

Вечер незаметно переходит в белую ночь. Связной командира роты Иван Бордюков, протопив «для сухости» чугунную печурку, застелив плащ-палатками и простынями соломенные тюфяки на нарах, зажигает фитилек самодельной плошки. Байков продолжает рассказывать, подсев к столу, его слушает и политрук Торжков.

– Двадцать девятого декабря мы – заградбатальон – были отведены обратно в резерв, и с этого дня я стал готовить снайперов. Так, приходили по шесть, по девять человек с полка, и мы, таким образом, организовали взвод снайперов. В их числе были Седашкин, Статуев, Овчинников – теперь люди знатные. После прохождения курсов мы их распределяли по полкам.

Я готовил три партии – каждую по месяцу (январь, февраль, март). С апреля набрали четвертую, этих снайперов мы уже не отпустили в части, а оставили при дивизии как резерв.

Внимательно слушавший политрук Торжков извлекает из нагрудного кармана затрепанную записную книжку, справляется по ней:

– Этот выпуск состоялся двадцать второго апреля – двадцать восемь человек. Они составили взвод истребителей – три отделения, которые по требованию командира полка рассылались в ту или иную стрелковую роту. Первый раз взвод пошел охотиться тридцатого апреля, выполнял задачу три дня. Вскоре дали нам еще двадцать человек из резерва, мы их тоже подготовили и оставили у себя. Так стало два взвода, и они начали называться ротой.

Второй взвод начал охоту с тринадцатого мая, группы охотились по девятнадцатое, потом возвращались, отдыхали, шли снова. Этот взвод истребил в мае сто восемьдесят одного гитлеровца.

– Восьмого мая, – продолжает Байков, – приехали к нам из армии еще двадцать человек, имевших только шестидневную снайперскую подготовку. Мы их тоже превращали в снайперов, образовав из них третий взвод. Он начал действовать с первого июня.

Пока второй и третий взводы обучались, я с первым взводом ходил по полкам на истребление гитлеровцев. Сейчас ходят уже все взводы роты…

На месячных курсах люди прежде всего проходили стрелковое дело, а в остальное время занимались тактикой, топографией и саперно-маскировочным делом. Стрелковым делом занимались так: при выводе взвода на учебу делились по отделениям. Одно – стреляло, другое занималось наводкой, третье – измерением расстояний. Таким образом, рабочий день был уплотнен. Подготовку проводил я лично, и сам я в настоящее время – снайпер…

В записной книжке политрука Юрия Петровича Торжкова есть много точных, можно сказать – бухгалтерских записей. Слушая вместе со мной Байкова, подливая нам в алюминиевые кружки чаи, он одновременно сделал для меня несколько выписок[18].

Я даю здесь эту выписку не полностью. В списке Торжкова перечислены двадцать пять человек. В конце списка Торжковым подбит итог: «Всего – 442», и сделано примечание:

«Остальных – истребил 1-й взвод.

Все бьют немцев винтовкой, и все – во время охоты».

Закончив со мной разговор, Байков и Торжков вышли из блиндажа сделать какие-то распоряжения.

Белая ночь ясна. Доносится орудийный гул, где-то неподалеку хлопают мины, а моментами лесную тишину раздирает ожесточенная стрельба по пролетающим над нами фашистским самолетам.

Ложась спать на нарах, рядком с Байковым, я задаю ему вопросы, и он отвечает мне:

– Когда первый раз идешь в бой, кажется страшным, а уже в наступлении обо всем забываешь, становишься смелым, мужества набираешься. Мальчишеское озорство (а я был здоровый озорник!) помогло. Важно: с детства я никогда не терялся. И позже – в докладах старшему начальнику: хоть сам маршал приди! А еще уменью подойти к массе помогла моя культработа, знаю интересы бойца, до тонкости понимаю его. А вот симулянтов узнаешь сразу, потому что в детстве, хулиганя, сам был таким…


Три снайпера

11 июня. КП командира роты

Засыпая, слышал разговор:

– … Как фашист падает? Наблюдал я в стереотрубу. Если угодишь крепко – медленно падает. А если ранят – подымут гам: «Пропало все!» Немцы трупы своих всегда стараются утащить. У них это очень быстро делается. Во время наступления один фриц остался в блиндаже, выскочил и – на бойца со штыком. Но боец не растерялся, сам проткнул его штыком и еще пулей добил…

Это Байков тщился удовлетворить любопытство своего связного Бордюкова, который обижен, что его «не пускают в снайперы».

Только было заснул, явились кинооператоры и Чертов – их не устроил ночлег в политотделе. Здесь, на КП роты истребителей, им, как и мне, оказано отменное гостеприимство. Горел огонек – фитилек на блюдечке с жиром. Был чай в ведре. Были разговоры. А потом нам уступили свои места, все полегли спать. Сон хороший – мягко, сухо, тепло. Однако, изрядно промокнув вчера под дождем и затем не просушившись, я простудился.


В роте снайперов-истребителей.

Снайпер А. Седашкин. 128-я сд.

Июнь 1942 года.


Зачинатели истребительного движения в 128-й дивизии и самые опытные снайперы – Седашкин, Статуев и Кочегаров. Их прежде всего и захотелось мне повидать. Седашкин 18 мая был ранен и только вчера, в день моего приезда сюда, вернулся в роту.

Вызванный командиром роты, он пришел ко мне в блиндаж – суровый, кряжистый, серьезный, с орденом Красной Звезды на своей выцветшей и залатанной гимнастерке, глянул на меня пристально свинцовыми глазами, вытянулся.

– Старший сержант Седашкин А. И. (он так и сказал «А. И.", вместо «Александр Иванович») явился по вашему приказанию! – низким и сильным голосом «доложил» он мне, приставив к пилотке огромную ладонь.

Я сразу прикинул взглядом, как он, кочегар и алтайский охотник, брал на вилы медведя, как враз душил своими ручищами волка и как, легко играючи топором, рубил в тайге стволы вековых деревьев…

Мне трудно было заставить Седашкина чувствовать себя «свободно» со мной, когда «по моему приказанию» он бочком, стеснительно присел на краешек скамьи перед столом, глядел не на меня, а на мои «шпалы» старшего командира, пожелавшего невесть зачем «спытать» его солдатскую душу. И никак не мог с докладного, официального языка перейти на простую, конечно, гораздо более свойственную ему да, вероятно, и очень сочную русскую речь.

Я сразу узнал, что образования у него – никакого, что в его таежной семье грамотностью считалось знание звериных и птичьих повадок, что в охотничьей артели он работал по договорам, а с 1928 года, «когда стали всех в колхоз соединять», выехал в Барнаул и поступил работать на производство, кочегаром на хлебокомбинат… Мобилизованный осенью сорок первого года, он сразу попал в 128-ю дивизию, на фронт.

Положив свои мощные руки на стол, Седашкин заговорил сухо, скупо:

– Двадцать первое декабря было Я пошел в наступление, ходили мы семьдесят человек пулеметчиков, минометчиков, и – из всех семидесяти – нас. стрелков, восемнадцать было, командиром отделения я ходил. Уничтожили всего триста пятьдесят человек, а из нас, восемнадцати стрелков, осталось тринадцать. А всего мы потеряли своих двадцать три человека.

Мы вышибали немцев, вклинившихся в нашу оборону. После боя я ходил по полю боя, обнаружил в блиндаже офицеров – восемь человек. Бросил две гранаты, убил семерых, одного ранил и добил. Документы и прочее – осталось. Эти у меня не в счету, потому что нашего начальника не было и я не считал их.

Зимой было еще: я и Кочегаров вытащили из-под огня шесть наших человек убитых и одного раненого. Сутки, однако, лежали под немецким взглядом, и раненый тот замерз. У немцев их снайперы подстерегали нас, я всех увидел, одного снял с трубы избы. За другим снайпером два дня охотился. Обманул его – шапкой мотал, – убил его…

Восемнадцатого мая командир роты пятьсот тридцать третьего полка, куда мы прибыли (пять снайперов со мной, я – шестой), попросил выследить их снайпера и снять. Я, значит, два дня выползал вперед и не мог ничего обнаружить. Видел только попа ихнего и не стрелял (в шляпе, в белом халате, и виски длинные). Мои снайперы стреляли и не попали. А я не стрелял потому, что не обязан был, надо было приказание выполнить, снайпера снять. На третий день я его обнаружил – на сосне, замаскированного, и снял с первого выстрела. Другой начал его подбирать, я и другого убил. И сразу оборотился назад, зная, что их ротный миномет будет бить, потому что я обнаружил себя уже. И покуда до траншеи лез – метров двадцать, – он тридцать пять мин выпустил, и меня ранило в голову осколком, уже в траншее. Лежал в санбате с восемнадцатого мая до десятого июня. Самочувствие хорошее.

Из ста двадцати трех гитлеровцев, которых в снайперской охоте убил Седашкин, сто пять были истреблены им еще в его бытность в 374-м стрелковом полку, а рассказывать мне он счел нужным только о восемнадцати, убитых им с тех пор, как перешел в состав истребительной роты.

В общем доброго разговора с Седашкиным у меня так и не получилось, я понял, что «разговориться» со мною он мог бы только вне «службы», у какого-нибудь костра-дымокура в лесу. Я оставил его в покое, его сменил вошедший в блиндаж снайпер Александр Михайлович Статуев…

Этот оказался человеком другого толка. Веселый, ясные, живые серые глаза, пленительная улыбка, открывающая здоровые зубы и скрывающая недостаток крепкого, загорелого лица – слишком выпяченную верхнюю губу; она никак не сочетается с его ребячески вздернутым носом и придает лицу двадцатичетырехлетнего парня несвойственное ему стариковское выражение… Но это только когда он не улыбается, а улыбка у него почти не сходит с лица.

Не с этой ли улыбкой он и убивает немцев?

Статуев тоже – старший сержант, образование у него семиклассное, до войны он служил завскладом промартели в Кинешме, где его жена с двумя детьми живет и сейчас, работая продавщицей в продовольственном магазине.

Находясь в 374-м стрелковом полку, Статуев истребил пятьдесят два немца и, вступив в роту снайперов, – еще девятнадцать. Награжден медалью «За отвагу», готовится из кандидатов ВКП(б) стать членом партии, в свободные часы старательно читает военную и политическую литературу.

В составе 128-й дивизии он почти с начала войны – с 10 июля 1941 года, был тогда бойцом, с дивизией прошел весь ее путь…

Записал я и его рассказ, который он вел охотно, толково, – о том, как ходит он в паре с Овчинниковым, о ложных ячейках («… шапку гражданскую поставишь! Раз, – веревочку на сто метров кидал из миномета, – чучело качалось, внутрь чучела – вязевая палочка… У нас были три ячейки – основная, запасная и ложная, на двоих…»), о методах прицеливания и боковых поправках на ветер, о кратком своем дневнике…

Этот дневник открывается такой записью:



Колич. Где и при каких Дата Часы уничт. обстоятельствах уничтожил фашиста 15. 12. 41 11. 00 2 В дер. Липки при переходе с левого фланга на правый фланг второго канала, в количестве 6 человек, шли; потратили патронов 10 штук.

Вот выдержка (за май):

1. 5. 42 8. 00 2 Убил у блиндажа. 533-й 18. 10 сп. Стояли с группой в количестве трех человек. Когда немцы стали нести убитого, убили второго. 5. 5. 42 9. 00 1 741-й сп. Убили у 8-го поселка при ходьбе по поселку. 10. 5. 42 13. 00 1 374-й сп. Убил на 2-м канале, при переходе через канал. 11. 5. 42 13. 00 2 374-й сп. Первого убил 16. 00 в середине деревни при ходьбе в глубь деревни. Второго убил на втором канале, при ходьбе, шел на умыванье. 23. 5. 42 15. 00 1 374-й сп. Убил на 2-м канале при ходьбе, шел на канал умываться. 24. 5. 42 11. 00 2 374-й сп. Первого убил 16. 00 на 2-м канале. Носили бревна, и был убит из двух один. Второго убил на шоссе при переходе с кладбища в дер. Липки.

25. 5. 42 14. 00 1 374-й сп. Убил на правом канале при перебежке на канал за водою.


Колич. Где и при каких Дата Часы уничт. обстоятельствах уничтожил фашиста

30. 5. 42 8. 00 1 533-й сп. Убил у обороны Черной речки[19], шел в полный рост и где был убит. 31. 5. 42 8. 00 2 533-й сп. Первого убил 19. 00 на передовой линии на Черной речке у блиндажа. Второго убил – то же самое место, где и первого; очевидно, он подходил и узнавал, откуда же стреляют снайпера…

… Разговор со Статуевым прерывается: в блиндаж входит боец в полном снайперском облачении – мокрый, в тине, в пятнах калийной глины, устало ставит в угол снайперскую винтовку, снимает пятнистый маскхалат, отряхивается. Это снайпер Селиверстов, худощавый, веселый, большеносый – нос у него с горбинкой. Он пришел с торфяников и уже «доложился» Байкову, и тот послал его в свой блиндаж – обсушиться у печки, напиться чаю…

Беседа с ним начинается легко и просто.

– Там трупов валяется сколько! – возбужденно говорит Селиверстов. – Наших!.. Там три трубы, – наливной торф гнали, в эту бы трубу залезать и почикивать… Хорошо… Я с парторгом ходил, к самому Восьмому подходил…

На счету у Селиверстова сто двадцать четыре убитых и семьдесят шесть раненых гитлеровцев. Он – не в нашей истребительной роте, а в пятой роте 741-го стрелкового полка. Но со всеми нашими снайперами – в дружбе, частенько с ними вместе ходит бить немцев.

Ивану Тимофеевичу Селиверстову – двадцать восемь лет, родился он в Омской области, в селе Годопутове. На фронте в этом году вступил в партию. Комсомолец с 1935 года. Образование – пять классов, работал слесарем на заводах в Омске и в Новосибирске. Сейчас – сержант, представлен к младшему лейтенанту. Награжден орденом Красной Звезды указом от 22 февраля 1942 года.

Глотнув чаю, он берется за свою стоящую в углу винтовку, тщательно осматривает ее, глядит на меня весело.

– Винтовку именную подарил Жданов, на слете истребителей в Ленинграде. Тогда у меня пятьдесят два было. Жив буду, то приеду если домой, то винтовку эту возьму, и обязательно на охоту это – в свободное время…

В Ленинграде я был у Жданова, на слете истребителей. Видел его в Смольном. Был банкет: вино, закуски, и консервы, и колбаса, сказали: «Лучше бы угостили, да сами знаете, какой в Ленинграде период!» Папиросы и водка, и я даже не ожидал, пока не приехал в Смольный. Орден вручал Жданов в присутствии делегатов от воинских частей. Присутствовало шестьдесят четыре награжденных снайпера со всего Ленфронта, из них четыре Героя Советского Союза. Эти герои имели на счету: один сто сорок семь, второй сто тридцать пять, а у третьего и четвертого сто восемнадцать и сто два. Аплодисментов было! Прямо не переставали, аж весь зал бушевал!..

До этого в Ленинграде я не бывал. В ужасный город попал, и то меня заинтересовало: такие здания хорошие, но такие смертельные были дни!..

До ночи записываю рассказы Селиверстова. Вспоминаю героя Невского «пятачка» Тэшабоя Адилова, который тоже был на этом съезде: он зимою в 55-й армии стал снайпером, убил с тех пор сто одного гитлеровца…

Ночь на 12 июня. КП роты

День у меня прошел в работе. Простуда оказалась сильной, температура изрядно повышена, поэтому работал, сидя за столом, почти не выходил из блиндажа. Кинооператоры и Чертов занимались своими съемочными делами в расположении роты. До меня доносились слова команд, возгласы: «Огонь!», «Ложись!» и т. д., отдельные винтовочные выстрелы и дружные залпы повзводно. Раз вызвали меня, я фотографировал, и меня тоже фотографировали с бойцами, в том числе с лучшим снайпером роты Алексеем Кочегаровым, с которым перед тем я начал беседу и договорился завтра пойти в его ячейку. Закончив к вечеру съемки и пообедав, мои спутники уехали в армейский тыл – в Городище, а я после обеда, угощенный семьюдесятью граммами водки, часов с семи вечера крепко поспал.

Просыпаюсь, – бойцы поют песни, под гармонь. Я тут же нечаянно-негаданно сложил песню и вышел к ним, прочел. Обрадовались и тотчас же стали разучивать ее целым взводом, на мотив «Катюши». Я отлично понимал, что стихотворение получилось слабым, но хоровым исполнением задорные, здоровые голоса бойцов вывели его на хороший простор звучанья:

… И такого мы даем им жара, Что бандитам Гитлер стал не мил. Истребитель смелый Кочегаров Больше сотни фрицев уложил. А вторую сотню наш Седашкин Меткой пулей в землю закопал…

Никогда прежде не приходилось мне сочинять песен, и сегодня я ни с чем не могу сравнить удовольствия, полученного мною, когда могучий мужской хор при мне дал серым моим словам выразительность и действенную мощь:

Ходит слава о бесстрашной роте Вдоль полков, хранящих Ленинград, Нет у нас таких, кто на охоте Без добычи повернет назад!..

В ответ на искренние слова благодарности мне пришлось произнести речь, самодовольно усмехался даже хмурый Седашкин, и до полуночи, пока «Песня истребителей» разучивалась перед блиндажом на скамеечках, я провел время с бойцами, как и они, заедаемый неугомонно звенящим комарьем.

Белая ночь – хороша и придает особую прелесть нынешней тихой фронтовой обстановке…


Мужская беседа

Ночь на 12 июня. КП командира роты

Плащ-палатка, изображая занавес, отделяет нары, на которых я сплю, от остальной части помещения командного пункта. Меня разбудил гул недалеких разрывов – немцы совершают огневой налет на наш лес. Может быть, именно потому, что за минуту перед тем какой-либо из наших снайперов уложил в свете белой ночи их офицера?

Проснувшись, я слышу за плащ-палаткою разговор. Байков пространно беседует со своим связным, украинцем Бордюковым. Беседуют они с глазу на глаз, все прочие в помещении спят. Я отодвинул ногой край занавеса: тридцатилетний детина Иван Тихонович Бордюков, длинный как жердь, худощавый, сидит на ящике перед чугунной печуркой и подкладывает в нее хвою, чтоб дым выгнал из помещения комаров. Байков полулежит на своих нарах, у печки…

Ну, а когда командир взвода вернется, как посмотришь ты на него? Ты ж понимаешь, вернется он мокрый, захолоделый… Ты думаешь, легко пролежать в болоте столько часов подряд? Мы ему специально сто грамм оставили, ведь прозябший, простудиться может!. А ты что сделал? Ведь ты же связной, ты должен заботиться о командире!..

Та я тильки попробовал… Виноватый я, душа запросила маненько, думаю, спрошу командира, та вас, товарищ старший лейтенант, не було… Взыскание на меня накладайте, оно конечно!

Взыскание, говоришь? Это можно, взыскание, а только не в том ведь дело! Обидно мне, как это так, связной, да не подумал о командире?.. Связной!.. Знаешь ты, Бордюков, что такое связной? Да ведь это, можно сказать, второе лицо после командира! Ну, допустим, посылаю я тебя в штаб, а ты там передаешь устно мое донесение. Например: «Просим открыть огонь всеми батареями по таким-то ориентирам, движение колонны противника нами замечено…» И весь артполк открывает огонь. Что это значит? Это значит, ты в штабе меня самого заменил, будто бы это я сам докладывал. Понимаешь, какая ответственность на тебе? Ты в таком случае все равно что я сам. Верно?

– Це так, правильно будет… Что вы, то и я…

– То, да не то… Ты посмотри, похож я на воина Красной Армии? Есть выправка у меня? Дисциплина есть?

– Ну, оно есть, конечно, товарищ старший лейтенант. Поглядишь на вас, – будто еще когда мамка из люльки вас вынимала, с кобурой и при ремнях были… И вообще, то есть, значит, выправка!

– Выходит, понятно? Ну а теперь погляди на себя. Где у тебя воинская выправка?

– А це рази нет? – Бордюков встал у печки и критически осматривает себя.

– А це есть?.. Ну гляди: ремень не подтянут, гимнастерка неряшлива, а пилотку разве так носят? Ты как малахай нахлобучил ее!.. Знаешь, если связной растяпа, он весь бой погубить может. Представляешь, какие в бою минуты бывают? Под пулями пробежал ты к соседнему крмандиру; если мямлить начнешь – и не поймут ничего, да и слушать тут долго некогда. Четкость должна быть – и в словах, и во всем!

– А я, товарищ старший лейтенант, на язык-то живой!

– Да, это я вижу… Ты вообще-то живой, растяпу я разве к себе взял бы в связные? А вот четкости у тебя нет. Пилотка, скажем… У тебя не пилотка, а словно кочерыжка какая-то нахлобучена. Пилотку надо носить так: на два пальца от левого уха, от правой брови на один палец, а верх ее – в складочку надо хранить!

– Как? Как? А вы покажите, товарищ старший лейтенант, я пример буду брать!

– А вот так! – Байков, сидя на нарах, поправляет на своей голове пилотку.

Бордюков старательно, как перед зеркалом, направляет свою:

– Вишь ты, в самом рази, я об этом не думал! С сегодни так и завсегда носить буду.

– А теперь, как докладывать будешь? Ну, положим, я даю приказание. Знать надо: каждое слово командира – приказ. Совсем не обязательно, чтоб я тебе всегда так говорил: «Товарищ связной, я вам приказываю. .» Я могу просто сказать: «Сходи-ка в соседний блиндаж, позови старшину!»

Бордюков вскочил, выпрямился, приложил руку к пилотке:

– Це я хорошо понимаю. Я отвечать должон: «Есть, товарищ старший лейтенант, приказано сходить в блиндаж, позвать старшину!»

– Ну так, – улыбается Байков. – А иной раз, знаешь, и так бывает: нет, допустим, меня, и политрука нет. Ты за нас остался. А тебе известно, отлично известно – забыл я отдать приказание, хотя думал об этом. Ну, положим, гость к нам приехал, а я при тебе обедать ею приглашал. А потом ушел и забыл дать старшине приказание отпустить на обед еще одну порцию. Что должен ты сделать? Пойти к старшине, сказать: «По приказанию старшего лейтенанта выдайте на обед одну лишнюю порцию!..» Конечно, если ты ответственность хорошо чувствуешь!. А потом мне доложишь: так-то и так-то… Словом, второе лицо, всегда вместе с командиром, и думать с ним заодно!..

– Э, товарищ старший лейтенант! – хитро усмехнулся Бордюков. – Это вы хорошо говорите, а только вы сами не всегда со мной заодно. Тоже виноваты бываете!

– Когда это было? – встрепенулся Байков.

– А вин було!.. Кино к нам приехало, в полдня на ленту первый взвод наш снимали. Так?

– Ну, снимали… Кинохроника!

– Вот, правильно, винохроники! Взвод построился, а вы перед ним. А меня почему не сняли? Раз я с командиром всюду вместе быть должон, значит, так и на ленте – место мне полагалось там тоже. Допустим, вам сказать следовало: «Связной!» Я бы к вам в полной форме: «Есть, товарищ старший лейтенант, связной!» – «Передайте командиру второго взвода выйти на выполнение боевой задачи!» А я: «Приказано, товарищ старший лейтенант, передать командиру второго взвода…» – ну и дальше, как полагается, честь по чести, а вин, хроник-то этот, ручку вертит и вертит… И потом бы на всех картинах було, как в Чапаеве, – вот тебе Чапаев, и его связной… Чапаев какой человек был большой, и то со своим связным вместе снялся. А вы…

– А я… Это верно, Бордюков! – смеется Байков. – Это я допустил ошибку.

– То-то!.. Вместе, так всюду вместе!. А я за командира всегда постою, хучь тут сто мин разорвется, это мне, покуда живой, нипочем! И обязанность свою знаю… А только, товарищ старший лейтенант, и то мне еще бывает обидно… Допустим, Кочегаров наш сто двенадцать гадов на сегодняшний день угробил, Седашкин – сто двадцать три. И Статуев семьдесят восемь… Оно конечно, за ними, героями, мне теперь уже не угнаться. А все ж мечтаю, и на мою долю чтоб фашистов этих досталось. Десяточек-то уж я, как, скажем, сержант Глазко, уложил бы! А мне все вот некогда, с котелками да с дровами все больше возишься!

– Да ты и с котелками-то не справляешься!

– Ну уж это извиняюсь, товарищ старший лейтенант. Насчет котелков…

– Да, да, постой, правду я говорю! Сегодня входишь сюда: «Товарищ командир, а где у нас котелки?» Это что ж, выходит, командир должен и твои обязанности взять на себя, о котелках думать? А если ему некогда? Если ему ориентиры наметить надо, – значит, брось ориентиры, ищи для связного котелки к супу, так?

– То верно! – почесал за ухом Бордюков. – Такой вопрос я вам задал. Сплоховал, значит, опять, выходит?. Нет, вы, товарищ старший лейтенант, взапредь только об ориентирах этих самых думайте, а с котелками порядок будет…

Новый шквал огневого налета рвет тишину белой ночи. Бревенчатый сруб дрожит. Все, кто спал, просыпаются. Ну а раз проснулись, значит, надо и покурить. Разговор Байкова с его связным оборвался. Ни тот, ни другой не знают, что их интимную, дружескую беседу слышал кто-то третий. Но этот третий доволен: ему теперь понятней, где исток доверия, авторитета и уважения, какими пользуется молодой, вихрастый, с озорными глазами командир роты снайперов-истребителей…





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх