Загрузка...



Морис Самюэл КРОВАВЫЙ НАВЕТ СТРАННАЯ ИСТОРИЯ ДЕЛА БЕЙЛИСА ОГЛАВЛЕН...

Морис Самюэл

КРОВАВЫЙ НАВЕТ

СТРАННАЯ ИСТОРИЯ ДЕЛА БЕЙЛИСА

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие

ПОСТАНОВКА ДЕЛА

1. Как это все началось

2. Темная местность

3. Пляска на канате

4. Мендель Бейлис

5. Фонарщики и "Волковна"

6. Как фабриковались улики

7. Растерянность в Киеве

ОДРЯХЛЕНИЕ ИМПЕРИИ

8. "Душа Дела"

9. Режиссер

10. Ничему не научившиеся

ВТОРАЯ ФАЗА

11. Те же и ...Красовский

12. Обвинительный Акт

13. Антисемит в пророческом негодовании

14. Шитье (Сшивание) дела

15. Адвокаты

КАРТЫ РАСКРЫТЫ

16. Основные моменты процесса

17. Чертовщина для бесправных

18. Заключительные речи и напутствие председателя

19. Мировые и местные реакции

20. Чья победа?

ЭПИЛОГ

Отклики через пятьдесят лет

Примечания

Библиография

От автора

ОБ АВТОРЕ

МОРИС САМЮЭЛ (1895-1972)

Морис Самюэл родился в Румынии, а образование свое получил в Англии. В 1914 г. он приехал в Америку, с 1917 по 1919 гг. служил в американской армии во Франции. После войны работал переводчиком на мирной конференции при репарационной комиссии в Берлине и Вене.

В 1921 г. Самюэл вернулся в Америку, и с этих пор много путешествовал как внутри страны так и заграницей читая лекции и собирая материал для своих книг.

Последние годы он проживал в Нью-Йорке, где он скончался 4-го мая 1972 г.

Главным его интересом в течение почти пятидесяти лет было положение евреев в западном мире; 15 его книг содержат в себе описание еврейских культурных ценностей или же исследования взаимодействия христианского и еврейского миропонимания. Он главным образом посвятил себя вопросу антисемитизма как особенности христианской цивилизации, и, влиянию антисемитизма на христианство и иудаизм.

Самюэл более 3-х лет изучал материал дела Бейлиса по его источникам - это тема настоящей его книги.

Перевод Раисы Монас

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ ЭТОГО ПОВЕСТВОВАНИЯ

Бейлис, Мендель: Обвиненный в ритуальном убийстве мальчика Ющинского.

Белецкий, Степан: Директор Департамента полиции при Министерстве Внутренних Дел.

Болдырев, Федор: Председательствующий судья на бейлисовском процессе.

Бразуль-Брушковский: журналист.

Брандорф: Обер-прокурор киевской Судебной Палаты.

Виппер: Государственный прокурор на процессе.

Голубев, Владимир: студент киевского университета; он возглавлял местную, монархическую, антисемитскую группу.

Грузенберг, Оскар: адвокат-криминалист; во главе группы адвокатов, защищавших Бейлиса.

Замысловский, С. Г.: Адвокат, правый депутат Думы; выступал со стороны обвинения.

Зарудный, А. С.: Адвокат, член бригады защитников Бейлиса.

Иванов, Павел: Жандармский полковник в Киеве.

Казаченко: арестант, провокатор и осведомитель.

Карабчевский, Н. П.: Адвокат, член бригады защитников Бейлиса.

Караев, Амзор: Молодой революционер, сотрудничавший с Махалиным. (см. ниже).

Карпинский, Др. А. И.: Полицейский врач.

Косоротов: Профессор судебной медицины в петербургском университете. Эксперт обвинения.

Красовский, Николай: Сыщик.

Латышев, Иван: Член шайки Чеберяк, и более точно, член "тройки".

Лядов, А. В.: Директор Департамента Министерства Юстиции.

Маклаков, В. А.: Адвокат, Депутат Думы; принадлежал к либеральному ее крылу. Член бригады защитников Бейлиса.

Марголин, Арнольд: Первый адвокат Бейлиса.

Махалин, Сергей: Молодой революционер, сотрудничавший с Караевым, (см. выше).

Машкевич: Следователь, посланный из Петербурга, чтобы заменить следователя Фененко в бейлисовском деле.

Миффле: молодой француз, любовник Веры Чеберяк.

Мищук: Глава киевской сыскной полиции; первый, произведший расследование в убийстве Ющинского.

Нижинская, Наталия: тетка Ющинского.

Нижинская, Олимпиада: бабушка Ющинского.

Оболонский: Профессор судебной медицины киевского университета.

Полищук: Сыщик.

Пранайтис, Отец Юстин: католический ксендз; религиозный эксперт, выдвинутый прокуратурой.

Приходько, Александра: Мать Ющинского.

Приходько, Лука: Отчим Ющинского.

Рудзинский, Борис: Член шайки Чеберяк, и более точно, член "тройки".

Сикорский, И. А.: Заслуженный профессор психиатрии киевского университета; эксперт, вызванный прокуратурой.

Сингаевский, Петр: Член шайки Чеберяк, и более точно, член "тройки". Сводный брат Веры Чеберяк.

"Тройка": Наименование, данное автором, указывающее на трех преступников: Латышева, Рудзинского, Сингаевского.

Туфанов: Прозектор киевского университета.

Фененко: Следователь по особо важным делам в Киеве.

Чаплинский: Обер-прокурор киевской судебной палаты.

Чеберяк, Василий: Служащий почтового ведомства.

Чеберяк, Вера: Душа преступной банды, оперировавшей в Киеве; жена Василия Чеберяка.

Чеберяк, Валя: их дочь.

Чеберяк, Женя: их сын; друг Ющинского.

Чеберяк, Людмила: их дочь.

Шаховской, Казимир: Фонарщик.

Шаховская, Юлиана: Его жена.

Шмаков: Адвокат, ярый антисемит; выступал со стороны обвинения.

Шнеерсон: торговец сеном и соломой.

Шредель, А.: Полковник, возглавлял киевскую жандармерию.

Шульгин, В. В.: Главный редактор ежедневной, правой газеты в Киеве "Киевлянин". Депутат Думы.

Щегловитов, И. Г.: Министр Юстиции.

Ющинский, Андрей, Андрюша: Ученик подготовительной, приходской школы при Свято-Софийской Семинарии.

(3)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда, осенью 1962 г., я начал знакомиться с материалами дела Бейлиса, - в свое время так нашумевшего, но теперь совершенно забытого, - у меня не было намерения написать книгу об этом процессе. Тема была соблазнительна, но у меня были другие, давно намеченные планы, а времени для их исполнения оставалось в жизни не так много; в свободное время я стал читать об этом деле только для того, чтобы вновь возвратиться к этим, уже столь отдаленным, временам.

Но недели стали растягиваться в месяцы, изыскания мои становились все тщательнее, все глубже; в перспективе пяти десятилетий старые воспоминания приобретали новый смысл, исследование все больше превращалось в навязчивую идею, и вот в результате я предлагаю вниманию читателей эту книгу.

Я учился в английском университете, но мое свободное время посвящал разного рода попыткам улучшения условий человеческой жизни, когда в 1913 г., служащий киевского кирпичного завода, Мендель Бейлис, был предан суду по обвинению в убийстве христианского мальчика, с целью употребления его крови по ритуалу, будто бы предписанному еврейской религией.

Я живо припоминаю сначала недоверие к этому невероятному обвинению, а затем охватившее нас возмущение этим дерзким вызовом, брошенным в лицо просвещенному 20-му веку.

Больше всего вспоминается тревога в ожидании судебного решения. Эти всколыхнувшиеся чувства моего былого "участия" в деле Бейлиса оказались настолько сильны, что я позволил себе в нескольких местах этого исторического отчета внести личную ноту.

(4)

2.

Легенда об употреблении евреями христианской крови, следуя ритуалу их религии, родилась еще в средние века, примерно во времена первых крестовых походов; но уже тогда это было повторением, с некоторыми изменениями, обвинения, брошенного римлянами первым христианам. Молодой Вильям из Норвича (1144 г.) был первой известной нам жертвой этого навета; впоследствии этот навет, как дремавшая в разные столетия чума, периодически появлялся, то тут то там.

Некоторые главы католической церкви, четверо из них,* осудили навет как греховную клевету. Ни один папа, даже из числа тех, кто отличался особой суровостью по отношению к евреям, никогда не подтвердил его. Тем не менее, обвинения в ритуальных убийствах повторялись вплоть до нашего времени; и каждое новое обвинение приносило с собой сначала угрозы, а потом и действительные грабежи и убийства.

19-ый век особенно изобиловал такими эпизодами - наиболее знамениты из них имевшие место в Дамаске (1860 г.), в Саратове в 1857г., и в Тисса-Эзлар (в Венгрии) в 1882 г.

В 20-ом веке, еще до дела Бейлиса, было дело еврейского цирюльника Блондеса, в Вильно. Но оно привлекло к себе мало внимания за пределами России.

В каждом отдельном случае, независимо от степени известности, которую они приобретали, эти дела оставались в руках местных властей, в провинции; вот почему нас так поразило и напугало, когда стало очевидным, что ответственность за дело Бейлиса несет центральное царское правительство.

Правда, Россия того времени была оплотом неограниченной монархии и реакции; но все-таки, она принадлежала, если и не вполне, 20-му веку; она имела своих послов в каждом цивилизованном государстве, своих союзников и свои торговые договоры. И мы считали, что этой России присуще "должное уважение к человеческому мнению".

В России царствовал официальный государственный антисемитизм, были еврейские погромы, хотя правительство тщетно пыталось отрицать свою ответственность за них. Но это новое кровавое пугало, которым высший государственный орган (5) устрашает суеверный народ, и которое должны теперь защищать русские дипломатические представители в западных странах, что могло оно означать?

Мы ведь также знали, что Россия - не только тьма и деспотизм, что она нам дала Достоевского, Тургенева, Горького, Менделеева и Лобачевского; и прежде всего - Толстого, одного из величайших мыслителей-моралистов всех веков.

Несмотря на нелепую цензуру, печать в России была преимущественно либеральной, судебная система, по крайней мере в теории, казалась одной из лучших в Европе.

Мы также никогда не думали, что русский народ состоит из дикарей; если он и безграмотен, то не бесчувственен, и если он и суеверен, то не зол.

У нас в Манчестере жили тысячи русских евреев, многие из них беженцы от погромов 1880 и 1903-6 гг. Они не чувствовали вражды к русскому народу, часто говорили о нем с любовью. Погромы были делом хулиганской группы, известной под именем "черной сотни", а также сочувствовавшего ей, а иногда и содействовавшего ей, правительства.

Рабочие и особенно крестьяне, составлявшие большую часть населения, были добродушны и приветливы; их долей был тяжкий труд и вечное недоедание. Многие из них были неразумны и склонны к пьянству, но страдания не лишали их человеческих чувств.

Мы видели, как они ждали революцию со все возраставшим нетерпением, и мы ждали ее вместе с ними. В нашем политическом словаре слова "Россия" и "Революция" сливались воедино, и хотя мы слепо сочувствовали всем революционерам, настоящим, самым возвышенным символом наших надежд был Толстой.

Для теперешнего поколения, Толстой - гениальный писатель; для прошлого, т.е. моего, он был еще чем-то иным, чем-то, что имело совсем особый вес и особое значение. То, что мы к нему чувствовали, было однажды хорошо выражено одним из его младших современников: "Имя его содержит в себе магическое свойство, оно во всем мире имеет объединяющую силу".

Толстовство было верой, идеалом и источником духовного (6) возрождения и социальных реформ; он был сущностью России и ее надеждой. Моральный облик Толстого был таков, что на него одного, из всех своих врагов, правительство не наложило руку. Он умер за год до того, как вспыхнуло, всколыхнувшее весь мир дело Бейлиса, и помню, как кто-то сказал: "Если бы Толстой был жив, они не посмели бы этого сделать". Слова эти были наивны, но они говорят о благоговении, связанном с именем Толстого, и о нашей вере в здоровую сущность русского народа.

3.

Совершенно естественно, что в эти дни, мгновенно всплыло в нашей памяти дело Дрейфуса.* Последняя стадия этого дела, как призрак, преследовала мое детство (я был одиннадцатилетним мальчиком, когда Дрейфус, в 1906 году был, наконец, реабилитирован).

Если между этими двумя процессами и было сходство, то было и большое различие; офицеры, подстроившие ложное обвинение в том, что капитан Альфред Дрейфус якобы был немецким шпионом, не имели намерения возбудить громкое антисемитское дело: наоборот, они хотели держать это дело как можно более приглушенным. Его открыл для публики и взбудоражил им Францию более чем на десятилетие Эдуард Дрюмон, маниак-антисемит, издававший "La libre parole" (он также был автором книги "La France juive", имевшей огромное распространение).

Что же касается дела Бейлиса, то оно было изготовлено русским правительством с явным намерением натравить народ против евреев.

Было еще и другое очень существенное различие; Дрюмон был ведущим представителем своих современников-антисемитов, страдавших галлюцинациями,** сквозь которые они видели весь еврейский народ как крепко спаянную международную организацию, стремившуюся уничтожить христианскую цивилизацию; все находится в еврейских руках: печать, капитал, войны и революции.

(7) По Дрюмону (книга его разошлась более чем в двухстах тысячах экземпляров), Франция уже пала, на что и указывает заглавие книги; гибель же всего остального мира последует вскоре, если не будут приняты решительные меры. Евреи, объединенные центральной организацией, повсюду являются предателями по отношению к странам, давшим им приют; они непреклонно преследуют одну и ту же цель - уничтожение своего старого врага. Разумеется, они жадны, безжалостны, хитры и бешено властолюбивы, но подразумевается также, что они необыкновенно умны, практичны, расчетливы и дальновидны в своих планах.

Наличие всех этих качеств у евреев подтверждалось также инсценировщиками дела Бейлиса, но к ним было добавлено еще нечто уже совершенно неслыханно-нелепое - склонность к людоедству, с особым вкусом к христианской крови.

"О вкусах не спорят" - заметил когда-то Гейне, когда евреи в Дамаске были обвинены в том, что они пили кровь престарелого монаха. Этот оттенок "сумасшедшинки" превращал теперь зловещее явление в слабоумный гротеск.

Но куда, собственно, гнуло русское правительство? Мы могли только заключить, что оно пыталось создать синтез двух разновидностей антисемитизма секулярно-современного и бесовско-средневекового - с целью одновременно поразить воображение как городского населения, так и суеверной деревни.

Эти два процесса, Дрейфуса и Бейлиса, имели одну общую цель: парализовать, иначе говоря, остановить прогрессивные силы. История показала, что каждый из этих процессов был эпизодом или орудием в большой политической борьбе.

Во Франции, антидрейфусары,* как их тогда называли, были связаны с теми, кто отворачивался от завоеваний революции 1789 г. и культивировал сентиментальную тоску по старому режиму и иллюзии относительно его прелестей.

Благодаря тому же самому отвращению к прогрессу, речи сотрудников Петэна и коллаборантов во время второй мировой войны, как эхо, напоминали язык эпохи дела Дрейфуса.

В России люди, инсценировавшие дело Бейлиса, надеялись при помощи этого процесса укрепить самодержавие и уничтожить (8) вновь возродившийся после поражения революции 1905 г., либеральный дух. Впоследствии, эти же самые люди распространяли фантастическую антисемитскую фальшивку: "Протоколы Сионских мудрецов".* Эту фальшивку распространяли в виде книги, памфлетов, журнальных и газетных статей, в оригинале и в переводах. По своему распространению "Протоколы Сионских мудрецов" побили рекорд всех остальных антисемитских изданий вместе взятых.

Оба процесса - Дрейфуса и Бейлиса - поразили нас, каждый по-своему, своими характерными чертами, связанными с двумя различными традициями, французской и русской, в отношении обращения с евреями. В то время как Россия была символом преследования евреев, Франция была примером страны еврейской эмансипации.

Кто бы мог подумать, что опасный яд антисемитизма приведет такое множество людей во Франции к судорогам ненависти и злобы, раздору и потрясениям; но все-таки во Франции погромов не было и мы знали, что их там не может быть. Во время процесса были беспорядки как в самой метрополии, так и в колониях, но погромов не было; другими словами, не было беспорядков, происходящих при попустительстве, поощрении или подстрекательстве властей.

Моя семья и я сам были эмигрантами во Франции в самый разгар процесса Дрейфуса; мы с сестрой ходили в школу в Париже, в очень бедной части города; детям неимущих выдавался в школе даровой завтрак, который мы разделяли с нашими христианскими товарищами; никто нас не оскорблял; мы приходили и уходили, уверенные, что никто нас не тронет. Да и в последующие годы, уже в Англии, когда дело Дрейфуса еще не было решено, и позже, когда процесс уже был закончен, я никогда не слыхал от старших в моей семье таких замечаний о Франции, какие они делали о Румынии, откуда они были выходцами, или о России.

Когда Дрейфус был реабилитирован, к радости евреев примешивалось еще и чувство "а иначе и быть не могло, ведь, как ни как, это Франция".

(9)

4.

Люди моего поколения, оглядываясь на прошедшую половину века, удивляются, почему дело Бейлиса предано почти полному забвению. Каждый образованный человек знает о деле Дрейфуса, и многие имеют хотя бы некоторое понятие об его значении. Но если спросить с дюжину образованных людей ниже 50-ти лет о Бейлисе, может быть всего один или два как-нибудь откликнутся на это имя, и то, по всей вероятности, только вопросом: "кажется это было какое-то судебное дело?".

В то время как процесс Дрейфуса все время поддерживался в памяти людей и книгами, и фильмами, только одна книга была написана о Бейлисе,* да и она забыта; впрочем, она никогда не имела широкого распространения, когда появилась в 1935 году.

Тем не менее, многие из нас глубоко чувствуют, что на поле военных действий между прогрессом и реакцией дело Бейлиса может претендовать на такое же внимание, как дело Дрейфуса. Оно не было просто изолированным, уродливым эпизодом, стоящим вне всякой связи с вопросами своего, а также нашего, времени; этот процесс является этапом продолжающейся борьбы, и, также как и дело Дрейфуса, имеет значение не только в рамках еврейского вопроса, но и в более широком масштабе.

Почему же это дело, тем не менее, выпало из поля зрения, тогда как дело Дрейфуса стало общеизвестным историческим событием? Ответов на этот вопрос есть несколько. Во-первых, о деле Дрейфуса было легко писать: оно разыгрывалось на фоне театрально-дипломатической сцены, было наполнено интригами и подделками документов и из него легко было сделать хороший детективный роман.

Дело же Бейлиса не могло стать темой детективного романа, несмотря на присутствие в нем большого количества как сыщиков-профессионалов, так и любителей. И история этого дела увлекательна только по своему специальному закулисному плану и составу замешанных в нем людей. В то время, как в деле Дрейфуса принимали участие такие люди, как Клемансо, (10) Золя, Анатоль Франс, престиж которых с течением времени не уменьшился, те, которые были связаны с делом Бейлиса, за одним только исключением, были неизвестны вне России, а теперь позабыты даже и там.

Можно еще добавить, что исторически делу Бейлиса "не повезло" из-за первой мировой войны; война вспыхнула почти тотчас после процесса, она совершенно его собой поглотила, и таким образом, отняла у него возможность укрепиться в памяти. А теперь это дело принадлежит к числу тех событий истории, которые произошли и канули в вечность.

Главная же причина, по которой дело Бейлиса предано забвению, заключается в его неправдоподобности. Притом, неправдоподобно оно не только бессмысленностью самой попытки доказать обвинение в ритуальном убийстве, но также и по специальному характеру создавшего дело заговора.

Читатель отнесся бы с недоверием к простому изложению фактов, как бы убедительно они не были подтверждены документами; его необходимо постепенно вводить в атмосферу, в которой невероятные события, некоторые как будто бы заимствованные из Бродвейского водевиля - а другие из романов Достоевского, становятся возможными, где инсценировка юстиции и политического процесса выдается за серьезный акт государственной власти. Историки избегали этой темы еще и потому, что, обладая нормальными понятиями, им трудно было сохранить серьезность и равновесие перед ее кровавой фантасмагорией и жестоким гротеском.

5.

Контраст между нашим миропониманием теперь и пятьдесят лет назад может быть выражен только в субъективной форме. Я был тогда молод, а 20-ый век только зарождался; и я, и век были очень высокого мнения о себе... "Мы стояли тогда божественно спокойные, еще не зная, что приговор уже вынесен" (Франсис Томпсон).*

Дело Бейлиса, при всей низости его замысла, мы рассматривали как последние судороги умирающего деспотизма, и нам (11) и не снилось, что оно является лишь предвестником ожидавших нас в будущем, совершенно невообразимых преступлений новых деспотов.

Мой личный интерес к еврейскому вопросу был в те времена отдаленным; вопрос этот мне казался второстепенным; он заслонялся в моем сознании интересом к всеобщей борьбе за свободу и справедливость во всем мире. Россия, огромная, несчастная, таинственная страна, с ее окопавшимся для борьбы с революцией самодержавием - лицом к лицу с голодным народом, лишенным земли, свободы, занимала гораздо больше места в наших мыслях.

Антисемитизм был лишь диверсией, выдуманной для того, чтобы отвлечь наше внимание от главной задачи; нельзя было его принимать всерьез, чтобы не попасть в ловушку, расставленную общим врагом, - надо было его не замечать, тогда он никогда больше не будет играть никакой роли в истории.

Жалобные разговоры об антисемитизме казались мне мелкими, надоедали мне и утомляли меня не только потому, что о нем нельзя было сказать ничего нового, но также и потому, что вопрос этот казался таким же неактуальным, как, например, рабовладение или божественное право королей.

Еврейский вопрос, по нашим тогдашним понятиям, принадлежал уже прошлому, а проблемы нашего времени носили общечеловеческий характер. Шел последний бой за уничтожение автократии, деспотизма и вообще всех форм притеснения.

Война эта, нам казалось, была уже выиграна, и только правители России и еще нескольких отсталых стран почему-то этого не понимали.

Мы, либералы и социалисты того времени, восторженно повторяли, формулированные еще для прошлого поколения, слова великого Джона Морлея (Примечание переводчика: Джон Морлей (1838-1923), английский государственный деятель и писатель.): "Право свободно мыслить и поступать согласно собственному разуму без благоговейного страха перед власть имущими; право устраивать свою жизнь без оглядки на установленные обычаи; в наше время права эти, в том или ином смысле - окончательно установленный принцип (12) каждой философской школы, способной, хотя бы в малой степени, влиять на ход истории".

Сегодня, состарившись вместе с моим веком, я могу сделать более трезвую оценку фактов жизни. Наш "установленный принцип" все еще ведет борьбу за свое существование; самонадеянность наша полвека тому назад оказалась едва ли не роковой и, если еще можно надеяться, что принципы будут управлять историей, то это потому только, что мы перестали быть столь самоуверенны.

Мы знаем, что война между различными философскими течениями далеко не кончена, и мы больше не думаем, что идея свободы должна непременно победить; мы полностью отдаем себе отчет в том, что враги свободы, как справа, так и слева, сильны своей многочисленностью и своим умением маскироваться, и вносить смятение в наши ряды.

Только в одной области наш старый оптимизм все еще возвращается к нам; из-за всеобщего отвращения к нацистским зверствам, снова преобладает уверенность, что теперь-то, наконец, раз и навсегда покончено с антисемитизмом, что очень скоро еврейский вопрос не только будет предан забвению, но и сделается людям непонятным.

И правда, только примитивное и всеми осмеянное меньшинство позволяет себе сегодня открытые антисемитские выпады. Однако, широко распространенное мнение, что это меньшинство полностью представляет собой весь существующий в мире антисемитизм (или хотя бы его наиболее значительную часть), далеко от истины, и может повлечь за собой весьма печальные последствия.

(13)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОСТАНОВКА ДЕЛА

Глава первая

КАК ЭТО ВСЕ НАЧАЛОСЬ

В субботу, 12-го марта, 1911 г., между 6 и 7 часами утра, тринадцатилетний мальчик Андрей Ющинский вышел из своей квартиры в две комнаты на Слободке, пригороде Киева, на левом берегу Днепра, направляясь в школу.

Родители его уже были на работе, младшие дети еще спали. На нем было надето пальто и форменная школьная фуражка; он нес с собой книжки и тетрадки, перевязанные кожаным ремнем.

День выдался сырой - на земле были следы талого снега. Андрюша в тот день в школе не появился; он решил на этот раз, и действительно, на этот единственный раз, прогулять школьные часы и навестить своего приятеля на Лукьяновке, в отдаленном районе Киева, по другую сторону реки. Два школьника его видели до того, как он перешел мост; по какому пути он дальше пошел, через центр ли города, или же вдоль правого берега, поднимаясь по пригородному наклону - никто этого не установил.

Два с половиной года спустя, на суде происходили пререканья: сколько было свидетелей, видевших Андрюшу в это утро на Лукьяновке? Однако, трое из них муж и жена Шаховские, по профессии фонарщики, и Андрюшин друг, Женя Чеберяк, были безоговорочно признаны свидетелями и защитой и обвинением.

То, что случилось с Андрюшей в то утро, стало позже в Центре мирового внимания. Его нашли через 8 дней (в воскресенье, 20-го марта) в одной из пещер Лукьяновки, на приблизительно одинаковом расстоянии от дома Жени Чеберяка (14) и кирпичного завода, на котором работал и жил со своей семьей еврей, Мендель Бейлис.

Вид Андрюши был ужасен; на теле его, наполовину обнаженном, обнаружено было 47 колотых ран, больших и малых - на голове, на затылке, на туловище - и все они были нанесены острым орудием. Тело его было почти обескровлено; на рубашке, на штанах и на одном носке была запекшаяся кровь; поблизости лежала Андрюшина фуражка, тужурка, кушак и второй носок, тоже со следами запекшейся крови. В кармане тужурки найдена была пропитанная кровью тряпка - часть наволоки; анализ этой тряпки показал следы спермы.

Тело Андрюши было прислонено к стене, на выступе которой лежали его, свернутые в трубку, тетради. Так как Андрюшино имя было выписано на каждой тетради, было ясно, что убийцы (всегда предполагалось, что их было несколько) были или непонятным образом небрежны или же вовсе не собирались скрывать имя своей жертвы. Недостающая одежда, пальто и штаны, а также учебники, никогда найдены не были.

Андрюшино тело было перевезено в морг и во вторник, 22-го марта, полицейский врач Карпинский произвел вскрытие трупа. Он сдал доклад о своем заключении 24-го марта, и оно появилось на другое утро в газетах. Второе вскрытие было произведено проф. Оболонским совместно с Туфановым, прозектором при киевском университете 26-го марта. Однако, рапорт обоих профессоров появился официально только 25-го апреля, т.е. на 30 дней позже. (Впоследствии, когда нам это понадобится, мы обсудим значение этого промедления).

Похороны Андрюши состоялись в воскресение 27-го марта. Верхняя часть его черепа Vertex cranii была заменена, т.к. эта часть его черепа, внутренности и сердце, были вырезаны и сохранены для дальнейшего исследования и как вещественные улики.

Андрюшу одели для похорон в новую черную пару, с зеленоватого цвета лакированной кожи кушаком, синюю ситцевую рубашку и новые, бумажной материи, носки, завязанные синей лентой. На грудь ему положили кипарисовый крест, а в карман его штанов десять копеечных монет.

(15) Вдоль всей похоронной процессии раздавали отпечатанные листовки. Они гласили:

"Православные! Жиды замучили Андрюшу Ющинского на смерть! Каждый год перед своей Пасхой, они убивают несколько десятков христианских детей, чтобы смешать христианскую кровь с их мацой. Это они таким образом празднуют смерть нашего Спасителя, которого они распяли на кресте. Врачи городской службы установили, что перед тем как его заколоть на смерть, жиды раздели Андрюшу, связали его и стали прокалывать ему главные вены, чтобы получить как можно больше его крови; они прокололи его в пятидесяти местах.

Православные! - Если вам дороги ваши дети, бейте жидов! Бейте их до тех пор, пока не останется в России ни одного жида. Пожалейте ваших детей! Отомстите за несчастную жертву! Настало время! Настало время!".*

2.

Молодость жертвы и зверство этого преступления вызвало в Киеве возмущение, которое распространилось на всю страну; однако, народ не реагировал на обвинение в ритуальном убийстве и погромов не было. Евреи не испугались, или вернее, их привычное состояние тревоги и неуверенности оставалось на том же уровне.

Распространение листовок, призывающих к погрому и обвиняющих евреев в ритуальных убийствах, обыкновенно совпадало с Пасхальными праздниками, и было обычным явлением, исходящим из правых кругов; ребенок ли пропадал** на несколько часов, или христианская девушка-прислуга ссорилась со своими хозяевами-евреями, или найдено было тело христианина в квартале со смешанным населением - немедленно собирались кучки людей во всяких темных углах, и из углов этих расползались пришепетывания, а то и крики: "Жиды-кровопийцы" и раздавались разжигающие страсти листовки. Все это возбуждение утихало, когда находили пропавшего ребенка, когда служанка была поподробней расспрошена или когда ловили настоящего убийцу.

Не было никаких оснований предполагать, что и этот инцидент окончится иначе.

(16) Ко времени убийства Андрюши Ющинского правительство не провоцировало погромов и поэтому их и не было. Последняя волна погромов, продержавшаяся от 1903 до 1906 гг. привлекла к себе слишком много внимания заграницей, а также вызвала возмущение в общественных кругах России, включая и некоторые антисемитские слои. Большинство антисемитов стояли за незаметную, не бросающуюся в глаза, но действенную политику репрессий.

Один антисемитский орган выразился таким образом:

"Евреи должны быть поставлены в такие условия, при которых они постепенно будут вымирать; и правительство и лучшие сыны отечества должны стремиться к этой цели".*

То, что эта программа в течении последних пяти лет не проводилась в жизнь, объясняется рядом обстоятельств, при которых Киевская и правительственная администрации были соединены с крайними реакционными организациями.

Тут мы должны пояснить, что слово "администрация" нужно понимать в нашем рассказе в двух смыслах: во-первых, и чаще всего, оно будет относиться к высшему чиновничеству Петербурга и Киева, возглавляющего и суд, и полицию, т.е. администрацию, облеченную силой. Все эти высшие чиновники были антисемитами, крайними националистами, реакционерами, жаждущими власти; будучи уверены, что от них зависит будущее России, они были полны решимости пресечь все требования равноправия для евреев; они также стремились нанести окончательный удар всем либеральным попыткам, связанным с такими требованиями.

Во втором своем значении слово "администрация" относится к чиновничеству в целом, т.е. к чиновникам судебного и полицейского ведомства, которые не принадлежали к вышеуказанной клике и даже боролись с ней. Мы надеемся, что в каждом отдельном случае будет ясно, в каком значении слово "администрация" будет употребляться.

В Киеве, как и в большинстве других городов, существовали филиальные отделения "Союза Русского Народа" и "Союза Архангела Михаила"; была там также местная организация "Двуглавого Орла". Члены всех этих организаций были монархистами, неистовыми реакционерами и антисемитами.

(17) Граф Витте, выдающийся государственный деятель начала 20-го века, который мог бы спасти Россию, если бы последний из царствующих Романовых, Николай II не был тем, кем он был, описывает в своих записках членов "Союза Русского Народа", и та же самая характеристика относится ко всем ее братским организациям.

Он о них говорит:

"Они воплощают в себе лжепатриотизм, вскормленный на обмане, клевете и лжи; и еще в равной степени на безрассудном страхе и трусливом отчаянии; вожаки этих организаций, негодяи, по которым плачет виселица".

И, потом, Витте добавляет: "а несчастный, обманутый ими царь, еще надеется, с помощью этих же людей, вернуть величие России".

3.

Николай Павлович, человек, который раздавал листовки на Андрюшиных похоронах, был арестован за нарушение общественного порядка. Он был членом и "Союза Русского Народа" и "Двуглавого Орла". Мы упоминаем о нем только потому, что ответ на его арест стал первым выстрелом начавшейся кампании, вылившейся впоследствии в дело Бейлиса.

Студент киевского университета, Владимир Голубев, сделал этот первый выстрел; он тоже был членом обоих союзов: Русского Народа и Двуглавого Орла, но к тому же он еще был и прирожденным вождем; Павлович вождем не был.

Голубев был красивым, девятнадцатилетним, неуравновешенным молодым человеком; он истерически верил в совершаемые евреями ритуальные убийства. Ему покровительствовал известный антисемит, демагог и депутат Думы, Замысловский один из обвинителей на суде Бейлиса.

Эти взаимоотношения Голубева и Замысловского очень важны, так как Замысловский был persona grata при министерстве юстиции в Петербурге, а министром юстиции был Щегловитов, имевший влияние на императора.

Благодаря этим высоким связям в столице, и также благодаря поддержке обоих союзов, членом которых он состоял, с их хулиганским прихвостнем - Черной Сотней - студент (18) Голубев, несмотря на свою молодость, был влиятельным лицом при киевской администрации.

Можно с уверенностью сказать, что Голубев был зачинщиком дела Бейлиса; однако обстоятельства, сделавшие это дело возможным, созданы были не им.

Арест Павловича немедленно вызвал протест Голубева - он созвал совет Союза Русского Народа и обратился с жалобой в Петербург.

Вначале все казалось, да и на самом деле было, бурей в стакане воды; никто не мог предположить, что центральная администрация вдруг вмешается в такой незначительный и ординарный местный инцидент.

Но так именно и случилось. Что же касается властного характера этого вмешательства, то о нем можно судить по той быстроте, с которой киевская администрация реагировала.

15-го апреля - в день, когда собрался совет Союза Русского Народа Павлович был освобожден. Киевская жандармерия,* ветвью которой является политическая полиция - Охрана - совместно с канцелярией прокурора, сообщили в Петербург, в департамент полиции и, одновременно, в министерство юстиции, что дело против Павловича прекращено.

Ничего особенно важного все еще не произошло; студент Голубев только показал киевской администрации кто он такой и что с ним надо считаться. Его организации продолжали свои обвинения в ритуальном убийстве. Однако судебное дело, связанное с таким обвинением, пока все еще являлось только фантазией кучки умалишенных.

4.

Мищук, глава киевской сыскной полиции (уголовной, не политической - не надо ее смешивать с жандармерией и Охраной) сразу же лично приступил к расследованию убийства Ющинского. Тогда листовки с обвинением в ритуальном убийстве еще не были распространены, и, во всяком случае, он никак не мог предвидеть, что эти листовки, вместе с (19) правительственной диверсией и обструкцией, повлекут за собой, для него, такие тяжелые неприятности.

Некоторые выводы Мищук мог бы и даже должен был сделать из своего разговора с Чаплинским, обер-прокурором киевской судебной палаты за несколько дней до неожиданного освобождения Павловича. Чаплинский, один из самых важных, власть имущих местных чиновников, предупредил Мищука, отвечая на его вопрос, будут ли Павлович и организация Двуглавого Орла привлечены к ответственности: "Всякий, кто столкнется с Черной Сотней, навлекает на себя неприятности: лучше сохранять с ними хорошие отношения - примите это к сведению".*

Чаплинский был известен как карьерист pur sang и оппортунист; поскольку он мог себе позволить иметь принципы, он был просто антисемитом, но он превращался в ярого антисемита, как только его принципы совпадали с продвижением по службе.

Будучи умнее Мищука, он решил принять выжидательную позицию, чтобы определить до каких пределов центральное правительство будет поддерживать Голубева. Приказ из Петербурга об освобождении Павловича был для него указанием, что местная пропаганда, обвиняющая евреев в ритуальном убийстве Ющинского, вызвала сочувственный интерес в самых высоких кругах.

Приказ пришел 15-го апреля, а 17-го апреля петербургская реакционная газета "Русское Знамя"** потребовала, чтобы евреи, убившие Ющинского для своих ритуальных потребностей, были найдены. А еще через день крайне правые депутаты внесли запрос в Думу с критикой правительства, за промедление в преследовании еврейских "виновников в киевском ритуальном убийстве".

Все эти сигналы насторожили Чаплинского в отношении важных, развертывающихся событий, таивших в себе большие для него возможности.

Таким образом, Чаплинский, подобострастно сотрудничая с министром юстиции Щегловитовым (центральной фигурой в высших правительственных кругах) становился ведущей фигурой киевской конспирации.

(20) Не обращая внимания на предупреждения, не замечая тревожных сигналов, Мищук честно исполнял свою работу: его подозрения падали на Андрюшину семью, по внешним своим признакам спокойную и честную, и на Веру Чеберяк, мать Андрюшиного друга, женщину с плохой репутацией.

Ходили слухи, что Андрюша был наследником капитала, состоявшего под опекой, и что в случае его смерти это наследство переходило к его родителям. Дружба Андрюши с Женей Чеберяк бросала тень на Андрюшиных родителей; казалось очень странным, что в то утро, когда произошло убийство, Андрюша, пропустив школьные часы в единственный этот раз, почему-то отправился навестить своего приятеля; похоже было на то, что его туда послали.

Мищук сразу же арестовал Андрюшиных родителей, а также других его родственников, включая и бабушку; их держали под арестом две недели, и все это время с ними плохо обращались; мать его, беременную на 5-ом месяце, допрашивали целыми часами; ей было отказано в ее просьбе присутствовать на похоронах сына, хотя бы под стражей, с другими родственниками обращались так же грубо.

Ничего из всего этого не получилось; алиби родителей оказалось стопроцентным, остальные родственники, ничего существенного не могли сказать, а "наследство" оказалось праздной сплетней.

Мищук также стоял за то,, чтобы арестовать Веру Чеберяк; квартира ее уже давно была пристанищем для воров и убийц; однако, ей удавалось за одним только исключением, о котором будет сказано ниже,* не попадаться в лапы полиции. За два дня до убийства Андрюши, 10-го марта 1911-го года, полицией был сделан налет на ее квартиру в поисках краденого товара. Был ли обыск сделан, потому что полиция получила указания, или же она действовала по рутине, никогда не удалось установить; очень возможно, что этот обыск был следствием обыкновенной рутины, так как в Киеве, в течение всего февраля и частично в марте, было совершено такое множество краж и взломов, что полиция вынуждена была проявить необычную энергию.

Во время обыска у Чеберяк краденых вещей не нашли; (21) Мищук не видел никакой связи между убийством Андрюши и этим обыском, произведенным за два дня до убийства. На самом же деле эта связь существовала, но надо было быть более способным человеком, чем Мищук, чтобы эту связь определить.

Мищук не арестовал Чеберяк по очень простой причине: Чаплинский, следивший вместе со студентом Голубевым, со все возрастающим беспокойством за его действиями, помешал ему это сделать.

Он запретил ему арестовать Чеберяк, и также сделал Мищуку повторное предупреждение: "Зачем это вы напрасно преследуете невинную женщину?"* - Все, что Мищук мог сделать, это вызвать Чеберяк к следователю для допроса.

У Голубева и Чаплинского были разные причины для беспокойства: Голубев хотел, чтобы поиски убийц происходили исключительно в еврейской среде. Желания Чаплинского были более сложными; в то время он еще не был членом конспирации, т.к. он еще не знал, как далеко в Петербурге пойдут; хотя желания министра юстиции Щегловитова были очевидны, все же он видел в данном случае мало возможностей засудить еврея по обвинению в ритуальном убийстве. Все прежде сделанные в этом направлении попытки не удались; правда, это было еще до "эры" Щегловитова. Если только правительство будет готово сотрудничать, а главное, если царь выразит благосклонную заинтересованность, все, на этот раз, может обернуться иначе.

В предвидении такого оборота дела, первой задачей Чаплинского и его сообщников было найти убийц, а затем на время укрыть их, на всякий случай. Если же, впоследствии, в Петербурге решат остановить конспирацию, Киев немедленно обнаружит убийц, и таким образом, никто не пострадает; если же Петербург слишком промедлит и скомпрометирует себя - Киевская администрация сможет показать, что она действовала по приказу.

Профессиональное усердие Мищука, приводившее Голубева в ярость, получило бы полную поддержку Чаплинского, если бы он мог рассчитывать, что Мищук в случае надобности может быть вовлечен в конспирацию.

(22) Но Мищук не кооперировал, он с самого начала не оставлял ни малейших сомнений, что он намерен честно работать. Печальная в дальнейшем судьба Мищука является прекрасной иллюстрацией тех технических приемов администрации, которыми она пользовалась в своей постановке дела Бейлиса.

5.

Все, чего следователь мог добиться от Веры Чеберяк, это изложения ее собственного мнения об убийстве. Она заявила, что она не видела Андрюши в день убийства, но находилась в толпе, когда его хоронили. "Мне сказали - заявила она, - что Андрюша был убит евреями; когда гроб опускали в могилу - в воздухе разлетались листовки; в этих листовках было сказано, что евреи убили Андрюшу; и я тоже думаю, что наверное, евреи его убили - никто другой не желал ему смерти; но у меня нет для этого доказательств".*

Мальчика Женю тоже привели для допроса: он заявил, что Андрюша приходил к нему приблизительно за две недели до того, как нашли его тело; ввиду того, что Андрюша редко приходил на Лукьяновку, можно было заключить, что он пришел именно 12-го марта. По словам Жени, Андрюша предложил ему выйти к нему, не заходя сам в дом. Он, Женя, отказался, и Андрюша ушел один; Чеберяк, матери Жени, в это время не было дома.

Впоследствии выяснилось, что Женя лгал; на самом деле он вышел к Андрюше, а мать его была дома. Однако Мищук, может быть и подозревая, что и Женя, и его мать лгут, имел свою собственную теорию убийства, построенную на других предпосылках.

Вскоре после того, как тело было найдено, Андрюшина мать, полиция, и разные другие люди получили одновременно анонимные письма; содержание всех этих писем было одно и то же: Андрюша стал жертвой евреев, убивших его для своих ритуальных надобностей.

Для расследования эти письма не имели никакой ценности но два из них привлекли внимание следователя; первое было (23) адресовано к Андрюшиной матери с почтовым штемпелем раннего утра 24-го марта и должно было быть опущено в ящик накануне вечером; в нем с приблизительной точностью указывалось количество ран, сосчитанных во время вскрытия на теле заколотого мальчика. Мы должны тут вспомнить, что первое вскрытие было закончено 24-го марта, и рапорт о нем был опубликован в газетах только 25-го.

Второе письмо было получено полицейским врачом Карпинским в утро 22-го марта, когда он отправлялся на вскрытие. И в этом письме тоже указывалось почти точно число ран, позже найденных на теле.

Мы должны исключить всякую возможность, что кто-нибудь мог осмотреть тело и сосчитать на нем раны между тем временем, когда оно было опущено в пещеру и официальным вскрытием. Такой осмотр мог быть сделан только медиком, располагавшим необходимыми инструментами и освещением, так как многие раны были невидимы для простого глаза; это были микроскопические уколы, нанесенные острым орудием. Такого оборудования никак нельзя было доставить ни в пещеру ни в мертвецкую; также невозможно предположить, что такой тщательный и длительный осмотр мог быть совершен в анатомическом театре без ведома доктора Карпинского.

Таким образом нельзя избежать вывода, что письма эти были написаны или одним человеком, или же по инициативе нескольких людей до того, как убийство было совершено. Судя по состоянию тела Андрюши, Мищук решил, что была сделана попытка симулировать ритуальное убийство.

Теперь, как и в нескольких других случаях в будущем, мы должны опередить суд над Менделем Бейлисом - суд, состоявшийся только два с половиной года спустя.

Администрация также как и прокуратура (надо рассматривать эти два учреждения, как ветви одной и той же конспирации) утверждали, что никакой симуляции не было, а что произошло настоящее ритуальное убийство. Защита же, по тактическим соображениям, которые будут объяснены позже, избегала указывать, что была сделана попытка симуляции ритуального убийства. Защита, так же как и администрация, по известным только им самим причинам, не стали обсуждать, в (24) этой начальной стадии, эти странные письма. Однако, позже на суде, они снова привлекли к себе внимание, и о них зашла речь.

В докладе Мищука (доклад этот он отказался уничтожить) заявлялось, что убийство было совершено бандой грабителей, что местом преступления служила квартира Веры Чеберяк, а побуждающей причиной к нему была возможная провокация погромов, с сопровождающими их грабежами.

Нам так и не удалось установить ни по одному из просмотренных нами документов, на чем собственно он основывал свою гипотезу, утверждая, что местом преступления была квартира Чеберяк. Мищука убрали со сцены с большой поспешностью, поэтому не приходится удивляться, что этих подробностей доклада в архивах найти не удалось.

Мищук, в целом, основывал свою гипотезу на репутации Чеберяк и посещавших ее квартиру мужчин, а в частности на пропитанном кровью (со следами спермы на нем) куске наволоки, найденном в кармане тужурки убитого мальчика.

Долгие и ожесточенные прения происходили на суде из-за этого куска наволоки. Два свидетеля защиты заявили, что вскоре после убийства ими было замечено, что наволоки на одной из четырех подушек в общей комнате Чеберяк недостает; они также заявили, что узор на найденном куске в точности совпадает с узором на остальных наволоках.

Обвинители, конечно, отрицали этот факт; иностранные же журналисты, а также русские корреспонденты, не принадлежавшие к антисемитской группе, были единодушно на стороне защиты.

Можно сделать логический вывод, без боязни ошибиться, что Мищук в своем "преследовании" Веры Чеберяк, после обыска в ее квартире, был того же мнения, что и защита.

6.

В середине апреля, когда еще месяца не прошло со дня убийства, крики поднятые в Киеве о ритуальном убийстве были монополизированы крайне правой печатью. Вся страна была (25) наводнена злобными, ядовитыми статьями, связывающими пагубный либерализм с малейшим намеком на смягчение еврейского бесправия.

Одна газета писала;

"Сохрани Бог Россию от еврейского равноправия еще больше чем от огня, меча и вражеского нашествия; наши слезливые либералы не видят, что это за порода людей; сущность еврейского вопроса содержится не в их религии, хотя эта религия и остается вечно враждебной христианству; в евреях надо видеть их опасные антропологические и социальные черты; это преступная порода - она приносит с собой разрушение во всякое здоровое общество".*

В конце апреля правые депутаты интерпеллировали в Думе: "Знают ли министр юстиции и министр внутренних дел, что в России существует еврейская преступная секта, употребляющая христианскую кровь для своих религиозных обрядов? И также, что члены этой секты замучили на смерть мальчика Андрея Ющинского в марте 1911 г.? Если министрам известен этот факт, какие меры были ими приняты для уничтожения этой секты и для поимки убийц мальчика** и отдачи их под суд?"

Мы обращаем внимание читателя на осторожное выражение "еврейская преступная секта" - таков был официальный подход; неофициально же всегда подразумевался весь еврейский народ в целом, а также еврейская религия.

Все протесты евреев, что им о такой секте ничего не известно, принимались даже в официальных кругах, как доказательство сообщничества всех евреев с "сектой".

Однако время проходило, и ни один еврей еще не был арестован или даже допрошен в связи с этим убийством; было только дело Ющинского, а никакого дела Бейлиса еще не было. Месяцы прошли пока к этому делу притянули Менделя Бейлиса.

Недовольные расстройством своих планов, крайне правые элементы бросались на правительство, на полицию, и конечно, на евреев; злость их была тем более велика, что Дума, в целом, Да и народная масса не реагировали положительно на их вопли.

В результате интерпелляции в Думе, возмущенные либералы и левые депутаты и даже некоторые консерваторы заявили протест против позора, навлеченного на Россию. Они заявили, (26) что это единственная, современная страна, имеющая народных представителей в парламенте, дающая себя вовлечь в такое постыдное мракобесие и подстрекательство к убийству.

В ответ на это правый депутат заорал: "В тот день, когда вы, либералы, убедите русский народ, что еврея нельзя отдать под суд за убийство христианского ребенка, ваших евреев не спасут ни судьи, ни полиция, ни губернаторы, ни министры, потому что в этот день начнутся погромы, и всех их перебьют до последнего и наконец-то покончат с ними".

Джордж Кеннан (дядя бывшего американского посла в Советском Союзе) описывает сцену, произошедшую в Думе, а также общее настроение страны:

"Под улюлюканье, доносившееся с правой скамьи, тех, кто называл себя "истинно-русскими", кавказский депутат, социал-демократ Гегечкори обозвал их "бандой грабителей и убийц".

Интерпелляцию в конце концов провалили 108-ью голосами против 93-х. Благодаря сильному влиянию либеральной печати, народ оставался здравомыслящим и спокойным, несмотря на подстрекательства к насилию в "Земщине" и в "Русском Знамени", в Петербурге, в "Двуглавом Орле" в Киеве, а также в бесчисленных прокламациях, воззваниях, разжигательных листовках, распространявшихся правыми депутатами и антисемитскими организациями.

7.

Студент Голубев решил выступить с карательными мерами против евреев, не дожидаясь, чтобы какой-нибудь еврей был фактически обвинен в убийстве Ющинского.

17-го апреля он обратился к киевскому губернатору с прошением, предлагая тому выселить из Киева три тысячи евреев, имена которых будут указаны его организацией. Губернатор отказал. В то же самое время, Голубев зондировал почву - каковы шансы для погрома? Будет ли администрация все еще противиться или же она вернется к своей старой позиции попустительства или даже содействия погромам.

(27) Обе администрации, и киевская и петербургская, стали чувствовать, что Голубев слишком торопится; идеи у него замечательные, энергия его достойна всякой похвалы, но ему не хватает чувства своевременности. Он иногда мешал и ставил людей в неловкое положение; он почти ежедневно обивал пороги, как у судебного следователя, так и в прокуратуре. Для заговора он был совершенно необходимым человеком, но надо было обуздать его юный пыл.

В начале мая министр юстиции Щегловитов послал директора одного из департаментов министерства, Лядова, в Киев с поручением вникнуть в дело и прибрать Голубева к рукам.

К этому времени в личном составе конспирации произошла огромная перемена; самая "Высшая Власть"* была теперь заинтересована в ней.

Мы об этом знаем, так как известно, что еще 18-го апреля Щегловитов собственноручно подал императору рапорт об убийстве Ющинского. Из последующего затем развития событий мы знаем, что царь проявил к этому делу определенный интерес; теперь необходимо было согласовать планы правительства и местной администрации.

Следующий интересный разговор произошел в Киеве между Лядовым, присланным из министерства юстиции, и девятнадцатилетним Голубевым:**

Лядов: Я сомневаюсь, чтобы погром теперь послужил вашим интересам.

Голубев: Почему?

Лядов : Потому что генерал-губернатор мне сказал об ожидаемом приезде в Киев царя ко дню освящения памятника Александра II-го; если кто-либо из ваших сотрудников начнет погром, вам не видать этих празднеств как своих ушей; а я полагаю, что и вы и ваша организация должны были бы очень оценить такую возможность встречи с царем.

Голубев: Я об этом не подумал; я вам обещаю - погромов не будет.

Уладив этот вопрос, Лядов перешел к делу Ющинского; тут Голубев заговорил об упрямстве Мищука; мало того что этот невозможный человек отказывался следовать данным ему (28) инструкциям, он еще позволял себе во всеуслышанье выражать свои превратные мысли об обвинении в ритуальном убийстве, осмеивая это обвинение как глупейшее суеверие! - Его необходимо убрать! - С этим Лядов согласился.

Но мало было снять Мищука с этого дела и перевести его в другой город, чтобы он не мешал; надо было его так проучить, чтобы все полицейское управление раз навсегда поняло в чем тут дело.

Мелкий вор, по имени Кушнир, был вдруг приставлен к Мищуку в качестве помощника.

Кто и какие инструкции дал Кушниру, мы не знаем, но поступок его, позже выплывший наружу, был одним из многочисленных позорных явлений, вращавшихся вокруг центрального скандала - дела Бейлиса.

На холме, в Лукьяновке, в том районе, где тело Ющинского было найдено, Кушнир закопал узел с тряпьем, парой помочей и несколькими другими предметами; затем он с таинственным видом вручил Мищуку анонимное письмо, будто бы им полученное, в котором приблизительно указывался участок, на котором узел был зарыт, а также названы были, убийцы - несколько хорошо известных грабителей, постоянных посетителей квартиры Чеберяк. Согласно этому письму в узле находится недостающая Андрюшина одежда - пальто, штаны и помочи, и остальные его учебники.

Мищук приказал весь этот район тщательно обыскать; узел выкопали и, конечно, в нем нашли какую-то полусгоревшую одежду, пару помочей, разодранные куски бумаги. Мищук сейчас же вручил и письмо и узел судебному следователю и объявил, что следствие его закончено.

Тут надо удивляться, как, будучи опытным чиновником, зная какого рода методами некоторые его сотрудники не гнушаются оперировать, а также, отдавая себе отчет в окружавшей его в этом деле враждебности, Мищук не проявил больше осторожности. Но он был очень раздражен наглостью Голубева, был обижен отпором, полученным из Петербурга и, к тому же ему также хотелось получить награду в 500 рублей, обещанную за поимку убийц.

Вскоре выяснилось, что помочи принадлежали взрослому (29) человеку и Андрюша вообще их не носил, клочки материи не были частью Андрюшиной одежды, а разорванную бумагу вообще никак нельзя было определить.

Мищук был арестован и обвинен в препятствовании правосудию и в подделке вещественных доказательств. Его приговорили к трем месяцам тюрьмы и к лишению гражданских прав; позже ему не позволили явиться на бейлисовский процесс.

Но не все прошло согласно задуманному плану; возникли затруднения для утверждения приговора особенно после того, как Кушнир* публично признался, что он подстроил Мищуку ловушку. Хотя администрация и достигла своей цели - это была плохая работа; либеральные круги были возмущены, и если администрация и относилась к ним с презрением, она все же никак не намеревалась снабжать их против себя оружием.

Но вот, каким-то образом, она именно это раз за разом и делала, с самого начала и до окончания этого процесса; иногда это делалось ненужным образом по глупости, по высокомерию, мстительности и злобе; иногда же - по необходимости, ввиду дрянного, бесчеловечного материала, из которого это дело было сшито.

Наем Кушнира и травля Мищука явились как бы двумя лейтмотивами этой артистической аранжировки.

(30)

Глава вторая

"ТЕМНАЯ МЕСТНОСТЬ"

Пока Голубев и Чаплинский ищут заместителя для Мишука, а антисемитские организации и периодические издания продолжают возбуждать народ, взывая к скорейшей поимке "жидов - ритуальных убийц Ющинского", мы займемся "мелкой рыбешкой", получившей кратковременную мировую славу во время процесса, два с половиной года спустя.

Для зарисовки этих портретов мы изучили стенографические отчеты судебных заседаний, газеты и всякого рода мемуары того времени; мы также разговаривали с современниками-киевлянами; некоторые из них присутствовали на процессе.

Киев, старинный и священный город, расположен на различных уровнях побережья; на западной его окраине, Лукьяновка с ее холмами, открывавшими вид на Днепр, была в те времена полузастроенной местностью. Заселенная же ее часть состояла из бедноты, ютившейся в трущобах, также из низшего среднего класса и из немногих заводских и фабричных построек.

Так как местность была красивая (весной и летом она располагала к себе прохладным ветерком), там иногда встречались дачи и более зажиточных киевлян. Лукьяновка была также излюбленным местом для устроителей пикников; дети любили играть в ее глинистых оврагах и многочисленных пещерах.

Киевские бандиты играли там в более страшные игры - перестреливаясь с полицией, они давали сражения, напоминающие фильмы "Вестерн".

(31) Лукьяновские трущобы были названы "темная местность" - многое тут подразумевалось: и преступность, и невежество, и безграмотность... Однако большую часть населения там составляли безответные, беспомощные бедняки и они служили прикрытием для преступников. В нашем рассказе мы будем уделять одинаковое внимание честным беднякам и преступникам.

Вера Чеберяк жила на Лукьяновке со своим мужем и тремя детьми; она была известна под разными кличками: "Чеберячка" - ироническое уменьшительное от ее фамилии, или еще более наводящая на размышление "Сибирячка", или же "Верка-чиновница", потому что муж ее служил телеграфистом, т.е. был правительственным чиновником. Кличка "Вера-чиновница" была особенно популярной в преступной среде.

Роль мужа в этом деле, навязанная ему его властной женой, была самая жалкая и ничтожная; несчастный этот человек сказал как-то своему соседу, что хотел бы избавиться от нее; но не так-то легко было освободиться от Чеберячки; квартирный хозяин выселял ее много лет, и удалось это ему только после того, как полиция пришла ему на помощь.

Возраст ее в протоколе не зарегистрирован, и он по-разному обозначался свидетелями на суде; одни говорили, что, ей немногим больше тридцати, другие что она женщина средних лет.

Она была малого роста, скандалистка, скорая на руку; известно было, что она надавала пощечин соседке в нижнем этаже, своей прислуге, и молодой женщине на улице, преступившей, как ей показалось, ее прерогативы в одной из ее любовных историй. Но она не только дралась: в припадке ревности она плеснула серной кислотой в лицо своего любовника, француза Миффле, от чего он ослеп; однако сила ее влияния на него была такова, что, когда ее за это судили, Миффле просил за нее и добился ее оправдания. Она немного помогала ему деньгами и иногда посылала ему еду - он жил на одном с ней дворе; связь эта продолжалась и после того, как он, в свою очередь, приревновав ее к юноше такого же типа как он сам, так жестоко ее избил, что она неделями ходила с перевязанной головой.

(32) На процессе Бейлиса все свидетели единодушно показывали - квартира Чеберяк была притоном целой шайки преступников; мужчины и женщины беспрерывно входили и выходили от нее; мужчины часто приходили в разного рода мундирах, студенческих и чиновничьих, а уходили в штатском, а иногда бывало и наоборот. Пьяные часто валялись во дворе ее дома.

Несмотря на все это, единственная, ставшая известной ее стычка с полицией, произошла, как мы уже об этом говорили, когда у нее был сделан обыск за два дня до убийства Андрюши (за исключением того случая, когда она ослепила своего любовника).

По всеобщему мнению, Чеберяк была самой выдающейся фигурой на процессе Менделя Бейлиса. Ее имя на суде встречается чаще других; либо она выступала как свидетельница, либо сама была объектом свидетельских показаний.

Множество людей было о ней опрошено, но мы не можем найти ни одного хорошего слова, о ней сказанного; имеется только показание одного соседа, оспаривающего обвинение, что Чеберяк содержала дом терпимости; по его словам она была только "легкомысленной" женщиной, настоящей же сводней была ее мать.

Каков бы ни был характер дома, который Чеберяк содержала, было известно, что сыщики, осматривавшие стены ее гостиной, ища следов крови, убедились, что стены эти были забрызганы спермой.

Мы увидим, что Чеберяк и члены ее семейства, наученные ею, выступали главными свидетелями против Бейлиса на его процессе; причем и администрация, и прокуратура знали, что никакого "дела" против Бейлиса нет, и никто из них в душе ни минуты не сомневался, что именно она была причастна к убийству.

В ходе процесса один из обвинителей, изворачиваясь в этом трудном положении, готов был признать возможность вины Чеберяк, но только при условии, если можно будет доказать, что она соучастница Бейлиса; но такую связь никак нельзя было создать.

Тот же обвинитель вел дневник процесса; дневник этот (33) был найден среди его вещей после февральской революции; мы там находим его занесение в тот день, когда показания Чеберяк были совершенно уничтожены защитой. Мы читаем: "Эта стерва запуталась в своей собственной лжи, и в этом центр тяжести всего дела".

Чиновник правительственной администрации,* посланный в Киев для конфиденциальных донесений о ходе процесса, писал о смерти двоих детей Чеберяк в 1911 г., вскоре после того, как Бейлис был арестован: "Очень возможно, что эта мать сама отравила своих детей; те, кто в курсе этого дела, считают это более чем вероятным".

Свидетели и корреспонденты газет были все одного мнения - Чеберяк не была обыкновенной воровкой и проституткой; у нее было кое-какое образование, некоторый стаж на акушерских курсах, хотя она эти свои знания на практике не применяла; она немного играла на рояле, но самое замечательное в ней было... ее "личность"!

Знаменитый писатель Владимир Короленко присутствовавший на процессе, писал о ней: "Эта женщина - поразительного характера..."

Корреспондент Нью-Йорк Таймса писал: "Чеберяк продолжает быть в центре внимания на процессе; она сидит с выражением сфинкса, и, поставленная лицом к лицу со свидетелями, показывающими против нее, всегда находит ответ".

Корреспонденция журналиста-еврея: "Она умна, сильна, умеет водить людей за нос и командовать подонками. Что бы о ней ни говорили, когда наблюдаешь, как она себя ведет и какую проявляет изобретательность, нельзя не почувствовать к ней некоторого уважения. Она, безусловно, гениальная женщина - очень редкий тип преступницы".**

Такое мнение, без сомнения, было преувеличено; Арнольд Марголин, первый защитник Бейлиса, видел Чеберяк в кабинете следователя вскоре после того, как Миффле ее избил; он говорит о ней: "Маленькая, худенькая, беспокойная фигурка; верхняя часть лица и один глаз были забинтованы, но достаточно было видеть этот один единственный ее глаз, чтобы знать, что она опасная женщина; она бросала злобные, лихорадочные взгляды во все стороны - всех подозревая, никому (34) не доверяя". Мнение Марголина нам кажется более трезвым и приемлемым.

Вера Чеберяк рано вышла замуж; муж ее, застенчивый, влюбленный и боязливый, вызывал к себе жалость у свидетелей, журналистов и прокуратуры. Он знал о том, что творится в его доме, хотя он часто бывал на ночной работе; он был как бы околдован своей женой, и в то же время хотел от нее спастись.

Вообще, можно сказать, что Вера Чеберяк родилась вне своего времени и окружения; в Риме, во времена Цезаря Борджия и Екатерины Сфорца, она бы вероятно нашла более подходящее поле деятельности для разнообразных своих талантов; в Киеве же, полвека тому назад, ей пришлось работать в мизерных условиях, с ничтожными соучастниками.

В ее жалкой жизни бывали взлеты и падения; когда она бывала при деньгах (в общем всегда в скромных размерах), - она бывала расточительна и одевала своих двух маленьких девочек "как принцесс"; но бывали времена, когда ей приходилось просить о подачке в несколько рублей, и тогда ее дети, включая и Женю, Андрюшиного друга, бывали запущены и несчастны.

Преступные ее связи были многочисленны, но мы тут интересуемся только теми, кто был замешан в убийстве.

Их было трое: Сводный брат Чеберяк, слабоумный, но первоклассный взломщик - Петр Сингаевский; неуравновешенный неврастеник Иван Латышев, слывший среди своих собратьев трусом; третий - прирожденный преступник - Борис Рудзинский.

За последними двумя числились полицейские протоколы задолго до бейлисовского дела; Сингаевскому, как и его сводной сестре, почему-то удавалось увертываться от неприятностей.

Для удобства нашего рассказа мы будем называть их "тройкой".

Обвинители на процессе делали решительное различие между Чеберяк и ее сообщниками; также как и свидетели, они не заступались за нее ни одним хорошим словом, а при случае, даже подчеркивали свое презрение к ней. Что же касается (35) "тройки" - то прокуратура относилась к ней чрезвычайно мягко, иногда со вниманием, граничащим чуть ли не с нежностью, ставя себя этим в смешное, нелепое положение.

Сингаевский и Рудзинский выступали на суде в качестве свидетелей. Латышев умер еще до суда; во время допроса у судебного следователя, пытаясь бежать и спускаясь по наружной стене, он сорвался с высоты в несколько этажей и сломал себе голову.

Надо думать, что характеристика "тройки" на суде должна была приводить присяжных заседателей в недоумение: им говорили, что правда, "тройка" от времени до времени и совершала грабежи, но в общем же это были хорошие, мягкосердечные люди... Газеты, во всяком случае, громко выражали по этому поводу свое удивление.

Покровительствуя тройке, прокурор действовал согласно стратегическому плану; ведь с самого начала репутацию Чеберяк, после всего что было сказано об ее образе жизни, даже при самой инспирированной фальсификации суда, спасти нельзя было. По отношению к ней было благоразумнее идти на уступку, чтобы заранее объяснить атаки защиты; такая уступка являлась тем более выгодным маневром, что вся структура этого дела была до того неприступной в руках прокурора, что никакая ложь Чеберяк не могла ее поколебать.

Во время погрома в Киеве в 1905 г.* у шайки был короткий, но блестящий период: награбленной добычи было так много, что Чеберяк не могла ее сбывать; ей пришлось сжигать в печке целые узлы с шелком, которые она боялась у себя укрывать.

То были счастливые времена для Черной Сотни и вообще для всех подонков; однажды, появившегося в одном из районов города, где шли грабежи, начальника полиции, чернь пронесла на руках; он, благодушно настроенный, некоторое время наблюдал, а затем крикнул: "А теперь, братцы, довольно"! Удивленные "братцы" на минуту прекратили свою деятельность, пока один из них радостно не воскликнул: "Чего же вы не понимаете, ведь это он только шутит..."

В другом районе, при исполнении своих обязанностей, командующий генерал издал приказ: "Можете уничтожать - (36) но не грабить". Когда грабитель бросил из окна лавки кипу одежды, а жена его ее подхватила, генерал объявил: "Ну, хорошо, это не воровство, ведь вы это нашли..."

Со времени этой доходной эры прошло более пяти лет, и ни в Киеве, ни в других городах погромов больше не было, но администрация по-прежнему враждебно относилась к евреям; поэтому листовки и провозглашали: "Настало время, настало время..."!.

Не только простые грабители, вспоминая о прошлых счастливых временах, тосковали по погромам; о них мечтали также члены Союза Русского Народа и его братских организаций - горячие патриоты, желавшие нанести сокрушительный удар за Матушку-Россию - предпочтительно под защитой полиции.

Интерес к погрому был не добыча, а кровь! Если, же во время резни безоружных мужчин, женщин и детей, случались также и изнасилования, ну, так что же тут такого?

Каковы бы ни были побуждения - низкая ли материальная выгода или "высокие патриотические принципы" - каждый знал, что самый лучший клич призывной трубы к погрому - обвинение в ритуальном убийстве.

Поэтому в теории Мищука ничего не было особенно оригинального и глубокого; но ему не дали времени, чтобы выяснить очень важный, добавочный мотив для убийства Андрюши.

2.

Приходько, Андрюшины мать и отчим, несмотря на подозрения Мищука, были порядочные люди; они были бедняками, не имевшими приличного жилища, недоедавшие, нуждавшиеся в одежде; к тому же они еще должны были, терпеть от злонамеренных соседей. Это были "бедные люди", которых одинаково притесняли и блюстители и нарушители закона.

Андрюша был незаконным ребенком,* плод молодой любви его матери; его товарищи, а иногда и взрослые, делали разные замечания по этому поводу. У Андрюши развилось страстное желание увидеть своего отца; он не питал к нему никакой обиды за то, что тот бросил его мать- наоборот, он создал (37) из него романтическую фигуру, и часто говорил, что если, бы ему только удалось его найти, он ушел бы к нему навсегда.

Он знал, что отец его был солдатом, что он служил на Дальнем Востоке во время русско-японской войны; с тех пор никто о нем не слыхал; возможно, что его и не было в живых, но никакой записи о его смерти не имелось.

Андрюшина мать тоже с нежностью вспоминала о своей первой любви; когда обер-прокурор агрессивно ее спросил: "Значит он вас бросил?" - она ответила с достоинством: "Его забрали в солдаты".

Андрюша постоянно разыскивал солдат, служивших одновременно с его отцом на Дальнем Востоке. Один такой человек жил на Лукьяновке; это был еврей, по фамилии Шнеерсон и он столовался у Бейлисов. Ходили слухи будто бы Андрюша кому-то когда-то сказал, что Шнеерсон обещал отвести его к отцу. Шнеерсон на суде это отрицал и, вообще, отрицал, что он когда-либо разговаривал с Андрюшей. Очень возможно, что так оно и было, так как прошли годы, прежде чем об этих словах, будто бы сказанных Андрюшей, зашла речь.

Однако такого предположения было достаточно, чтобы сделать из Шнеерсона выдающуюся фигуру на суде.

Прокурор, не имея никаких других оснований, настаивал на связи Шнеерсона с убийством Андрюши и это, несмотря на то, что Шнеерсон являлся на суде в качестве свидетеля, а не обвиняемого, и даже попытки не было сделано предъявить ему обвинение. Дело в том, что у прокуратуры были свои причины интересоваться Шнеерсоном из-за побочных обстоятельств.

Фамилия Шнеерсон принадлежала к знаменитой "династии" раввинов,* потомки которой еще и сейчас занимают высокое положение в еврейской религиозной иерархии; согласно же мнению обвинителей - именно раввины совершали обряды ритуальных убийств; логическое заключение - если бы был такой еврейский догмат.

То обстоятельство, что Шнеерсон вовсе не был раввином, а был мелким торговцем сеном и соломой, что у него не было никакого еврейского образования, и что он не имел ни малейшего отношения к Шнеерсонам-раввинам, прокуратура не находила нужным принимать во внимание.

(38) Семья Приходько переехала из Лукьяновки на Слободку только за год до убийства Андрюши; у матери его, после замужества, появились другие дети. Муж, Лука Приходько, был переплетчиком, он был честным и трезвым работником; работал шесть дней в неделю в такие поздние часы, что ему иногда приходилось, вместе с другими рабочими, оставаться ночевать в мастерской; он зарабатывал от 25 до 28 рублей в месяц.

Мать, Александра Приходько, помогала, торгуя на базаре яблоками, грушами и овощами. Она вставала летом в 3 ч., а зимой в 5 ч. утра; иногда она работала поденщицей и зарабатывала 30 копеек в день; неизвестно, кто в это время смотрел за малолетними детьми.

Питание семьи было скудное; основная еда: борщ из капусты, бураков, картошки, подсолнечного масла; мясо было только в очень редких случаях.

Иногда Андрюша приходил в школу без свертка с завтраком, вскрытие тела показало, что он недоедал. Вся семья мылась просто водой, так как мыло было недоступно, и они выучились угадывать время - часов у них не было.

Те, кто вырос в бедности, знают об удивительной изобретательности детей, чтобы доставить себе радость в жизни при самых тяжелых обстоятельствах, а Андрюшин дом был еще не самым бедным на Лукьяновке и Слободке.

В этой семье была еще благодетельница, любившая Андрюшу, его незамужняя тетка, Наталия; она изготовляла коробки и зарабатывала "большие деньги" - от 80 до 100 рублей в месяц. Бабушка его тоже питала к Андрюше особо нежные чувства; она была Ющинская по второму замужеству и она передала эту фамилию своему внуку.

Эта бабушка была смелой женщиной; своими простыми, дельными ответами она ставила изводившего ее на суде прокурора в глупое положение. Ко времени Андрюшиной смерти она жила со своей дочерью Наталией неподалеку от семьи Приходько, а Андрюша жил то у матери, то у бабушки. Обыкновенно он приходил в школу без завтрака после ночи, проведенной у себя дома.

Тетка Наталия заботилась об Андрюшином будущем; она хотела, чтобы он стал священником; это она дала ему возможность (39) учиться в подготовительной к семинарии школе; в эту школу он и ходил ко времени своей смерти. Она платила за нравоучение и за форменную одежду (и также бедная эта женщина заплатила за Андрюшины похороны и за одежду, в которой его хоронили).

Вообще говоря, Андрюше жилось лучше, чем многим его товарищам; отчим обращался с ним, как с собственными детьми: между мужем и женой почти не было ссор, да и некогда было ссориться, так как Лука бывал дома только по воскресениям.

Андрюшины учителя хорошо о нем отзывались: "хороший мальчик, тихий, прилежный, скромный, всегда вовремя приходил на уроки, хотя жил далеко от школы; довольно хорошо учился, для своих лет развитой и любознательный". И еще: "никого не обижал, его не надо было наказывать; честный, никогда ничего не крал".

Но был и такой отзыв: "Немного задумчивый, замкнутый, хмурый, любил одиночество, в домашней жизни несчастливый". Последнее замечание не относилось к плохому с ним обращению, а к его размышлениям о незаконности его рождения и к его мечтаниям об отце-защитнике.

Женя Чеберяк, закадычный друг Андрюши, описывал его следователю следующим образом: "Хороший мальчик, никогда не дрался, мать его, иногда его била, но не сильно, отчим не наказывал". Андрюшины школьные товарищи показывали, на суде в таком же духе: "Надежный товарищ, не доносчик, - тихий, скромный".

Тетка Наталия умерла вскоре после убийства; она знала, что больна чахоткой и все-таки работала из последних сил, чтобы содержать мать и помогать Андрюше; ужасная его смерть ее убила.

Показания ее читали на суде, и, как и можно было ожидать, она была самого лучшего мнения о своем племяннике; она с особым удовлетворением отмечала, что Андрюша и его семья не ели мясного во время поста; факт этот мог казаться несущественным в семье, где вообще редко видели мясо или же, наоборот, приобретал значение, если во время поста вдруг представлялось искушение.

(40) Андрюшина бабушка, напоминающая Горьковскую, в его знаменитой автобиографии, пережила свою дочь, и в шестьдесят четыре или пять лет (она сама точно не знала своего возраста) осталась без средств к существованию.

Она и дочь ее, Александра, Андрюшина мать, выступали на суде как самые волнующие и трогательные свидетели; простые, безграмотные, честные, прямые они устояли перед напором прокурора, толкавшего их на антисемитские выпады.

Мать, будучи объектом самого глубокого сочувствия как прокурора, так и всех тех, кто эксплуатировал смерть Андрюши в своих собственных целях, отказалась от роли навязываемой ей Союзом Русского Народа и не приняла участия в подстрекательствах к погрому.

Защитник спросил ее на суде: "Когда вы давали показания, спрашивали ли вас, кого вы подозреваете в убийстве?" - Она ответила: "Да, но я никого не подозреваю". Она отвечала в настоящем времени, несмотря на двухлетнюю агитацию вокруг имени ее сына, будто бы павшего жертвой кровожадных евреев.

Прокурор пробовал вытянуть у бабушки выражения антисемитских чувств, но и это ему не удалось.

В показании тетки Наталии, прочитанном на суде, она отметила простой факт, показавшийся прокурору и зловещим и предосудительным: у Андрюши были товарищи - евреи.

Один из этих еврейских мальчиков давал показания на суде, и прокурор допрашивал о нем бабушку:

Вопрос: Что вы скажете об этом мальчике?

Ответ: Андрюша с ним встречался.

Вопрос: Противились ли вы этому?

Ответ: Нет. Тут следует дополнительный обмен репликами между прокурором и бабушкой:

Вопрос: Любили ли вы вашего внука?

О т в. : Конечно, он вырос на моих руках.

В. : Был ли он послушный мальчик?

Отв. : Очень.

В. : В каком смысле?

О т в. : Он был беден и он много работал.

(41)

Вопрос: Вы плачете, когда говорите о нем. Почему?

Свидетельница молчит.

Вопрос: В общем вы были им очень довольны?

Ответ: Да.

Бабушку расспрашивали по поводу игрушечного пистолета, сделанного Андрюшей и по поводу его умения (Горький, будучи мальчиком, тоже таким образом немного подрабатывал).

Вопрос: Я не совсем понимаю, как он сделал пистолет.

Ответ: Своими собственными руками; когда он что-нибудь видел, он умел это сделать".

Вопрос: Вы потеряли свою дочь и внука, и теперь вы не можете работать?

-Да.

Вопрос: Как отчим обращался с Андрюшей?

Ответ: Ничего себе.

Вопрос: Он его бил?

Ответ: Сохрани Бог! Он его любил, как собственного ребенка.

Прокурор продолжал надоедливую волынку по поводу злополучного Шнеерсона с его якобы обещанием свести Андрюшу с отцом.

Вопрос : Хотел ли Андрюша видеть своего отца?

Ответ: Конечно, каждому ребенку было бы интересно.

Вопрос: Говорил ли он когда-нибудь, что еврей обещал ему показать отца?

Ответ: Один Бог знает, говорил ли, ведь нельзя все запомнить.

Ссылаясь на слух об опеке по поводу наследства:

Вопрос: Оставил ли Чернов (любовник Александры) ей какие-нибудь деньги.

Ответ: Двух детей он ей оставил: Андрюшу и девочку, которая умерла.

Вопрос: Но как насчет денег?

Ответ: Ни копейки.

Обе враждующие стороны, и защита и обвинение, допрашивали Андрюшину мать об ее взаимоотношениях с ее умершим сыном.

(42)

Вопрос: Каково было Андрюшино поведение в школе?

Ответ: Очень хорошее; если бы оно было плохим, я бы об этом знала.

Вопрос: Андрюша был незаконным сыном, любили ли вы его также, как остальных детей?

Ответ: Больше всех!

Вопрос: Чем Андрюша любил заниматься?

Ответ: Он сделал сетку и ловил птиц; сам делал игрушки, сделал флаг из цветной бумаги, пистолет.

Вопрос : Были слухи, что вы с мужем плохо обращались с Андрюшей?

Ответ: Я не знаю, кто сказал, что муж и я его били - это чистый вздор.

Вопрос: Что Андрюша ел в утро своего исчезновения?

Ответ: У меня мало что было: борщ, бураки да картошка, да корка

хлеба - больше ничего не было.

Мы теперь ясно представляем себе Андрюшу; при всей его сдержанности он был нормальным, симпатичным мальчиком, деятельным и изобретательным; у него были товарищи, и он с ними играл, как и другие дети. Мы могли бы призадуматься над дружбой с Женей Чеберяк и над влиянием его на Андрюшу; однако на суде выяснилось, что у Жени не было преступных наклонностей; в нем даже были элементы честности, не уничтоженные его ужасным окружением.

Конечно, оба мальчика знали о краденом товаре, который вносили и выносили из квартиры Жениной матери, но они об этом не думали. Они наблюдали пьянство, и это было вполне привычным для них явлением. Несмотря на все, что вокруг них происходило, дети, видимо, сохранили невинность; у Чеберяк была привычка часто отсылать детей к своей матери, что конечно не было для них идеальной альтернативой. Дружба с Женей не принесла с собой Андрюше большой пользы, но она и не принесла того ущерба, который можно было ожидать.

(43) Кирпичный завод, на котором Мендель Бейлис работал, помещался на одинаково коротком расстоянии от дома Чеберяк и от Андрюшиного дома, когда он жил на Лукьяновке.

Когда в 1894 г. Николай II взошел на престол и почти одновременно обвенчался с Александрой из Гессенского дома, Иона Зайцев, богатый киевский еврей, решил ознаменовать это двойное событие постройкой больницы для бедных. Он выделил для этого здания особую сумму, а затем выстроил кирпичный завод и ассигновал половину от его прибыли на содержание больницы.

Иона Зайцев умер в 1907 году, оставив после себя память как о благотворителе и очень набожном человеке. Если бы он прожил еще несколько лет, он тоже бы фигурировал бы в этой мировой драме, центром которой был его кирпичный завод.

Он также мог бы предаться мучительным размышлениям по поводу превратностей судьбы, постигшей его добрые дела, так как не будь зайцевского завода - не было бы и дела Бейлиса.

В заводском дворе было мяло, глино-меситель. Приспособление это состояло из большого каменного корыта, куда вливалась глиняная смесь. Все это потом месилось вертикальными мешалками, прикрепленными к горизонтальному дышлу. Это дышло приводилось в движение лошадью, которая ходила по кругу. Это мяло и дышло, когда они не работали для завода, были любимым местом игры детей Лукьяновки.

Дети пробирались во двор завода, крутили дышло и катались на нем. Сторож, делавший обход, или рабочий, завидевший их из какого-либо помещения, прогоняли их, но они возвращались, как только препятствия исчезали. Андрюша, также как и другие дети, любил эту игру.

После того как его родители переселились на Слободку, Андрюша иногда появлялся в гостях на Лукьяновке. Чтобы покрыть такое расстояние, взрослому человеку понадобился бы час быстрой ходьбы, но Андрюшу сильно тянуло к старому месту его детских игр и к его друзьям.

Существовало предположение, что в субботу, 12-го марта 1911 г., в утро своего исчезновения, Андрюша, Женя и другие дети отправились "кататься верхом" на мяле.

(44)

Глава третья

ПЛЯСКА НА КАНАТЕ

С самого начала и до конца заговорщики в деле Бейлиса проявляли такое недомыслие, что приходится только удивляться той степени успеха, которого им все-таки удалось достичь.

Если даже учитывать, что в самом своем возникновении "дело" было импровизировано из каких-то несогласованных кусочков и обрывков, или из чьего-либо внезапного "вдохновения", либо из случайно зародившейся идеи, и если к тому же принимать во внимание упрямство некоторых непокорных чиновников, а также взаимное недоверие и различные интересы заговорщиков, все-таки остается большая доля недальновидности, бессмысленности и небрежности в развитии этой конспирации.

Самой главной, всеобъемлющей ошибкой была, по-видимому, неспособность понять наверху, что существуют люди, чувствующие непобедимое отвращение к "темным делам".

Первая непосредственная задача киевской администрации была проста; приняв, совместно с Петербургом, решение устранить Мищука, необходимо было заменить его человеком с выдающимися способностями, такого, который, поймав убийц, доложит кому следует по начальству: однако же, перед другими лицами будет держать язык за зубами.

Казалось бы, что к такому заданию следовало приступить с некоторой осмотрительностью, даже если и делать предпосылку, что все люди, по существу, подлецы; ведь меньше всего можно доверять подлецу, одаренному выдающимися способностями. При выборе такого сообщника необходимо было с самого начала удостовериться в общности интересов. Но (45) киевская администрация, в поспешности своей, упустила это сделать: выбор ее пал на сыщика Николая Красовского.

Сомневаться в способностях Красовского никак нельзя было; распутав несколько сложных преступлений, он был знаменит на всю Россию, и его прозвали Шерлоком Холмсом. Ко времени убийства Ющинского он был становым приставом. Как только отставка Мищука была решена, его вызвали в Киев и ему поручили это дело. Пока готовились обвинить и обесчестить Мищука (это было сделано без ведома Красовского), он должен был работать тайно.

Комиссия, выбравшая Красовского, состояла из Лядова (посланца Щегловитова), Чаплинского и обер-прокурора киевской судебной палаты, Брандорфа. Участие Брандорфа в этой комиссии требует особых пояснений; он был одним из лучших, неподкупных представителей русского чиновничества, что он вскоре и доказал, отказавшись принять участие в конспирации; конечно с ним за это рассчитались.

Учитывая его характер, мы не можем предположить, что на этих заседаниях бывал какой-либо разговор о "будущих намерениях". Во всяком случае нет сомнения, и Лядов и Чаплинский считали, что если нужно будет, Красовский примкнет к заговору; судьба Мищука должна была послужить хорошим уроком в случае неповиновения.

Красовский принял свое назначение неохотно; вот что он сказал на суде: "Я знал из прошлого моего опыта, что встречу всякие интриги и неприятности со стороны сотрудников, и разных людей причастных к этому делу, таких как Голубев, и со стороны сотоварищей его - погромщиков. Я отказался от назначения, но мне сказали, чтобы я не беспокоился".

Ему также сказали, что Государь проявил интерес к этому делу.* Из предосторожности администрация поместила Красовского с жандармерией вместо регулярной полиции; прямым его начальником являлся полковник Иванов. Обоим им дана была инструкция работать с наибольшей поспешностью и нет сомнения, что Иванов вначале тоже честно искал истинных преступников и их следов, куда бы они ни вели.

Однако было глубокое различие в складе характера этих двух людей; в то время как у Красовского была профессиональная (46) гордость и честь, Иванов был робким чиновником. У нас нет оснований предполагать что Иванов не приступил к розыску убийц с честными намерениями; но протоколы свидетельствуют, что еще до конца года он присоединился к конспирации и стал изготовлять улики против Бейлиса.

Администрация правильно расценила, что пример Мищука послужит ему уроком, но назначение Красовского было с их стороны величайшей ошибкой.

2.

Красовский был сильным, настойчивым, ловким и предусмотрительным человеком. Замену им начальника тайной полиции он относил за счет своей репутации, но он также знал, что Мищук был смещен, а позже еще и наказан благодаря политическому влиянию Голубева. Теперь, когда он сам попал в эту кашу, он принял решение: раскрыть преступление, уличить убийц и получить признание заслуг.

Чтобы всего этого достичь, нужно было в какой-то мере обезвредить Голубева; говорить о своем презрении к версии ритуального убийства было бы равносильно самоубийству; однако, притворяясь, что версия эта допустима, он не хотел вредить своей работе. О каком-либо сотрудничестве с Голубевым и с его шайкой не могло быть и речи, но совершенно необходимо было обеспечить свободу своих действий. Вот тут-то, для того, чтобы получить свободу действий, Красовскому пришлось пуститься в пляску по канату.

Когда Голубев в первый раз пришел к нему, Красовский высказал мнение, что хотя это преступление и могло быть совершено фанатиком-евреем, не исключена возможность и сообщничества христианина. Голубева, также как и прокурора на суде, не интересовало, кто еще может быть вовлечен, только бы ритуальный характер убийства был установлен:

поэтому, не оспаривая такой возможности, он в течение целого месяца не чинил Красовскому неприятностей.

Красовский сильно подозревал Веру Чеберяк; он также не был убежден, что допрос Андрюшиного семейства был (47) исчерпывающе произведен; снова были арестованы члены семейства - мать на этот раз оставили в покое.

Несчастный отчим, Лука Приходько снова был подвержен грубейшему допросу; его заставляли несколько раз переодеваться, чтобы быть опознанным бродягой, копавшимся в отбросах на Лукьяновке, в утро убийства.

Все это ни к чему не привело, и Красовский вынужден был сосредоточить свое внимание на Чеберяк; положение его с течением времени, становилось все более и более опасным. Товарищи Голубева не отнеслись так благосклонно к объяснениям Красовского как их вождь; они считали, что есть только один способ найти виноватого еврея - взяться за евреев; но у Красовского просто не было такого еврея в его списке.

Когда Андрюшины родственники были отпущены во второй раз Красовский окончательно сосредоточился на Вере Чеберяк и таким образом переполнил чашу терпения членов Союза Русского Народа; они заявили своему вождю, что у них на руках новый Мищук.

Они были правы, только Красовский был гораздо более способным человеком,* чем Мищук, более стойким и непримиримым; образ мышления у него был глубже и более обобщающего характера.

Обдумывая это дело в его главных пунктах, он, в конце концов, задержался на факте, прежде не замеченным Мищуком; факт этот заключался в том, что полиция, давно уже знавшая, что Чеберяк укрывала грабителей и награбленное добро, почему-то в первый раз совершила налет на ее квартиру за два дня до убийства. После этого обыска волна грабежей, наводнявшая тогда Киев, сразу схлынула, и также меньше народу стали посещать квартиру Чеберяк.

Скандальная ее неприкосновенность наконец-то окончилась, а грабители потеряли такое чудное убежище - "малину" - где работа так хорошо сочеталась с удовольствием.

И Чеберяк, и ее банда, рассуждал Красовский, должны были задавать себе вопрос, что скрывалось за этим обыском?

Почему так хорошо налаженное дело вдруг было расстроено? Ведь полиция ничего у них не нашла и всем известно, что каждый преступник всегда возмущен и оскорблен, когда его (48) обвиняют в преступлении, которого он или не совершил, или же не был пойман с поличным.

Шайке было трудно поверить, что полиция вдруг решила переменить свою тактику в отношении к их старому, заведенному, и в общем почтенному заведению; и еще труднее было предположить, что налет этот сделан был случайно. Тут должно было случиться что-то очень странное, кто-то кого-то как будто подтолкнул на акцию, не прощаемую в преступном мире, а именно на донос.

Обходя Лукьяновку, Красовский в процессе своего расследования, стал прислушиваться к подпольному рассказу, циркулирующему с тех пор, как нашли Андрюшин труп.

Тут следует вспомнить, что в утро Андрюшиного исчезновения, его, без всякого сомнения, видели три человека: фонарщики, муж и жена Шаховские, и Женя Чеберяк. Женщина - фонарщица видела Андрюшу и Женю вблизи дома Чеберяк около 8-ми часов утра; муж ее видел их на несколько минут позже, но уже с третьим мальчиком, личность которого никогда не удалось установить. Рассказ, по всеобщему мнению, исходил именно от этого третьего мальчика, который никогда не был опознан. Версия была следующая: три мальчика, отправились в Лукьяновский лес и забавлялись, нарезывая себе прутья с упавших веток; Андрюша и Женя поссорились; Андрюша срезал себе гладкий, красивый прут, а Женя попросил его обменять на свой; Андрюша отказался, Женя рассердился и сказал: "Если ты не дашь мне свой прут, я расскажу твоей маме, что ты прогулял сегодня школу", на что Андрюша ответил; "а я тогда расскажу, что твоя мама прячет краденые вещи". После этого Женя побежал домой вместе с неизвестным мальчиком, а Андрюша оставался в лесу.

Стоя у открытой двери квартиры Чеберяк, неизвестный мальчик будто бы слышал, как Женя рассказывал матери про ссору с Андрюшей.* У Чеберяк были в это время какие-то мужчины, и она их спросила: "Что же нам с ним делать?" и один из них ей ответил: "Его сейчас же надо убрать". Услышав это, мальчик в ужасе убежал. Впоследствии никогда не удалось установить, кому мальчик в первый раз рассказал эту историю.

(49) Услышав впервые об этой версии, Красовский еще не знал, что фонарщики видели мальчиков в то утро, муж - всех троих, а жена - только двух; однако, он уже знал о Жениных показаниях у следователя, а именно, что Андрюша приходил к нему, просил его пойти с ним играть и ушел, раздосадованный его отказом.

Красовский верил рассказу неизвестного мальчика и не верил Жене; его поразила простая безыскусственность истории с прутьями; по его мнению, ее нельзя было выдумать. Обо всем этом он не переставал размышлять, и ему казалось логичным, что, узнав от Жени об Андрюшиной угрозе, вся шайка пришла к выводу, что именно Андрюша был тем доносчиком, имевшим особое влияние на полицию во время серии преступлений.

Несоответствие во времени не имело большого значения: налет полиции произошел за два дня до того, как Андрюша стал угрожать; однако легко можно было себе представить, что он болтал и раньше. Мальчик, знавший, что происходило в доме, мог быть даже опаснее взрослого человека, поэтому его необходимо было обезвредить независимо от того, являлся ли он прямой причиной налета.

Если предположить, что подозрения шайки пали на Андрюшу, она в своей злобе и растерянности не стала бы слишком долго взвешивать правильность своих подозрений; полурасспросов, полупризнаний было бы вполне достаточно, чтобы ярость ее была спущена с цепи.

Более поздние сведения показали как правильно Красовский расценил ход мыслей преступников; мы забегаем вперед говоря об этом не для того, чтобы реабилитировать Красовского, а по причинам хронологического порядка.

12-го марта, в день убийства, приблизительно в полночь, трое мужчин, которых мы соединили под кличкой "тройки", ограбили оптический магазин на Крещатике в Киеве. На следующее утро все трое сели в поезд, уходивший в Москву, и еще через несколько дней один из них обратил на себя внимание в пивной, размахивая сторублевой бумажкой; всех троих арестовали и отправили под стражей обратно в Киев.

Несмотря на то, что за двумя из них - Латышове и (50) Рудзинским (третий, Сингаевский, был сводным братом Чеберяк), числилось уголовное прошлое - их отпустили; в то время не было установлено никакой связи между "тройкой" и ограблением на Крещатике, или какого-либо другого, недавно совершенного преступления. И только позже (мы объясним почему) Рудзинский и Сингаевский сами, никем не принуждаемые, сознались в ограблении оптического магазина совместно с третьим членом тройки, Латышевым.

3.

Пляска на канате становилась все труднее; Голубев стал разделять подозрения своих товарищей насчет Красовского; его отговорки о розысках христиан-сообщников главных преступников-евреев стали изнашиваться. Члены "Союза Русского Народа" гораздо больше протестовали против "преследования" Чеберяк, чем против допросов Андрюшиного семейства, а версия Красовского, что это делалось для отвода глаз, не встречала больше сочувствия даже у Голубева.

Но по мере того как против него возрастало недовольство, Красовский все упорнее приходил к заключению, что убийцы были членами шайки Чеберяк, и что целью преступления было наказать и обезвредить доносчика, настоящего, или же только подозреваемого.

10-го мая, ко времени, когда его отношения с Голубевым сделались критическими, Красовский получил первое существенное подтверждение своим подозрениям. В это утро он отправился в сопровождении своего преданного ученика и помощника, честного и способного сыщика Кириченко, на тщательный обыск квартиры Чеберяк. Их сопровождали еще два сыщика и городовой.

Рапорт об этом обыске, представленный Кириченко Красовскому, был повторен на суде. Вот как он гласит: "В то время как Красовский и остальные обыскивали сарай, я завязал разговор с Женей Чеберяк и стал его расспрашивать об убийстве Ющинского; он стал мне что-то говорить, но вдруг запнулся и сказал, что не может ничего вспомнить. Я сидел по одну (51) сторону двери, а он по другую; Вера Чеберяк была за стеной в смежной комнате и слушала наш разговор. Когда я спросил Женю, кто убил Ющинского, его лицо стало подергиваться нервным тиком; я так же, как и он, стал оглядываться на смежную комнату, и когда я нагнулся на стуле, то увидел через дверь, за стеной Чеберяк, угрожающе жестикулирующую и рукой, и всем своим туловищем; мы с Женей одновременно поймали эти жесты".

Кириченко не мог продолжать допрос, но инцидент этот произвел на него и на Красовского глубокое впечатление.

4.

9-го июня Красовский и обер-прокурор Брандорф сделали опасный шаг, арестовав Чеберяк, и поставив этим администрацию в затруднительное положение. Если бы им удалось сломать её сопротивление и интенсивным допросом заставить ее сознаться в участии в преступлении, первая задача была бы решена - была бы установлена личность убийц.

С этой точки зрения её арест был бы встречен администрацией сочувственно, но была и оборотная сторона медали: Голубев и члены Союза Русского Народа, поднявшие такую бучу при аресте Павловича, не остались бы безучастными к аресту Чеберяк.

Они не понимали опасений Чаплинского и его коллег в связи с заговором, а если и понимали, то не сочувствовали. Они не находились на официальном положении и им не нужно было считаться с возможностью, что в Петербурге могут еще и передумать и прекратить конспирацию; им нечего было бояться потерять службу или же скомпрометировать себя. Да и нельзя было от них ожидать понимания той игры, которую вела киевская администрация; действия голубевской группы были прямолинейными в соответствии с догматом их веры; вера эта состояла в том, что евреи совершали ритуальные убийства и Андрюша был одной из их жертв.

В ответ на яростные протесты Голубева администрация взваливала всю вину на прокурора Брандорфа и следователя Фененко, тем более, что оба они всячески противились заговору.*

(52) Объяснения администрации, заключали в себе формальное оправдание: у следователя Фененко были юридические права допрашивать Чеберяк; прокурор Брандорф также имел право ее арестовать. Однако Голубев знал, что формальности это только увертка; если возможно было убрать Мищука, точно также можно было поступить и с Брандорфом, и с Фененко. Правда, по закону судей нельзя было смещать с должности, но... для чего же министром юстиции был Щегловитов?

Он оказался прав; не прошло и трех месяцев, как Брандорф был уволен со службы, а Фененко, следователь по особо важным делам, был заменен в этом, одном из самых значительных в его карьере дел, чиновником, присланным Щегловитовым из Петербурга. Все-таки понадобилось еще некоторое время, чтобы отобрать это дело у Фененко; оно еще целый год оставалось в его руках.

Позже Фененко дал следующие показания: "Начав расследование я очень быстро стал подозревать, что Чеберяк была соучастницей в убийстве Ющинского; мне было ясно, что убийство произошло в ее квартире, и я начал собирать все данные, чтобы ее разоблачить".*

Вот показания Брандорфа на суде: "Параллельно официальному следствию происходило частное расследование с ведома и согласия Чаплинского, возглавляемое Голубевым. Голубев был создателем дела Бейлиса; он часто навещал Чаплинского и приносил ему разного рода информацию. Я много раз указывал Чаплинскому на невозможность такого положения вещей; деятельность Голубева, согласно моим сведениям, была незаконной, он с умыслом затруднял работу полиции, не останавливаясь ни перед какими средствами, чтобы только раздобыть нужные ему свидетельские показания. Чаплинский же советовал мне, если я не хочу погубить мою карьеру, не сообщать министру Щегловитову, что я не нахожу признаков ритуального убийства** в деле Ющинского".

И вот, наконец, показания Красовского: "Мое расследование привело меня к убеждению, что убийство было совершено шайкой воров, возглавляемой Верой Чеберяк; но когда (53) я докладывал об этом Чаплинскому, он игнорировал собранный мною материал".*

Было бы правильнее сказать, что Чаплинский притворялся, что игнорирует его; на самом деле, Чаплинский был глубоко заинтересован этим материалом, но чем ближе Красовский приближался к истине, тем щекотливее становилось и его положение. Через несколько дней после отставки Брандорфа Красовский тоже был внезапно переведен обратно в его становой участок.

Однако много воды утекло в Днепре между июнем и сентябрем. Мы остановимся тут только на двух самых значительных событиях, произошедших за это время: Вера Чеберяк, находившаяся под арестом в течение пяти недель, была выпущена на свободу. - Она, в конце концов, созналась, что видела Андрюшу утром в день убийства, но она не созналась в своем соучастии в убийстве, да и самые главные улики против нее еще не были собраны.

Может быть для нее было бы выгоднее принести повинную Чаплинскому, он бы тогда, возможно, мог больше сделать для нее и ее "тройки". Но у нее тоже должны были быть свои расчеты; она в некотором смысле была в такой же зависимости от киевской администрации, как сама администрация была в зависимости от Петербурга: она не могла доверять своим покровителям.

Борясь с расследованием, она его затягивала. Правда, она получила полную защиту, когда администрация, наконец, убедилась в ее виновности, но многое, что потом было раскрыто о ней и оглашено, могло бы остаться в секрете. Самое главное - её виновность могла бы остаться необнаруженной.

(54)

Глава четвертая

МЕНДЕЛЬ БЕЙЛИС

Ко времени судебного процесса ему было 39 лет отроду, он был бывший солдат, отец пятерых детей. На его фотографии мы видим коренастого человека, среднего роста; при нормальных обстоятельствах, лицо его было скорее полное и тяжеловатое, обрамленное короткой черной бородой; он носил очки, но не производил впечатления начитанного человека.

Все о нем написанное сводится к одному; ничем нельзя было его отличить или вспомнить, кроме того, что он был Мендель Бейлис.*

Его полное имя было Менахем Мендель, отца его звали Тевия. Имена эти: Менахем, Мендель и Тевия встречаются у Шолом-Алейхема в двух его блестящих рассказах; однако эти имена стали популярны благодаря Алейхему больше чем за десятилетие до того, как Бейлис привлек к себе внимание вне своего маленького круга, семьи, товарищей по работе и друзей. Сделал ли бы гениальный Шолом-Алейхем из Бейлиса колоритную национальную фигуру? - мы только знаем, что он не обладал нужными свойствами, чтобы характеризовать собой Шолом Алейхемовский еврейский фольклор.

Он работал экспедитором (выпускал товар) на зайцевском кирпичном заводе уже в течение 15-ти лет.

Киев, а также Лукьяновка находились вне той знаменитой черты оседлости, где по закону 6 миллионов евреев имели право жительства. Все же в этом законе имелись исключения для некоторых категорий евреев; и на этом основании в Киеве проживали 20.000 евреев при населении в 400.000.

У Бейлиса было такое разрешение на жительство, и он (55) поселился со своей семьей вблизи кирпичного завода.

Отбыв военную службу, 22-летним молодым человеком Бейлис женился и устроился на работу на кирпичном заводе неподалеку от Киева. Вскоре ему предложили лучшее место, на гораздо большем кирпичном заводе, построенным Ионой Зайцевым.

Бейлису с этой службой очень посчастливилось; как именно это произошло интересно для нашего повествования. Отец его (его уже не было в живых ко времени процесса) был набожным евреем, с некоторыми претензиями на ученость. Изредка он посещал старого Зайцева; конечно, нельзя говорить о "дружбе" между бедным евреем и сахарным магнатом, но, безусловно, между ними существовала взаимная симпатия и уважение, что было странно ввиду одного особого обстоятельства: отец Бейлиса был Хасидом, Иона Зайцев же, тоже набожный еврей, принадлежал к противоположной религиозной ветви - Миснагдим. Согласно Шолом-Алейхему, оба они (а эти двое вполне принадлежали к его миру) должны были бы ссориться между собой, хотя и не так сильно как ссорились члены еврейских сект предыдущего поколения. Поэтому взаимное уважение отца Бейлиса и старого Зайцева вполне говорит в их пользу.

Бейлис получил службу на Зайцевском заводе благодаря протекции своего отца, и он считал себя счастливым человеком; жалование его было выше того, на что он мог рассчитывать где-нибудь в другом месте.

К тому времени, когда служба его была так трагически прекращена, он получал 45 рублей в месяц и даровую квартиру; таким образом его прожиточный уровень приравнивался к низшему уровню среднего класса.

Сначала он еще мог надеяться на благосклонность старого Зайцева для продвижения по службе; но Иона Зайцев умер в 1907 г., и Бейлису уже не удалось стать управляющим завода.

С молодыми Зайцевыми у него не могло быть близости, даже если бы он был набожным и образованным евреем. Мировоззрение их отличалось от отцовского; Иона Зайцев почувствовал себя одиноким в последние годы своей жизни в собственном своем доме. Дети его не отреклись от еврейства, (56) но их понятия и отношение были совершенно другими; они ели ветчину и всякую другую запрещенную евреям еду, и не соблюдали религиозных обрядов, так бережно и строго хранимых их отцом; и у них не было религиозного образования, сблизившего представителей старшего поколения.

Сам Бейлис тоже отошел от религиозных правил своего отца и не проявлял никакой склонности к изучению еврейской традиции. Он умел молиться, т.е. читать еврейские молитвы, и у него, конечно, было понятие о самых простых обрядах; он умел читать и писать по-еврейски (идиш), но, несмотря на свою трехлетнюю военную службу, он не бойко говорил по-русски, плохо читал и совсем не умел писать. Что касается его благочестия, достаточно будет указать, что он работал по субботам и во все еврейские праздники, за исключением Нового Года и Судного Дня.

По этому поводу нужно отметить, что ведь пути Господни неисповедимы; Андрюша был убит в субботу утром, а Бейлис в этот день находился среди рабочих.

Надо еще сказать, что если молодое поколение Зайцевых и не следовало по стопам отца, они все-таки почитали его память; несмотря на всю их вялость в соблюдении религиозных обрядов, они иногда показывались в синагоге, а на Пасху ели мацу; ели ли они по праздникам запрещенную евреям пищу, неизвестно. Маца их, однако, была самого обыкновенного сорта, в то время как отец ел мацу, особо приготовленную со скрупулезнейшим вниманием по предписанию старинных обычаев. Эта маца была изготовлена из пшеницы, выращенной на его собственной земле, и пекли ее под специальным наблюдением. Каждую Пасху старик Зайцев рассылал две тонны мацы родственникам и друзьям.

После его смерти дети его довольствовались мацой, купленной у простых торговцев, и Бейлис был очень рад, что освободился от ежегодной обязанности наблюдать за её распределением. Тот факт, что такое распределение входило в круг его обязанностей до 1907 г., имело огромное значение для прокурора.

Согласно обвинению, маца должна была содержать в себе христианскую кровь, Бейлис имел отношение к ее распределению, (57) Андрюша был убит незадолго до Пасхи, .- вот и создан был логический, неотразимый силлогизм.

Точно такая же цепь знаменательных ассоциаций была создана прокурором для связи убийства Андрюши с еврейским ритуалом, молодые Зайцевы решили построить дом для престарелых рабочих в память отца; при закладке фундамента они пригласили на религиозную церемонию официальных лиц и представителей русской общественности. Присутствовали только городской врач и еще два-три врача, остальные отклонили приглашение. Фундамент был заложен 7-го марта 1911 г. только за пять дней до убийства Андрюши. Для прокуратуры было совершенно очевидно, что для освещения новой постройки нужна была христианская кровь.

Поразительным явлением в деле Бейлиса был тот факт, что ни один из евреев, обвинявшихся прямо или косвенно в преступлении фанатического или ритуального характера, вообще не был особенно религиозен и имел очень слабое понятие о еврейской традиции. Главной фигурой был обыкновенный рабочий человек, тянувший свою маленькую лямку, день и ночь размышлявший только об одном: как бы свести концы с концами.

Не надеясь улучшить свою, более чем скромную жизнь, у Бейлиса были честолюбивые планы для своего сына: чтобы иметь возможность определить его в гимназию, он продал корову, а жена его варила для столовников.

Он работал 12 часов в сутки, надзирал за погрузкой кирпича, вел конторские книги, и вообще, исполнял любую работу.

При таком образе жизни, только старого закала еврей, обладающий железной волей, страстно преданный своей религии (таковые были, но Бейлис не был из их числа) мог бы найти необходимые часы для изучения еврейской традиции.

Такова была религиозная квалификация и Бейлиса, и молодых Зайцевых; что же касается торговца сеном и соломой Шнеерсона, будто бы обещавшего Андрюше найти его отца, чтобы заманить мальчика на его гибель, то у него было еще меньше религиозной подготовки.

Шнеерсона описывают, как молодого человека, (58) безбородого, плотного, одетого в рабочую одежду; он даже не знал, что фамилия его принадлежала знаменитой династии раввинов; он никогда не слыхал о Шнеер Зальмане Шнеерсоне, основателе большой ветви Хасидизма - Хабад.

Его спрашивали на суде об его религиозных связях; у него их не было. Посещал ли он могилы своих родителей, как многие другие евреи, накануне Судного Дня? - Он ответил "никогда", а потом, суммируя свою философию, добавил уже от себя: "Мертвых нельзя воскресить..."

Два обстоятельства служили Бейлису на пользу: его дружеское ко всем расположение и его хорошие отношения с соседями. Соседи его называли "наш Мендель" и на суде ничего кроме хорошего о нем не было сказано; дети-свидетели улыбались ему во время заседания суда. Он был в дружественных отношениях с приходским священником, которому он оказывал немало услуг; когда строилась местная приходская школа, Зайцевы, по настоянию Бейлиса, продали церкви кирпич ниже себестоимости в то время, как владелец другого кирпичного завода христианин - отказался уступить хотя бы копейку.

Этот же священник попросил того же христианского заводчика пропускать похоронные процессии через его двор, чтобы сократить путь, и ему тоже было в этом отказано; другой короткий путь проходил через Зайцевский двор, и Мендель добился у своих хозяев разрешения.

Даже местные члены Союза Русского Народа хорошо относились к Менделю; во время погрома 1905 г. они пришли к нему вместе со священником, чтобы успокоить его и заверить, что никакого зла ни ему, ни его семье не будет причинено; и на самом деле - никто его не тронул.

Роль фанатика-убийцы, вампира, пьющего кровь христианских детей, навязанная Бейлису обвинением, была, ко всей своей непристойности и цинизму, еще и смехотворна. Был бы он хотя бы колоритной экзотической фигурой, какой-нибудь фанатик с седой бородой, но ведь он был только "наш Мендель" !

Роль мученика-героя, которую некоторые люди хотели ему приписать, тоже совсем к нему не шла; мучеником, конечно, он был и именно потому, что был простым, добрым (59) испуганным рабочим человеком, не принимавшим никаких поз и не произносившим речей.

Он не был одним из тех, кто подымается твердой поступью на костер или на эшафот, чтобы возвеличить имя Господне и вдохновлять им потомство. У него не было желания сделаться исторической фигурой, он хотел только одного - чтобы его оставили в покое. Однако роль ему навязанную - непостижимую для него - он провел с достоинством, он жаловался, но не унижался.

Покрывая процесс, русский корреспондент писал из зала суда: "Что можно сказать о нем, об этом совсем обыкновенном, среднего возраста еврее, чье лицо вдруг стало знакомо всему миру? Он бледный, исхудалый, но самообладание у него замечательное; никогда я не видел на судебном процессе такого тихого, беззащитного и испуганного человека, окруженного такой многочисленной стражей".*

Так его описывали после того, как он провел два года и два месяца в грязной тюрьме, вместе с ворами, шпионами и убийцами; в течение процесса, который продолжался тридцать четыре дня, он плакал три или четыре раза, закрыв лицо руками; один раз он громко рассмеялся: это было, когда один из обвинителей сказал, что среди рабочих на кирпичном заводе у Менделя была репутация цадика - набожного и святого.

2.

До своего ареста и даже на короткий срок после него, Бейлис так же мало мог себе представить, что он будет замешен в убийстве Ющинского, как и тот факт, что два с половиной года спустя, его фотография появится во всех главных газетах мира.

Да, на кирпичном заводе шли расспросы; там сновали всякого рода люди: репортеры, сыщики, члены Союза Русского Народа; но ведь расспросы шли и по всей Лукьяновке, где уже целые месяцы люди чесали языки по поводу ареста Приходько, бывшего соседа, а затем и Чеберяк, тоже соседки, хотя и весьма нежелательной.

(60) Люди, знавшие спокойного, тяжело работавшего Приходько, были поражены, и никто не верил в его виновность; а когда в Александру, Андрюшину мать, появившуюся на базаре после того, как она была отпущена на свободу, бросили камни с криками "убийца!" - это вызвало всеобщее возмущение.

Но никто не удивился, когда арестовали Чеберяк, скорее наоборот, люди не понимали, почему её отпустили, так как к этому времени история с "прутьями" была уже частью Лукьяновского фольклора.

Самое меньшее, что можно было сказать об аресте Бейлиса, это что он произошел в необыкновенных условиях; и Чеберяк, и Приходько арестовали в нормальных условиях, как полиция обычно это делала; их сопровождали один или два полицейских. Для того чтобы арестовать Бейлиса, понадобилось под покровом ночи мобилизовать маленький экспедиционный отряд, состоявший из пятнадцати полицейских, возглавляемых начальником Охраны, полковником Кулябко. По указанию Чаплинского, для этого ареста были сделаны полувоенные приготовления; сделал он это, ссылаясь на 21-ую статью Положения Усиленной Охраны; согласно этой статье возможно было отменить целый ряд гражданских прав и некоторые обстоятельства приравнивать к военному положению.

Трудно себе представить какое мощное сопротивление такое нашествие предполагало встретить? Во всем доме находились только Бейлис, его жена и пятеро детей. Всех их подняли с кроватей в ночной одежде. Был произведен тщательный обыск; не нашли ни оружия, ни подпольной литературы, ни тайников, ни орудий пыток и никаких признаков, указывающих на кровавый ритуал: это была самая обыкновенная квартира рабочего человека.

В три часа ночи Бейлиса и его сына-гимназиста забрали в управление Охраны. Никакого объяснения ни тогда, ни позже не было дано, почему арестовали мальчика, которого впрочем, через два дня отправили домой, а Бейлиса перевели в городскую тюрьму, где он и оставался два года и два месяца до начала своего процесса.

Несмотря на всю драматичность обстановки ареста (61) Бейлиса, он не привлек к себе интереса, в свое время вызванного арестом Чеберяк и Андрюшиной семьи. Никто не связывал этот арест с убийством Ющинского.

Вот по этому поводу воспоминания Арнольда Марголина, первого защитника Бейлиса: "В киевских газетах появилась заметка, что некий еврей, служащий Зайцевского кирпичного завода, Мендель Бейлис, был арестован; в основе этого ареста предполагалось недоразумение, связанное с его правожительством в Киеве. Никто не обратил внимания на такой банальный случай в практике полицейского управления того времени".

"Еврейская Хроника" в Лондоне, покрывавшая уже с апреля агитацию ритуального убийства, в первый раз упомянула имя Бейлиса только 15-го сентября.

Бейлис был арестован 22-го июля (на другой день после еврейского поста по поводу Разрушения Храма). Его не обвинили ни в незаконном местожительстве, ни в чем-либо другом; только 3-го августа, к изумлению Бейлиса, ему предъявили обвинение (слово "ритуальное" не фигурировало) в убийстве Андрея Ющинского.

Даже и тогда испугались только Бейлис и его семья. Марголин все еще был уверен, что произошло "недоразумение" и что Бейлиса скоро освободят. Только в конце сентября после разговора со следователем Фененко, который вместе с Красовским и прокурором Брандорфом, присутствовал при аресте Бейлиса, Марголин по-настоящему встревожился; он понял, что тут происходит что-то более грозное, чем "недоразумение", что-то, что заходит куда дальше Бейлиса.

Именно тогда был создан комитет из представителей еврейской общественности,* чтобы помочь Бейлису и его семье и обдумать план борьбы с конспиративными силами, задумавшими обвинение в ритуальном убийстве.

(62)

Глава пятая

ФОНАРЩИКИ И "ВОЛКОВНА"

Фонарщики, муж и жена, Казимир и Ульяна Шаховские, были всем известны на Лукьяновке, если и не с самой лучшей стороны. Официально только муж числился на службе участковым фонарщиком; на самом же деле, так как он часто бывал пьян, жена его, если только она сама не была пьяна, иногда перенимала на себя его обязанности. Вот почему чета эта именовалась "фонарщиками". Их не считали плохими людьми, хотя Казимир и был мелким вором; жена у него была слабоумная.

Показания вот этих-то двух людей и привели к аресту Бейлиса.

Прошло почти четыре месяца прежде чем Казимир Шаховской признался детективу Красовскому, что он видел Андрюшу и Женю в утро убийства; приведенный к следователю* 9-го июля, он, сделав несколько бессвязное заявление, объяснил, впрочем довольно подробно, почему он так долго молчал.

"Я неграмотный, газет не читаю; не хотел давать показания, потому что работаю ранним утром и поздней ночью на улице и боялся, что кто-нибудь, кому мое показание не понравится, пырнет меня ножом".

Он обслуживал уличные керосиновые фонари там, где электричество еще не было проведено. Число 12-ое марта он запомнил, так как в этот день его работонаниматель дал ему рубль в счет его жалования и он запомнил также час, так как он как раз закончил тушить фонари своего участка; должно быть, было начало девятого часа, так как винная лавка, помещавшаяся под квартирой Чеберяк, была уже отперта.

(63) Казимир продолжал: "Я видел Андрюшу и Женю повыше на улице, а еще через 50 шагов, другого мальчика (это и был тот мальчик, кому была приписана история с прутьями), которого я не опознал; я не знаю, куда мальчики пошли; на Андрюше была куртка и форменная фуражка с гербом; пальто на нем не было, и книг он не нес".

В заключении фонарщик дал совет: "Сделайте проверку у Чеберяк - все соседи знают, что это за женщина...".

Ульяна Шаховская дала показание, что отдельно от мужа она видела Андрюшу и Женю в то же самое утро, на том же месте и приблизительно в то же время; третьего мальчика она не видела; Андрюша был без пальто, но он нес связку книг.

Ко времени этого первого показания Шаховских, Вера Чеберяк была еще в тюрьме; она теперь призналась, что видела Андрюшу 12-го марта, и также, что он оставил у нее в квартире пальто, которое она позже сожгла. Она сказала, что страх быть втянутой в это дело заставил ее солгать на первом допросе. Но она отрицала, что Андрюша оставил книги у нее в квартире.

Таким образом, веские вещественные улики стали скопляться над головой Чеберяк к 9-му июля. Вопрос книг был более важен, чем вопрос пальто, так как тетради были найдены возле Андрюшиного тела, и только убийцы могли их туда положить. Если полагаться на свидетельство Шаховских относительно книг, также как и относительно пальто, нужно сделать вывод, что женщина первая видела мальчиков, а затем Андрюша вернулся в дом, чтобы оставить там книги вместе с пальто.

Положение вещей к этому времени сильно осложнилось; предпосылки ареста Чеберяк были таковы, что требовалось новое распоряжение, чтобы держать ее в тюрьме, иначе надо было в конце месяца ее отпустить. Брандорф, Красовский и Фененко желали получить это новое распоряжение. Чаплинский и администрация видно хотели того же - они тогда еще не были уверены в её виновности.

Но с Голубевым, с самого начала возмущенным ее арестом, больше уже не было никакого сладу. 9-го июля Брандорф сделал новое распоряжение, а 13-го Голубев появился у Чаплинского, заявив, что Чеберяк "принадлежит"* Союзу Русского (64) Народа и потребовал ее освобождения. Хотел ли он сказать, что она член организации или только то, что организация берет ее под свое крыло, остается неясным. Как бы то ни было, 14-го июля Вера Чеберяк была отпущена на свободу.

Однако состязание между ее обвинителями и покровителями на этом не окончилось; 29-го июля Брандорф ее снова арестовал. Но Чаплинский 8-го августа ее снова освободил. Это был последний арест Чеберяк в связи с убийством Ющинского.

В это же самое время стали развертываться новые события; первые показания Шаховских не имели цены для Голубева, поскольку там не было упоминания о еврее. Так как в этих показаниях подразумевалась замешанность Чеберяк, Голубев (в противоположность Чаплинскому) их игнорировал. Он уже некоторое время наблюдал за Бейлисом; еще в мае им было выражено мнение, что преступление было совершено во дворе Зайцевского завода, где Бейлис служил, и что убийство это было ритуального характера.

Чаплинский сделал об этом рапорт министру юстиции Щегловитову, а тот, в свою очередь сделал доклад царю 18-го мая; но улик никаких не было, как их не было и 9-го июля; однако Чаплинский решил, что данные Шаховскими показания достаточны, чтобы арестовать Бейлиса.

Все действие развертывалось этапами: 18-го июля, давая во второй раз показания, Шаховской только в общих чертах намекнул на новые возможности: квартира Чеберяк, мол, отделена от Зайцевского завода только забором; 12-го марта легко было перейти с одного места на другое, так как забор был проломан; на заводе в этот день (12-го марта), накануне Пасхи, не работали и все рабочие отсутствовали.

Если идти к заводу, выходя из квартиры Чеберяк, можно увидеть много печей для обжигания и сушки кирпича; всем этим участком заведовал служащий Мендель Бейлис; жил он на другом конце этого же участка. Он и Чеберяк были большими приятелями - он часто посещал ее.

Структура этого второго показания тем более привлекает наше внимание, что тут впервые имя Бейлиса попадает в протоколы магистратуры; сначала Шаховской намекнул, что (65) Чеберяк, вероятно, "знает" об убийстве ("проверьте Чеберяк - все соседи знают, что это за женщина") - затем фонарщик тесно связывает ее имя с Бейлисом ("они были большие приятели - Бейлис часто навещал ее", а "12-го марта легко было переходить с места на место, так как забор был проломан")...

Человек этот явно клонил куда-то... Если бы Андрюша был убит во дворе завода, тело его легко можно было вынести через брешь в заборе и опустить в пещеру. Чеберяк и Бейлис вместе - это тоже была соблазнительная комбинация: дурной славы женщина и ...еврей - хороший ее приятель, навещавший ее... Однако, не успела она родиться, как мысль эту пришлось отбросить, затем снова пробовали ее оживить, и наконец, на суде, совсем от нее отказались. Версию о фривольных отношениях Бейлиса с Чеберячкой никак нельзя было склеить вместе, т.к. такого секрета на Лукьяновке не могло существовать и никто ничего подобного никогда не слыхал.

Правда, ни одной из других улик, выставленных против Бейлиса, никак нельзя было так поставить, чтоб она не опрокинулась. Например: очень легко было установить, что; 12-го марта завод работал, кирпичи грузили и расписки на погрузку, выданные за подписью Бейлиса, были предъявлены.

Нащупывая малейшие возможности, администрация все-таки пришла к выводу, что интимность между Бейлисом и Чеберяк и их соучастие в убийстве - слишком явная фантазия.

В показании Ульяны Шаховской, данном 20-го июля, она заявила, что муж ей сказал, что видел, как Бейлис тащил Андрюшу к печи, и в тот же самый день муж ее давал свое третье показание:

"Я забыл сказать важную вещь: примерно в следующий вторник, после той субботы, когда я видел Женю и Андрюшу, я встретил Женю у моей тетки и спросил его, что они делали в субботу. Он сказал, что человек с черной бородой погнал их от Зайцевской печи, и они разбежались в разные стороны". - "Я уверен, что Андрюша был убит в Зайцевской печи; сегодня жена встретила на улице Веру Чеберяк и она ей сказала: "из-за этого г... Жени меня опять будут допрашивать" - Тогда я вспомнил, что Женя сказал о бородатом человеке - это был Мендель Бейлис".

(66) Наконец-то тут появился какой-то материал, который так необходим был Голубеву, Чаплинскому и администрации! Материала было немного (а вскоре его осталось еще меньше), но они сочли его достаточным для ареста; не просто допроса, а ареста в том виде, как мы его уже выше описали.

Приказ об аресте был отдан 21-го июля, мобилизация всего наряда полиции, налёт и арест были проведены на заре 22-го июля. Может быть, администрация решила бы выждать чего-либо более существенного, если бы могла предвидеть, что случится позже в этот же самый день.

Красовский узнал о третьем показании Шаховского в тот день, когда он его давал, т.е. 20-го июля; он был сильно взволнован и стал подробно расспрашивать на Лукьяновке о характере фонарщика. Среди опрошенных был один человек, заслуживающий особого внимания в этой хронике: это был сапожник Наконечный, чья сапожная мастерская помещалась в том же доме, что и квартира Чеберяк. Он, конечно, знал Чеберяк; он также знал и Бейлиса и фонарщика.

Как и другие жители Лукьяновки, он одинаково боялся полиции и "гангстеров" и еще больше страшился мысли быть замешанным в убийстве Ющинского; но то, что ему рассказал Красовский, было для Наконечного просто невыносимо.

Наконечный был из числа тех скромных, маленьких людей, готовых заступиться за собрата, несправедливо обижаемого сильными мира сего.

Вот что Красовский сказал о нем на суде: "Наконечный стал очень волноваться; он сказал: "Ведь это ужасно! показания Шаховского у судебного следователя - сплошная ложь! Шаховской живет вблизи кирпичного завода; он крал там дрова, а иногда доски; Бейлис его поймал, и с тех пор он его ненавидит".

Когда я отправился к судебному следователю, Наконечный там уже побывал".

Смелое, добровольное вмешательство сапожника возымело свое действие; 22-го и 23-го июля, когда Бейлис с сыном уже сидели в тюрьме, фонарщик показывал в 4-ый, а затем и в 5-ый раз.

И вот что он заявил: "Я никогда не говорил жене, что я (67) видел, как Мендель тащил Андрюшу к печи". "Я тут встретил в вашем кабинете Наконечного; неправда, что я говорил ему, что надо Бейлиса засадить - хотя Бейлис и сказал полиции, что я воровал дрова". "После моей очной ставки с Наконечным я вам скажу, что все, что я говорил о моей встрече с Андрюшей самая божеская правда, я ничего не придумал. Женя сказал мне, что он и Андрюша катались на мяле, а потом перестали, потому что кто-то их прогнал. О бородатом мужчине Женя ничего не сказал, это я сам добавил, так как никого кроме Менделя не могло там быть; я это прибавил, так как сыщики учили меня и приставали ко мне. Признаюсь, я говорил Наконечному, что буду показывать против Бейлиса за то, что он сказал, что я крал дрова; все прочее чистая правда".

Фонарщика спросили, кто из сыщиков приставал к нему; он назвал некого Полищука и еще одного. Полищук был агентом тайной полиции, назначенным в начале расследования помощником Красовского, и наружно, как будто работавшим с ним лояльно. Это был тот самый Полищук, добывший как мы это увидим позже, очень серьезный материал, уличавший Чеберяк.

Но самая главная его задача была привести следствие к обвинению еврея, и с этой целью он поочередно, или угрожал фонарщику, или же ублажал его водкой.* Таким образом, за спиной Красовского, он натаскивал чету фонарщиков, чтобы притянуть Бейлиса к делу об убийстве. От Ульяны он добился версии, хотя и не согласованной с версией ее мужа, но тоже указывавшей на Бейлиса.

Третья версия, в противоречии к первым двум, дана была женщиной, известной под кличкой "Волковны" или же "Анны-Волчихи" (настоящее ее имя было Захарова) - жалкое, заброшенное существо, получившее свое прозвище не из-за каких-нибудь звериных галлюцинаций, а потому что в летнюю пору она обыкновенно спала в овраге, называвшемся "Волчий Яр".

Полищук преподнес прокуратуре все три версии - пусть, мол, выбирают какую хотят... И, как это ни удивительно, прокуратура использовала их - все три!..

Первое показание Ульяны Шаховской содержало в себе (68) следующие подробности: "Мне тридцать лет, я неграмотная, православная, замужем два года. Андрюшу я давно знала, называла его "домовой". Марта 12-го, к 8-ми часам, я шла в бакалейную лавочку; около дома моей тетки я увидела Андрюшу и Женю (тут шло описание Андрюшиных пальто и книг, о которых сказано выше). Позавчера (7-го июля 1911 г.) я встретила давнишнюю мою подругу Аню, по прозвищу "Волковна". Вот она мне и сказала: "Ты живешь возле самой пещеры, а я далеко, а вот я-то все и знаю, мне-то все и известно. И тут она мне рассказала, что Андрюша и Женя и еще третий мальчик играли на заводском дворе, и мужчина с черной бородой схватил Андрюшу и потащил его к печи, а два других мальчика убежали; она не сказала, кто был этот мужчина".

Во втором своем показании Ульяна Шаховская добавила некоторые подробности: "Позавчера Полищук приказал мне найти Волковну; я пробовала, но не знала, где искать; Полищук, муж и я, все мы выпили водку, и я не могу припомнить, что я ему (Полищуку) еще говорила; еще забыла сказать: когда Волковна мне сказала, что мужчина тащил Андрюшу, она была подвыпивши".

Все показания Шаховских были полностью оглашены на суде. Затем, когда Ульяну привели к присяге, и судья и обвинитель тщетно пытались заставить ее давать связные показания - кроме путаницы и неразберихи ничего из этого не получилось. Она повторила версию, будто бы полученную ею от Волковны; также повторила, что Волковна была тогда навеселе. Однако она отрицала, что сообщила об этом разговоре Полищуку; может быть, она и говорила другим людям, но ни в коем случае не Полищуку.

Затем она стала отрекаться: да, она рассказывала эту историю Полищуку, когда он угощал её и мужа водкой; Полищуку хотелось, чтобы она обвиняла Бейлиса; он сказал, что ей будет награда, если она переменит свое показание. Через несколько минут она снова стала сама себе противоречить: все это было не так, Полищук не заставлял ее обвинять Бейлиса. В общем, все в ее показании смешалось в каком-то тумане, из которого проступал Полищук, водка, Волковна, Женя, Андрюша и мужчина с черной бородой, который мог бы (69) быть и Бейлисом. Ульяна оставалась стойкой только в одном пункте: 12-го марта, утром, она видела Женю и Андрюшу вместе - это, видно, прочно запечатлелось в ее памяти.

Показания Ульяны Семеновны Шаховской на суде глубоко разочаровали прокурора. Что же касается Анны-Волковны, то для ее выступления слово "разочарование" было бы недостаточно сильным определением. Несмотря на все предшествующее, обвинение возлагало самые радужные надежды на Волковну; когда она приближалась к судьям для дачи показаний, прокурор встал и своим решительным жестом дал понять, что уверен в победе и не потерпит отлагательств.

Начал он допрос* совместно с председателем суда:

Судья: "Что вы знаете об этом деле?"

Свидетельница: "Что я знаю? - Я ничего не знаю".

Судья: - обращаясь к прокурору: "У вас есть какие-либо вопросы?"

Прокурор: "Пожалуйста, посмотрите на этого человека, сидящего на скамье между двумя конвойными.

Свидетельница: "Батюшка мой, куда это я должна глядеть?"

Прокурор: "Поверните голову направо и вы увидите сидящего там человека; кого вы там видите?"

Свидетельница: "Что значит, кого я вижу? Я вижу человека между двумя солдатами, один - справа, другой - слева".

Прокурор: "Но кто этот человек? Узнаете ли вы его?"

Свидетельница: "Как же не узнать? - Он похож на жида".

Прокурор: "Знаете ли вы именно этого жида?"

Свидетельница: "Что вы, батюшка! Разве я могу знать всех жидов? - он похож на жида - вот и все...

Прокурор: (поворачиваясь к судье) - "Прошу прочесть свидетельнице протокол её показания перед следователем".

Председатель суда читает ее показание, и государственный прокурор возобновляет допрос Волковны. Прокурор: "Вы слышали?" - Она: "Да".

Прокурор: "Так вот, вы показывали тогда, что вы (70) видели, как в 12 часов дня еврей Бейлис тащил на своих плечах на завод Зайцева, православного, христианского мальчика, Ющинского".

Свидетельница: "Я говорила? Я ничего не говорила; я этого жида не знаю, я ничего не знаю".

Прокурор: "Но вы ведь видели собственными глазами жида, тащившего на своих плечах христианского мальчика?"

Свидетельница: "Я ничего не видела; разве это возможно, чтобы жид тащил на своих плечах христианина?"

Прокурор: "Но вот тут написано, что вы это сказали".

Свидетельница: "И что это вы толкуете, отец родной? Я ничего не писала; разве я умею писать, читать?".

Прокурор: (обращаясь к судье): "Больше вопросов нет".

Допрос продолжается другим обвинителем:

Вопрос: "Знали ли вы Ющинского?"

Ответ: "Какого Ющинского?"

Вопрос: "Христианского мальчика, умученного жидами?"

Ответ: "Благодетель ты мой, не знала я его - царство ему небесное".

Вопрос: "А вы не видели, как они его тащили? *.

Ответ: "Ничего я, батюшка мой, не видела - царство небесное душе его...".

Вопрос: "Но вот здесь записано то, что вы говорили следователю, производившему следствие - записано, что вы своими глазами видели; может быть, вы забыли - постарайтесь вспомнить. Ведь все мы тут горюем по погибшей христианской душе".

Ответ: "Конечно горюем, ох как горюем, барин вы мой добрый. - И нечего мне говорить, и ничего я не сказала, и ничегошеньки я не видела и не писала...".

Вопрос: "Как же так случилось, что следователь записал от вашего имени то, чего вы не говорили; знаете ли вы, кто такой следователь?"

Ответ: "А откуда мне знать? кто и чего писал? Кто (71) следователь? Они приказали мне придти, я и пришла; они что хотели, то и написали, а потом велели мне идти, я и пошла".

Председатель суда и государственный прокурор продолжают допрос:

Председатель: "Вас допрашивали сыщики?".

Свидетельница: "Да, они спрашивали что я говорила Ульяне (Шаховской), а я сказала, что ничего не говорила и ничего не знаю".

Председатель: "Значит Ульяна все выдумала?"

Свидетельница: "Да, да", ...

Председатель: "А вы никогда не выдумываете?"

Свидетельница: "Нет, не выдумываю".

Снова вызывают Ульяну для очной ставки с Волковной.

Судья: (обращаясь к Ульяне) "Это вот эта женщина сказала вам, что мужчина с черной бородой утаскивал Ющинского?"

Свидетельница: "Да, она самая и есть...".

Происходит разговор между двумя женщинами, непонятный для публики; в зале раздается смех.

Судья: "Захарова (т.е. Волковна), что вы сказали?"

Свидетельница: "Я сказала: зачем она все это говорит про меня?"

Судья: "А вы, Шаховская, утверждаете, что Захарова вам говорила - мужчина с черной бородой тащил мальчика? ...

Свидетельница: "Да".

Так этим все и кончилось. В эту ночь корреспондент Таймса телеграфировал в Лондон:

"Анна-Волчиха все отрицает; представляется невероятным, чтобы царское правительство дальше продолжало это тошнотворное дело" - но суд продолжался еще двадцать семь дней...

Двух этих женщин на допрос больше не вызывали. Однако в заключительной своей речи прокурор снова вернулся к предполагаемой первой версии Волковны и выразил свое полное доверие к этой версии, сказав, что она потом отреклась из-за оказанного на нее давления.

(72)

2.

Нам ясно из всего вышесказанного, что усилия Полищука взвалить вину на Бейлиса протекали не очень-то успешно. По иронии обстоятельств, Полищуку гораздо больше удавалось, когда он еще вовлекал в дело Чеберяк; хотя улики собранные им против нее не были решающими, но если их прибавить к уже собранным Кириченко, Красовским и другими лицами, они производили очень сильное впечатление.

Мы должны вспомнить, что вследствие войны между Брандорфом и Чаплинским, Чеберяк была арестована 9-го июня, а отпущена 14-го июля; затем она снова была задержана 29 июля и снова освобождена 8 августа.

Во время ее второго, более короткого пребывания в тюрьме, ее трое детей Женя, Валя и Людмила заболели, по всей видимости, дизентерией. Женю отправили в больницу, а маленькие девочки остались дома на сомнительном попечении их отца и соседей. 8-го августа Чеберяк прямо из тюрьмы отправилась в больницу к умирающему Жене, чтобы забрать его домой. Врач пытался ее увещевать, объясняя, что состояние мальчика таково, что его нельзя передвигать. Но мать заупрямилась, она сказала врачу, что хочет, чтобы мальчик умирал дома.

Но ему не дали умереть спокойно. Весь этот день Красовский, Кириченко и Полищук приходили и уходили, силясь с ним разговаривать. Большую часть времени Женя был в бреду, перед самым концом он пришел на короткое время в сознание и тогда в квартире находился только Полищук.

Позвали священника, отца Сенкевича,* чтобы причастить Женю; Сенкевич был видным монархистом, председателем Двуглавого Орла, и автором целого ряда антисемитских статей. Эти обстоятельства придавали свое особое значение его отчету на суде о последних минутах Жени.

Возле кровати умирающего мальчика собрались священник, мать и Полищук. В протоколе не сказано, где находились в это время остальные дети.

На суде священник Сенкевич давал показание: "Меня позвали, чтобы причастить больного мальчика Женю; после (73) причастия мальчик меня позвал: "Батюшка" - и видимо силился мне что-то сказать, но не мог".

Вопрос: "Каково было ваше впечатление?"

Ответ: "Мне показалось, что в нем происходил сложный психологический процесс.

Вопрос: "Присутствовала ли его мать?"

Ответ: "Да, она стояла за мной. Возможно, что она подавала ему какие-то знаки".

Вопрос: "Мальчик знал, что он умирает, и все-таки он не смел с вами говорить?"

Ответ: "Так точно".

Отчет о Жениной смерти Полищук давал на суде более чем неохотно; предварительно отчитываясь перед своим начальством, когда роль Чеберяк еще оставалась тайной, но им представил подлинные факты; на суде же он говорил нерешительно и запинаясь. Однако защита знала содержание первоначальной версии, и знала, что надо спрашивать.

Грузенберг: "Чем вы объясняете, что мать не позволяла Жене отвечать на заданные ему вопросы?"

Полищук: "Ему трудно было говорить и мать не хотела, чтобы его тревожили".

Вопрос: "Разве она не сказала ему: "Скажи им, дитя мое, что я ничего общего с этим не имела".

Ответ: "Да, она это сказала".

Вопрос: "Что мальчик ответил?"

Ответ: "Он ничего не сказал".

Вопрос: "Не говорили ли вы раньше, что мальчик сказал: "Оставь меня...".

Ответ: "Я этого не помню".

Мало помалу, день за днем перед глазами присутствующей на суде ошеломленной публикой, раскрывалась вся картина: осторожный священник, несдающийся сыщик, неумолимая мать, добивающаяся оправдывающих ее слов от своего умирающего сына.

Время от времени, когда Полищук задавал Жене слишком опасный вопрос, мать закрывала ему рот своими поцелуями; перед самым концом Женя закричал: "Не кричи, Андрюша, не кричи".

(74) Женя умер 8-го августа, сестра его Валя несколькими днями позже; Людмила выздоровела.

Много разговоров тогда было об отравлении детей; вся антисемитская печать бушевала. Одна газета выражалась так: "Жиды говорят, что отравление это загадочное, но что же тут загадочного? Убийство важных свидетелей - обычный прием этой кровожадной расы. Совершенно очевидно, что жиды решили умертвить каждого, кто мог бы что-нибудь сказать по поводу похищения Бейлисом Андрюши".*

Администрация, поставленная, конечно, немедленно в известность о разыгравшейся у смертного одра сцене, считала более чем вероятным, что Чеберяк сама отравила своих детей. (Конфиденциальный агент Щегловитова так ему и писал).

Трудно этому поверить. Одно, несомненно: в то самое время как евреи обвинялись их врагами в этом добавочном преступлении, лучше осведомленные покровители Чеберяк подозревали именно её; а полковник Иванов даже выражал свои подозрения вслух.

(75)

Глава шестая

КАК ФАБРИКОВАЛИСЬ УЛИКИ

Все стены рушились вокруг Бейлиса. Хорошо было Марголину, его адвокату, говорить, что улики на которых было построено обвинение Бейлиса в убийстве Ющинского, было такой мусорной дрянью и таким вздором, который не мог не окончиться очень скоро, как только все это "недоразумение" выясниться.

Но что значит скоро? - Как скоро? - Лето прошло, недоразумение все еще не выяснилось, и каждый проходящий день был кошмаром. Наступили холода, ночи становились все длиннее, и все тяжелее становилось переносить тюрьму.

Сорок арестантов разделяли с Бейлисом его камеру; крысы и тараканы ползали по грязному полу и стенам; водянистый борщ приносили в трех или четырех ведрах, из которых арестанты черпали большой разливательной ложкой; те, кто были посильнее, конечно, получали свои порции первыми.

По воскресеньям, арестантам позволялось получать передачи; только немногие имели родственников и друзей, приносивших им еду; Бейлис был из их числа. Когда приносили пакеты, начиналась общая свалка и адресатам часто ничего не доставалось; иногда они оставались с кровоподтеками и разбитыми носами, и уже совсем беда была тому, кто захотел бы жаловаться страже.

По счастью для Бейлиса, был среди арестантов и приличный элемент; хотя они и не могли его защитить от кулаков, он все-таки мог с ними поговорить и отвлечься от постоянных размышлений по поводу загадочной своей судьбы.

Прошло еще несколько недель и ему посчастливилось - его перевели в меньшую камеру, где помещалось только (76) двенадцать арестантов. В этой камере Бейлис очень привязался к одному арестанту лет тридцати, по имени Казаченко, и изливал ему свою душу.

Казаченко - молодой, здоровый, сильный, был внимателен к нуждам Бейлиса; он старался сделать его жизнь более выносимой. Он рассказывал Бейлису, что его арестовали по обвинению в краже; однако он был уверен, что его оправдают и выпустят; обещал, что как только он очутится на свободе, он сейчас же все сделает для освобождения Бейлиса. Он объяснял ему, что, будучи простым, неграмотным украинцем, он сможет легче сговориться с простым народом и больше разузнать, чем адвокат Бейлиса - еврей.

Бейлис благодарил судьбу за такую счастливую встречу. В близком будущем должен был состояться суд над Казаченко и его предполагаемое освобождение; необходимо было приготовить для проноса контрабандой письмо, чтобы познакомить Казаченко с женой Бейлиса. Большая трудность состояла в том, что Казаченко был совсем неграмотен по-русски, а Бейлис малограмотен. По-еврейски нельзя было писать, так как Бейлис хотел, чтобы Казаченко точно знал содержание этого письма. Они нашли, наконец, третьего арестанта, написавшего письмо под диктовку Бейлиса и в присутствии Казаченко. Вот это письмо (в своем оригинале):

"Дорогая жена, человек, который отдаст тебе эту записку, сидел со мной вместе в тюрьме. Прошу тебя, дорогая жена, прими его как своего человека, если бы не он, я бы давно в тюрьме пропал, этого человека не бойся. Скажи ему кто на меня еще показывает ложно. Всем известно, что я сижу безвинно, или я вор, или я убийца, каждый же знает, что я честный человек.

Если этот человек попросит у тебя денег, ты ему дай на расход, который нужен будет. Хлопочет ли кто-нибудь, чтобы меня взяли на поруки, под залог? Эти враги мои, которые на меня ложно показывают, то они отмщаются за то, что я им не давал дрова и не дозволял через завод ходить.

Желаю тебе и деткам всего хорошего, всем остальным кланяюсь".

Как мог несчастный, сбитый с толку Бейлис догадаться, (77) что Казаченко был шпионом, посаженным в его камеру по приказу полковника Иванова, управлявшего тогда всей операцией?

Следуя инструкциям Иванова, Казаченко отнес письмо жене Бейлиса после того, как оно было показано тюремной администрации.

Обвинение придавало особое значение этому письму как доказательству доверия Бейлиса к Казаченко, и делало из этого странный вывод, что показание выпущенного из тюрьмы Казаченко у судебного следователя тоже почему-то заслуживает доверия... Вот показание Казаченко:

"Мендель Бейлис, сам не свой, без свидетелей, стал со мной беседовать. Он просил меня пойти к управляющему кирпичным заводом и к родственнику Зайцева, Заславскому, которые соберут с евреев деньги, сколько мне нужно будет, и дадут мне, а я должен буду за это отравить свидетелей; какого-то фонарщика (имени его и фамилии Бейлис не назвал) и второго свидетеля - "лягушку". Бейлис мне говорил, что я могу им дать водки, подложив туда стрихнина. На такое предложение Бейлиса я изъявил свое согласие, но, конечно, этого не сделал, так как не хочу, чтобы жид пил русскую кровь. По словам Менделя Бейлиса, свидетелей "лягушку" и фонарщика подкупить нельзя, поэтому я с ними должен был бы расправиться посредством стрихнина".

С фонарщиком Шаховским читатель уже знаком; "лягушка" была кличкой честного сапожника Наконечного; если бы все показание Казаченко и без того не было бы идиотским, можно было бы задать вопрос, почему же отношение Бейлиса к Наконечному, так мужественно его защищавшему, было такое же, как к Шаховскому?

Тут надо сказать, что разобраться в ходе мыслей низших чинов администрации является неблагодарной задачей.

Казаченко на суде не появился; он был из числа тех нескольких свидетелей, которые остались "неразысканными". Однако стало известным, что Казаченко, сделав свой рапорт, стал собирать деньги среди евреев, чтобы "помочь Бейлису". Успеха у него не было...

Один из рабочих Зайцевского завода сказал о Казаченко:

(78) "Он из моих мест; когда я жил с отцом в деревне, я его встречал; однажды, в воскресенье, когда евреи справляли свадьбу, он появился в деревне совсем пьяный и стал бить и гонять еврейских детей. Он также пытался учинить ссору с евреями и кричал, что скоро начнется еврейский погром".*

На суде полковник Иванов признал, что он нанял Казаченко и также сказал, что человеку этому "не всегда можно доверять" - такого рода "преуменьшение" не осталось незамеченным.

Иванов однако не признался, что, прочитав доклад Казаченко, он его вызвал к себе для объяснений; Казаченко тогда упал на колени и сознался, что он выдумал свое показание от начала до конца.

В свое время Иванов рассказал этот эпизод Трофимову, издателю ежедневной киевской антисемитской газеты "Киевлянин". На суде произошла очная ставка между Ивановым и Трофимовым.

Поведение Иванова - одна из загадок бейлисовского процесса; мы можем только предположить, что когда он в первый раз читал доклад Казаченко в конце 1911 г. - он все еще боролся со своей совестью. Два года спустя, на суде никакой борьбы уже не было, и, приняв меры для отсутствия Казаченко, Иванов притворялся, что верил его докладу.

В папках администрации перед концом года прибавился еще один документ по делу Бейлиса. 20-го декабря 1911-го года, через четыре месяца после Жениной смерти, отец его в показании перед судебным следователем заявил, что за несколько дней до убийства (он не помнил - может быть за четыре дня, а может быть и за семь) - Женя прибежал домой и пожаловался, что Бейлис прогнал его и Андрюшу со двора кирпичного завода.

Теперь мы можем подсчитать все улики, собранные против Бейлиса к декабрю 1911 года.

1) Стряпня из показаний фонарщиков и Волковны.

2) Рассказ Казаченко.

3) Показание Василия Чеберяка. Затем в течение целого года ничего нового к этому не прибавилось.

(79)

2.

Становилось очевидным, что администрация поделила свою работу на две неодинаковой важности половины:

1) - Нужно было доказать виновность Бейлиса в убийстве Андрюши Ющинского.

2) - Нужно было доказать, что убийство это носило ритуальный характер.

Совершенно ясно, что вторая половина была гораздо важнее первой для пропагандных целей - обыкновенное убийство, совершенное евреем, даже если жертвой был христианин, не могло иметь такого значения.

В крайнем случае, можно было бы даже отказаться от первой половины; конечно, это было бы очень нежелательно: но как же возбудить необходимую народную ярость, не имея возможности назвать определенного убийцу?

Итак, факт ритуального убийства стоял на первом плане; как только этот факт сможет быть установлен, создается нужная атмосфера для обвинения еврея; с другой стороны, такое обвинение еврея предрасположило бы и присяжных и народ поверить в ритуальный характер убийства. Таким образом, обе половины взаимно влияли друг на друга.

Но часть программы, содержавшая в себе версию ритуального убийства, сразу же натолкнулась на препятствия, возникшие из ее несогласованного, неудачного начала конспирации.

Листовки, провозглашавшие ритуальное убийство, опирались на первое вскрытие тела, т.е. на доклад полицейского врача Карпинского от 24-го марта, что было явным искажением фактов, - так как в этом докладе не было ничего, что позволяло бы придти к такому выводу.

Союз Русского Народа и его сродственные организации и их печать могли искажать факты сколько угодно, и постоянно это и делали, но администрации необходим был более надежный материал для судебного следствия и суда.

Мы должны теперь вспомнить, что второе вскрытие было совершено 26-го марта профессором Оболонским и прозектором Туфановым - двумя членами медицинского факультета (80) киевского университета. Также необходимо вспомнить, что полицейский врач сдал свой доклад по истечении двух дней, Оболонскому же и Туфанову понадобился целый месяц, чтобы сделать свое заключение.

Нам приходится догадываться о причинах такого промедления, но в протоколах дела имеются и следующие, уясняющие дело, факты.

31-го марта, еще до начала конспиративных действий администрации, киевский митрополит Флавиан, открыто высказывавший свои антисемитские чувства, писал следующее в Святейший Синод в Петербург:

"Долг имею донести Святейшему Правительственному Синоду о печальном случае - злодейском убийстве ученика приготовительного класса Киево-Софийского духовного училища, Андрея Ющинского. Судебно-медицинское вскрытие в Анатомическом театре показало, что убийца злодейски издевался над беззащитной жертвой. Затем по требованию прокурорского надзора произведено было вторичное вскрытие трупа Ющинского, в связи с чем арестованы были мать и отчим убитого.

И первым и вторым вскрытием отвергнуто предположение о сексуальном и ритуальном характере убийства".*

Мы, таким образом, видим, что хотя доклад Оболонского-Туфанова и не был опубликован до 25-го апреля, он, по всей видимости, был уже закончен 31-го марта. Слово "отвергнуто", употребленное Флавианом в связи с теорией о ритуальном убийстве, существенно, так как члены Союза Русского Народа разбрасывали свои листовки 27-го марта.

Несмотря на это неосторожное письмо, увидевшее свет несколькими годами позже, митрополит Флавиан стал приверженцем конспирации.

По истечении нескольких недель вся крайняя правая печать начала всюду провозглашать, что оба вскрытия указывают на ритуальное убийство, и это несмотря на то, что первое ничего подобного не показывало, а второе вообще еще не было опубликовано.

Непонятливый Брандорф писал Чаплинскому в Киеве и Щегловитову в Санкт-Петербург, протестуя против пропаганды ритуального убийства. Он писал: "Такого заключения (81) экспертов в протоколе следствия еще не имеется, многие другие утверждения в этих статьях тоже не соответствуют действительности, что видно из полученных мною данных из экспертизы Туфанова. Заявления в этих статьях, что раны были нанесены жертве, когда она была еще жива, тоже не соответствуют данным вскрытия: уколы в сердце и грудь были сделаны после смерти".*

Рапорт Оболонского-Туфанова, полученный наконец-то 25-го апреля, явился ударом для администрации. Как и для первого вскрытия, ей не хватало трех необходимых данных, указывающих на ритуальное убийство: во-первых, не было указаний, что раны были нанесены до того, как наступила смерть, и убийца, таким образом, мог бы собрать максимум количества крови, что по утверждению обвинения являлось целью ритуального убийства.

С другой стороны, из рапорта выходило, что хотя некоторые органы и были проколоты до того, как наступила смерть, однако не имелось никаких накожных следов, указывающих, что убийца пользовался каким-либо вытяжным, высасывающим инструментом. Без наличия такого инструмента кровь из ран должна была растечься и никак не могла быть собрана.

Таким образом, администрация, уже сильно себя скомпрометировавшая, не имела даже минимального медицинского свидетельства, подтверждающего теорию ритуального убийства.

Ссылка на какой бы то ни было медицинский авторитет была все же для обвинения совершенно необходима; поэтому администрация обратилась к заслуженному профессору киевского университета Сикорскому. Он был известным психиатром и также лютым антисемитом.

Вот он-то и создал исчерпывающе удовлетворительную формулировку. Мы цитируем из обвинительного акта:

Профессор Сикорский, исходя из соображений исторического и антропологического характера, считает убийство Ющинского, по его основным и последовательным признакам, типичным в ряду подобных убийств, время от времени повторяющихся как в России, так и в других государствах. Психологической основой типа такого рода убийств является, по (82) мнению проф. Сикорского, "расовое мщение и вендетта сынов Иаакова" к субъектам другой расы, причем типическое сходство в проявлении этого мщения во всех странах объясняется тем, что "народность, поставляющая эти злодеяния, будучи вкраплена среди других народностей, вносит в них с собою и черты своей расовой психологии".

"Преступления подобные убийству Ющинского, - говорит далее проф. Сикорский, - не могут быть полностью объяснены только расовой мстительностью. С этой точки зрения представляется понятным причинение мучений и лишение жизни, но факт избрания жертвой детей и вообще субъектов юных, а также обескровление убиваемых, - по мнению проф. Сикорского, - вытекает из других оснований, которые, быть может, имеют для убийц значение религиозного акта" (Стенографический отчет).

Свидетельство это, датированное 8-ым мая, придало администрации больше бодрости; но ей все еще нужна была более сильная опора, и именно медицинская, так как ведь специальность Сикорского была психиатрия.

Стали искать, и нашли нужного человека в лице доктора Косоротова, профессора судебной медицины при петербургском университете. Его свидетельство не было столь чистосердечным, как свидетельство Сикорского, хотя оно и стоило дороже; в то время как Сикорский действовал бескорыстно, побуждаемый "высшим идеалом", Косоротов потребовал четыре тысячи рублей* вознаграждения.

Вот выдержка из его экспертизы (обвинительный акт):

..."Раны были нанесены при жизни жертвы, нет указаний, что пытать мальчика было главной целью убийцы; тело осталось почти совершенно обескровленным. Все это наводит нас на мысль, что раны были нанесены таким образом, чтобы собрать наибольшее количество крови, возможно с определенной целью".

Следующей задачей администрации было усовершенствование первых заключений экспертов после вскрытия тела.

Так как полицейский врач Карпинский числился по своему научному положению ниже, чем Оболонский и Туфанов, администрация стала настойчиво убеждать обоих профессоров (83) пересмотреть свои рапорты. Им трудно было это сделать, так как уже раньше, неофициально, они сообщили кой кому содержание своих первых заключений, как мы это видели из писем государственного прокурора Брандорфа и митрополита Флавиана.

Несмотря на это, 23-го декабря появилось дополнительное заявление Оболонского и Туфанова, прибавленное к их первоначальному заключению от 15-го апреля.

Эти запоздалые добавления были несравнимы с безапелляционными заявлениями Сикорского, но кое-чего они все-таки достигли и исправили первоначальное впечатление от их первого рапорта,

Важнейшие пункты этого добавления: ..."мы убеждены, что Ющинский истек кровью от нанесенных ему ран..." "утечка крови была такова, что тело осталось почти совершенно обескровленным..." "последние раны были нанесены в области сердца..." "так как наибольшее количество крови вытекло из левого виска, мы должны предположить, что именно из виска удобнее всего было вытянуть и собрать кровь из тела Ющинского, если только кровь эта была собрана...".

В документе, прочитанном на суде с важнейшими этими выдержками, Оболонский и Туфанов нигде, однако, не указывают, что именно побудило их переменить свое мнение по истечении шести месяцев; не могли же они произвести третье вскрытие тела?

Главное значение этого документа содержится в категорическом заключении, что Андрюшина смерть наступила от истечения кровью, что могло являться признаком ритуального убийства.

Фраза: "если только кровь была собрана" являлась уступкой для соблюдения какой-то минимальной пристойности научной экспертизы. Вопрос о том, была ли кровь собрана, мог возникнуть только, если бы экспертами были обнаружены признаки употребления убийцами вытяжного, высасывающего кровь прибора, но ни малейших таких признаков не существовало.

Те же самые скользкие инсинуации и намеки содержит в себе, в поспешности сделанных им выводов, доклад Косоротова:

(84) ..."Я ведь ничего не утверждаю... но... из тела вытекло огромное количество крови... вероятно для специальной цели..." - "Специальная цель" была вне компетенции врача, так же как фраза: "если кровь была собрана" была вне компетенции Оболонского и Туфанова.

3.

В начале 1912 г. вся собранная администрацией медицинская экспертиза, поддерживающая теорию ритуального убийства, была опубликована. Интерес к бейлисовскому делу к этому времени уже широко вырос и за границей, где четырнадцать ведущих медицинских экспертов* тщательно исследовали все документы - комментарии их появились в печати в том же году.

Реакцией западных ученых был единодушный крик насмешки, обличающий безумие всего этого дела. Правда, крик этот раздался "в академической форме", с соблюдением всех внешних приличий; тем не менее он был уничтожающим.

Только один ученый полностью, без обиняков, выразил свое мнение по поводу смехотворности медицинской экспертизы в России.

"Если профессор Сикорский, - писал он, - должен был выразить свое мнение о психологической стороне этого дела, то он выразил его в таком виде, что только с трудом можно удержаться от улыбки. Невозможно решить, чему нужно больше удивляться, наивности ли, или же предвзятости мнения этого эксперта-психиатра".

Свидетельство иностранных ученых явилось громогласным осуждением проституирования науки в политических целях.

Читатель может с полным правом задать вопрос: а поинтересовалась ли администрация противоположной научной экспертизой, опровергающей обвинение? Несмотря на трехлетние розыски, нам нигде не удалось найти такую справку, как не удалось найти и обратное: поддержку частным лицом обвинительного акта.

В самой России тоже поднялись протестующие голоса.

(85) Сикорский, будучи самым знаменитым среди экспертов администрации, стал главной мишенью всех атак.

Харьковское Медицинское Общество вынесло следующую резолюцию: "Считаем позорным и унижающим моральный статус врача, позволять себе расовую и религиозную нетерпимость и пытаться базировать возможность "ритуальных убийств" на основании псевдонаучной аргументации".* Двумя днями позже, по приказу губернатора деятельность Харьковского Медицинского Общества была прекращена.

В Петербурге Психиатрическим Обществом был создан специальный комитет для разбора заключений Сикорского; ректор Военно-медицинской Академии предупредил двух членов этого комитета, что если в связи с экспертизой Сикорского среди студентов произойдут беспорядки, профессоров уволят со службы.

Сикорский пожаловался администрации, что нападки на него, по резкости и страстности тона превосходящие все когда-либо появившееся в печати, производят угнетающее впечатление среди русского населения и одновременно возбуждают евреев.*

Киевский губернатор заверил Петербург, что им будут приняты меры "влияния" на киевские газеты, если оскорбления против проф. Сикорского не прекратятся.**

4.

Администрация предвидела, что ей придется добавить религиозную экспертизу к уже имеющейся у нее медицинской.

Но вот тут-то все усилия завербовать лицо с достаточной эрудицией, согласное поддержать своим авторитетом миф ритуального убийства, оказались бесплодными; нельзя было этого добиться ни лестью, ни, обманом, ни подкупом.

Первый улов администрации в этом направлении впервые зарегистрирован в протоколе 3-го мая 1911 г. - следующего содержания:

"Я, архимандрит Амвросий, православного вероисповедания, лично я не изучал по источникам учения о ритуальном убийстве христиан евреями, но в бытность мою наместником (86) Почаево-Успенской Лавры, с 1897 по 1909 год, я неоднократно имел случай беседовать по этому предмету с несколькими лицами и в частности с двумя православными монашествующими, принявшими православие из еврейства, а затем приходилось трактовать и в Киеве о том же, по моему настоящему месту служения.

Все эти беседы, насколько я могу припомнить, выработали во мне мнение, что у евреев, в частности у хусидов или хасидов, есть обычай добывать христианскую кровь по преимуществу убиением христианских непорочных отроков. Кровь эта требуется хотя бы в самом ничтожном количестве для приготовления еврейских пасхальных опресноков (маца) в следующей цели. По Талмуду, кровь служит символом жизни и по тому же Талмуду евреи единственные господа мира, а все остальные люди лишь их рабы, и вот употребление в маце христианской крови знаменует, что им принадлежит право даже жизни этих рабов. С другой стороны им хочется, чтобы это сознавали и все не евреи, гои, а потому тело христиан, из которых взята кровь, не может быть так уничтожено, чтобы оно исчезло бесследным. Поэтому, всегда такое тело евреи устраивают так, чтобы с одной стороны не было указаний на место и лица, где и которыми совершено это преступление, а с другой, чтобы гои, найдя со временем тело, не забывали бы, что над их жизнью евреи имеют право, как господа, с правом жизни и смерти.

В совершении этого акта должен участвовать раввин, который читает положенные на этот предмет молитвы, и окончить их должен еще когда несчастная жертва жива, но кровоточит".

Показание это было сделано в присутствии следователя Фененко, и он должен был внести его в протокол; по истечении года незадолго до того как Фененко был снят с бейлисовского дела, он вызвал отца Амвросия и добился у него добавочного показания; оно было кратким:

"Оба монаха, перешедшие из еврейства в православие, были кантонистами (так назывались евреи, завербованные в отроческом возрасте на 25 лет на военную службу и обыкновенно терявшие всякую связь со своей прошлой жизнью* - они не имели образования). Из разговоров с этими монахами (87) я не мог сделать вывода, что они когда-либо читали еврейские книги и таким образом знакомились с еврейским ритуалом; они просто рассказывали о своих жизненных впечатлениях".

Это второе показание сводится к рассказам кантонистов, выкрестов-евреев, в свою очередь подслушавших народные сказки в армии и в разных других местах.

Вся ценность "объяснений" Амвросия состояла в том, что тело Андрюши было найдено в месте, где его непременно должны были найти, а книги, лежавшие возле его тела, неминуемо должны были быть использованы для его опознания.

Но "объяснение" это было о двух концах: если бы преступники хотели симулировать ритуальное убийство, то именно вот этот фольклорный сказ мог бы послужить руководством для неграмотных и полуграмотных людей.

Для своего эксперта - "звезды" - по религиозному вопросу, администрации пришлось удовлетвориться темным католическим священником; имя его было отец Юстин Пранайтис, и отыскивать его нужно было в таком отдаленном городе, как Ташкент.

Прошлое этого человека представляет некоторый интерес: в 1893 г., проживая в то время в Петербурге, он написал памфлет под заглавием: "Христиане и еврейский Талмуд" или же: "Тайное учение раввинов о христианстве". Этим памфлетом он хотел доказать, что в еврейской религии содержалось учение о ритуальном убийстве.

Памфлет в свое время привлек к себе очень мало внимания, он вызвал некоторое презрение, а затем был совершенно забыт.

По не вполне выясненным обстоятельствам (при попытке к вымогательству) у Пранайтиса возникли неприятности с полицией, вследствие чего он переселился в Ташкент, где и проживал до 1911 года. В феврале этого года он вернулся в Петербург, где он стал распространять свой памфлет на седьмом ежегодном собрании Дворянского Объединения.

На старости лет (ему уже было за шестьдесят) он снова стал мечтать об осуществлении своей мечты - еврейский вопрос снова стал в программе дня.

Дворянское Объединение было ничем иным, как (88) двойником Союза Русского Народа; среди мелкопоместных помещиков оно сделалось ведущей организацией по борьбе против улучшения правового положения евреев.

Главный их представитель и оратор, Марков 2-ой, член Государственной Думы, выразил их идеалы в одной из своих речей:

"Первым делом, сказал он, всех евреев надо загнать в черту оседлости; во-вторых, надо окончательно выгнать их из России; не должно быть евреев ни врачей, ни адвокатов, ни ремесленников; нельзя назначать их присяжными заседателями, и уж конечно их нельзя брать на государственную службу. Все это - минимальные требования, предлагаемые дворянством вниманию правительства".*

На одном заседании Думы Марков выразился еще гораздо сильней: "Мое мнение об еврейской расе всем известно: это преступная раса человеконенавистническая! Ввиду непреложности этого факта, все ограничения, примененные к ним в прошлом, должны оставаться в силе и в наше время. Права евреев были урезаны в прошлом не по злому умыслу других народов, включая и русский народ, а потому что все государства и народы должны были защищать свое благополучие, да и спасение души своей, против преступной еврейской расы.

Русский народ не в силах защищать себя от евреев их же методами. Сила евреев невероятна, почти сверхъестественна.

Я утверждаю, как я утверждал и в прошлом, касательно евреев, что подавление чуждой народности не идет в разрез с принципами мудрого государственного управления".**

Отец Пранайтис торжественно заявил, что, написав свой памфлет, он рисковал жизнью, так как евреи за это могли его убить и что он во второй раз рискнул жизнью, раздавая свой памфлет на собрании Дворянского Объединения.

Герой не сразу получил свою награду; почему-то Дворянское Объединение не провозгласило его божьим посланником для спасения России; памфлет не был перепечатан, а Пранайтис не достиг мученичества.

Ему снова пришлось вернуться в свою провинциальную столицу Туркестана, и только спустя год, кто-то из киевской администрации вспомнил об его брошюре, и только тогда его вызвали, чтобы поручить ему роль эксперта еврейской религии.

(89)

Глава седьмая

РАСТЕРЯННОСТЬ В КИЕВЕ

В сентябре 1911 года царь исполняя свое обещание, прибыл в Киев на открытие памятника своему деду Александру II-му (чье убийство тридцать лет тому назад наложило роковую печать на последующие два поколения Романовых).

Среди цветов и фейерверков, Чаплинский особенно счастлив был осведомить царя, что в деле Ющинского (фактически превратившегося в дело Бейлиса) достигнут был определенный успех. К этому времени, все вместе взятые улики сводились к свидетельствам фонарщиков и Волковны, указывавших на Бейлиса, как на убийцу.

Этот доклад царю был третьим по счету; первые два были сделаны министром Щегловитовым.

Трагический инцидент испортил все торжества: во время парадного спектакля в киевском городском театре, молодой еврей Дмитрий Богров застрелил председателя Совета министров, П. А. Столыпина. Не дело Бейлиса послужило причиной убийства (оно еще находилось в зачаточном состоянии и не привлекало внимания еврейской общественности), но убийство это было для Бейлиса чревато последствиями.

Было с ужасом отмечено, что ведь Богров мог также легко застрелить царя, как и Столыпина. Если царь-антисемит проявлял большой интерес к развитию судебного дела о ритуальном убийстве, этот интерес должен был превратиться в нечто похожее на манию после убийства председателя Совета Министров, да еще в присутствии царя; и маниакальными должны были стать соображения Чаплинского, Щегловитова и их сообщников.

(90) Несмотря на консервативные, граничившие с реакцией взгляды Столыпина, крайне правые группы ненавидели его почти так же, как либералы и левые, и к тому же он был в немилости у самого царя по подозрению в либеральном уклоне, уже не говоря о прирожденной антипатии Николая к талантливым людям - но все это не помешало крайне правым элементам свирепствовать по адресу террориста-еврея, а заодно и скопом против всего еврейства.

В общем, инцидент этот явился добрым предзнаменованием для конспираторов; благоприятная атмосфера для судебного следствия была заново создана явно усилившимся покровительством царя антисемитским элементам.

К концу ноября Чаплинский отметил свою новую победу - он послал министру юстиции Щегловитову показание шпиона-арестанта Казаченко, которого жандармский подполковник Иванов посадил в камеру к Бейлису (с теми результатами, о которых мы выше рассказали). Щегловитов, в свою очередь, имел возможность доложить Николаю о поступивших к нему "прямых указаниях" на факт, что еврей Мендель Бейлис был одним из соучастников преступления.*

Киевские конспираторы теперь считали, что правительство в Петербурге достаточно скомпрометировано и кое-кто из заговорщиков начал безбоязненно высказывать свои до сих пор скрытые опасения.

Полковник Шредель, начальник киевского губернского жандармского управления и непосредственный начальник подполковника Иванова, излил свою душу в письме к директору департамента полиции в Санкт-Петербурге; письмо было помечено "лично, секретно, вручить в собственные руки".** Вот его текст: "...Суд, вероятно, состоится в апреле или мае сего года, и продолжится приблизительно 10 дней; в настоящее время дальнейшее расследование по делу об убийстве Андрея Ющинского производится моим помощником подполковником Павлом Ивановым. Это расследование главным образом вращается вокруг Веры Владимировны Чеберяк и вокруг профессиональных преступников тесно с ней связанных; эти последние: (тут следуют семь имен, среди которых имена "тройки", Ивана Латышева, Петра Сингаевского и Бориса Рудзинского)".

(91) "Можно с определенной вероятностью предположить, что мальчик Ющинский оказался случайным свидетелем одного из преступлений этой шайки, и они, испугавшись, решили с ним покончить. Принимая во внимание недостаточность улик против Бейлиса и достигший почти европейской известности интерес к этому делу, осуждение Менделя Бейлиса может причинить большие неприятности высшим чинам министерства юстиции; оно может привести к весьма обоснованным упрекам в поспешности заключений и даже в односторонности проявленной во время следствия".

Месяцем позже полковник Шредель писал тому же лицу в том же духе (опять "лично", "секретно" и т.д.): "Я только хочу добавить - теперь стало совершенно ясно, что косвенные улики, собранные против Бейлиса, распадутся на мелкие кусочки... по принципу взаимного исключения, мы должны произвести расследование деятельности профессиональных преступников: Ивана Латышева, Бор. Рудзинского, а также Петра Сингаевского", (т.е. "тройки").

Эти два письма мы должны рассматривать в свете следующих фактов: киевская администрация еще осенью 1911-го года была осведомлена о всей негодности улик, собранных против Бейлиса; в июне ею был получен рапорт Кириченко о поведении Чеберяк во время допроса ее сына Жени; в августе Полищук сделал свой драматический доклад о последних минутах Жени.

Полковник Шредель, высший чиновник киевской жандармерии, был беспрерывно в курсе всех событий, а во многих случаях он был их направляющей рукой. Почему же в феврале и марте 1912 г. он пишет таким странным тоном, как будто он только что открыл причину для беспокойства?

Мы ничего не могли бы в этом понять, если бы не знали, что полковник Шредель сотрудничал с конспираторами до самого конца - не только до суда, но и после него, а эти "абсолютно секретные" донесения увидели свет только после открытия архивов в 1917 году, (т.е. после февральской революции).

В самом начале 1912 г. в Киеве царила растерянность; все это дело переросло потенциальные возможности местной (92) администрации. Шредель косвенным образом, через доверенное лицо, предупреждал министерство юстиции об опасности провала и о возможности "больших неприятностей". В том случае, если бы в Петербурге решили дать задний ход, он, Шредель, оказался бы тем человеком, который осведомил администрацию о настоящем положении дел.

Он был не единственным, предчувствовавшим опасность: Киевский губернатор Гирс (его нельзя по настоящему причислить к конспираторам - он только, по-видимому, не открывал рта в течение всего процесса) писал 19-го апреля товарищу министра внутренних дел:

"...Вашему Превосходительству уже известно, что дело Бейлиса привлекло к себе внимание не только в России, но и заграницей; поэтому нет сомнения, что судебный процесс привлечет к себе внимание общества, отвлекая его от других вопросов социального значения. Исход этого ужасного дела не может не произвести тяжелого, неприятного впечатления среди русского населения, с другой же стороны, оправдание подсудимого может вызвать еще неслыханное ликование среди групп меньшинства, особенно среди евреев. Принимая во внимание, что ко времени суда над Бейлисом приурочено также начало выборов в Государственную Думу, я считаю своим долгом указать, что было бы благоразумно отложить процесс".

Макаров, министр внутренних дел, в своем письме к Щегловитову повторил почти слово в слово то, что Гирс писал товарищу министра: "дело Бейлиса привлекло к себе внимание не только в России, но и заграницей... В случае, если процесс закончится оправданием подсудимого... и т.д. Покорнейше прошу Ваше Превосходительство указать, не считали ли бы Вы целесообразным отложить киевский процесс до окончания выборов в Государственную Думу?...".

Макаров, по-видимому, также как и Гирс, не был активным участником конспирации; он только молчаливо одобрял ее, но стоял в стороне; ни он, ни Гирс не посмели пойти так далеко, чтобы предложить прекратить дело и освободить Бейлиса.

Слабым оправданием для Макарова может служить тот факт, что первые шаги конспираторов держались от него в секрете; однако к началу 1912 г. у него имелась уже вся (93) нужная ему информация, чтобы остановить заговор. Тут надо еще сказать, что в декабре того же года он был замещен лишенным всяких принципов, только и мечтающим угодить царю, карьеристом Н. А. Маклаковым (брат его, умеренный либерал В. А. Маклаков позже выступил одним из защитников Бейлиса - самым блестящим из выдающейся группы).

Чаплинский был как будто единственным не колеблющимся сторонником процесса; будучи местным ставленником Щегловитова, он больше всех скомпрометировал себя в Киеве и никогда не смел высказывать свои сомнения, даже если таковые у него имелись.

Тем не менее, он не мог притворяться, что он вполне доволен; 28-го мая он писал Щегловитову: "...это очень неприятное дело и приходится со всех сторон терпеть сильное давление; много людей с высоким положением изо всех сил стараются меня убедить, что дело Бейлиса необходимо прекратить, что таково желание нашего министра (Макарова - внутренних дел), - конечно, я не поддаюсь на эту удочку и гоню в шею моих благожелателей".

Если процесс этот, в конце концов, все-таки состоялся, то это потому, что, обладая страстной напряженностью, сторонники его оказались сильнее и настойчивее, чем его противники.

Однако по причинам, о которых мы расскажем после, процесс был опять отложен больше чем на год.

Инкриминирующие письма, процитированные в этой главе, могли быть продиктованы требованиями предосторожности со стороны не доверявших друг другу соучастников; но мы не можем понять, почему получатели этих "секретных", доставленных в "собственные руки" писем, так бережно сохраняли эти документы и не уничтожали их. Конечно они не ожидали революции, но не могли же они думать, что будут вечно пребывать в своей должности? Почему же они оставили своим преемникам такие убийственные документы, свидетельствующие об их мошенничестве?

Вероятно частичное объяснение этому содержится в честолюбии всякого бюрократа, чья важность растет вместе с накоплением бумаг.

В последнюю минуту, когда Божья кара их уже настигла, (94) они сделали попытку уничтожить свои архивы. Однако размеры их были таковы, что им понадобился бы двойной срок их высокого служения, чтобы справиться с такой задачей; впрочем, если бы такой добавочный срок возможно было бы получить, они вероятно все продолжали бы накоплять свои документы.

(95)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОДРЯХЛЕНИЕ ИМПЕРИИ

Глава восьмая

"ДУША ДЕЛА"

1.

Мы можем рассматривать дело Бейлиса как трагедию или же как комедию, в которой выявлены в странной между собой комбинации, вошедшей некоторым образом в историю, образ одержимого, негодяя - министра юстиции и распутной профессиональной преступницы.

Для того чтобы понять, как все это могло случиться и какое значение имел исход этого дела, необходимо познакомиться с фоном этой драмы и с характером двух главных актеров.

Если продолжать выражаться театральным языком можно еще сказать, что Николай II был душой дела, Щегловитов - его режиссером, предоставившим организационный аппарат, а шайка Чеберяк создала основной сюжет драмы.

Сам же судебный процесс Бейлиса - самостоятельная внутренняя драма, как бы "драма в драме" всего общего дела Бейлиса, и процесс этот сам по себе представляет огромный интерес.

Если мы будем продолжать метафору для этой "драмы в драме", то бутафорию составляли два (одушевленных) "объекта". Эти объекты порой перемещали (либо физически, либо аллегорически - по надобности), иногда они находились на авансцене, иногда в глубине сцены, где освещение менялось согласно настроению; часто их держали за сценой в течение долгого времени. Один из них - Андрюша Ющинский - возник только частично и на короткое время; он присутствовал, так сказать, тем, что было судебной медициной сохранено

(96) в спиртовых склянках и называлось "вещественным доказательством".

Второй - Мендель Бейлис был живым, хотя и не вполне сохранившимся после двадцатишестимесячного пребывания в доме предварительного заключения. Казалось, что он находился за сценой в течение долгих перерывов, но это только так казалось в аллегорическом смысле, потому что на самом деле он все время присутствовал "физически" в зале суда, но часто незаметный и еще чаще всеми позабытый.

Настоящей звездой этой внутренней драмы была Вера Чеберяк.

Возвращаясь на внешнюю сцену, где мы видим не только переполненный зал киевского суда, а как бы всю российскую империю, а также западный мир, мы могли бы коротко суммировать мотивы, двигавшие трех главных актеров:

Николай II беспокоился о своем троне, о вечных и священных прерогативах автократии, одновременно желая себе спокойной жизни; Щегловитов беспокоился о своей карьере, эксплуатируя для своего продвижения маниакальность царя. Чеберяк спасала свою шкуру.

2.

Сегодня почти никто уже не помнит о последних двух актерах. Николая II конечно помнят, и многие знакомы с его характером; однако мы чувствуем, что читателя нужно снова и поподробнее познакомить с ним. У Щегловитова без царя не было бы побуждения для его действий, а без Щегловитова Чеберяк не могла бы сделаться исторической, психологической диковиной.

Мы должны изучить личный облик Николая II в связи с его роковым влиянием не только на дело Бейлиса, но и на падение царского режима, и на все то, что произошло потом.

Зародыш дела Бейлиса мы находим в антисемитизме царя. Антисемитизм его показателен и поучителен и в том, как он у царя развивался, и также в общественной на него реакции.

Допуская, что отдельные личности не делают истории, можно все-таки логически предположить, что последние (97) семьдесят лет развились бы совершенно иначе, если бы Николай II был другого рода человеком, чем тем, которым он на самом деле был.

Какого же рода человеком был Николай II? В этом вопросе мнения расходятся, хотя всегда, в общем, в довольно узких рамках. "Он был создан, чтобы выращивать репу* в своем имении", сказал о нем его собрат, Вильгельм II, сам проведший последние 25 лет своей жизни за пилкой дров в своем поместьи. Были и более снисходительные оценки характера царя; по этим оценкам, он мог бы, при других обстоятельствах, быть приятным, корректным и даже уважаемым соседом, если бы он был частным лицом. К несчастью, он был рожден, чтобы носить порфиру; это было его несчастье, несчастье России и всего мира.

Нет сомнения, что он был любящим отцом и преданным мужем; его чувства были полностью удовлетворены в кругу его семьи - самым большим его удовольствием было чтение вслух своим детям.

В набожности его была сильная примесь суеверия. Он не забывал дня рождения и именин; он любил охотиться и кататься на коньках, и всегда очень интересовался погодой.

И защитники его, и критики одинаково признавали в нем некоторый шарм; однако критики добавляли, что царю меньше всего можно было доверять, когда он бывал наиболее любезен.

Во всяком случае, если мы и представим себе Николая II уважаемым дворянином-помещиком, то в соединении с женщиной, на которой он женился по свободному своему выбору, несмотря на полученные им предостережения, нам придется этот образ коренным образом изменить.

В своем выборе он проявил настойчивость, прямо противоположную его общеизвестной слабохарактерности. Такая решительность обнаруживает для нас маниакальное упрямство, происходящее из какого-то рокового дефекта. Никто, даже из числа тех, кто любили Николая II, никогда не упускали случая указывать, что женитьба его на немецкой принцессе Александре (урожденной Алисе Гессен-Дармштадтской) была для него пагубна.

(98) Сегодня мы можем сказать, что она олицетворяла собой то, к чему в конечном счете он пришел - его гибель; недостаточно сказать, что он был ею очарован, надо сказать, что он был ею зачарован!

Такого рода взаимоотношения продолжались, не омраченные ни малейшим облаком, два с половиной десятилетия, со дня их обручения и даже раньше, до их последнего дня, когда они были убиты.

Они переписывались между собой, и царь вел дневник, который Александра имела привычку читать и аннотировать, и их взаимоотношения из этих материалов выступают в ярком свете.

"Дорогой мой мальчик", писала она по-английски, "моя любовь к тебе такая нежная и глубокая...". Он: (в таком же стиле) "Я неописуемо счастлив с моей Аликс; как жаль, что дела отнимают у меня так много часов, которые я хотел бы проводить только с моей Аликс". Она: "Какое пылкое счастье испытывает с Вами Ваша женушка - да благословит Вас Господь, мой верный, мой обожаемый супруг, с каждым днем любимый все сильнее, все чище, все глубже".

Он: "Моя драгоценная, мое райское создание...".

Она: "Ваша маленькая женушка обожает Вас...".

Он: "Счастью моему нет предела...".

Она: "Никогда не могла бы я поверить, что существует такое счастье на земле между двумя смертными людьми".

Он : "Нет слов для выражения моего восторга - ведь мы в ночной тиши совсем одни - никто не может нам мешать".

Она: Твоя женушка должна стараться быть самой хорошей, самой доброй; сокровище мое, позволь мне тебе помочь; любовь моя будет всюду окружать тебя и следовать за тобой. Пусть ангелы день и ночь тебя охраняют, "солнышко" (его излюбленный эпитет для нее) горячо будет молиться о твоем счастье".

Не входя в дальнейшие подробности, мы уже чувствуем, что инфантильность этого диалога, поддерживаемого без перебоя и в зрелые годы, свидетельствует о болезненных отношениях; такие отношения не могли принести пользы не только правителю империи, но даже и управляющему своим имением.

(99) Если же мы углубимся в эти взаимоотношения то мы увидим, что царица была слащавой, безгранично-властной женщиной, испытывавшей такую же надобность в своем слабом муже, какую он испытывал в ней.

Слово "надобность" можно употребить и в прямом и в ироническом смысле; наравне с почти нестерпимым высказыванием блаженства в супружестве с ее стороны, все время повторяется одна и та же нота: - "Я знаю, что хорошо для моего мальчика".

Такой лейтмотив появляется еще до их брака; когда Александр III лежал на смертном одре и Николай беспомощно стоял возле его кровати), что было нормально при данных обстоятельствах) - она писала ему: "Если доктору что-либо нужно - пусть обращается прямо к тебе; никому не позволяй обойти тебя, они должны чувствовать твою силу и не забывать кто ты!"

Когда, не обладая мужеством для такой миссии, он взошел на престол, она писала ему: "Любимый мой, будь строг! Пусть они дрожат перед тобой! Будь самодержцем, мой дорогой - будь непреклонен - не забывай - ты император! - О, мальчик мой, заставь их дрожать перед тобой!!".

По мере того как проходили годы, она нажимала на него все сильнее. Она с редкой решительностью выражала свое мнение относительно министров и генералов (однако, не совсем свое собственное, как мы скоро увидим). Она потребовала и добилась отставки главнокомандующего войсками; она была взбешена раздававшимися по всей стране требованиями народного представительства в управлении государством.

"Этот ужасный Родзянко (председатель Думы), писала она, требует, чтобы была созвана Дума; прошу тебя - не соглашайся; ведь, слава Богу, Россия не конституционная монархия. Любимый мой, ты только позволь мне направлять тебя".

Мы с некоторым удивлением узнали о мнении сэра Бернарда Пэрса, считающегося авторитетом по русским делам того времени: "Александра не была сварливой женой, надоедающей мужу; она душой и телом была предана своему Николаю". Да, она, вероятно, была предана ему, как удав кролику. И у Николая было столько же шансов спастись от нее.

(100) Только однажды промелькнула перед нами попытка Николая к самостоятельному решению: "Ты пишешь мне, что я должен быть твердым, повелительным; да, конечно, так нужно, и будь уверена, что я об этом не забываю; однако нет надобности все время быть резким; поверь, иногда сдержанное язвительное замечание бывает достаточно, чтобы поставить человека на место".

Бедняга! Лицом к лицу с другим человеком он не был способен на язвительные замечания; он был мягок и мил, что не мешало министру, после любезной аудиенции, придя домой, найти у себя письмо, извещающее его об отставке.

В исторической перспективе, женоненавистники отличали еще одно свойство Александры. Она была до помешательства суеверной. Николая, по сравнению с ней, можно было бы назвать рациональным человеком. Она набрала такой ассортимент юродивых, мошенников и шарлатанов во дворец, что любой муж должен был бы стать предметом насмешек.

Все эти люди довольно быстро сменяли друг друга, пока чудовищный Распутин, вскоре после своего появления при дворе в 1905 г., не вытеснил всех соперников. Только в 1916 г., когда он был убит группой монархистов* (в их числе были два члена императорской фамилии) - окончилась его власть над императрицей.

Бесстыдного и наглого Распутина помнят наравне с Николаем. Он, как сатир, проказничал на политической сцене - грязное, безграмотное, ненасытное, сластолюбивое животное. Пьяница, любитель цыганской музыки и проституток, он бесчинствовал в общественных местах. Хитрый, по своему патриот, одаренный гипнотической силой, обладая такой физической выносливостью, что убивавшим его пришлось стрелять в него несколько раз, после того как он, ничего не подозревая, проглотил количество цианистого калия, достаточное чтобы убить лошадь. Этот факт был редкой иллюстрацией поговорки: "чего человек не знает, то ему не повредит".

Чувствуя, что осуждающие мемуаристы утомительны в своем единодушии, а поэтому не внушают доверия, мы обратились к Ренэ Фюлоп-Мюллеру, признающему себя его защитником. Он сказал: "Даже его жена и дети не сомневались, (101) что он обладал силой изгонять беса из человека; жена переносила его измены совершенно спокойно и терпеливо, никогда она не делала ему упреков. Она была убеждена, что высокая миссия была вверена Григорию Ефимовичу Распутину Богом и что все его дебоширство имело святую цель".*

Эта необычайная приспособленность в супружеских взаимоотношениях, такая отличная от примера, даваемого царской четой, была единственным основанием для "защиты" Распутина. В остальном же - бессовестное его вмешательство в государственные дела - никогда никем не было оправдано, а его сомнительные достоинства с определенным душком были признаны всеми его серьезными критиками.

Распутин был против преследований религиозных меньшинств, но какова была ценность такой оппозиции у мошенника, посвятившего себя абсолютному самодержавию, кормившему его?** Было намерение*** - такая мысль была высказана - обратиться к нему с просьбой об его вмешательстве для прекращения дела Бейлиса. Но приличные люди избегали контакта с ним, да и сомнительно было, чтобы он мог противоречить планам столь приятным сердцу царя.

Распутина подозревали в принадлежности к хлыстовской секте; он проповедовал соблазнительную доктрину, приписываемую древним гностикам, по которой покорение плоти лучше всего достигается, когда человек сначала всецело поддается соблазну.

Если таковые подозрения были справедливы, Распутин, безусловно, был самым выдающимся членом хлыстовской секты по своим способностям и по усердию в следовании их догме, по мировой своей славе и по высокому положению тех особ, на которых распространялась его "религиозная" деятельность.

Некоторые высокопоставленные придворные дамы принимали участие в его "богослужениях" и ходили слухи, что сама царица не была им чужда. Каковы бы ни были сексуально-религиозные тайные эмоции Александры, трудно вообразить, чтобы между нею и Распутиным были интимные отношения.

Все-таки перед глазами развертывается любопытная панорама: чистая, идиллическая семейная жизнь императорской семьи и одновременно - дружба императрицы с грубым (102) животным, непристойным и неистовым развратником, превратившим все, что происходило в императорском дворце, во всероссийский и международный скандал. "Маленькие женщины" Луизы Олькот и "Фанни Хилл", порнографический роман 18-го века вдруг стали между собой мирно сожительствовать. Это сравнение, впрочем, звучит обидно для "Фанни Хилл", где нет ни пьянства, ни политического мошенничества.

Распутин не тронул одну только царскую семью; в остальном же этот роковой "божий человек" достиг почти полного контроля над назначениями министров и других лиц и при посредстве императрицы производил сильнейшее давление на Николая во всех сферах.

Александра писала Николаю в последние месяцы их царствования: "Вся моя надежда на нашего друга - он только и думает о тебе, о нашем мальчике и о России. Он поможет нам во всех трудностях; нам предстоят тяжелые времена, но у нас есть божий посланец, и он проведет нас через все рифы, а твое маленькое солнышко (т.е. она сама) стоит за тобой как скала и никогда не дрогнет". - Эта двойная метафора означает, что она сама стоит за Распутиным, и он, в свою очередь, - за ней.

И еще она добавляет: "Если бы не он, все было бы давно кончено". Все очень скоро и было кончено после того, как она писала эти слова.

Распутин интересует нас только, поскольку он помогает нам восстановить картину начала нашего века и выявить "душу дела", легшую в основу нашей драмы. Что касается императрицы, то никто не посмел бы тогда вымолвить ни единого слова против "святого старца"; она верила всей душой, что жизнь ее больного сына и судьба России зависит от его таинственной силы. Она приписывала врагам Распутина все несчастья, постигшие страну, и предсказывала, с какой-то извращенной интуицией, что смерть старца повлечет за собой окончательную катастрофу.

Она похоронила его простреленное пулями тело в дворцовом саду, построила над его могилой часовню и приходила туда молиться каждую ночь.

Через два месяца после его смерти царь был свергнут (103) с престола, а через полтора года Николай и Александра, царевич (чья жизнь обеспечивалась "святым старцем", посланным им с неба) и вся остальная царская семья были расстреляны.

Нам представляется невероятным, чтобы в последние минуты ее жизни, ей пришла бы в голову мысль, что именно она и Распутин больше чем кто-либо другой во всей России, способствовали этому страшному концу.

А о чем думал Николай в последние минуты своей жизни? Промелькнула ли перед ним хоть раз, со дня его отречения и до его смерти, мысль о степени его собственной вины, вины его жены и Распутина? Понял ли он, что он прошел через жизнь, как сквозь сон, как лунатик? И что в его сновидениях реальность являлась ему очень редко, и то совершенно искаженная?

Однажды, незадолго до своего отречения, он схватился за голову и закричал: "Возможно ли, что в течение двадцати четырех лет все было ошибкой?* Если вопрос этот не был риторическим, то к чему он относился: к его умению управлять страной, или же к его принципам?

До той ночи, когда Николая на рассвете разбудили в последнем месте его изгнания (в городе на границе с Сибирью - какая жалкая ирония возмездия), за 18 месяцев мытарств, перемещений, беспрерывных унижений и все больших и больших лишений - у него было достаточно времени для размышлений.

Много рассказано о том, как царь и его жена прошли через страшный свой ад с достоинством, свидетельствующим об их чистой совести и врожденной душевной тонкости, только в конец изуродованной абсолютной властью.

Однако у нас есть основания предполагать, что совесть Николая быть может его и тревожила; он не всегда был убежден в святости и незаменимости того, кого императрица принимала за светящийся в ночной мгле маяк. Царь допускал, что Распутин, посредством гипноза, мог помочь царевичу тогда, когда врачи теряли надежду, но для него так же важно было успокаивающее влияние Распутина на императрицу и на всю домашнюю атмосферу; оба эти фактора для него имели важное значение.

И все же с ним иногда можно было говорить о (104) деморализующем влиянии Распутина на правительство и на всю страну; он обыкновенно слушал это в смущении, а в одном случае ответил глуповато: "Лучше иметь одного Распутина, чем десять истерик в день".*

3.

Если и есть что-то трогательное в привязанности Николая к семье и некоторое благородство в его поведении в последние месяцы жизни, мы считаем полным вздором широко распространенное мнение, что он был добрым человеком. Каков бы он ни был в детстве, достигнув зрелости он стал слащаво сентиментален.

Нервы его не могли переносить страдания вблизи; страдания же на расстоянии, даже когда они были причинены им самим, оставляли его совершенно равнодушным. Иногда он мог вызвать в себе какую-то отдаленную благожелательность, если только его интересы (как он их понимал) не были затронуты; но как только от него могла потребоваться какая-либо личная жертва, или же если ему угрожали вторжением в его внутренний мир, где в центре стояла непоколебимость абсолютной монархии - вся его благожелательность мгновенно испарялась. "Когда ставился вопрос о защите его, ниспосланной ему от Бога власти, говорил Керенский, Николай II сейчас же делался хитрым, упрямым, порой безжалостным человеком".**

Даже коронация его стала символом его царствования и показала, что он за человек. В Москве во время празднеств произошло большое несчастье: полмиллиона людей собрались на Ходынском поле - в предместьи города; они были "царскими гостями" и должны были получить пачки с провизией и сластями; внезапный обвал оград вызвал панику и более двух тысяч человек были задавлены насмерть.

Весть о несчастьи мгновенно разлетелась во все концы города; царь об этом узнал посреди всех празднеств, но не проявил ни малейшей реакции.

Граф Витте в этот день присутствовал на концерте, куда Николай явился через два часа после ужасного происшествия.

(105) Витте записал свой разговор с китайским посланником, уверенным, что царю не доложили и крайне удивившемуся, когда ему сказали, что он в курсе дела. "Роскошный бал", пишет Витте, "был дан в этот день французским послом; он ждал, что бал будет отменен, но, несмотря на несчастье, бал состоялся и Их Величества открыли его кадрилью".

В этот самый час сотни тысяч москвичей толпились в темноте, выискивая среди живых и мертвых своих близких, по мере того, как их находила полиция; Москва никогда не забыла Ходынку.

Можно с полной беспристрастностью предположить, что Николаю особенно важно было, чтобы вечер этот не был испорчен для его молодой жены.

Мы с изумлением вглядываемся в некоторые дневниковые записи царя и не можем решить, на что же они больше указывают - на его легкомыслие, или же на полное отсутствие воображения.

В связи с неудавшейся революцией 1905 г., наделившей Николая Думой (первым русским национальным парламентом, хотя и с ограниченными правами) - во всей стране вспыхнули беспорядки, особенно среди национальных меньшинств. Беспорядки эти были зверски подавлены; местный губернатор одной из прибалтийских губерний пожаловался в Санкт-Петербург на жестокость командующего экспедиционным корпусом офицера, расстреливавшего без суда безоружных людей. Получив донесение, царь записал на полях своего дневника: "Так и нужно! Молодец!".*

Два года спустя было совершено неудавшееся покушение на жизнь Дубасова, генерал-губернатора Москвы. Витте по этому поводу пишет: "Я отправился навестить Дубасова через несколько часов после покушения; он был совершенно спокоен, единственное, что его волновало, это судьба молодого человека, стрелявшего в него. Дубасов прочел мне письмо, написанное им императору, в котором он умоляет его помиловать юного террориста. На следующий день пришел ответ Его Величества, в котором он уведомляет, что не имеет права менять неотвратимый ход правосудия; я едва ли знаю, как это нужно охарактеризировать, иезуитством ли, или мальчишеством".

(106) В виде контраста, после убийства Столыпина произошел и обратный случай: была сделана попытка предать суду старшего офицера охраны в Киеве, обвинявшегося, с вескими основаниями, в преступной небрежности. Но Николай знал его лично и запретил его трогать; он так сказал по этому поводу одному из своих министров: "Я вижу его на каждом шагу, он следует за мной, как моя тень, и я просто не могу видеть

этого человека в таком несчастье".* Но царь своими глазами не видел молодого террориста, или обезумевшую толпу на Ходынском поле; он не видел расстрелянных безоружных людей в Прибалтике или же заколотых, разорванных надвое детей во время погромов (если говорить только об одних детях).

Самый ужасный погром произошел в Гомеле в 1905 году.

Витте умудрился сделать расследование, обнаружившее, что погром был организован тайной полицией; однако вся реакция Совета Министров свелась к предложению уволить одного ответственного чиновника, некоего графа Подгоричного.

Николай, имевший власть над жизнью и смертью своих подданных, написал на полях протокола этого дела: "Все это меня не касается"...**

Однако погромы его касались; когда ему о них докладывали, он говорил, что он всегда будет снисходителен к русским, совершавшим такого рода преступления. И действительно, в Министерстве Юстиции существовали специальные формуляры для такого рода "снисхождений"; нужно было только вписать свое имя в документ и послать его царю для резолюции. И этим способом вышеупомянутый Подгоричный был переведен на другую должность... с повышением!

Нам говорят, что Николай был душой двух Гаагских конференций, созванных в 1907 и в 1912 гг. На этих конференциях были приняты важные решения, касающиеся международного арбитража, правил ведения войны, а также рассматривались возможности всеобщего мира.

Но Николай не предотвратил бессмысленную русско-японскую войну, хотя для этого достаточно было одного росчерка царского пера. Он позволил вовлечь себя в эту войну клике придворных, защищавших свои интересы на Дальнем Востоке (107) и убедивших его, что короткая, победоносная, не разорительная война необходима, чтобы вновь воодушевить народную преданность монарху.

Граф Витте пробует найти качества у царя; усилия его рушатся с самого начала. "Правитель, пишет Витте, на которого нельзя рассчитывать, так как завтра он может аннулировать то, что он утвердил сегодня. Его отличительная черта - бесхарактерность; пусть он и благожелателен, и не глуп, но возможно ли с таким недостатком быть самодержцем русского народа? Трудно удержаться, чтобы не задать себе вопрос: каковы могли быть его достижения при наличии такого недостатка, как бесхарактерность?"

Как мог Витте, человек исключительно энергичный, способный и проницательный, не презирать Николая и как мог Николай не чувствовать неловкости в присутствии Витте, или же какого бы то ни было человека, обладавшего сильной волей и талантом?

"У императора была привычка даже в официальных документах называть японцев "макаками", пишет Витте, англичан он обзывал жидами: "всякий англичанин жид", любил он повторять; Его Величество также заявляло, что русские, в конечном счете, одержали над японцами большую победу".

В общем, определение Витте "царь не глуп" можно приравнять к тому, что принято называть: "не большая умница - но и не малый дурак".

Как мы уже видели, Витте приходил в ужас от восторженной поддержки Николаем таких организаций, как Союз Русского Народа или Союз Архангела Михаила. Но Витте никогда не видел знаменитых теперь дневников Николая, опубликованных после революции 1917 г., ставшими историческими документами исключительной важности.*

Редактор французского перевода этих дневников суммирует их содержание следующим образом: "Маленькие ежедневные записи (самые незначительные и глупейшие наравне с самыми важными и мрачными событиями)", занесенные вперемежку... подробные описания охотничьих трофеев, перечисленные с детским тщеславием в то время, как из Мукдена и Цусимы поступают самые прискорбные донесения. (Под Мукденом (108) японцы разбили русскую армию, а в Цусиме они потопили почти весь русский балтийский флот, посланный чуть ли не вокруг света, чтобы их атаковать.

Вот несколько образцов записей в дневнике царя во время русско-японской войны: "20-ое апреля 1904: во втором часу ночи я отправился на охоту и убил двух фазанов; я вернулся в 5 ч. утра; дождь шел всю ночь, и также в течение дня, но было жарко...".

"...21-ое апреля (после донесения генерала Куропаткина, главнокомандующего на Дальнем Востоке, об особо тяжелом поражении) - Печальные, горестные известия - погода была облачная и дул сильный ветер; я вспоминаю сегодня из моего детства распространенный в нашем кругу каламбур: Куроки был командующим японской армией - мы говорили о Куропаткине: "Куроки пакт ин" - Куроки его ловит (игра слов на немецком языке.).

Читая дневники у меня было странное чувство - какая-то досада, как бывает от неразрешенного вопроса. Однажды вечером я услышал по радио: "не отходите от приемника, сейчас будут передавать сводку о погоде", и тут все для меня прояснилось: во всех тех случаях, когда Николай в своих дневниках не упоминает о погоде, мне смутно казалось, что я был невнимателен и чего-то не дочитал. И я перечитывал во второй раз. "Мама вернулась из Дании; в крепости отслужена была панихида по моему незабвенному отцу; десять лет прошло со страшного дня его смерти и как все теперь усложнилось! Как все теперь стало трудно! - но Бог милостив и, после ниспосланных нам испытаний, последуют спокойные дни" (Николаю тогда было 36 лет).

...21-ое октября - на дворе хмуро и холодно, в 11 ч. я отправился в церковь; потом я принял Мирского (министра внутренних дел), я с ним прошелся, а в 6 ч. принял Коковцева (министра финансов) - много читал, обедал у себя в спальне. Наступление наших войск приостановлено японцами, кажется наши потери велики".

"...27-го апреля 1907 г. (к этому времени, после неудавшейся революции 1905 г., в стране, по всей видимости, царило (109) послушание и смирение). Ночь была ясная, с заморозком; я убил двух фазанов; их было много и все они бегали очень перепуганные". Не слишком прозорливый пророк уже тогда мог сказать, что фазаны лучше понимали положение вещей в стране, чем царь.

Приблизительно десятью годами позже, уже к апокалипсическому концу первой мировой войны, когда армия начала разлагаться, а вся страна, несчастная, голодная, возмущенная некомпетентностью и коррупцией придворной камарильи и подобострастных министров, на поводу у Распутина, готова была к революции, императрица писала мужу: "о том великом и прекрасном, что ожидает его в его царствовании". "Теперь настали времена для сильной власти", "ты только больше верь в нашего друга (Распутина) - он хранит тебя". "Натяни крепче вожжи - я, как стена, стою за тобой". "Россия любит чувствовать кнут" ..."Слушайся меня, то есть нашего друга". "Будь Императором, Петром Великим, Иваном Грозным, Императором Павлом - раздави их всех...".

И еще: "Пожалуйста не смейся, непослушный мой мальчик; я целую тебя, обнимаю, люблю, скучаю по тебе, не могу без тебя спать, благословляю тебя"...

Николай в ответ проблеял: "Спасибо, моя дорогая, за то, что так строго меня пожурила - твой маленький слабенький муженек...".

За пять недель до отречения Николай ей писал: "Глубоко благодарю тебя, моя дорогая, за оставленное тобой в купе письмо; я с жадностью прочел его перед тем, как лечь в постель; письмо меня поддержало - я почувствовал большое одиночество после проведенных вместе с тобой двух месяцев... мне так не хватает моего получасового пасьянса по вечерам - я может быть начну в свободное время играть в домино...".

Через два дня после отречения он записал в своем дневнике после десятилетнего перерыва: "Я хорошо спал, в полночь я поехал встречать дорогую маму, приехавшую из Киева - мы долго беседовали. Сегодня от моей дорогой Аликс наконец-то пришли две телеграммы. Я отправился на прогулку - погода была ужасная".

(110)

4.

Антисемитские чувства Николая привились к нему естественным образом. Отец его, Александр III, прирожденный самодержец, железного здоровья и железной воли, был трудолюбивым и сильным человеком. Он хладнокровно и невозмутимо созерцал погромы 1881-1888 гг. и во время его царствования положение евреев, улучшившееся было при его отце, Александре II, стало быстро ухудшаться.

Однако антисемитизм Александра III не затемнил его мозга. Витте, много лет служивший ему, никак не мог быть причислен к антисемитам (его жена была из крещеной еврейской семьи); он искал талантливых людей повсюду, где только мог их найти, и его штат включал такое количество евреев, что Александр III однажды напрямик его спросил: "Правда ли, что вы покровительствуете евреям?"

Витте пишет: "Я сказал Его Величеству, что прошу его разрешения ответить вопросом. Получив разрешение, я спросил, могут ли все евреи быть брошены в Черное море? - такое разрешение вопроса было бы логично, если же этого сделать нельзя, то единственный выход состоит в том, чтобы дать им возможность жить, постепенно отменяя законы, специально для них созданные. Его Величество ничего не сказал и сохранил ко мне свое расположение до самой своей смерти".

Таким образом, Николай впервые научился антисемитизму в детстве, в домашней обстановке; к этому надо прибавить влияние на него его учителя Победоносцева, способного, образованного, реакционного обер-прокурора Святейшего Синода.

Евреи называли Победоносцева современным Торквемадой; ему приписывался особый план для окончательного разрешения еврейского вопроса; если сравнивать его с гитлеровским, мы видим в нем существенную разницу: Победоносцев интересовался только евреями, проживающими в России. Знаменитая его формула была такова: "Одна треть примет крещенье, одна треть эмигрирует, а одна треть вымрет". Влияние Победоносцева на Николая продолжалось долго - он умер в 1907 г. 80-ти лет отроду.

Вторым человеком, способствовавшим развитию антисемитских чувств у Николая и поэтому заслуживающим (111) нашего внимания был некий Ипполит Лютостанский. Он был писателем и католическим священником, расстриженным и переданным гражданской власти за разного рода проступки, включая и попытку изнасилования. Тридцати лет отроду он перешел в православие и в 1869 г. написал работу на аттестат бакалавра под названием "Вопросы об употреблении христианской крови для религиозных надобностей в связи с позицией иудаизма к христианству".

Трактат этот, по собственному его признанию в газетной статье 1905г.,* он слово в слово переписал из забытого манускрипта, найденного в московской библиотеке. Затем он говорит, что рукопись он отнес московскому раввину и шантажировал его, предлагая за плату в 500 рублей уничтожить рукопись; получив отказ, он предъявил свою работу и получил диплом.

Затем он отпечатал ее в виде брошюры и разослал различным лицам, в том числе наследнику (Николаю II) и начальнику жандармерии, в свою очередь разославшему брошюру разным чиновникам по всей стране.

Между 1876 и 77 гг. Лютостанский напечатал 6 томов о еврействе и евреях, а в 1880 г. он нашел время выступить со "смешными анекдотами" из еврейской жизни.

По-видимому успеха он не имел, так как перед тем, как напечатать первый том, он опять предложил уже другому раввину, что напишет вторую брошюру, опровергающую первую, но он снова был выгнан.

Можно составить свое понятие о сути взглядов Лютостанского и судить об уровне его образовательного ценза по следующим цитатам:

"Талмуд построен на лжи и на проповеди презрения к труду". - "В нем заключается презренное революционное течение, своей бессмысленностью и кровожадностью более чем любое другое, уничтожающее человечество". - "Это ловкая казуистика, наполненная наглостью и хитростью" и т.д., и т.д. "Надо погнать всех евреев обратно в Палестину, но так как они добровольно не уберутся, мы должны их заставить убраться".

Потом следует ряд предписаний как нужно сделать жизнь (112) для евреев в России невыносимой: эти предписания более или менее предвосхищают нюренбергские законы.

В одном месте его взгляды так схожи с последующими взглядами Николая, что тут необходимо отметить прямое влияние: "Англичане это те же евреи... - самые отличительные черты евреев хорошо известны во всем мире, и эти же самые черты мы находим у англичан, жажда наживы, жажда власти и т. д. ..." Теория о происхождении англичан из рассеянных 12-ти Колен израилевых, созданная какими-то чудаками, хорошо известна, однако она никогда не распространялась в обидном смысле.

Лютостанский - этот странный субъект - был еще жив ко времени бейлисовского процесса и обвинители часто его цитировали в качестве сведущего авторитета по иудаизму; одно время ходили слухи, что он будет вызван обвинением в суд для экспертизы, но потом ему предпочли Пранайтиса.

Критические трактаты Лютостанского касающиеся Талмуда получили одобрение и поддержку в различных высоких кругах. В 1905 г. в Министерстве Народного Просвещения пообещали возбудить вопрос о субсидии для этого неимущего "ученого". Генерал-майор Сучинский сообщал ему из Военного Министерства, что его тома от 1-го до 5-го были одобрены для военных училищ.

При всем том он жил в бедности, а умер всеми забытый.*

Николай, не будучи человеконенавистником или же религиозным фанатиком, несмотря на наклонности к суеверию, никогда не выражал неистового антисемитизма до своего вступления на престол (в 1894 г.), или в последующие затем 11 лет, до революции 1905 г. Позже эту революцию он рассматривал, как еврейский заговор.

Революция была походом на священные принципы автократии, и вот тут то он реагировал со всем бешенством, свойственным робким людям. Он был глубоко убежден, что русским людям совершенно несвойственно такое противоестественное поведение;** вся ответственность лежала на революционерах-евреях, их наемниках и обманутых ими людях.

Было бы совершенно напрасно объяснять ему то, что каждый, хотя бы наполовину осведомленный человек знал, а (113) именно, что либеральное, радикальное социалистическое движение было национальным, рожденным в начале 19-го столетия без участия в нем евреев. Ведь до 1870-ых г.г. не было ни одного значительного еврейского имени среди русских революционеров.

Когда читаешь "Сибирь и система ссылки" Кеннана-дяди, так возмущавшегося дурным обращением с ссыльными в 19 веке, замечаешь в этой, в свое время произведшей большое впечатление книге, почти полное отсутствие еврейских имен среди ссыльных революционеров.

Материал для этой книги собирался Кеннаном в России с героическими усилиями начиная с июня 1885 г. вплоть до марта 1886 г. (он уделял особенное внимание все еще увеличивающимся актам террора и следующими за ними репрессиями без суда).

Ни в конце 19-го, ни в начале 20-го века еврейские имена не встречаются среди русских писателей ("Толстой, Горький, Чехов, Короленко) - мы называем только нескольких, чьи произведения (иногда подпольные) и чья духовная сила оказали такое огромное прогрессивное влияние среди сотен тысяч читателей.

Начиная с семидесятых годов, евреи появляются в революционном движении во все увеличивающемся числе, пока они не достигают непропорционального коэффициента (по весьма понятным причинам) среди борцов против неограниченной монархии; однако они, конечно, никогда не приближались в абсолютной численности к числу русских вдохновителей идеалистической литературы.

Николай, как мы это уже отметили, любил чтение; любимыми его авторами были: Мария Корелли, Флоренс Барклей и Элла Уилер Уилкокс (о которой некоторые из нас вспоминают с легкой дрожью). (Примечание переводчика: Три популярные в 19-ом столетии писательницы.)

С присущим ему талантом к саморазоблачению, Николай сделал однажды очень интересное для потомства замечание, касающееся еще одной литературной фигуры. 11-го ноября 1910 г. он писал в письме к своей матери: "...Как Вы вероятно (114) уже об этом слышали - умер Толстой; об этом событии много говорят и много пишут, по моему мнению - слишком много. К счастью его быстро похоронили, так что не много людей могли попасть на его похороны".

Мы не можем сомневаться, что он читал "Сионские протоколы" вскоре после их появления. Книга эта (издание 1906 г.) в роскошном переплете была найдена среди его личных вещей и, в конце концов, попала в Вашингтон в библиотеку Конгресса.

Вот над каким хламом он размышлял, когда искал способа как бы укрепить и свою власть и свою империю.

5.

Два полузабытых эпизода, один дипломатического характера, другой полудипломатического, позволяет нам глубже заглянуть в мир призрачных иллюзий, составлявший для Николая тот естественный климат, в котором он жил.*

В июле 1905 г. царь встретился с Вильгельмом в Бьорке, в приморской деревушке на берегу Балтийского моря. Вильгельма там осенило вдохновение: почему бы ему "самому великому", и Николаю, самодержцу русской империи, не соединиться, чтобы совместно построить плотину против несущейся со всех концов мира анархии? - Разве Бог и история не отметили их обоих, носителей идеи абсолютной монархии, для этой роли, пока еще не поздно?

По правде сказать, в связи с этим планом возникали некоторые затруднения; необходимо было завлечь в этот союз Францию, чтобы изолировать Англию "жидовскую страну" по убеждению царя. Таким образом получалась неувязка в союзе между странами где царила абсолютная монархия и республикой с официальным лозунгом: "Свобода, Равенство и Братство".

Правда, несовместимость эта уже существовала: Александр III-ий, отец Николая, уже в свое время договаривался с французами о союзе и они даже назвали его именем один из мостов через Сену.

Хотя, с другой стороны, Англия и была монархией, а не (115) республикой для Николая также как и для Вильгельма, конституционная монархия была еще более ненавистна, чем открыто признанная республика.

В общем, этот план Вильгельма нельзя считать удачным; во-первых, уже существовало англо-французское соглашение, а во-вторых, французы ни на минуту не забывали 1870 год. То, что Вильгельм мог вообразить, будто Николай имел возможность или же обладал способностью провести такой план, еще более удивительно.

Но Николай был этим планом увлечен; тут была не только замечательная идея, но как ему показалось, еще представлялась и прекрасная возможность сделать что-то самостоятельное и показать "солнышку", что ее увещевания принесли свои плоды, и он заставит "их" дрожать (в данном случае англичан).

Морской министр был единственным официальным лицом, сопровождавшим Николая на это свидание, и именно его подпись помещена под подписью Николая на "договоре..." Позже министр давал следующее объяснение: "Не могу отрицать, что я знал, что подписываю по всей видимости важный документ. Вот как это случилось: Его Величество призвал меня в свою кабину и спросил меня напрямик: "Алексей Алексеевич - вы в меня верите?" - Конечно ответ тут мог быть только один. "В таком случае - Его Величество продолжало - подпишите эту бумагу"; как вы видите, она подписана германским императором и должным образом скреплена подписями германских официальных лиц. Теперь император требует подписи одного из моих министров". - Само собой разумеется, я поставил мою подпись на документе".

Про эту "историческую встречу" можно было бы сказать, что такой договор мог быть заключен только двумя студентами под пьяную руку.

Вторая "псевдо-дипломатическая" идея, возникшая в голове царя, пожалуй, еще более бессмысленна и весьма для него характерна. Неизвестно, случилось ли ее зарождение в Бьорке, или же непосредственно после встречи там императоров, но факт был тот, что второй план предусматривал другого рода тройственный союз, где Франция заменялась Ватиканом. Центральным пунктом плана был крестовый поход против (116) интернационального еврейства, готовившего, согласно длинному предварительному объяснению, революцию во всем мире, но главным образом в России, при содействии еврейских социалистов и с помощью еврейских капиталов.

Что же касается мировой реакции на погромы 1903-6 гг. и покупкой еврейской дружиной оружия заграницей для самозащиты - в этой "преамбуле" говорилось, что "Связь между русским революционным движением с заграничными еврейскими организациями доказана массовым ввозом оружия в Россию, транзитом через Англию". (По этому поводу Люсьен Вольф, англо-еврейский историк, иронически комментирует: "еврейская дружина самозащиты да и сами русские революционеры легко могли покупать оружие на русских императорских складах боеприпасов - у них не было надобности покупать их заграницей").

Дальше в преамбуле говорится: "...не может быть ни малейшего сомнения, что фактическое руководство русским революционным движением находится в еврейских руках; мы можем определить также с почти полной точностью место, где скрывается организационный и духовный центр, поддерживающий и питающий те элементы, которые замышляют враждебные российскому правительству действия. Центр этот - Alliance Israelite (французско-еврейская культурная организация, занимавшаяся поощрением и распространением еврейской культуры во Франции и в других странах.)- всем известная пан-еврейская организация, располагающая громадным количеством членов и огромными капиталами, а также поддержкой всевозможных масонских лож.

Alliance Israelite ставит своей целью окончательную победу антихристианского и антимонархического иудаизма (уже практически завладевшего Францией), применяющего идеи социализма для приманки невежественных масс. Само собой разумеется, русский государственный строй является препятствием на их пути; социальная революция - это также лозунг их непрестанной пропаганды для достижения всеобщих, равных, прямых и тайных выборов...".

В этом документе Николай II над своей подписью (117) непосредственно надписывает: "Начать переговоры без промедления; я вполне разделяю выраженное здесь мнение". Под подписью царя стоит подпись графа Ламсдорфа, министра иностранных дел. Не совсем понятно, как эта подпись там оказалась; если Ламсдорф как государственный деятель и не был светочем ума, его умственные способности были вполне нормальны. Возможно, что, очутившись перед той же проблемой, как и морской министр в свое время, он должен был тем же образом ее разрешить.

С другой стороны Николай II не мог сам составить такой документ; хотя в нем и встречаются бредовые отголоски Сионских Протоколов - он составлен на безупречном бюрократическом языке. Начались ли переговоры немедленно, или даже начались ли они вообще, остается неизвестным. Известен только один единственный экземпляр этого документа, снабженный обеими подписями, найденный в царских архивах.

Особое свойство антисемитизма царя не отражало в себе чувств большинства русских консерваторов. Хотя он и симпатизировал кровожадным проискам черносотенных групп, его глубоко религиозная натура уклонялась скорее в сторону мистицизма, с некоторым оттенком пессимизма. Евреи, для него, представляли с одной стороны постоянную угрозу, а с другой, гонения на них ту мзду, которую надо было платить за благосостояние его империи.

Когда ему, в качестве самодержца, приходилось принимать представителей шести миллионов русских евреев, он бывал вежлив и даже любезен. Он был жесток только через третьих лиц, не непосредственно; он заставлял других делать то, что его моральный кодекс, или вернее его нервы ему запрещали. Если у царя и имелись какие-либо последовательные планы в связи с положением евреев в России, то они должны были быть в духе идей, выраженных фон Плеве, министром внутренних дел и подстрекателем погромов; то, что, в краткой формуле ультиматума, фон Плеве предлагал евреям было и цинично, и бессмысленно: "Прекратите вашу революционную деятельность и мы прекратим погромы". Фон Плеве прекрасно был осведомлен о том, что молодые евреи также бунтовали против своих отцов и дедов, как и против русского правительства; (118) старшее поколение ничего не могло с ними поделать, правительство же легко могло остановить погромы (что оно фактически позже и сделало). Но фон Плеве под "революционной деятельностью" подразумевал самые умеренные протесты и либеральные идеи.

Его убили в 1904 г. в самый разгар длинного ряда погромов, за которые он, бесспорно, несет ответственность; так что даже консервативный лондонский Таймс, расположенный в то время благоприятно к русофильской британской политике, не мог осудить этот террористический акт.

В заключение неизбежно длинного, хотя и все еще беглого, описания фона, на котором развертывается наша драма, надо отметить полнейшую неумелость бюрократического аппарата того времени управлять страной. Явление это было объектом постоянных насмешек русских юмористов и сатириков; оно частью происходило по инерции и тупости бюрократов, частью по старой традиции их продажности и деспотизма на всех ступенях административной лестницы, того особого свойства казенщины, которая в те времена была доведена до несравненного совершенства.

Нет никакого сомнения, что в правительстве находились чиновники честные и способные, может быть даже очень способные, так как в противном случае механизм всего аппарата давно бы прекратил все свои функции. Но эти честные чиновники часто вынуждены были брать на государственную службу потенциальных "бунтовщиков", а порой и сами находились в разногласии с варварской правительственной политикой.

Читая жизнь Толстого, попеременно, то поражаешься мелочности цензора, то приходишь в недоумение от его терпимости - как будто правая рука его не ведает, что творит левая; безобидные маленькие повести изымались из печати, а роман "Воскресенье" был только подвергнут неуклюжим вырезкам, едва ли помешавшим пониманию читателей общего хода романа.

То, что происходило с Толстым, одинаково относится и к Горькому, и к Андрееву, и к Короленко, и ко многим другим. А в это время "Капитал" Маркса легально был допущен к продаже - верх иронии...

(119) То же самое происходило и в других сферах администрации. Одного только примера будет достаточно, чтобы показать образец ее работы: Джоэл Кармайкел в своем предисловии к "Запискам о русской революции" Суханова пишет: "Одной из оригинальных странностей того периода, с характерной для царского режима комбинацией притеснений, слабости и неумелости, было служебное положение Суханова (меньшевика-интернационалиста) в департаменте орошения Туркестана во время первой мировой войны. Его начальство прекрасно знало, кто он такой, так как полиция постоянно следила за его революционной деятельностью, и все-таки он оставался на службе. У Витте было правило протежировать способным людям, даже и политически неблагонадежным. Вывертываясь из лап полиции, Суханов печатал свои статьи в Горьковской "Летописи", подписывая их "Суханов", а на казенной службе регулярно появлялся под настоящим своим именем Гиммер. Эти "забавные странности" возникали не только благодаря безнадежной нехватке в талантливых людях, которую Кеннан, между прочим, уже отметил поколением раньше, но и потому, что среди закоренелых бюрократов многие отступали перед жестокостью людей, стоявших у власти; по принципу ли, из остатков ли приличия, но они уклонялись от многих своих прямых казенных обязанностей и по-своему усугубляли всеобщую административную беспомощность и неразбериху.

(120)

Глава девятая

РЕЖИССЕР

В 1917-ом году бывший министр юстиции Щегловитов* отвечал перед революционной следственной комиссией: "Я считал, что евреи, ввиду специфических особенностей их религии, не пригодны к судебной деятельности".

Один из членов комиссии (он был евреем) спросил его: "По-видимому вы нашли возможным внести ваше мнение об особенностях еврейской религии в программу министерства юстиции?" - и он процитировал целый ряд случаев, когда это "кредо" Щегловитова было проведено в жизнь.

"Не знаю, что по этому поводу сказать", отвечал бывший министр; жаль, что он именно тут потерял дар речи, так как его объяснения имели бы психологический интерес. Было время, когда у него были другие взгляды, и он был либералом чуть ли не левого уклона. Но, получив назначение министра в 1906 г., он стал политически неузнаваемым. Со дня на день его ранее конституционные взгляды превратились в черную реакцию и он сделался яростным антисемитом и слепым приверженцем абсолютизма.

Способности и трудолюбие Щегловитова не подлежат ни малейшему сомнению, но и также учиненный им разгром судебной системы, породивший поговорку: "Правосудие Щегловитова".

Витте писал в 1912 г.: "Со дня моей отставки самым большим несчастьем было назначение Щегловитова. Можно сказать, что он разгромил суды; теперь невозможно установить, где кончается деятельность полиции, а также и Азефов и начинается судебное следствие. (Азеф был величайшим (121) провокатором среди двойных агентов русской охранки). - У меня нет сомнения, что Щегловитова будут помнить с проклятиями в течение десятков лет.

За Щегловитовым водилась кличка: "красный Ванька", - связанная с рыжим цветом его волос, не подвергшимся изменению в отличие от политических его взглядов. Была у него и другая кличка "Ванька-Каин" памяти знаменитого бандита 18-го века, впоследствии предавшегося в лагерь полиции.

Хотя оценка Витте Щегловитова установилась под влиянием личной вражды, но одна из причин этой вражды придает некоторую степень объективности его суждениям. Витте был новатором такого размаха, что его можно поставить на одну доску с Петром I и с Александром II и за это реакционеры его возненавидели. Россия должна быть благодарна ему, больше чем кому бы то ни было за индустриальные достижения времен Александра III и также раннего царствования Николая II. Но новаторство Витте в такой же мере относилось к правительству, как и к индустриализации; поэтому, в 1905 г. он вместе с революционерами стал настаивать на создании законодательного национального органа.

Это явилось прямым афронтом принципу абсолютизма, единственно приемлемому для Николая II и реакционеров как основание государственной системы.

Витте был устранен после 15 лет несравненных заслуг перед родиной. Однако убрать 56-летнего, в полном расцвете своих сил, Витте было еще мало; необходимо было позаботиться, чтобы он никогда больше не мог вернуться на свой пост, а для этого был только один единственный способ: волынский архиепископ Антоний был восприимчивым и проницательным человеком, по его мнению, борьбу с революцией надо было начинать с уничтожения Витте.

"Призывы, умные речи, книги, все это очень хорошо", писало это духовное лицо, "но казнь Витте должна быть первым шагом".* - На Витте было совершено покушение - но неудачно. Когда Витте потребовал отчет следствия по этому делу, государственный прокурор заявил ему, что он может довести следствие только до известной черты, за которой стоят слишком высокопоставленные лица. "Если бы можно было (122) их арестовать и произвести обыск в их домах, один только Бог знает что бы мы там нашли; для этого нам необходимо, чтобы министр юстиции (Щегловитов) снял бы с нас все ограничения и заверил бы нас, что мы не будем отвечать за наши действия".*

Ошеломляющая откровенность этого сообщения, сделанного большому государственному деятелю, с точностью определяет дух, внесенный Щегловитовым в подведомственные ему судебные органы. До него Россия могла с полным правом гордиться своим судопроизводством: из всех великих реформ Александра II,** только юридические законы 1864 г. относящиеся к судебной процедуре, не были подвержены существенным изменениям.

Во всех остальных правительственных отраслях, в то время как в Европе совершался прогресс, Россия пятилась назад. Однако Щегловитов принял решение поставить правосудие на одну доску с остальными правительственными органами; во время его "царствования" судьи или получали назначения, или перемещались в отдаленные губернии, или же посредством унижений и преследований принуждены были подавать в отставку; все это в зависимости от их взглядов по отношению к святости автократического принципа.

Щегловитов писал: "Судьи, прежде всего - на службе у государства и должны служить общим государственным интересам". Но "общие государственные интересы" в понимании такого человека как Щегловитов, далеко не всегда совпадали с правосудием. И не нужно было даже быть евреем или либералом, чтобы подпасть под "правосудие Щегловитова"; каждый судья, если он не хотел попасть в опалу Щегловитову, был бессилен наказать преступника, имевшего достаточные связи в "правомыслящих кругах".

"Судья бессильный покарать в конце концов становится сообщником преступления...".

Среди бесчисленных свидетелей, выступавших против Щегловитова, мы выделяем Владимира Дмитриевича Набокова (отца нашего поэта, писателя, ученого, лепидоптериста, написавшего в своей автобиографии много хвалебно-любовного (123) о своем отце). В. Д. Набоков унаследовал от предков аристократизм большой культуры, либеральный образ мышления и традицию общественного служения. Отец его (т.е. дед поэта) играл видную роль в правовых реформах, которые Щегловитов постарался уничтожить; а Владимир Дмитриевич также был представителем той значительной группы русской аристократии, боровшейся в течение нескольких поколений за постепенное введение демократических порядков. В. Д. протестовал против злостного отношения русского правительства к евреям задолго до бейлисовского процесса. Примером может служить его сенсационная статья: "Кишиневская кровавая баня", написанная после ужасного погрома в Кишиневе в 1903 г.

Сын (поэт) пишет об отце: "Став членом конституционной демократической партии, он без сожаления лишился своего придворного звания, затем он поместил объявление в газете с указанием о продаже своего придворного мундира; случилось это после того, как он отказался на каком-то банкете поднять бокал за здравие царя".

Делая годовой обзор юридического календаря за 1913 г. в широко распространенной либеральной газете "Речь", в которой Набоков был одним из соредакторов, он указывает на ряд случаев запугивания судьями и прокурорами присяжных заседателей, отказывавшихся следовать специально данным им инструкциям. "При таких условиях", протестовал Набоков, "взаимоотношения между правительственными органами и присяжными могут сделаться совершенно ненормальными".

В одном случае старшина присяжных пожаловался, что "нервность" судьи (по осторожному его выражению) мешает присяжным в их работе. "В одном случае за другим", продолжает Набоков, "председатель суда делал оскорбительные замечания по отношению к присяжным, оправдавшим подсудимого; в апреле 1913 г. возникло несколько конфликтов между судьями и присяжными и в одном случае старшина попросил не перебивать защитника т.к. это мешает присяжным сосредоточиться на ходе дела. Некоторые присяжные просили защиты от оскорблений помощника прокурора: "С каких пор такие случаи стали возможны?" (они стали возможны со дня назначения Щегловитова) - "и можем ли мы предполагать, что (124) высшие чиновники реагируют в этих случаях должным и нужным образом? - Увы, мы не можем".

Мнение Набокова о действиях и поведении судей в бейлисовском процессе, на котором он присутствовал в качестве специального корреспондента, мы приведем позже.

Чрезвычайная комиссия, на которую мы сослались в начале этой главы была учреждена после Февральской революции 1917 г. Официальное ее название: "Чрезвычайная Комиссия временного правительства"* и функция ее состояла в расследовании правонарушений, совершенных низверженным правительством. Комиссия эта заседала до победы большевиков в Октябре и собранные ею показания были напечатаны в семи томах озаглавленных "Падение царского режима".

Люди, представшие перед этой комиссией, состояли из разного калибра бормочущих чиновников и просто негодяев, и напрасно было бы искать у них какого бы то ни было наличия собственного достоинства перед лицом постигшего их несчастия. Буквально через ночь, вчерашние властители, расхаживавшие с важным и напыщенным видом по своим учреждениям, превратились в виноватых, пристыженных людей, дающих показания против собственной своей развращенности и ничтожества.

Щегловитов извивался изо всех сил; Белецкий, вчерашний грозный начальник всей полиции, окончательно упал духом и стал хныкать: "Я краснею за себя приношу повинную..., что скажут гимназические подруги моей пятнадцатилетней дочки, товарищи моего сына?.. "Приношу повинную" - сплошное лицемерие; как и все остальные, Белецкий пробовал лгать и вывертываться и сдавался только под непрерывным допросом и при очной ставке с документами, им позабытыми и, увы! не уничтоженными.

Щегловитов и Белецкий самые важные свидетели в бейлисовском процессе, но показания Щегловитова представляют еще совсем особый интерес т.к. проливают свет на деятельность суда под его ведомством и в частности на его роль в деле Бейлиса.

Можно сказать, что заговор и провокация бейлисовского дела были кульминационным пунктом его карьеры. Характерно (125) для Щегловитова, что в самый год процесса, он в экстазе лживости хвастался в Думе и так же на судебном съезде, что именно он вдохновил русскую правовую систему и внес в нее такой дух благородства, какого она раньше не знала. "Россия, восклицал он, теперь дошла до вершины научно-современного отправления правосудия, а в ближайшем будущем она будет на уровне, не достигнутом западно-европейскими государствами, задолго до нас вступившими на путь цивилизации."* Можно сделать заключение о концепции Щегловитова - "научно-современного отправления правосудия" из стенографического отчета собственных его высказываний перед Чрезвычайной Комиссией. "После моего назначения министром юстиции", сказал он, "главной моей задачей была установка деятельности моего департамента на высоком уровне Судебных Уставов 1864-го года".

"Каким способом вы собирались этого достичь?" - спросил его председатель Комиссии. "Посредством выбора ответственных чиновников", ответил Щегловитов. "Каков был ваш критерий?" - На это последовал ответ, что он выбирал людей с твердым характером, с монархическими принципами, способных охранять закон. На это председатель ему возразил, что такие качества нужны в политике, а отнюдь не в зале суда. "Да, это так", он ответил. К сожалению, из стенографического отчета нам неясно, какое впечатление произвело это чистосердечное признание.

До сих пор все было относительно просто; Щегловитов не отрицал что, будучи министром юстиции, он занимался политикой. Когда же председатель перешел к судебным делам, вся обезоруживающая искренность стала постепенно пропадать, уступая место увиливанию, двусмысленностям и потере памяти. "Не назначали ли вы или увольняли судей, считаясь с мнением частных лиц?" - "Я не помню", последовал ответ.

Тогда председатель ему заметил: "Если бы все судьи во всех концах России следовали бы примеру министра юстиции, жизнь для русских людей сделалась бы невыносимой; ведь вы профессор, юрист, писали книги по юридическим вопросам?" - Да, Щегловитов соглашался, "эта дорога была опасной". А что же он может сказать по поводу формуляров,

(126) выписанных для автоматического помилования членов правых организаций, обвинявшихся в разных преступлениях, подаваемых им на подпись царю? На это последовал ответ, что такова была политическая обстановка того времени. "Однако" признался Щегловитов, "Это было, по всей вероятности, самой большой моей ошибкой".

Председатель стал нажимать на него все сильнее: "Когда вы просили царя о помиловании виновного, что значили встречающиеся у вас объяснения мотивов преступления: "Преступления эти делались из ненависти к евреям". Ответ на этот вопрос интересен своим казуистическим образом мышления: "Такие мои доклады царю скорее всего объясняются тем фактом, что в определенных слоях населения существует ненависть по отношению к евреям; чувства эти могли приводить к чрезвычайной невоздержанности, когда враждебность и вспышки ярости бывали сильнее благоразумия".

Таким образом, грабежи, избиения и даже убийства евреев были представлены как часть традиции народного фольклора, с которым надо было считаться. Следовательно, надо было выводить такое заключение: чем больше народ ненавидел евреев, тем менее убийцы евреев могли быть порицаемы. Однако Щегловитов ничего не упомянул о самом главном - об его рвении угодить царю, чья враждебность по отношению к евреям и была самым решающим фактором в расчетах Щегловитова приведших к делу Бейлиса.

Следствие Чрезвычайной Комиссии снова занялось давлением Щегловитова на судей. У него было установлено посылать своих агентов и наблюдателей на судебные заседания; они присутствовали в зале суда, чтобы следить за отношением судьи к делу, и посылать о нем своему начальнику донесения; ему нужно было быть осведомленным (согласно собственным его словам) - достаточно ли они строги. "Если они проявляли снисходительность, то это могло повлечь для них перевод на другой пост или же увольнение "с их согласия", добавил Щегловитов. "Конечно", заметил здесь один из членов Комиссии (сидевший ранее в тюрьме за свои протесты против бейлисовского дела) "согласно закону вы не могли иначе поступать, но мы видели, что весьма часто согласие это было (127) вынужденным". "Да", последовал скромный ответ, "бывали случаи, когда я должен был лично убеждать судью о переводе его на другой пост". "В результате донесений ваших наблюдателей?" - "Могло быть и так".

Показания Белецкого перед Чрезвычайной Комиссией не так нам противны т.к. Щегловитов, а не он, был инициатором зла. Будучи начальником полиции, Белецкий унаследовал систему "двойных агентов" и "агентов - провокаторов". - Беда в России с двойными агентами состояла, во-первых, в том что полицейские агенты, в своем рвении расположить к себе революционеров, иногда переигрывали свою роль и сами делались революционерами-террористами, а во-вторых, в том, что революционеры могли примкнуть к полиции и превращаться в двойных агентов.

Одним из результатов этой системы был знаменитый Азеф о котором мы уже упоминали; он организовал убийство великого князя Сергея Александровича (дяди царя), чтобы упрочить свое положение среди террористов-революционеров и, предавал революционеров, чтобы упрочить свои взаимоотношения с Охраной. Существуют разные варианты по поводу того, на кого же Азеф в действительности работал кроме как, конечно, на самого себя; существовало мнение, что к концу своей карьеры он уже сам этого не знал.

Защищаясь, Белецкий говорил, что он отменил эту систему в армии, т.к. она привела там к деморализации; и, наконец он согласился, что система эта была аморальна и само-разрушительна. Чем же он оправдывал применение ее к гражданскому населению? - Он объяснил, что не было другой возможности раскрывать заговоры революционеров; к тому же двойные агенты существовали в цивилизованных странах, включая и республиканскую Францию.

Частично это было правдой - все страны пользовались услугами двойных агентов, чтобы вылавливать революционеров, но далеко не в таком масштабе, как в России, где специфической особенностью являлись агенты - провокаторы, вышедшие из двойных агентов. Эти провокаторы не только шпионили за революционерами, но и еще выискивали потенциальных либералов, вызывая с их стороны неосторожные высказывания (128) своих взглядов; или же они науськивали революционеров на террористические акты, чтобы во время таких попыток полиция могла их вылавливать, или же маневры становились более сложными, если в них, например, участвовал Азеф.

Во время управления Белецкого полиция учинила блестящую проделку, содействуя выбору в Думу некоего Малиновского.* Правительству пришлось специальными мерами урегулировать его кандидатуру ввиду предъявленного ему обвинения в краже со взломом.

Сделавшись депутатом Думы, Малиновский получил инструкцию от Охраны распространять крайне левые возбуждающие прокламации с целью дискредитировать Думу и сделать ее неработоспособной. Такая деятельность может быть и соответствовала вкусам Малиновского; во всяком случае после революции он выступил с заявлением, что всегда был убежденным большевиком, и сам Ленин яростно за него ручался, адресуя свои бранные речи его клеветникам.

В конце концов, Малиновский был расстрелян большевиками, что, конечно, не является доказательством, что он не был предан партии. Возможно, что также как и с Азефом, останется невыясненным, имелись ли у Малиновского политические идеи; достоверно то, что он в действительности приложил руку к потере Думой работоспособности, - однако этого желали одинаково и крайне правые и крайне левые.

"Система эта была плохой, и я всегда упрекал себя за нее", сознался Белецкий. Защищался он тем, что делал что мог при данных обстоятельствах; и также тем, что он убрал провокаторов из армии и отменил в Охране отвратительную практику тренировки политических шпионов среди учеников гимназий.

Их задача состояла в том, чтобы следить за своими товарищами и притворяться единомышленниками с теми, кто выражал либеральные или революционные мысли.

В этом месте допроса, председатель Чрезвычайной Комиссии, уважаемый юрист, сохранявший все время спокойствие, не мог больше сдерживаться: "Значит Охрана имела своих шпионов в гимназиях?! - и вам не приходило в голову в течение целого года, когда вы это допускали, что вербовка (129) тайных агентов среди гимназистов само по себе, независимо от морального своего аспекта, достаточное преступление, способствующее разложению семейных устоев?".

Белецкий, проявивший такую слёзную заботу о моральном равновесии собственной семьи, и особенно гимназиста-сына и гимназистки-дочки, мог тут только повторно бить себя в грудь.

В центральном правительственном управлении роль Белецкого в постановке дела Бейлиса была второй по значению после Щегловитова. Об этом речь еще будет впереди.

(130)

Глава десятая

НИЧЕМУ НЕ НАУЧИВШИЕСЯ

Убийство Столыпина проходит красной чертой сквозь процесс Бейлиса и в более широком смысле - сквозь судьбы России.

В этой драме выступали некоторые действующие лица, с которыми мы уже раньше познакомились. Например - честный судебный следователь Фененко, корыстолюбивый жандармский полковник Иванов, комическая фигура начальника Охраны полковника Кулябко (арестовавшего Бейлиса под покровом ночи, во всеоружии и при всех знаменах).

Царь присутствовал при убийстве Столыпина. Позже, по своей сердобольности он запретил арест начальника Охраны, обвинявшегося в преступной небрежности. Однако, убийца - центральная фигура этого побочного эпизода - не имел прямого отношения к делу Бейлиса.

Молодой еврей, Дмитрий Богров,* странным образом выступает для нас прямо со страниц Достоевского. Блестящий молодой человек, из богатой и уважаемой в Киеве еврейской семьи, он сделался анархистом-коммунистом. Его идеи относительно способов борьбы и ее конечной цели были весьма запутанными; в течении нескольких лет он служил в Охране на жаловании у Иванова. Почему Богров, при своих средствах интересовался ничтожным вознаграждением (какие-то 100-150 рублей в месяц) за свою шпионскую деятельность, осталось невыясненным, т.к. он отказался давать по этому поводу объяснения. Согласно Иванову его услуги и этих денег не стоили.

Из показаний Богрова, со дня его ареста и до самого дня его казни, невозможно было разобраться, каковы собственно (131) были его мотивы. Он сделал заявление, что 23 лет отроду, в 1907 г. у него зародилась идея убийства высшего чиновного лица, чтобы произвести громогласный протест против существующего строя; однако, похоже было, что он убил Столыпина чтобы реабилитировать себя перед революционерами.

Но с какой же целью он поступил на службу к полковнику Иванову? - Богров, давая показания, сказал судебному следователю Фененко: "Примкнув к анархистам я вскоре в них разочаровался; будучи членом их партии я решил информировать Охрану об их деятельности; отчасти я на это решился, т.к. мне нужны были деньги - я отказываюсь объяснить, для чего эти деньги мне были нужны..." На самом деле у него никогда не было недостатка в деньгах. "Когда я в 1910 г. приехал в Петербург, я решил поступить в Охрану, чтобы быть в курсе ее деятельности...", комментировал Богров по поводу своей авантюры в качестве двойного агента, и это после того как он работал на Иванова.

Что бы там не варилось у него в голове, можно с уверенностью сказать, что Богров, если и периферийно, интересовался еврейским вопросом. Когда его спросили, почему он не повернул револьвер на несколько дюймов в сторону царской ложи (что ему легко было сделать), и не застрелил царя, он ответил: "Я еврей - если бы я убил царя, был бы погром".* Нет сомнения, что убийство Николая вызвало бы целую серию погромов, однако убийство Столыпина тоже не принесло евреям большой пользы.

То, что Богров так легко сумел пробраться в театр со спрятанным в кармане пальто револьвером, дает нам еще лишний луч света на тот лабиринт, в котором запутаны были и правительство и революционеры-конспираторы. Офицеру охраны Кулябко была вверена ответственность за проверку входных билетов; именно к нему Богров обратился с дичайшей небылицей о мужчине и женщине, приехавших в Киев с целью убийства одного из министров. Только он, Богров, и имеет возможность опознать этих людей, запасшихся каким-то непонятным образом входными билетами.

На основании этой чепухи Богров сам получил от Кулябко входной билет. Во всяком случае таково было объяснение (132) самого Кулябко. Абсурдность этого объяснения была такова, что немедленно возникло подозрение (никогда не улегшееся), что убийство Столыпина было дело рук крайне правых элементов с помощью полиции. Подозрения эти исходили из разных источников и были порождены разными причинами: вражда крайне правых к Столыпину; ухудшение отношений с царем; заступничество царя за офицера, который должен был обеспечить охрану в театре; и, наконец, удивительно слабое наказание, постигшее Кулябко - его просто уволили со службы. И еще стало известно,* что этот бывший лукьяновский Наполеон, впоследствии сделался страховым агентом - странное превращение.

Одной из причин все возрастающей ненависти к Столыпину со стороны крайне правых кругов был тот факт, что он отказывался играть им в руку в их яром антисемитизме. Столыпин, будучи реалистом понимал, что эксцессы в гонениях на евреев приносили России вред как внутри страны, так и заграницей. Уже в 1906 г. - сейчас же после того, как он возглавил правительство, он предложил Совету министров ввести некоторое смягчение в положение еврейского населения. Царь без всякого промедления и весьма решительно отказал:

"Мой внутренний голос настойчиво велит мне не брать ответственности за такое решение; я каждый день должен быть готов отвечать перед Богом** за вверенную мне государственную власть". - "Внутренний голос" Николая получил также поддержку двухсот полученных им телеграмм крайне правых с протестом против внесенного в Совет министров предложения.

Не имея возможности бороться с антисемитскими чувствами царя, Столыпин все же оказал в этом смысле сдерживающее влияние. После его смерти можно было наблюдать явное ухудшение в положении евреев и усиление состояния латентного погрома, выражающегося во все увеличивающимся выселением евреев из городов и деревень за уже переполненную черту оседлости.

Предлогом для этих мер было избавление местного населения от алчных еврейских купцов, и это несмотря на то, что много раз было доказано - русские купцы вполне способны были конкурировать с евреями в погоне за барышом и в (133) эксплуатации крестьян и горожан. Время от времени мужики жаловались, что они получали лучший и более дешевый товар от евреев, они по-видимому не испытывали никакого удовлетворения, когда их обирали свои же братья по крови.*

Правительство, как бы стараясь рекламировать и на Западе свою навязчивую идею о дискриминации евреев, стало вводить затруднения для иностранных евреев, желающих въехать в Россию; им или запрещали въезд или же ставили их перед ограничениями, не распространявшимися на других иностранцев. Такое поведение вызвало ряд протестов во многих странах, а в 1911 г. русское правительство получило унизительный выговор со стороны американского правительства, когда президент Тафт заявил, что такого рода ограничения являются нарушением торгового договора 1832 г.

Нельзя не задать себе вопрос, какова бы была судьба бейлисовского процесса, если бы Столыпин оставался бы жив и у власти. Ведь Щегловитов не мог в этом деле обойтись без помощи департамента полиции - департамента, в свою очередь являющегося ветвью министерства внутренних дел. Правда, начальник полиции Белецкий с готовностью сотрудничал с Щегловитовым, однако начальная фаза конспирации держалась в секрете от министра внутренних дел Макарова;

конечно, позже, когда Макарова заменил Н. А. Маклаков - уже больше не было надобности держать это дело в тайне. Но, даже имея поддержку царя, недостаточно было иметь несведущего или же попустительствующего министра внутренних дел - нужно было еще или держать в неведении или же добиться согласия премьер-министра.

Трудно вообразить Столыпина потворствующим гиблому заговору в деле Бейлиса; совсем иначе обстояло с заменившими его ничтожными людьми.

2.

Когда оглядываешься на прошлое - почти приходишь в ужас от той настойчивости, с которой царское правительство стремилось к своей гибели; и нигде это так ярко не проявилось как в кучке людей, сгруппировавшихся вокруг дела Бейлиса.

(134) Крайне правые элементы, на которые Николай и его администрация так надеялись, существовали в качестве парламентской группы только благодаря Столыпину. Когда после революции 1905 г. царь был принужден дать стране полу-конституционное правительство - первые две выборные Думы были преимущественно либеральные и левого направления. Обе Думы были Николаем с большой поспешностью распущены, а между второй и третьей, царь с помощью Столыпина нарушил эту полу-конституцию или же "Основные Законы", как их тогда называли.

Новая конституция содержала следующую преамбулу:

"Верховная самодержавная власть принадлежит Императору всея России. Подчиняться этой власти должно не только из страха и по совести, но также и по Божьему велению".

Еще важнее этого зловещего заявления (которое следует понимать буквально, а не как "защитника веры" английскими королями) было коренное изменение избирательного закона с целью дать преимущество правому крылу в Думе: в результате, в новой Думе составилось правое крыло из пятидесяти депутатов.*

Возможно, что Столыпин слишком поздно появился на политической сцене, чтобы спасти Россию; возможно также, что его методы были неверны; во всяком случае, он был значительной фигурой - решительный, мужественный, настойчивый. Желая умиротворить страну, он узаконивал террор справа, чтобы раздавить его слева; он прибегал, в еще не превзойденной форме к мерам известным как "меры усиленной охраны государственной безопасности". (Мы уже упоминали об этом законе, когда описывали, как произошла процедура ареста Бейлиса, именно в соответствии этому закону).

Столыпин также заменял гражданский суд военно-полевым в любой, означенной администрацией области. Таким образом можно было быстро расправляться с левыми политическими правонарушителями всех оттенков. Он действовал ловко и безжалостно; его кривые методы привели к созданию слова "Столыпинщина" и также "Столыпинский галстук", слова, напоминавшие о его вешательных подвигах.

Но у него также были и созидательные идеи. Он очень (135) хорошо отдавал себе отчет, что условия жизни миллионов русских крестьян были невыносимы и был озабочен как бы предотвратить восстание.

Столыпин сделал усилие для создания среднего и высшего класса крестьянства, владеющего землей, и достиг в этом некоторых результатов. (Согласно защищавшему его биографу, он также надеялся, что конституция со временем будет более либеральной). Однако, история говорит, что он сам нарушил конституцию и, уступая крайне правым, допустил кровопролитие; уступками нельзя было привлечь крайне-правых на его сторону - они всегда играли ва-банк.

Столыпин всех разочаровал, и Николая и его приспешников; при всей его разрушительной для конституции работе, при всем его подавлении левых групп, в Столыпине все же оставалась определенная мера благоразумия, чему и свидетельствует его попытка смягчить участь евреев. И если мы не будем доверять слухам, что правые организовали убийство Столыпина, есть достаточные основания предполагать, что оставайся он жив, он не долго был бы у власти. Он потерял поддержку царя и правых кругов, а своим подлаживанием к ним он оттолкнул от себя и честных консерваторов. Что же касается либералов и радикалов - он им очень помог жестокостью своих методов выйти из владевшего ими оцепенения, когда страна не восстала против нарушения конституции.

Теперь, когда предстояли выборы в 4-ую Думу, правые "вкусив крови" (банальная эта фраза как-то особенно остро воспринимается в связи с бейлисовским делом) - захотели большего. Еврейский вопрос как один из главных в этой возобновившейся борьбе, должен был быть поставлен в первую очередь.

Вот как Кеннан описывает положение за семь месяцев до убийства Столыпина в сентябре 1911 г.: "Позиция правительства частью определилась ненавистью царя к евреям, частью политическими соображениями. У министерства не было в Думе надежного большинства; умеренные консерваторы (в их руках содержалось равновесие по отношению к крайне правым) были недовольны репрессивными мерами Столыпина; они склонны были присоединиться к конституционным демократам (136) (т.е. к либералам). В феврале 1911 г. - 166 депутатов Думы внесли законопроект о полном уничтожении черты оседлости для евреев и очень этим встревожили и царя и министров".

Законопроект не имел ни малейшего шанса пройти в общем собрании Думы - он умер еще в комиссии; однако он указывал, что либеральный дух еще жив.

Крайне правые, считая, что контр-террор Столыпина недостаточен, и потеряв с ним терпение, искали какого-то выпада, боевого клича, способного раз навсегда выбить почву из-под ног либералов в предстоящих выборах. И вот тут-то, как раз через месяц после представленного дерзкого законопроекта, случилось убийство Ющинского и поднятые Голубевым крики о ритуальном убийстве.

Может быть, это и было то, что нужно! - Таким образом, началась уже рассказанная нами переписка между группами Голубева - Чаплинского в Киеве и Щегловитова - Белецкого в Санкт-Петербурге. Сначала администрация соблюдала некоторую меру осторожности, затем со все увеличивающимся безрассудством она стала рыть сама себе яму.

Много лет тому назад служащий зоологического сада в Дурбане, Южной Африке, объяснял нам как ловят обезьян; узкое отверстие, недостаточное, чтобы обезьяна могла просунуть в него свою лапу, пробуравливается в кокосовом орехе и орех этот кладут на землю в тех местах где водятся обезьяны. Затем ждут, пока обезьяна подойдет, с трудом просунет свою лапу в отверстие и наберет в нее целую горсть мякоти плода; обратно она уже не может вытянуть лапу не выпустив из нее мякоти, чего она ни за что не сделает. Когда человек к ней приближается, обезьяна старается удрать таща за собой кокосовый орех - тяжелое бремя. Вот тогда ее легко можно схватить, но, даже попав в плен, она отказывается разжать лапу, и кокос приходится расколоть пополам.

(137)

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВТОРАЯ ФАЗА

Глава одиннадцатая

ТЕ ЖЕ И... КРАСОВСКИЙ...

К весне 1912 г. администрации, как мы это уже видели, неясно было ее положение в деле Бейлиса. Все чем ей удалось заручиться были невнятные показания фонарщиков и Волковны, еще более удивительным донесением шпиона-арестанта Козаченко, а в качестве главного блюда - показанием Василия Чеберяка.

19-го апреля губернатор Гире писал помощнику министра внутренних дел: "Согласно полученным мною сведениям нет сомнения, что дело это закончится оправданием подсудимого". Однако к этому времени Киев уже потерял инициативу и возможно, что ее уже не было в руках у Щегловитова - судьба этого дела уже находилась в руках крайне правых организаций и значение его раздулось в национальном масштабе.

После того как Щегловитов фактически заверил царя, что Бейлис был одним из убийц, у администрации уже не было возможности повернуть оглобли назад, и ей только оставалось продолжать свой путь в надежде что что-либо более правдоподобное удастся придумать для обвинения.

Осуждение Бейлиса, во всяком случае, являлось второстепенным по важности фактором; если бы удалось убедить присяжных вынести вердикт перед народом и перед всем миром что ритуальное убийство имело место - победа все-таки была бы очень велика.

Пока что, для того чтобы возможно было маневрировать, самым срочным было скрыть, что администрации известно было о виновности Чеберяк и "тройки". Ведь согласно письму полковника Шределя: "Оправдание Бейлиса могло бы привести (138) к вполне понятному выговору администрации за поспешность ее выводов и выявленную ею односторонность во время следствия". Но все это, конечно, было бы ничто по сравнению со скандалом если бы выяснилось, что администрация намеренно скрыла всю очевидность, указывающую на вину Чеберяк и ее банды.

Тут уже ставился вопрос не только о конспирации и о порочности правосудия, но на карту ставился весь построенный миф ритуального убийства. Создатели его. не только были бы лишены возможности увековечить его, но еще и были бы схвачены за руку и вместо бурного проявления антисемитских чувств пронеслась бы волна отвращения к администрации... "так вот значит как оно было сделано!..." - Даже неисправимые галлюцинирующие антисемиты были бы взбешены и кричали бы: "неуклюжие идиоты"!

Вот чем объясняется увольнение и преследование начальника розыска Мищука и еще более крутой поступок - увольнение такого важного лица как прокурор Брандорф. Вот почему чиновник уголовного розыска Красовский тоже был снят с дела и отправлен в провинцию на свою прежнюю должность. Киевская же администрация все еще была в поисках человека способного собрать последние улики против Чеберяк и держать их в резерве в случае надобности для самозащиты.

Третий по счету следователь, приставленный к делу Бейлиса был Кириченко. Это был тот самый Кириченко, который допрашивал Женю и видел, как Вера Чеберяк подавала сыну отчаянные знаки. Почему выбор пал на Кириченко трудно понять; казалось бы, что скорее надо было предпочесть человека с малыми способностями, чем ученика и поклонника разжалованного ими Красовского попавшего в немилость за то, что он отказался себя обесчестить, присоединившись к конспираторам. Но вот именно так оно и произошло, после Красовского Кириченко получил назначение и он начал работать под начальством Иванова.

2.

В то же время администрация по-прежнему не унималась; Красовский (также как Мищук и Брандорф) должен был быть (139) наказан. Ведь из всех троих он оказался самым хитрым притворившись сначала, что он верит в версию ритуального убийства. Официальный документ о переводе Красовского на другое место гласит следующим образом: "Он вернулся на свой прежний пост - главы волостной полиции".* Тут и намека не было на какое-либо наказание, и этого нельзя было так оставить. Однако в течение четырех месяцев его не трогали; но в январе 1912-го г. он был выброшен вон - таким образом, способный и находчивый чиновник освобождался от обязанности сохранять служебную тайну. Решение его продолжать частным порядком следствие по делу Бейлиса вытекало из двух повелительных двигателей: из горечи обиды и жажды мести.

В течение трех месяцев Красовский еще оставался в своем деревенском доме предаваясь горьким размышлениям. Затем, в апреле 1912 г. он снова появился в Киеве и, приступив к своим собственным розыскам, стал очень опасен. Появились подозрения (вполне потом подтвердившиеся), что он вошел в сношения со своим бывшим помощником Кириченко, и что Кириченко тайно ему помогал. Таким образом, Красовский получил двойное преимущество - свободу своих действий и доступ к планам заговорщиков.

Спустя больше чем через год, на суде, по этому поводу разыгрывались настоящие патетические сцены. Когда сотрудничество Кириченко и Красовского выплыло наружу, государственный прокурор Виппер, вне себя от гнева, крикнул, обращаясь к Кириченко: "Вы осведомляли Красовского о ходе дела, зная, что он был отставлен от следствия? - он представлял вас как своего выдающегося ученика,** а вот вы позволяли себе разглашать информацию неофициальному лицу?!".

Кириченко: "Я действовал в интересах дела; т.к. Красовский мой бывший начальник, им занимался - я его осведомлял". Прокурор: "Так это вы в интересах дела осведомляли своего бывшего начальника? Я это не совсем понимаю".

Голубев и его помощники тоже не могли понять "предательства" Красовского, и его притворства будто он верит в версию ритуального убийства. Однако, на суде, Красовский наконец-то имел возможность говорить откровенно: "Мне было ясно, что и Голубев и другие члены монархических (140) организаций фанатично верят что было совершено ритуальное убийство; вся их печать только и была этим заполнена, и они разражались дикими воплями когда встречали малейшее противоречие. Поэтому я считал более разумным не спорить и говорить им: "Может быть убийство и было ритуальным". Некий Размитальский* (темная личность, правая рука Голубева), давая показание почти плакал, так он был потрясен вероломством Красовского: "Я считал его установку безукоризненной, в полном согласии с печатаемыми статьями; я вполне ему доверял и был им чрезвычайно доволен".

Вскоре после появления Красовского в Киеве, его вызвал к себе судебный следователь; к этому времени честный и упрямый Фененко был уже снят с дела, его заменил посланный Щегловитовым из Санкт-Петербурга знаменитый антисемит Машкевич. Вот Машкевич и хотел узнать, что именно происходит и Красовский ему весьма дерзко ответил: "Благодаря вмешательству правых организаций это дело не могло нормально развиваться; они думают, что это убийство было ритуального характера, а я убежден, что это обыкновенное убийство, совершенное из мотивов мести** профессиональными убийцами".

Ровно через четыре дня Красовский был арестован по обвинению в присвоении имущества подсудимого при исполнении служебных обязанностей; он якобы в 1903 (т.е. давностью в девять лет) конфисковал у арестанта 16 копеек! - По такому обвинению Красовский содержался в тюрьме в течение шести недель, затем его судили и оправдали в киевском окружном суде. После этого он возобновил свои розыски с удвоенной энергией и со значительными результатами.

3.

Появление нового лица в бейлисовском Деле может послужить примером как в преследовании серьезной цели иногда нельзя игнорировать советы хлопотливого и дурашливого человека. Журналист Бразуль-Брушковский*** (впоследствии мы его будем называть просто Бразуль), работавший в киевской ежедневной, либеральной газете "Киевская Мысль", вбил себе в голову, что он сможет раскрыть правду в бейлисовском деле; (141) он уговорил в этом свое начальство, и к концу 1911 г. получил полномочия.

Бразуль был женат на еврейке, поэтому у него были причины сентиментального характера в его решении обелить Бейлиса, разоблачив против него заговор. К тому же он надеялся (как он в этом признался на суде) приобрести известность и получить прибавку жалования. За ним также надо признать упрямство и настойчивость - он работал над делом почти целый год.

Бразуль был журналистом средних способностей - детективом он был просто смешным. Будучи уверен, что Вера Чеберяк в преступлении не участвовала, но благодаря своим связям в преступном мире могла бы разузнать кто был настоящим убийцей, он стал ее обхаживать; в течение шести месяцев он ее угощал и также давал маленькие подачки деньгами и все это потому что он верил, что она искренне хочет ему помочь. Он верил каждому ее слову уже после того как каждый имевший с ней в какой-то мере дело, знал что среди разных непривлекательных свойств ее характера, она была еще патологической лгуньей. Сотрудник Бразуля по газете, с которым он ее в ресторане познакомил, проведя с ней полчаса, предупредил его: "Эта женщина по-видимому лжет всегда даже если и думает что говорит правду, а если она говорит во сне то по всей вероятности тоже врет".

Но доверие Бразуля к Чеберяк ничем нельзя было поколебать; на суде он сказал: "Создаваемая ею атмосфера заставляла меня ей верить". Таким образом он ей поверил, что француз Миффле (ее молодой любовник) был одним из убийц Андрюши, и она его еще потому хочет уличить, что сестра Миффле отравила ее детей. Он ей также поверил, что одного из главных участников убийства можно найти в Харькове, и она сможет ему дать ценные сведения о нем, если он ее повезет в Харьков.

Если бы Бразуль был единственным попавшимся на удочку харьковского мифа беда была бы еще не велика; к несчастью ему удалось уговорить адвоката Бейлиса, Марголина, что именно теперь в деле наступает решающая фаза (1911 г.) и участие в ней Марголина является необходимым. И вот тут (142) Марголин совершил самую свою большую ошибку; он был юристом и должен был знать, что если его встреча с Чеберяк всплывет наружу, он потеряет право защищать Бейлиса; так оно и случилось - Чеберяк уже об этом позаботилась. Ее версия о встрече с Марголиным произвела на суде сенсацию. Она отрицала, что поездка в Харьков сделана была по ее инициативе; наоборот, это Бразуль своими запугиваниями заставил ее поехать; он также обещал познакомить ее с членом Думы "важным человеком", который поможет ее мужу снова получить службу, потерянную им из-за дурной славы всего этого дела. Она сказала что поехала в Харьков неохотно, в страхе, ожидая сама не зная какой беды. В гостинице, войдя в комнату она быстро написала свое имя на незаметной части стены и вырвала страницу из календаря, чтобы иметь возможность доказать что она там была (трудно себе представить чтобы запуганная, заплаканная женщина подумала о таких предосторожностях).

На суде ее рассказ последовательно развертывался следующим образом: сначала ее повезли из ее скромной гостиницы в самую дорогую в Харькове; там она встретилась с "членом Думы" - никем иным как Марголиным - вот "тем самым мужчиной, что тут теперь сидит в зале суда"; так как он не хотел с ней встречаться в Киеве, он попросил Бразуля устроить эту встречу в Харькове. Но для чего же он хотел ее видеть? - Для того чтобы предложить ей сорок тысяч рублей, если она возьмет убийство Ющинского на себя. И он, Марголин уже о ней позаботится; пусть она только подпишет сознание своей вины, а он устроит так, что самые знаменитые адвокаты России защитят ее от суда.

Марголин, давая показание, подтвердил, что он действительно разговаривал с Чеберяк. Будучи в Харькове по делу не имеющему отношения к Бейлису, он согласился на эту встречу чувствуя что пожалуй делает ошибку. Он уступил пристававшему к нему его старому другу Бразулю, честному человеку, но совершенно неспособному вести такого рода расследования - их следовало предоставлять профессионалам.

Прокуратура полностью использовала харьковский инцидент, а для правой печати этот день в суде много значил.

(143) Подумать только! - тайная встреча богатого еврея с главной свидетельницей обвинения, и как следствие отстранение Марголина от защиты Бейлиса и прочее и прочее. История эта была бы даже еще более эффектной, если бы Чеберяк не потеряла всякую меру, когда врала; если защита не могла отрицать что Бразуль оказался простофилей, а Марголин неосторожен, то с другой стороны обвинителей бросало в кровавый пот когда они должны были притворяться, что серьезно относятся к показанию преступницы и проститутки, будто она могла, поверить Марголину, что он сначала даст ей деньги а затем гарантирует ее неприкосновенность. Тем не менее, прокуратура получила удовлетворение, когда поставила Марголина в неприятное положение.

Что именно Вера Чеберяк надеялась извлечь из харьковской поездки кроме разве маленькой добычи, мы догадаться не можем;* и также, зачем она вдруг сделала дикое заявление, что Миффле был одним из убийц Андрюши, а сестра его отравительница ее детей? - Мы только знаем что легковерный Бразуль тут же попался и на эту удочку и в январе 1912 г. представил следователю "серьезные улики" о вине Миффле и снова стал опять вовлекать некоторых членов семьи убитого мальчика.

Все эти "улики" выеденного яйца не стоили, однако они попали в газеты и этот факт в отличие от плеснутой его любовницей ему в лицо серной кислоты, привел Миффле в ярость. В преступном мире донос никогда не прощается; Миффле появился у следователя и разъяснил целый ряд никогда не раскрытых преступлений; из-за запутанности бюрократической волокиты, несмотря на покровительство Чаплинского и Голубева, Чеберяк была осуждена за воровство и провела в 1912 г. короткое время в тюрьме. Мы также с удивлением отмечаем, что несчастный муж, Василий Чеберяк не мог просить покровителей своей жены помочь получить ему работу; они даже не предотвратили выселение семейства Чеберяк из старой их квартиры.

Все нами рассказанные промахи Бразуля и многие другие им совершенные не существенны для главной сути нашего повествования; мы на них только указали чтобы еще раз (144) отметить что пути Господни неисповедимы. Благодаря простодушию Бразуля, Красовский получил такие неопровержимые доказательства вины Чеберяк и Тройки, что администрация принуждена была уничтожить первый составленный ею обвинительный акт, отказаться от назначенной на 25-ое мая 1912 г. сессии суда, и снова начать озираться как бы найти новые методы и новый материал чтобы заполучить Бейлиса в ловушку.

4.

До возвращения Красовского (весной 1912 г.) в Киев с целью преследовать свое частное следствие, Бразуль работал самостоятельно и как мы только что видели с далеко не блестящими результатами. Поэтому не приходится удивляться, что Красовский хотел от него избавиться и отказывался от его настойчивых предложений о совместной работе. К счастью Бразуль, как и свойственно репортеру газеты, не был обидчив, он не мирился с отпором, оказанным ему Красовским и надоедал ему с новыми "нитями" как бы случайно к нему попавшими, ведущими к расследованию дела.

Некий молодой человек по имени Сергей Махалин проживал зимой 1911-1912 гг. вблизи Киева, в деревне. Он был революционером без какого-либо специального революционного ярлыка, а может быть и со многими ярлыками одновременными или же чередующимися; из объемистого материала его показаний на суде мы можем только вывести что он любил простой народ и ненавидел царский режим.

Он сказал на суде, что, будучи мальчиком 13-14 лет он был свидетелем погрома и, хотя он не был евреем, ужас этого зрелища глубоко запал ему в душу и навсегда определил последующий курс его жизни. В шестнадцать лет он уже был активным работником и в первый раз арестован за "экспроприацию" (официальное наименование для грабежей совершенных в пользу кассы революционных партий).

К тому времени, когда он достиг совершеннолетия и появился на сцене бейлисовского дела, Махалин уже успел отбыть три раза тюремное заключение. У него уже были разного рода занятия - он служил железнодорожником, состоял (145) студентом агрикультурного института, давал частные уроки. У него была мечта в жизни (странная для революционера) стать оперным певцом. Однако, что было совсем не необычным среди революционеров - он был двойным агентом и также как Богров служил в Киеве под ведомством Иванова.

К сожалению, в интересах Иванова, этот эпизод в жизни Махалина был на суде замолчан, и он только всплыл наружу во времена следствия Чрезвычайной Комиссии в 1917 г. В 1911 г. взаимоотношения его с Ивановым прервались - к этому времени Махалин уже проживал в деревне и зарабатывал себе на жизнь частными уроками; заработок его был мизерным т.к. он никогда не отказывал неимущему ученику; распространять "лучи просвещения", как он выразился на суде, было для него важнее, чем есть хлеб с маслом.

К концу того же 1911 г. он получил от своего деда маленькое наследство и тут, не меняя ни своей деятельности, ни своих принципов, он дал волю новой, совсем не вяжущейся с его революционными взглядами, амбиции - он стал одеваться как денди; появление его на суде в фатовской одежде дало повод государственному прокурору для саркастических замечаний.

Махалин в первый раз услышал о бейлисовском деле в 1911 г. - это убийство его заинтересовало своей предпосылкой, что оно было ритуального характера; банальное убийство его бы не касалось, но подстрекательство к погрому задевало его за больное место, снова погружало его в кошмарное переживание его детства и принуждало к действию. К тому же, также как и Богрову ему нужно было реабилитировать себя в глазах революционеров подозревавших что он двойной агент и работает на Охрану. И вот ему пришло в голову, что он лучше всего достигнет этой цели, если поможет раскрыть конспирацию администрации относительно ритуального убийства.

В том, что тут был заговор и конспирация (даже если бы Бейлис оказался одним из убийц Ющинского), у него сомнений не было, однако он решил действовать с большой осторожностью и ждал несколько месяцев пока не представился случай. В январе он прочел статью Бразуля обвинявшего Миффле и членов семьи Ющинского. Он вспомнил, что как-то однажды (146) встретил Бразуля и стал размышлять захочет ли буржуазный журналист с ним сотрудничать; еще через месяц он решился рискнуть - устроил с ним секретную встречу и предложил свои услуги.

Все случилось так как Махалин этого и ожидал; Бразуль встретил его холодно; он понимал что у Махалина (революционера крайне левого крыла) были свои личные мотивы для желания принимать участие в расследовании; своими личными качествами он также не произвел на него особого впечатления и вообще казался Бразулю совсем не тем сотрудником какого он искал.

Бразуль, со своей стороны, произвел на Махалина еще менее благоприятное впечатление. На суде он о нем сказал:

"Он легкомысленный болтун - неопытен и безответственен". Несмотря на отсутствие взаимной симпатии, Махалин настаивал на сотрудничестве и Бразуль, в конце концов, ему уступил. Тут надо добавить, что Махалин совсем не видел себя или Бразуля на главных ролях в этой драме; для главной роли он имел ввиду своего друга, тоже революционера, но много старше его, некоего Караева, человека с интересным прошлым и исключительного характера.

В Караеве мы снова встречаем личность, прямо сошедшую со страниц романа Достоевского "Бесы". Давая показание у следователя за год до суда он заявил, что он дворянин, уроженец Кавказа, православный. Полицейский отчет прочитанный о нем на суде гласил, что этот человек был в ярой оппозиции к существующему строю; в двадцать пять лет он уже успел отбыть четыре раза разные сроки тюремного заключения, начиная от нескольких месяцев до трех с половиной лет. Хотя его преступления были исключительно политического характера, сам он (из глубокого сострадания к "униженным и оскорбленным") не делал различия между уголовными и политическими. В его глазах всякий имевший столкновение с администрацией автоматически становился ее жертвой и мучеником; каждый попавший по какой бы то ни было причине в тюрьму был врагом режима - т.е. революционером. Караеву еще не было двадцати пяти лет, когда о нем уже создавались целые легенды в преступном мире.

(147) Арестанты, гангстеры, воры, сутенеры, не имея возможности вникнуть в его философию тем ни менее с благоговейным трепетом относились к его похождениям, особенно к его аррогантному поведению по отношению к власть имущим.

Красовский, слушая полицейский рапорт о Караеве на суде, заявил о нем: "Он бунтовщик - никогда ни перед кем не унижался". Будто бы был случай, когда во время допроса в тюрьме он пожаловался на зубную боль и городовой стал над ним издеваться - он схватил со стола лампу и швырнул ее на пол; позже, он будто бы убил этого городового, его за это судили и оправдали. Всем этим историям почти невозможно поверить, но когда о них было рассказано в суде никто их не оспаривал.

"Вот этот человек нам необходим для расследования бейлисовского дела", сказал Махалин Бразулю. "В мире преступников он почетный член, знает там все ходы и выходы, умеет говорить на их языке; все что ему нужно сделать спросить кто совершил убийство".

К этому времени Караев только недавно выпущенный из тюрьмы тоже жил вблизи Киева. И также как и Махалин и Богров он или служил в Охране или же был заподозрен своими товарищами, что он ведет двойную игру и он тоже чувствовал что должен себя перед ними реабилитировать (приходится поражаться как вообще могли в Охране или же в революционных Кругах кто-либо кому-либо доверять).

Махалин скоро выяснил, что Караев выдавал этому врагу человечества полиции, любивших его и доверявших ему убийц.

Когда оба молодых человека встретились в гостиничной комнате в Киеве и Махалин объяснил чего он хотел и чего нельзя было объяснять письменно Караева взорвало; он так был взбешен, что даже выхватил револьвер чуть ли не собираясь застрелить Махалина. Он стал бегать взад и вперед по комнате, громко выражая свое безграничное возмущение и отвращение к подобной идее; тут, по его мнению, никакой не было реабилитации, а напротив настоящее предательство подтверждающее фиктивное, в котором его обвиняли, да и одна мысль о том как он будет расставлять капкан своим (148) сотоварищам-"революционерам" (хотя бы и второго разряда), была ему глубоко противна. В конце концов, он стал понемногу успокаиваться и у Махалина появилась возможность высказать ему свою точку зрения: ведь убийцы Андрюши Ющинского не были рядовыми преступниками, т.е. несчастными жертвами существующего строя; они были частью этого строя, погромщики, согласные участвовать в ужасном заговоре против народа. Ведь в этом деле произошло одно из двух: или убийцы симулировали ритуальное убийство и в этом случае это были самые ужасные подонки, не заслуживающие никакого снисхождения или же они не имели намерения нарочно симулировать ритуал, но в этом случае их обязанностью было повиниться перед народом, а не позволить заговорщикам делать свое страшное дело.

Если бы он (Махалин) сам был способен раскрыть это дело он бы не обращался к Караеву. Но со своей изощренной речью и манерами, которых он никак не смог бы от них скрыть, он был чужим человеком в мире преступников. Стоило бы ему только раскрыть рот, и они тут же бросились бы на него, как волчья стая.

Кончилось тем, что Караев сдался. Таким образом при посредстве Бразуля, Красовский вошел в контакт с Махалиным а благодаря ему, с Караевым.

Бывший сыщик и оба революционера приближались друг к другу с большой опаской; Красовский, и без того неохотно сотрудничавший с доверчивым и болтливым Бразулем, понимал, как ему было опасно водиться с революционерами. Со своей стороны, Махалин и Караев, если знали прошлое Красовского, должны были чувствовать к нему сильнейшее отвращение. Но Красовский работал под вымышленным именем и он уверил их, что ведет частное расследование, что как мы видели было правдой. Однако через короткое время они оба узнали что Красовский на самом деле был всем известной Немезидой преступного мира!

Но к этому времени главная черная работа уже была проделана и все улики, и вместе взятые и каждая в отдельности, с поразительной последовательностью указывали на "тройку". Особое везенье наших трех частных детективов состояло в (149) том, что они имели дело только с одним из членов "тройки", а именно с простаком Сингаевским; Латышева уже не было в живых, а Рудзинский отбывал наказание в Сибири за вооруженный грабеж. Конечно была Вера Чеберяк (ее многострадальному хозяину удалось наконец-то её выселить и она больше не жила на Лукьяновке), но в то время как от неё ничего нельзя было добиться, с полуидиотом Сингаевским можно было легко справиться.

Государственный прокурор в сжатой форме характеризовал его на суде: "Господа присяжные заседатели - вы его видели! - он вор и замечательный взломщик, но при том он такой болван, что его даже нельзя было выучить читать и писать - ясно, что он доверился Караеву".

"Доверился", пожалуй, недостаточно сильное слово - Сингаевский был совершенно потрясен, когда третье лицо представило его легендарному Караеву. Чем он заслужил такую честь и что Караев от него хотел? Караев ему объяснил: в виду было "большое" дело... "мокрая" работа... Необходимо освободить очень важного заключенного - для этого может быть понадобится убить с десяток людей. Нужны люди "чья рука бы не дрогнула", а дело будет хорошо оплачено.

Объятый трепетом благоговения и восторга Сингаевский обещал найти еще другого человека, за которого он может головой ручаться. Оставшись наедине с Караевым он начал болтать о деле Ющинского, о том, как полиция хотела пришить это убийство ему и его товарищам - Рудзинскому (теперь в Сибири) и Латышеву (уже мертвому). На этом месте Караев прервал разговор - он уже предвидел признание и хотел иметь свидетеля.

Во время следующего свидания в комнате Караева присутствовал также Махалин; и вот тут - после некоторого прелиминарного разговора о "деле", Караев вернулся к убийству Ющинского. Обращаясь к Махалину и указывая на Сингаевского, Караев сказал: "Вот настоящий убийца Ющинского" - потом повернувшись к Сингаевскому он спросил: "разве не так это было"? - на что Сингаевский ответил: "Да, это была наша работа". - Он продолжал болтать и стал обвинять Рудзинского, что тот испортил "работу", так как по его (150) мнению не следовало тело "ублюдка" запрятывать так близко от квартиры Чеберяк, его надо было бросить в Днепр.

Караев прямо его спросил: "Почему же вы сделали такую поганую работу? зачем нужна была вся эта резня? "На это Сингаевский саркастически ответил: "Это Рудзинский так решил своей министерской головой". Однако Сингаевский должен был признать, что именно Рудзинский в трудный момент (еще до того как его отправили в Сибирь) проявил настоящую изобретательность. Тут еще были две девицы, Катерина и Ксенья Дьяконовы, которые слишком много знали и, по мнению Сингаевского, их следовало убрать да еще и несколько других людей, но самое спешное было найти для "тройки" алиби, и вот Рудзинский его и придумал.

Вот как это получилось: 18-го апреля 1911-го г. т.е. через пять недель после убийства Ющинского, Рудзинский, тогда еще на свободе, присутствовал на панихиде по убитому Андрюше и там он услышал, что время убийства, предполагаемое полицией (конечно ошибочно) было в ночь на 12-ое марта. И тут Рудзинского осенила блестящая мысль: если в полиции думали что убийство было совершено в ночь на 12-ое, все что тройке надо было сделать - это сознаться* что они в эту ночь грабили оптический магазин на главной торговой улице Киева и, следовательно, были "заняты" на довольно большом расстоянии от Лукьяновки и никак не могли быть одновременно в двух местах.

В этом месте своего рассказа Сингаевский хитро подмигнул и добавил: "Лучше получить четыре года за грабеж, чем двадцать за убийство". На этом они и порешили; в условленное время Рудзинский появился перед следователем, а Сингаевский перед прокурором и они оба принесли повинную в грабеже. Они были спокойны, что алиби их обеспечено до тех пор, пока не выяснилось, что слухи о том, что убийство было совершено 12-го марта ночью подслушанные на панихиде по Андрюше, (версия много раз в печати повторенная и даже появившаяся в "Еврейской Хронике", в Лондоне) не соответствовали тому, что было известно полиции.

Вскрытие тела показало что мальчик был мертвый через четыре часа после того как он съел свой завтрак в 6 ч. утра.

(151) Таким образом оказалось, что дорого стоившее "тройке" алиби не было таким верным, как сначала казалось; но все-таки оно имело некоторую ценность ведь было мало вероятно, что совершив утром убийство они в ту же ночь учинят грабеж.

Результат этого сенсационного признания был таков, что ни одна министерская голова, а может быть и целый кабинет министров не могли бы его предсказать. Их признание просто было выкинуто из судебного протокола и не фигурировало на суде. Во время процесса Сингаевский и Рудзинский снова повторяли и настаивали, что в ночь на 12-ое марта они грабили оптический магазин и приводили много подробностей этой своей деятельности. Факт остается фактом, что признание их было отвергнуто.

Караев повторил со всеми подробностями перед судебным следователем разговор, произошедший 18 июня 1912-го г. в номере его гостиницы; его огласили на суде и признание Сингаевского было подтверждено Махалиным. Но самому Караеву не разрешили появиться на суде - он был для администрации слишком опасным человеком. Вскоре после сделанного им заявления у следователя он был арестован и по административному приказу сослан в Сибирь, в Енисейск, где он содержался под строгим надзором.

Требования защитников Бейлиса ни к чему не привели; в полном пренебрежении к закону, губернатор Енисейска получив повестку с вызовом в суд Караева, отказался отпустить самого опасного свидетеля в бейлисовском деле, а за губернатором стоял Щегловитов.

Администрация хорошо сделала, помешав Караеву появиться в суде; при его знании из первоисточника о сути дела, при его бесстрашии, надменности, презрении к властям, его присутствие на процессе повлекло бы за собой катастрофу для прокуратуры.

Почему же позволили Махалину (правда не такой грозной фигуре как Караев) явиться в суд? - Но тут можно было бы с такой же логикой задать себе вопрос, почему администрация вообще не изгнала всех свидетелей защиты и не вела этот процесс по сталинскому методу? На это нужно было бы ответить, что она не могла этого сделать. Россия еще не была (152) тоталитарным государством и ее администрация могла только до известного предела "исправлять" судебное производство. Конечно тайным образом она могла идти и шла гораздо дальше, но и тут были свои границы в стране где существовала либеральная печать, где работали способные издатели и журналисты и где определенный сектор самой администрации выражал свое недовольство.

Между конспираторами, фактически, было сильное расхождение по поводу предела, за который уже не следовало переступить. Полковник Иванов стоял за то чтоб Махалина тоже не впускать в залу заседания; в конце концов, он уступил, но при условии, что Махалин со свидетельской скамьи не будет говорить о своей причастности к Охране. Конечно не было опасности что сам Махалин об этом упомянет; уже не говоря о впечатлении в революционных кругах, ценность его свидетельских показаний, если бы он сознался что шпионил для полиции, была бы сильно ослаблена если не совсем уничтожена.

Однако, именно по этой причине, покровитель Голубева Замысловский (самый способный из всех прокуроров выступавших на процессе) хотел, чтобы объявлено было публично, что вот идеалист-революционер, провозглашавший о своей любви к простому народу... получал деньги от Охраны... Он тем более этого хотел, что понимал - Махалин, после Караева, был самым опасным свидетелем для обвинения. Замысловский своего не добился и чуть ли не покинул процесс.

5.

Когда Бразуль в январе 1912г. напечатал свое бессмысленное обвинение против Миффле и членов семьи Ющинского, это нисколько не повлияло на планы администрации назначить начало процесса на 25-ое мая. Но положение круто изменилось, когда в начале мая Бразуль стал печатать в "Киевской Мысли" целый ряд статей, в которых он обвинял Чеберяк и Тройку.

Администрация вдруг столкнулась с убийственным фактом, что защита по-видимому попала в самую точку, и возможно, имела непреложные улики против людей, бывших и у (153) обвинителей на сильнейшем подозрении. Начались лихорадочные совещания между Киевом и Петербургом тем более, что тут еще прибавлялись опасения губернатора Гирса и министра внутренних дел Макарова: вероятное оправдание Бейлиса повлияет на предстоящие выборы. В конце концов, открытие процесса 25-го мая было отменено и все судопроизводство возвращено государственному прокурору.

Поведение Иванова вполне соответствовало степени испуга администрации; он призвал к себе Бразуля и жестоко его изругал за то, что тот губил всю вложенную им (Ивановым) работу в дело Бейлиса.

6.

В течение второго предварительного следствия начавшегося немедленно после того как первое было аннулировано, администрация стала неистово искать новых улик. Имевшийся у нее в руках материал состоял из показаний мужа Чеберяк 20-го декабря 1911 г. о том, как за несколько дней до убийства, его сын Женя прибежал домой и рассказал, как Бейлис прогнал его и Андрюшу со двора кирпичного завода.

Это заявление было сделано через четыре месяца после Жениной смерти, и мы уже видели как администрация к нему отнеслась. Снова начавшийся допрос Веры Чеберяк сначала ничего нового не дал, но 10-го июля 1912-го г. т.е. через 11 месяцев после смерти сына, она вдруг вспомнила, что Женя, умирая ей сказал что в утро убийства, он и Андрюша пошли на кирпичный завод и что Бейлис Андрюшу утащил.

До тех пор, Вера общим числом дала пять показаний до и после Жениной смерти, и она никогда даже не намекнула на такой первейшей важности факт. Ей потребовался целый год, чтобы о нем вспомнить! Затем последовало второе не менее ловкое проявление вернувшейся памяти Чеберяк, на сей раз исполненное маленькой Людмилой, единственным ее ребенком, оставшимся в живых.

11-го Августа 1912 г. т.е. через год и пять месяцев после убийства Андрюши, девочку привели на допрос к новому (154) следователю Машкевичу присланному из Петербурга чтобы заменить Фененко. К этому времени Людмиле минуло девять лет, что означает, что ей было семь с половиной когда описываемый ею инцидент будто бы произошел.

Она заявила, что в день убийства, около восьми часов утра Андрюша пришел к ним на квартиру и предложил Жене пойти кататься на глиномешалке; она, младшая сестра Валя и еще несколько детей, включая дочку сапожника Наконечного (того самого честного соседа, по собственному почину мужественно вмешавшегося и заставившего фонарщика на очной ставке у следователя отказаться от поклёпа на Бейлиса).

Официальный рапорт заявления Людмилы был зарегистрирован следующим образом: "дети пролезли через щель в заборе во дворе завода и стали кататься на глиномешалке; вдруг они увидели Бейлиса и еще двух евреев направлявшихся к ним и они бросились бежать, но Бейлис успел схватить Андрюшу и Женю. Жене как-то удалось вырваться, но Андрюшу два еврея стали тащить к печи. Ее сестра Валя, самая маленькая, когда убегала была позади других детей и тоже это видела".

Теперь читатель имел уже возможность познакомиться со всеми уликами собранными против Бейлиса ко времени открытия процесса; весь остальной материал оглашенный на суде состоял из неопределенных слухов и подоплеки касающейся его происхождения. Тот факт, что Бейлис занимался распределением мацы при жизни старого Зайцева был разработан в качестве косвенных дополнительных улик. Обыкновенное шило употреблявшееся шорниками, неизвестно кому принадлежавшее, и во всяком случае непригодное для кровопускания было представлено как орудие убийства.

В течение двух дней весь состав обвинителей тяжело работал, стараясь впутать в убийство торговца сеном и соломой Шнеерсона (главным образом, потому что его однофамильцами были члены знаменитой семьи раввинов). На суде также было указано, что когда дети Чеберяк ходили к Бейлисам покупать молоко, они пугались встречавшихся им там евреев в "заграничной одежде". Такому факту обвинители тоже умудрялись придавать значение и их не останавливало, что у Бейлиса в (155) 1911 г. уже не было коровы, он ее продал годом раньше, чтобы иметь возможность заплатить за правоучение своего сына.

Значит, к Бейлису приходили евреи одетые в заграничную одежду и пугали христианских детей, и хотя это далеко еще не приравнивалось к тому чтобы их убивать и пить их кровь - все-таки это что-то прибавляло к общей картине. На суде было еще много представлено такого же хлама, все более и более невероятного и совсем не относящегося к делу, доказывающего только отчаянное положение администрации и отсутствие изобретательности у прокуратуры.

(156)

Глава двенадцатая

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ

Для того чтобы читатель мог полностью оценить всю степень разложения внесенного Щегловитовым в судебное производство, а также роль официальных лиц в заговоре против Бейлиса, мы должны рассказать о существовавших в России более полвека тому назад законах, касающихся судебной процедуры.*

Человек, заподозренный в преступлении, препровождался полицией к судебному следователю. Если после дальнейшего расследования его задерживали, это означало, что по заключению следователя, есть основание для судебного дела и в этом случае государственный прокурор приступал к составлению обвинительного акта. Затем обвинительный акт передавался в обвинительную палату апелляционного, суда (вернее, в судебную палату) в составе пяти судей. Эти судьи были последней инстанцией, окончательно решавшей должен ли обвиняемый предстать перед судом, и решали они это без заслушивания свидетелей, а на основании представленного им материала.

Мы должны теперь более подробно описать некоторую особенность русского судопроизводства, имеющую отношение к нашему повествованию: если преступление было такого рода, что жертва или же ее наследники могли предъявить иск и требовать денежной компенсации с преступника, они имели право приглашать частного адвоката в помощь государственному прокурору. Государственный прокурор и частный адвокат работали независимо друг от друга, но цель у них была общая - добиться осуждения подсудимого.

(157) В бейлисовском деле предъявлять к Бейлису иск в пользу Андрюшиной матери можно было только теоретически - Бейлис был бедным рабочим человеком и взять с него было нечего; хотя мать Андрюши никого ни о чем не просила, два известных адвоката добровольно предложили свои услуги и выступали в качестве ее представителей. С одним из них мы уже познакомились - это Замысловский (покровитель Голубева) депутат Думы крайне правого крыла. Вторым выступал московский присяжный поверенный Шмаков, хваставший, что у него никогда не было еврея-клиента и известный тем, что он обвесил весь свой кабинет карикатурами на еврейские носы.

Замысловский получил вознаграждение (будто бы за написанную им о деле Бейлиса книгу) за свои "добровольно" предложенные услуги в размере 25.000 рублей из особого фонда, которым располагал глава полиции Белецкий. Шмаков же работал побуждаемый исключительно своими идеалами.

Так как вопрос об иске в этом деле был только номинальный, настоящая причина, по которой Замысловский и Шмаков были приглашены выступать на процессе крылась в срочной необходимости получить подкрепление для прокуратуры.

Замысловский так хорошо работал, что затмил собой на процессе государственного прокурора Виппера.

Ввиду того, что оба эти "частные" присяжные поверенные играли такую важную роль на процессе, мы их будем называть (чтобы читатель не запутался) частными обвинителями, хотя это наименование технически и не точное.

Присяжные заседатели получали от судьи вопросные листы в ординарной или же в двойной форме. Если он выдавался в ординарной форме, он состоял только из одного вопроса: "виновен ли подсудимый в предъявленном ему обвинении?" - Если же вопросный лист предъявлялся в двойной форме то первым вопросом стояло: "было ли доказано что таковое преступление было совершено?"... и тут же следовало описание преступления. Если присяжные отвечали на первый вопрос в отрицательной форме - дело само собой прекращалось; если же ответ был утвердительным, тогда второй вопрос гласил: "Виновен ли подсудимый в преступлении описанном в первом вопросе?" - Выбор между ординарной или же (158) двойной формой вопросного листа имел в бейлисовском деле огромное значение.

Хотя коллегия суда на процессе Бейлиса и состояла из трех заседающих судей и согласно закону председательствующий судья играл только роль primus inter pares, (первый среди равных) - и мнение его могло быть отведено двумя его коллегами - на самом деле в зале суда раздавался один только голос председателя Болдырева, получившего от Щегловитова ввиду процесса специальное назначение на весь киевский округ. Именно он (за очень незначительными исключениями) вел допрос, увещевал, предостерегал, делал выговоры свидетелям и давал объяснения присяжным заседателям и он один вмешивался в частые и горячие стычки между враждующими сторонами и сам принимал участие в резком и порой язвительном обмене мнений. При нашем упоминании о суде или о судье мы будем иметь в виду именно Болдырева.

Как мы это уже отметили, в деле Бейлиса существовало два обвинительных акта; первый нас не интересует т.к. он был аннулирован в мае 1912-го г. (после того как Бразуль напечатал свою вторую серию статей - на сей раз обвиняя в убийстве Веру Чеберяк и Тройку). Поэтому мы будем говорить только о втором обвинительном акте, составленном после того как прокуратура усилила (или же надеялась что усиливает) свое положение, получив запоздалые показания Чеберяк о высказываниях ее сына Жени на смертном одре, и еще более запоздалые показания ее девятилетней дочки Людмилы Чеберяк.

2.

Обвинительный акт в процессе Бейлиса - один из самых удивительных документов когда-либо представленных суду.* - Он состоял из сорока одного мелко напечатанных столбцов содержащих бессвязное описание произведенного расследования, то тут то там утаивая материал а иногда ненужным образом его подчеркивая и предлагая взгляды экспертов на разные аспекты данного дела. Каждый присяжный заседатель должен был бы быть умным, образованным, сведущим человеком и (159) к тому же еще иметь возможность изучать и запоминать такой обвинительный акт в течение нескольких дней, для того чтобы иметь возможность вникнуть в его суть и проверить его содержание в противовес представленным на суде уликам.

В связи с оглашенным на суде обвинительным актом, мы теперь снова сделаем краткий обзор всего, только немного удлиненного материала, с которым читатель уже успел познакомиться.

Начинается он с того момента, когда было найдено тело Андрея Ющинского и описывается в каком состоянии было тело. Ни словом не упоминается о сделанном первом вскрытии тела полицейским врачом Карпинским, но зато дается отчет (в искаженном виде) о вскрытии произведенном профессором Оболонским и прозектором Туфановым с добавлением их заключения, указывающего на возможность ритуального убийства, как будто такое предположение относилось к произведенному вскрытию. Затем следует оценка эксперта Косоротова (купленная как мы уже видели за четыре тысячи рублей) тоже содержащая подозрение, что убийство было ритуального характера. Далее, в обвинительном акте описывается жизнь Андрюши, и перечисляются аресты различных членов семьи Андрюши и также Веры Чеберяк. О Чеберяк сделано было замечание, что хотя она и состояла в "постоянных сношениях с преступным миром", никаких серьезных улик о том, что она причастна к убийству найдено не было. Потом - очень коротко - об аресте "еврея Менделя Бейлиса", т.к. появившиеся "новые обстоятельства" позволили заподозрить его в убийстве Ющинского по мотивам религиозного характера.

Так как Бейлис был арестован 22-го Июля 1911 г. - эти "новые обстоятельства" могут только относиться к показаниям фонарщиков и. Волковны, с личностью которых мы уже знакомы.

Потом следует искаженная версия о работе Мищука без упоминания о преследованиях, которым его подвергали и также об его предании суду.

О частном расследовании Бразуля говорится довольно подробно, причем включено было вводящее в заблуждение резюме показаний Махалина и Караева.

Роль Красовского в расследовании тоже описана, и тут (160) позаботились его дискредитировать сообщением что он был от дела отстранен; однако, о неудавшейся попытке осудить его за присвоение 16 копеек и о том, что его позже выгнали со службы ничего сказано не было.

Мы отмечаем в этом обвинительном акте две поразительные детали: первая это большое внимание и усилие для реабилитации Веры Чеберяк (ведь вовсе не состоявшей под судом) о которой ведь не было найдено никаких серьезных улик об ее причастности к убийству, - но вот, этой реабилитации уделяется гораздо больше места, чем обвинению Бейлиса. Вторая деталь: - очень длинное обсуждение экспертов о будто бы практикуемых евреями ритуальных убийствах.

Эти рассуждения занимают 6 параграфов (4,8 из них утверждают, что такой обычай существует, а 1,2 его отрицают). Один из двух экспертов утверждающих наличие такой практики - Сикорский - профессор - эмеритус психиатрии, чьи взгляды мы уже цитировали, второй - отец Пранайтис. Два других эксперта отрицавших практику ритуального убийства у евреев - оба выдающиеся ученые в области еврейской религии - не евреи.

Мы можем уже предвкусить качество экспертизы Пранайтиса на суде по нижеследующей выдержке его взглядов, фигурирующей в обвинительном акте:

"Все талмудические школы независимо от их расхождений по разным вопросам, соединены между собой в своей ненависти к людям не иудейского вероисповедания. По Талмуду они не люди, а только "животные в человеческой оболочке". Согласно их религиозным догмам, ненависть и злоба евреев по отношению к людям других религий и рас особенно сильны по отношению к христианам.

Исходя из этих чувств Талмуд разрешает и даже велит убивать не евреев в качестве религиозной акции, он учит, что таким образом ускорится пришествие Мессии".

Далее отец Пранайтис утверждает что "ЗОХАР" (известное средневековое и мистическое еврейское произведение) содержит в себе "описание подобных убийств". По его мнению, раны, найденные на теле Ющинского, свидетельствуют что (161) убийство было совершено в строгом соответствии с законами еврейской религии.

Когда этот странный документ попал в "конклав" суда (в Судебную Палату), т.е. к председателю и регистратору (секретарю) - самым внимательным его членам, они его сурово раскритиковали и решили подобный обвинительный акт отбросить. После весьма длительных обсуждений, мнение трех остальных судей взяло верх и было решено его принять. Причину этого своего решения они выставили очень странную: мол, для соблюдения достоинства закона и суда необходимо было предать суду человека так долго содержавшегося в предварительном заключении в тюрьме. Оба они, и председатель и регистратор (секретарь) предпочли скорее сложить с себя свои обязанности нежели поставить свою подпись под выше изложенным обвинительным актом - проявив, таким образом, большое мужество в эпоху "правосудия Щегловитова...".

(162)

Глава тринадцатая

АНТИСЕМИТ В ПРОРОЧЕСКОМ НЕГОДОВАНИИ

Одна из самых любопытных фигур, явившихся на бейлисовском процессе был В. В. Шульгин, редактор киевской ежедневной, полуофициальной газеты "Киевлянин". Эта антисемитская газета давно соперничала с либеральной "Киевской Мыслью". Роль, сыгранная Шульгины в бейлисовском процессе, выявляет парадоксальные черты его характера: с одной стороны строгого блюстителя справедливости, а с другой - антисемита.

В своих мемуарах Шульгин пишет о себе: "я уроженец Киева - следовательно, я черносотенец". Он этим хотел указать (может быть с некоторым оттенком юмора) на некоторую духовную близость, но, безусловно, не на действительную принадлежность к хулиганской группе известной под именем "Черной Сотни". На самом деле он был противником кровавых погромов, он стоял за "холодную войну", за преследования евреев в незаметной форме, все время подогреваемые, т.е. за узаконенное постепенное удушение еврейства, и в этом он был заодно с большинством российских антисемитов.

Но нам не следует придавать слишком большого значения тому, что Шульгин не поощрял кровавых погромов; это было не из-за его гуманных взглядов, а потому, что он, видимо, любил порядок и законность.

У Шульгина были свои идеалы для российского государства, и он пропагандировал эти идеалы с трибуны Думы, будучи выдающимся ее членом; он всем своим существом был предан монархическому принципу и стоял за насильственную русификацию национальных меньшинств во всей Империи - (163) проект этот также входил в платформу руководимой им партии Русских Националистов.

Однако этого самого Шульгина посвятившего себя защите абсолютной монархии, очень смущало поведение императора; он видел, что император сам подрывает монархический принцип, отождествляя себя с разложившимся правящим классом. "Как это печально", пишет он в своих воспоминаниях, "иметь самодержавие без самодержца".

Он с ужасом следил за все больше и больше возраставшей властью Распутина. "Государь, принимая во дворце (куда даже лучшим сынам отечества труден доступ) разоблаченного развратника, оскорбляет всю страну, и страна в свою очередь оскорбляет государя своими ужасными подозрениями; слабостью одного мужа к своей жене разрушаются столетние узы, связывавшие русских людей". - По странному предназначению судьбы, Шульгин в феврале 1917-го г. был одним из двух депутатов, представивших царю требование Думы об отречении его от престола.

"Антисемит - но человек чести" - эта характеристика приводит нас в некоторое недоумение в постгитлеровскую эпоху. Но Шульгин именно возводил свои антисемитские чувства в идеал; он хотел вытеснять евреев, всячески подавлять их и "прекратить" их, но "справедливым" и закономерным образом.

Также как и его покойный тесть (чью газету он унаследовал) Шульгин с самого начала с презрением относился к махинациям в бейлисовском деле; но он внимательно следил за его неуклонным продвижением к своей абсурдной и скандальной развязке. До оглашения обвинительного акта (т.е. до второго дня процесса) Шульгин более или менее сдерживался; но тут уже все его отвращение к этому делу прорвалось в передовой статье "Киевлянина".

Исходя от известного монархиста и антисемита, статья эта разнеслась как громовой удар по всей России, а его эхо - во всем западном мире, уже следившим с напряжением за развитием событий в Киеве.

Для нас является большим удовлетворением возможность цитировать передовую "Киевлянина", т.к. мы чувствуем, что до сих пор подвергали доверие читателя слишком большому (164) испытанию. Нас могли подозревать не только в односторонности, но и в измышлении целого ряда изложенных нами событий, а также в искажении документов; нельзя ожидать от нормально мыслящего читателя, чтобы он поверил, что подобная бессмыслица могла быть совершаема людьми в здравом уме и твердой памяти.

Вот текст Шульгина:

"Приступая к задаче, которую не удалось разрешить в течение веков всем судам, прокуратура киевской Судебной Палаты должна была бы понимать, что ей необходимо предъявить такое совершенное и крепко спаянное обвинение, чтобы противостоять огромной волне, которая неизбежно должна была бы подняться. Чтобы вступить в такой бой надо было заручиться хорошо отточенным оружием. И, вот, теперь, когда мы видим это "отточенное" оружие, не нужно быть адвокатом, а только здравомыслящим человеком чтобы понять что обвинение против Бейлиса такой вздор, что всякий мало-мальски компетентный адвокат легко разнесет его на клочки.

Нельзя не испытывать чувства стыда за прокуратуру киевской Судебной Палаты и за все русское правосудие, решившееся предстать перед всем светом с таким жалким вооружением."...

Затем следует обзор позорных эпизодов, касающихся Мищука и Красовского, потрясших всю страну:

"Вся полиция, запуганная странным поведением суда понимала, что всякий кто сказал бы неподходящее слово, т.е. не в согласии с желаниями властей, был бы немедленно лишен службы, пропитания, а вдобавок еще попал бы в тюрьму... Мы никогда не устанем повторять, что это беззаконное дело не может дать желаемых результатов... Как бы, с точки зрения властей, не казалось заманчивым доказать наличие ритуального убийства, прокуратура не может и не имеет права поставлять живую жертву, нужную для такого процесса. Но вот именно это-то было сделано: "Что нам за дело до Бейлиса? - Нам все равно даже если он будет оправдан; самое главное доказать наличие ритуала". Вот так надо бы говорить об этом деле. Но, господа вы не смеете так говорить! Рассуждая таким образом, вы сами, толкуя беспрерывно о ритуальном убийстве, (165) совершаете человеческое жертвоприношение".

В этом месте Шульгин становится настоящим пророком:

"Берегитесь, господа! Может быть настанет время когда на месте государственного прокурора Чаплинского ищущего ритуальных убийц, во главе обвинения будет стоять человек призванный разоблачать зачинщиков погромов. Что вы скажете тогда, когда министр юстиции того времени выберет одного из вас как объект для такой операции? Что вы почувствуете тогда, когда сквозь стены вашей тюрьмы, вы услышите такого же рода циническое и равнодушное объяснение: "Что нам Замысловский? Какое нам дело до Шмакова? Нас интересует только одно: установить как организовались еврейские погромы".

Параллель, проведенная тут Шульгиным порочна: погромы были реальностью и замысловские и шмаковы виновны были в подстрекательстве к ним; поэтому справедливый судья не мог бы сказать: "какое мне дело до замысловских и шмаковых" - но ритуальное убийство - это фантазия, а Бейлис вообще ни в каком преступлении не был виновен. И тут надо добавить, что раз Шульгин никогда во всю свою жизнь не отказывался от проповедуемого им антисемитизма, вся его любовь к справедливости получалась с большим изъяном, как в хорошей народной пословице говорится: "С кем поведешься от того и наберешься".

Но вот именно это противоречие придавало особую остроту его возмущению. Подумать только, кто же это протестовал? - редактор "Киевлянина"!! В первый раз со дня своего основания, этот "голубой крови" монархический орган печати, был схвачен цензором и не допущен к выпуску. Но тысячи номеров уже были разосланы подписчикам, и жадная публика самых различных политических убеждений расхватывала газету платя от трех до пятнадцати рублей за номер, и конечно вскоре тысячи мимеографически отпечатанных экземпляров разошлись по всей стране.

Шульгин все-таки продолжал приходить на процесс и, давать о нем объективный отчет в своей газете. Он конечно никак не повлиял на развитие дела, но его окрик "Я обвиняю"! интересен как исторический документ, а также и с (166) психологической стороны, т.к. Шульгин частично проявляет в нем свое раскаяние.

Пророчество же Шульгина было потрясающим по быстроте его исполнения; ровно через три с половиной года царский режим был снесен, а через четыре года, т.е. в Октябре 1917 г. большевики пришли и уничтожены были и Щегловитов и Белецкий и Замысловский и Шмаков, и все им подобные, не успевшие бежать из России.*

(167)

Глава четырнадцатая

ШИТЬЕ (СШИВАНИЕ) ДЕЛА

Из предыдущего можно было бы заключить, что даже с Щегловитовым, имевшим власть над судопроизводством, и с Белецким - во главе полиции, подтверждение наличия ритуального убийства и осуждение Бейлиса фактически не имели никаких шансов. Но ни администрация, ни широкая публика так к этому не относились; самые прозорливые люди, присутствовавшие на процессе, были пессимистически настроены. Журналист левого уклона, Бонч-Бруевич, писал: "Подавляющее большинство не сомневается в осуждении Бейлиса".

Корреспондент лондонского "Таймса" телеграфировал в последний день процесса: "Все общественное мнение России дошло до крайней точки напряжения; несмотря на "качество" улик, собранных против Бейлиса, никто не берется предсказать исход".

Читатель может догадаться, что такого рода неуверенность и пессимизм могли исходить только из одного фактора - состава и характера заседающих в суде присяжных.* То, что присяжные будут жульническим образом подобраны, надо было ожидать: еще за год до суда газета "Земщина", больше всех вопившая и требовавшая выдачи "жидов - ритуальных убийц" предупреждала Щегловитова в своей передовой, что "исход дела главным образом будет зависеть от состава присяжных". (Это напоминает пословицу: "яйца курицу учат").

Бесчестный подбор присяжных был совершенно очевиден и печать на это весьма прозрачно намекала. В. Г. Короленко, тогдашняя "совесть России" (после Л. Толстого и Вл. Соловьева), присутствовал на процессе в качестве корреспондента.

(168) Он питал к этому делу еще особый личный интерес т.к. когда-то был глубоко вовлечен в дело по обвинению в ритуальном убийстве: обвинялась маленькое полуязыческое племя Удмуртов около Вятки; местная полиция обвинила их в убийстве нищего для жертвоприношения их богам. Безграмотных, беспомощных, едва понимающих русский язык удмуртов засудили и отправили на каторгу в Сибирь. Короленко, возглавляя группу юристов добился пересмотра процесса; но вотяки (как их тогда звали) и во второй раз были осуждены. Однако Короленко не сдался - его статьи и воззвания довели до третьего судебного расследования, и вотяков, наконец, оправдали.

Посылая репортаж о бейлисовском процессе в свой либеральный ежемесячный журнал "Русское Богатство", Короленко сразу же отметил состав присяжных: "...семь мужиков, три горожанина, два чиновника... для университетского города - весьма странный подбор". Он сравнивал процесс Бейлиса с другим, происходящим в том же здании: "Я был приятно (а вернее - неприятно) удивлен узнав, что на суде за малое преступление заседали два профессора, десять образованных людей и только два мужика".

Из всего этого нужно сделать вывод, что присяжные для бейлисовского процесса были выбраны заблаговременно. Как же это было сделано? Ответ на этот вопрос был получен через четыре года, в 1917 г., во время расследования Чрезвычайной Комиссии. Среди бумаг Щегловитова была найдена копия конфиденциального циркуляра разосланного в 1912 г. в тринадцать судебных округов по всей стране. В циркуляре давалась директива прокурорам особо наблюдать за лицами, хотя и имеющими право быть выбранными в присяжные, но принадлежащими к оппозиционным правительству элементам - а потому неприемлемыми.

Эти общего характера предостережения при выборе присяжных не сочувствовавших, по понятию Щегловитова высоким требованиям правосудия, были однако недостаточно ясно сформулированы для бейлисовского процесса; поэтому-то министр юстиции и взял на себя самолично проверку выбираемых присяжных.

Председатель Чрезвычайной Комиссии должен был (169) подсунуть Щегловитову инкриминирующие его документы под самый нос, для того чтобы он признал свои прошлые грехи. Председатель, наконец, прочел ему телеграмму, полученную Щегловитовым от своего секретно уполномоченного агента в Киеве накануне открытия процесса: "Надзор за присяжными продолжается, приняты все предосторожности".

Щегловитов: "Я этого совсем не помню... существует ли такая телеграмма? в таком случае я ее читал.

Председатель: "Если вы ее читали, почему вы допустили такие дела, почему вы бездействовали?

Щегловитов: "Мне кажется, что присяжные были изолированы на суде в течение всего процесса; в таком случае какое же значение мог иметь такой надзор?"

Председатель: "Вот это именно и указывает, что телеграмма относится ко времени, предшествовавшему суду".

Щегловитов: "Конечно".

Щегловитов отрицал, что он приказывал киевской администрации мошенничать в подборе присяжных прямым или косвенным (через Белецкого) способом. Но председатель предъявил ему и другую телеграмму (на этот раз посланную Белецким в киевскую администрацию) с приказом: "строго наблюдать за всеми лицами, числившимися в списке присяжных". Такого рода контроль соблюдался до самого открытия процесса, 25-го сентября. В телеграмме значилось, что "очень желательно иметь сведения о взаимоотношениях присяжных"... и "собрать все данные, нужные судебным властям для оценки их взглядов и убеждений".

Это было тем более необходимо (из письма Чаплинского к Щегловитову), "что прокуроры не уверены в достаточности улик для обвинения в ритуальном убийстве". А доверенное лицо Щегловитова уведомляло его касательно Чаплинского: "ведь тут вся его карьера поставлена на карту".

Чтобы облегчить обвинителям правильный выбор, двадцать три агента тайной полиции были назначены для слежки за лицами, включенными в список присяжных. Так как Киев не мог обойтись без своей бригады, необходимой для ежедневной полицейской работы, пришлось вызвать добавочных сыщиков из других городов. К тому же, наряд специалистов жандармерии (170) производил свое особое расследование психологического характера. "Их задача, объяснял Белецкий членам Чрезвычайной Комиссии, состояла в том, чтобы разгадать интимные мысли каждого отдельного лица; при личном знакомстве можно было получить нужную информацию, украинцы очень общительный народ, с ними легко сойтись".

"Это ужасно", восклицает председатель Чрезвычайной Комиссии, однако это были лишь цветочки, ягодки еще были впереди.

Председатель: Знали ли вы, что когда присяжные уже были при исполнении своих обязанностей, переодетые в судебные пристава сыщики проникли в помещение, где они заседали?"

Белецкий: "Я этого не знал. Если имеются такие сведения..."

Председатель: "Вы не помните, что два жандармских офицера переодетые в судебных приставов, приносили еду присяжным?"

Белецкий: "Да, да, я помню; председатель суда об этом знал".

Председатель: "Этот факт только усугубляет преступность этого..."

Белецкий: "Я теперь за себя краснею... я так много пережил... я только могу краснеть за все то, что я сделал..."

Эта запоздалая краска стыда могла бы озарить весь зал заседания своим розовым отсветом. "Опыт" Белецкого, как он выражался, широко выходил из круга бейлисовского дела, а из прямым образом относящихся к делу Бейлиса поступков Белецкого мы приведем еще два примера: Щегловитов и министр внутренних дел, Н. Маклаков, поручили Белецкому дать взятку профессору судебной медицины петербургского университета Косоротову, со всем надлежащим для такого деликатного дела тактом.

И вот Белецкий, в 1917 г., дает показания перед Комиссией: "Я приступил к разговору с Косоротовым очень осторожно; но профессор вел себя весьма спокойно и просто потребовал четыре тысячи рублей. Тогда я стал извиняться, что в моем распоряжении имеются только две тысячи (что было (171) неправдой - на случай срочной надобности у меня имелись четыре тысячи)".

Косоротов блестяще справился со своей задачей и при составлении обвинительного акта, а также и на суде. Затем, получив полагающиеся ему еще две тысячи рублей, он имел неосторожность выдать расписку, каковая и попала в руки Чрезвычайной Комиссии после февральской революции.

По поводу возникновения бейлисовского дела, Белецкий высказался вполне ясно: оно было создано Голубевым и Чаплинским, а от них уже перешло к Замысловскому и Щегловитову... "Чаплинский всегда был гибким и осторожным - он смотрел куда ветер дует, но он безоговорочно доверял Голубеву, и это они оба создали идею ритуального убийства".

Жаль что Белецкого не спросили как именно действовали "полицейские пристава" (т.е. агенты тайной полиции, проникшие в совещательную комнату присяжных): докладывали ли они о подслушанных ими разговорах только судье Болдыреву (почти каждую ночь совещавшемуся с обвинителями) или же целой комиссии. Как бы это ни делалось, эти краткие донесения о недоумении и растерянности, царившей среди присяжных, являлись огромной подмогой для прокуратуры в определении стратегии допросов и в составлении их заключений.

Если бы выше упомянутые журналисты, уже и так испуганные составом присяжных заседателей, знали бы еще и об этих докладах тайных агентов, они бы считали что у Бейлиса нет никаких шансов на оправдание.

При тех данных, что у них имелись, Короленко писал за пять дней до окончания процесса: "Я не теряю надежды; я твердо верю, что лучи здравого смысла пробьются сквозь туман, заволакивающий теперь русское правосудие и проникнут в совесть этих людей".

Короленко упрямо цеплялся за свой оптимизм несмотря на то, что администрация на сей раз хорошо поработала: семь из двенадцати выбранных присяжных оказались членами Союза Русского Народа.* Если бы ему к тому же было известно о работе сыщиков, он, конечно, считал бы туман непроницаемым.

(172)

2.

На суде постоянно присутствовали два чиновника присланные правительством с конфиденциальной миссией. Они ежедневно, письменно и по телеграфу, посылали свои донесения о ходе суда Белецкому для дальнейшего препровождения Щегловитову. Один из них, бывший следователь и позже прокурор, был одним из тех "инспекторов" или же "наблюдателей" на службе у Щегловитова, роль которых состояла в том, чтобы удерживать судей от соблазна снисхождения. Второй был чиновник хорошо понимавший "свое" дело. Для удобства, мы их будем обозначать "агент Д." - по инициалу главного из них, Дьяченко.

Весь этот материал полностью сохранился; кроме всего прочего, он наводит нас на размышления о различии между макиавеллизмом и тем что Орвелл называет двойственным образом мышления и двусмысленностью речи.

Макиавеллизм - это искусство обманывать; двойственный же образ мышления* это сознательный самообман с определенной целью. Ученик Макиавелли точно знает, что он делает; не то происходит с двойственно мыслящим человеком; из них двух он более опасен, так как в случае надобности может найти в себе настоящую искренность, в то время как ученик Макиавелли может ее только подделать.

И вот "агент Д.", в своем докладе, в самом начале суда, возлагает большие надежды на отца Пранайтиса; по его мнению, он непременно забросит присяжных сокрушительными аргументами, доказывающими наличность ритуального убийства в еврейской религии.

Он пишет что боится за жизнь Пранайтиса т.к. "жиды ни перед чем не остановятся". "Агент Д." который писал Щегловитову, что Вера Чеберяк по всей вероятности сама отравила своих детей, который был в курсе жульничества при выборе присяжных и знал вдобавок, как за ними шпионили - несмотря на все это он полагал, что именно евреи "ни перед чем не остановятся...".

То что он в это верил становится очевидно еще из другого письма: взбешенный мировым общественным протестом против (173) суда над Бейлисом, и нежеланием или отказом ученых экспертов поддержать взгляды Косоротова, "агент Д." писал: "Вот теперь становится ясно, как международное еврейство умеет организовать свои силы, и насколько русское правительство неспособно на серьезную с ним борьбу; все светила юриспруденции, литературы, медицины и всего ученого мира - на стороне еврейства, которое сумело склонить их на свою сторону; но по другой стороне - душа простого народа (т.е. присяжных) нетронутая еврейским просвещением; они то и вынесут свой неподкупный вердикт и тогда произойдет божий суд над евреями".

Таким образом роковое состязание между русской империей и "всемогущим" мировым еврейством должно было быть решено представителями "простого народа" выбранными Щегловитовым, Белецким и государственным прокурором Виппером.

И, однако, бывали минуты когда "агент Д." сомневался в исходе дела. "Невозможно предвидеть, чем это кончится, писал он в одном письме. А в другом: "Весь ход дела будет зависеть от восприимчивости присяжных заседателей к доводам отца Пранайтиса, не сомневающегося в факте ритуального убийства".

Далее - вновь на более оптимистической ноте - он хвалит государственного прокурора Виппера: "Он производит впечатление опытного человека - ведь ему удалось убрать из состава присяжных образованных людей, чем он и привел защитников в ужас; я наблюдал за ними, как они переглядывались, когда состав присяжных был оглашен, и присяжные появились в крестьянских рубашках и поддевках за исключением чиновника Мельникова и двух-трех других".

И снова он впадает в уныние: "Я убежден (хотя и продолжаю надеяться, что произойдет обратное) - что Бейлис будет оправдан". И, наконец, он еще раз приободряется: "Неграмотным присяжным невозможно будет разобраться в сложном вопросе о наличии ритуального убийства". И еще "Правда, улики против Бейлиса очень слабые, но неискушенные, мало понимающие присяжные все-таки могут вынести обвинительный приговор, принимая во внимание элемент национальной вражды (к евреям)".

(174) В то время как в нем чередуются надежда и пессимизм и он размышляет над "божьим судом" и "неподкупным вердиктом" простого народа, агент Д. приходит к интересной гипотезе возможного исхода: "Для защитников было бы самое худшее, если бы присяжные признали ритуальный характер убийства и одновременно заявили бы, что виновность Бейлиса не доказана". (Он рассуждал, что если Бейлис будет оправдан тогда дело не перейдет в апелляционный суд) И таким образом легенда об употреблении евреями христианской крови получит свою официальную санкцию; в случае же осуждения Бейлиса, дело обязательно перейдет в Сенат, и тогда более чем, вероятно, что его оправдание будет сопровождаться отрицанием ритуального характера убийства.

Такие мысли приходили в голову и другим людям, не только "агенту Д." конспираторы тоже чувствовали, что Бейлисом еще можно будет воспользоваться, даже если придется отступать. Шульгин язвительно комментировал по этому пункту в своей знаменитой передовой. Но государственный прокурор Виппер не видел процесс в этом свете, или во всяком случае не входил в обсуждение маневров конспираторов; он был полон решимости добиться обвинительного приговора.

(175)

Глава пятнадцатая

АДВОКАТЫ

Бейлис сидел в тюрьме уже три месяца, а еврейская общественность в Киеве все еще не понимала, что именно происходит. У людей не укладывалось в голове, что в двадцатом веке, в высших сферах могло быть принято решение юридически санкционировать легенду о ритуальном убийстве; многим из них одна эта возможность казалась диким анахронизмом даже для России; однако надвигающуюся опасность нельзя уже было игнорировать.

Перед тем как предпринять какие-либо шаги, первым консультантом по делу был призван выдающийся адвокат - криминалист, Оскар Оскарович Грузенберг. В сорок пять лет он уже был знаменит по целому ряду процессов, относящихся к евреям и к еврейскому вопросу в России; он защищал молодого еврея, Пинкаса Дашевского, покушавшегося на жизнь Крушевана (бессарабского подстрекателя к погромам); его роль также была ведущей в процессах, последовавших за кишиневскими погромами, за которые Крушеван тоже в большой мере был ответственен. Потом он защищал виленского еврея Блондеса, обвинявшегося в покушении на убийство, с целью якобы добыть христианскую кровь. "Жертвой" в данном случае была девушка - служанка. У Грузенберга тогда были все основания с удовлетворением вспоминать это дело: на первом процессе Блондес был осужден, Грузенберг подал апелляцию в сенат и добился распоряжения о повторном процессе в Вильне на котором Блондес был оправдан. Но все это происходило еще в 1903 г. - до "правосудия Щегловитова".

Грузенберг стал во главе группы адвокатов защищавших Бейлиса. По рассказам его друзей и знакомых, он был (176) человеком настолько же темпераментным, как и талантливым; он был властным в выражениях, резким почти до опрометчивости, и совершенно бесстрашным. Перекрестный допрос он вел блестяще, и даже рядовой человек, читавший протоколы допроса, мог научиться у него логике, следя, как упирающийся свидетель шаг за шагом загоняется им в угол, без надежды оттуда выбраться.

Приятно также наблюдать за поединком между Грузенбергом и судьей Болдыревым, и за тем, как последний, уже не зная, что ему отвечать, кричит: "не спорьте со мной"! Когда Болдырев перебивал доводы Грузенберга, заявляя: "противная сторона этого не утверждала, было сказано то-то и то-то" Грузенберг отказывался от своей аргументации, и говорил ледяным тоном: "конечно, я вам обязан верить больше чем своим ушам".

Грузенберг мог иметь только номинальный титул главы группы защитников Бейлиса, состоявшей из самых блестящих русских юристов, предложивших без малейшего колебания свой труд для этого дела. За исключением Грузенберга все были не евреи. В таком созвездии, такой адвокат как Карабчевский мог затмить Грузенберга, за ним, естественно, была более долгая карьера, он был пятнадцатью годами старше.

Карабчевский был "старым львом" русской адвокатуры - русские эмигранты в Америке называли его русским Кларенсом Даррау - весь его внешний облик и голос вызывали такое сравнение; он был высокий, величественный, его густые, как львиная грива волосы были зачесаны назад. Лондонский корреспондент "Таймса" видел в нем сходство с сэром Чарльзом Виндхам.

К Болдыреву Карабчевский относился с холодной пренебрежительностью; во время стычек между ними у Болдырева выработалась привычка заявлять: "Я считаю этот вопрос исчерпанным", но чаще всего Карабчевский "исчерпывал вопрос".

Беспристрастно говоря, самым выдающимся среди защитников был Василий Алексеевич Маклаков; он был родным братом Николая Маклакова - царского министра внутренних дел, лишенного каких-либо принципов, антисемита, работавшего рука в руку с Щегловитовым.

(177) Маклаков не только был блестящим юристом и адвокатом, но и очень талантливым человеком в области литературы и науки (после февральской революции 1917 г. он был назначен послом Временного Правительства во Францию).

Он не играл особой роли на бейлисовском процессе до самых последних дней, но тут, в заключительной своей речи, он затмил всех своих коллег. Будучи необыкновенно умным человеком, он полностью угадал, на каком, доступном для их понимания языке нужно обращаться к простым, необразованным людям. По окончании процесса, Короленко спросил нескольких присяжных: "кто из защищавших Бейлиса адвокатов произвел на вас самое сильное впечатление?" - они без всякого колебания поставили Маклакова на первое место.

Самым колоритным из защитников был и самый младший из них: А. С. Зарудный.* По своему характеру он был идеалист, часто вызывавший сравнение с Дон-Кихотом, с речами заходящими иногда за пределы дозволенного; он не делал ни малейшего усилия, чтобы скрыть свое невысокое мнение о Болдыреве, поправлял и оспаривал его на каждом шагу, совершенно не страшась резких выговоров судьи.

Болдырев: "Я попрошу вас г-н защитник не давать мне указаний". Или еще: "вы ставите на вид то, что мне и без того известно".

Зарудный: "Позвольте мне объяснить".

Болдырев: "Я знать не хочу, садитесь и молчите, я вам делаю выговор за ваше необдуманное выражение".

Зарудный: "Я не пристав"

Болдырев: "Если вы не пристав, то садитесь и молчите".

Зарудный: "Я тут защищаю не только еврейский народ, но и русское судопроизводство"

Болдырев: "Русское судопроизводство не нуждается в вашей защите".

Зарудный: "К несчастью мы вынуждены защищать его".

Болдырев: "Я вас попрошу так не выражаться, иначе вам придется покинуть зал суда...", и т.д. - все в таком же роде.

Григорович-Барский, менее активный в течение процесса и менее знаменитый, чем его коллеги, был, однако высоко уважаемым членом киевской адвокатуры. Он был ценным (178) консультантом, т.к. знал все местные условия, и одна из его речей, направленная против обращения Болдырева к присяжным с "исправленным" изложением фактов, была прекрасным образцом его юридической эрудиции.

2.

Несмотря на все наше желание быть беспристрастными, мы не можем принудить себя и поставить на одну доску обвинителей и их оппонентов. Уже не говоря о моральной стороне процесса, полная бессмысленность сотканного прокуратурой дела не могла не оттолкнуть сколько-нибудь заботящегося о своей репутации юриста.

Самым способным из состава обвинителей был депутат государственной Думы Замысловский. Его интерес в основном был не в правосудии, а в разжигании страстей черни; он был довольно искусным оратором, умевшим придавать плавность и некоторую правдоподобность своим лживым речам; принимая во внимание ничтожный материал, имевшийся у него в руках, надо признать что он с ним справлялся удовлетворительно, но было ясно, что он обращался к "своей публике", а не занимался сутью дела.

У второго внештатного обвинителя, Шмакова (коллекционера еврейских носов), было только одно достоинство: звериный антисемитизм. Он был старым человеком и производил впечатление преждевременно одряхлевшего. Это была смехотворная, бочкообразная фигура, с качающейся походкой, как у старого моряка. Антисемитизм составлял всю суть его жизни и совершенно сбил его с толку.

Шмаков усердно изучал какие-то странные антисемитские книги и брошюры; допрашивая свидетелей, он пересыпал свои допросы длинными тирадами, направленными против евреев и "мирового еврейства", читал целые лекции по древней и средневековой истории, составленные им по какому-то неизвестному списку неведомых авторов, начиная с библейских времен и до нашего времени.

Государственный прокурор Виппер, присланный из (179) Санкт-Петербурга Щегловитовым представлял правительство; он был беспредельно тщеславен, обращался до непристойности грубо со свидетелями защиты, и был аррогантен даже со своими коллегами.

Он либо был одержим бредовым антисемитизмом, либо симулировал его. Его заключительная речь пестрела такими фразами: как: "Хотя евреи легально и бесправны, на самом деле они владеют миром: в этом смысле библейское пророчество осуществилось в наше время; их положение по видимости трудное, но на самом деле мы живем под их игом".

Самая наружность Виппера отражала его тщеславие: худой, моложавый, с гордой повадкой, он был чрезвычайно элегантно одет; выходя из суда, он всегда надевал белые перчатки.

Не было надобности находиться за кулисами этой драмы, чтобы знать, что судья Болдырев всецело принадлежал к кучке обвинителей - чтение протокола процесса для этого совершенно достаточно. По внешнему виду рождественский дед, с бородой в стиле австрийского императора Франца Иосифа, он в начале процесса делал некоторое усилие вести себя пристойно, как подобает судье. Таким своим поведением он крайне огорчил обвинителей и вызвал некоторую признательность, смешанную с удивлением и недоверием у защиты. Однако, по мере того как шли дни, он стал снимать с себя маску мнимой справедливости, и его настоящий облик стал выявляться яснее;

в конце процесса, в своих наставлениях присяжным и в формулировках каждого вопроса в отдельности, он сделал все, от него зависящее, чтобы не допустить оправдательного приговора.

Но даже продажный Болдырев, при всем своем желании помочь прокуратуре, не всегда мог вынести вызывающе-грубое поведение обвинителей. Например, Замысловский, во всеоружии своей всероссийской известности, раздражался когда должен был выслушивать мягкие замечания этого провинциального судьи, и свое раздражение он настолько показывал, что Болдырев, наконец, терял терпение и кричал на него: "Г-н Замысловский, прошу Вас не жестикулировать, когда я говорю"!

Когда Виппер в обращении со свидетелями защиты переходил границы элементарного приличия, Болдырев должен был (180) его останавливать "стыда ради". Что касается Шмакова, то самый терпеливый судья не мог бы его вынести уже из-за скучнейших его разглагольствований. Болдыреву то и дело приходилось напоминать Шмакову, что он здесь присутствует в качестве частного истца, а не в качестве эксперта по еврейскому вопросу, или по вопросу ритуальных убийств, происшедших по его мнению за последние восемьсот лет.

Но труднее всего было справляться с экспертом по религиозным вопросам, отцом Пранайтисом, выставленным прокуратурой. Пранайтис, в придачу к духовному сану, обладал величественной осанкой. Лондонский корреспондент "Таймса" сообщал о нем: "Пранайтис - одна из самых поразительных фигур на процессе: это тощий католический священник, с нависшими бровями, одетый в рясу, с большим золотым крестом, свисающим с пояса на серебряной цепи, с изображением Христа на нем".

Этого, как бы он ни отклонялся от дела, уже никак нельзя было унять. Он, так же как его учитель Лютостанский, считал себя призванным разоблачать дьявольскую природу еврейской нации.

Утомленный Болдырев бессчетное число раз выговаривал ему и умолял держаться улик, указывающих на ритуальное убийство. Но, в конце концов, понял, что это безнадежно и махнул на него рукой.

Еще в начале процесса, "агент Д." писал в своем рапорте в Петербург: "взаимоотношения между сторонами чрезвычайно обострились". Да, так оно и должно было быть! Ведь тут речь шла не только о правосудии над Бейлисом, но также и о будущем России.

Лондонский "Таймс" суммировал в сжатой форме: "С каждым днем становится все очевидней, что тут за формами закона и суда решается сражение громадного политического значения; здесь не дело Бейлиса; возможно, что это последний бой глубоко закоренелых реакционных сил Империи против всего прогрессивного, что есть в России".

Для такого боя трудно было бы подобрать два более подходящих вражеских стана чем те, что противостояли друг другу в зале суда. Противопоставление это было еще тем (181) замечательно, что ни один из защитников не принадлежал к крайне радикальному крылу, Карабчевский и Маклаков были умеренные либералы (монархисты-конституалисты). Но верующих в ритуальные убийства они презирали за их нравственную и политическую нечистоплотность; было бы трудно определить, что больше волновало адвокатов Бейлиса: бессовестное преследование невинного человека или готовность черносотенцев перед всем миром втоптать в грязь имя и честь России.

За это презрение обвинители, со своей стороны, полностью платили адвокатам взаимностью: они видели (или притворялись что видят), как евреи всего мира толкают Россию и весь свет в пропасть, в то время как наемная, по их мнению, или обманутая русская и иностранная интеллигенция лицемерно делают предметом спора виновность или невиновность никому не интересного ничтожного еврея Менделя Бейлиса.

(182)

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

КАРТЫ РАСКРЫТЫ

Глава шестнадцатая

ОСНОВНЫЕ МОМЕНТЫ ПРОЦЕССА*

Тяжелое молчание нависло над залом суда после того, как секретарь закончил чтение обвинительного акта длившееся полтора часа; в зале чувствовалось невысказанное недоумение. Что же это такое? Неужели после двух с половиной лет подготовки в этом состоял весь обвинительный акт?

Те, кто внимательно следили за бессвязной, кое-как сшитой историей дела, были совершенно потрясены, но даже те, чье внимание порой ослабевало во время скучного чтения, были сбиты с толку. Тут надо сказать, что кроме тех недостатков, которые побудили В. В. Шульгина написать на другой день свою пламенную на него атаку, этот обвинительный акт содержал в себе одну черту относительно которой мнения не разделялись - контраст между торопливым обвинением против Бейлиса, и продолжительным усилием и сосредоточенностью в обелении Чеберяк - Кого же тут судили? Менделя Бейлиса или Веру Чеберяк? Официально, как будто бы Бейлиса, по сути материала выходило что судят именно ее; иначе, на основании представленного материала и быть не могло; прокуроры, приспосабливаясь к этому неизбежному отрицательному положению всячески трудились, чтобы повернуть его в свою пользу.

Мы начнем с обвинения против Бейлиса:

2.

Часть стратегического построения обвинителей (на которое они потратили чуть ли не три дня) состояла в подробном, с длинными повторениями, утверждении (никем, впрочем (183) неоспариваемым) что Андрюшина семья была непричастна к убийству.

Только во второй половине четвертого дня суд над Бейлисом начался по настоящему. В распоряжении обвинителей имелись шесть главных свидетелей: Фонарщик, его жена, Волковна, муж и жена Чеберяк, и их единственная оставшаяся в живых дочь Людмила.

Что касается фонарщиков, они своими противоречиями в показаниях во время перекрестного допроса, на предварительном следствии, давно себя дискредитировали и никто из журналистов не мог понять зачем прокуратура их вызвала в суд. По мере того как развертывался процесс остальные четыре постепенно погубили самих себя.

Мы уже описали некоторые имеющие значение сцены; мы их теперь кратко повторим для выяснения картины. Первая, указавшая следствию на очевидца, видевшего как Андрюшу схватили в утро убийства, была Юлиана Шаховская, фонарщица. Очевидцем этим, по ее словам, была Анна (по прозвищу - Волковна) старая, бездомная женщина, летом спавшая где попало, а зимой, в каком-нибудь углу крытого рынка.

Когда ее в первый раз вызвали к следователю, Волковна, очень обстоятельно (согласно официальной версии) рассказала то, что будто-бы уже говорила Юлиане, а именно, что она видела, как Бейлис неся Андрюшу на плече, бежал по направлению к печи, кирпичного завода. Но тут, на суде, она к возмущению и ярости обвинителей и к видимому удовольствию публики, совершенно растерялась. Плаксиво, с приседаниями и поклонами, со всякими "дорогие мои" да "батюшки мои" - она отреклась от всего своего показания: "Я ничего не говорила", "я ничего не видела", "они что-то написали, а потом велели мне уйти, я и ушла".

"Отвратительно", "комично", "нелепо" - таковы были выражения некоторых корреспондентов по поводу этого выступления. Волковна не только отказалась от своего первоначального показания, прочтенного ей на суде, но при очной ставке с Шаховской она вообще отрицала, что она когда-либо ей говорила об убийстве, и отрицала что когда-либо видела зайцевский завод.

(184) Дальше, в свое время, Юлиана указывала также на второго якобы очевидца, видевшего как утаскивают Андрюшу - на сей раз это был ее собственный муж. Но еще задолго до суда Шаховской дал показание, отрицавшее, что он когда-либо говорил жене, что видел, как Бейлис утаскивает Андрюшу. И теперь, на суде, вышло наружу какими способами эти прежние показания были от него "вытянуты", как Полещук и другой агент тоже помощник Красовского, оба понукаемые шайкой Голубева, работали над этими тремя свидетелями, посредством обещаний, угроз и ...водки.

Карабчевский: "Велели ли вам детективы обвинять Бейлиса?"

Шаховской: "Они угощали меня водкой; велели разное говорить..."

Карабчевский: "Велели ли они вам обвинить Бейлиса?"

Шаховской : "Да".

Карабчевский напирал на Шаховского уличая его в противоречиях и загонял его в угол, повторяя этот прием несколько раз, конечно, имея ввиду обратить внимание присяжных на все это.

Карабчевский: "вас допрашивали семь раз; вы также показывали что Женя вам рассказывал как чернобородый мужчина гнался за ним и за Андрюшей. Признали ли вы впоследствии что Женя никогда вам ничего подобного не говорил, и что вы все это выдумали?".

Шаховской оставался нем; судья Болдырев попробовал его подталкивать: "припомните, говорили вы это или не говорили?" -- на что Шаховской ответил: "не помню".

Четвертым, из главных свидетелей обвинения был Василий Чеберяк, отец умершего Жени. Его допрашивали на седьмой или восьмой день суда. Ему Женя незадолго до своей смерти якобы рассказывал, что Бейлис гнался за ним и Андрюшей приблизительно в тот самый час того самого утра, когда произошло убийство. Василий Чеберяк дал свое первое показание 20-го декабря 1911 г. На суде он показывал следующее:

Свидетель: Однажды, когда я был дома, мой сын Женя прибежал и сказал мне, что когда он с сестрами играл возле (185) глиномешалки, Мендель и еще два еврея за ними погнались. Они схватили его и Андрюшу; Женя вырвался от них, но он видел, как Андрюшу тащили по направлению к печам. Другие два еврея похожи были на раввинов.

Судья: "Сыновья Бейлиса тоже там были?

Свидетель: "Да, семья Бейлиса там была".

Согласно этой версии, Андрюшу утаскивали не только в присутствии Жени и его сестер, но и на глазах бейлисовской семьи. По этому поводу кто-то из наблюдателей на суде заметил, что если верить Василию, надо сделать вывод что Бейлис решил собрать как можно больше свидетелей своего преступления. Однако в то время как Василий Чеберяк давал свою первую версию в декабре 1911 г., т.е. через четыре месяца после Жениной смерти, сама Вера Чеберяк ни слова не сказала о том, что Женя видел, как тащили Андрюшу и заговорила только в июле 1912 г. т.е. через 11 месяцев после смерти Жени.

Грузенберг: "Почему вы не велели жене сказать следователю что православный мальчик был схвачен и исчез?"

Свидетель: "Я не обратил на это внимания".

Ничто в тексте протокола не позволяет нам придать какой-либо смысл этому замечанию, и ни суд ни адвокаты не попробовали разрешить эту загадку. Заседание седьмого дня процесса закончилось на этой загадочной ноте, а на другой день Василия снова вызвали в качестве свидетеля и прочли его показание от 20 декабря 1911 г.

Грузенберг: "вам только что прочли ваше показание, которое гласит: "Андрюша убежал преследуемый Бейлисом", но вчера вы заявили, что Бейлис и два раввина его утащили. Почему такое противоречие?"

Свидетель: "Когда я давал показание я был очень расстроен и смущен".

После этого прокуроры уже не знали, что им делать с Василием. Хотя они и настаивали на том, что сцена во дворе завода произошла приблизительно так, как Василий ее описывал, им пришлось согласиться, что ему нельзя доверять, что по-видимому Женя не ему рассказывал о том, что произошло.

В заключительной речи, касаясь Василия, Замысловский сказал: "У нас есть основания не доверять Василию - он (186) запуганный, жалкий человек. Вера Чеберяк - развратная, лживая и преступная женщина; она не имеет понятия о совести и долге, она настолько же хитра и болтлива насколько Василий жалок и прибит". По существу Замысловский признал, что Василий дал свою версию по указке жены. К этому можно прибавить трагическую ноту: когда Василия спросили давно ли он женат на Вере, он ответил: "Очень давно...".

Но кому же тогда Женя рассказал, как хватали Андрюшу? - может быть своей матери, "развратной лгунье и преступнице"? - Однако, когда Вера Чеберяк снова повторила свою версию, получив подкрепление от своей девятилетней дочки Людмилы, обвинители делали вид, что они ей верят.

Мы уже имели случай отметить какой необыкновенной памятью обладала маленькая Людмила, когда она давала свое показание 11 августа 1912 г., т.е. через год и пять месяцев после убийства Андрюши; ей было тогда девять лет; значит ей было семь с половиной в марте 1911 г. - во время убийства Андрюши. Но она все помнила (или, во всяком случае, повторяла данный ей урок) с мелкими подробностями, включая приблизительно час, когда Андрюша пришел за Женей, чтобы идти играть на глиномешалке и все события происшедшие в утро 12 марта 1911 г. Теперь на восьмой день процесса, 14 месяцев после своего первого показания, она его повторила только с малыми отступлениями.

Свидетельница: "Андрюша пришел за моим братом Женей и просил его пойти с ним играть. Мы все пошли: Женя, Дуня (Евдокия, дочь сапожника Наконечного) я и, несколько мальчиков (число свидетелей преступления все увеличивается). Мы играли во дворе, когда Мендель и еще кто-то нас прогнали. Он схватил Женю и Андрюшу, Женя вырвался и убежал, а Андрюша остался; я с сестрой убежала домой; она закричала: "они утащили Андрюшу" - но я этого не видела".

Прок. Виппер: "Ты кому-нибудь об этом рассказала?"

Свидетельница: "Нет, я очень испугалась; а потом я пошла жить к бабушке".

Прокурор: "Допрашивали ли тебя об этом?"

Свидетельница: "Да, позже, я сказала то же самое".

(187)

Прокурор: "Боялась ли ты говорить об этом когда нашли Андрюшино тело, или мама твоя не позволила тебе говорить?"

Свидетельница: "Боже сохрани, она хотела чтобы я говорила правду".

Суд потребовал очной ставки между Людмилой и девочкой Дуней, тоже, по словам Людмилы, отправившейся в то утро, вместе с другими детьми (Женей, Валей и Андрюшей) кататься на глиномешалке.

Девочки стояли друг против друга и судья Болдырев обратился к Дуне: "Ты пошла играть с Людмилой, а Бейлис вас стал прогонять?" - Девочка ответила: "Этого никогда не было" - Людмила: "Бейлис стал нас гнать" - Дуня: "Ты лучше вспомни, как было".

В этом месте протокола отмечено: "Людмила стала плакать и сказала: "я боюсь" - в первый раз она наткнулась на отпор в своем дословном, повторном показании. Прокурор Виппер сейчас же потребовал, чтобы этот инцидент был внесен в протокол; ему это нужно было для построения главного тезиса своей обвинительной речи, а именно, что все свидетели, выступавшие против Бейлиса, колебавшиеся, либо отказывавшиеся от первоначальных показаний, все были или подкуплены или запуганы евреями.

Шестая по счету и главная свидетельница против Бейлиса, Вера Чеберяк, должна была бороться против течения, т.к. даже прокуроры подчеркивали на суде ее плохую репутацию. Но и без того ее показание имело также мало цены, как и показание ее мужа. При жизни Жени и Вали, ни отец ни мать не упоминали о том, что дети их видели, как был схвачен Андрюша несмотря на то, что между якобы случившимся инцидентом и смертью их детей, в августе 1911 г. прошло пять месяцев. Только четыре месяца спустя, т.е. в декабре 1911 г., Василий Чеберяк заявил, что Женя на смертном одре рассказал ему, что видел, как Бейлис хватал Андрюшу. Затем прошло еще семь месяцев прежде чем мать выступила перед следователем с тем же повествованием; следователь был тот самый, который допрашивал ее, по меньшей мере, пять раз со дня убийства.

Судья Болдырев указал ей на этот факт, но указывать (188) уже было не к чему: когда Чеберяк, на четырнадцатый день выступила свидетельницей, всем все и так было ясно.

В этот день обвинитель Шмаков внес в свой секретный дневник яростную запись: "22 Апреля, 24 Июня 11 Июля, 13 Сентября 1911 г. Фененко допрашивал Чеберяк и она словом не обмолвилась о Жене, в связи с Андрюшиными посещениями. Эта стерва запуталась в собственном вранье, и в этом-то и заключается вся "загвоздка" - этого дела".*

С тем, что вся "загвоздка" этого дела заключалась исключительно в лживых показаниях Чеберяк, можно бы и не согласиться; более поздние инциденты на суде могли бы претендовать на первое место. Но ее показание ознаменовало крах всего обвинения против Бейлиса. Этими противоречиями и отказом признать свои же, данные ранее, показания, она вызвала нотацию судьи Болдырева: "Лучше уж вы говорили бы правду...".

Она, например, заявила в свое время перед следователем, что в глаза не видела Андрюшу после того как он со своей семьей переселился на Слободку. На процессе же, столкнувшись лицом к лицу с другими свидетелями заявлявшими обратное, она признала, что видела его несколько раз после его переезда.

Она раньше отрицала, что видела Андрюшу в утро убийства, а тут принуждена была сознаться, что Андрюша в то утро оставил в ее квартире свое пальто. До самого конца (но к этому времени она уже была полностью дискредитирована), она настаивала, что Андрюша своих книг у нее не оставлял.

Стенографический отчет процесса не совсем оправдывает уважение журналистов к личности Чеберяк, к ее изобретательности и хитрости. Сопоставляя все это с их будущими статьями и воспоминаниями, приходиться сказать, что как лжец она была ловка и убедительна, но слаба в фактическом обосновании. То, что было хорошо для перебранки с соседями или для делишек с полицией, оказалось недостаточным на судебном процессе.

Стоя перед опытными юристами, она была вне своей сферы и видно было что это ее сердило; она видимо считала, что они "нечестно играли"; они помнили все что она говорила (189) несколькими часами или днями раньше. Ее злило, что они делали ее ответственной за показания, сделанные годом или даже двумя ранее. Так как она много импровизировала, то она часто впадала в ту ложь, которая "выдает правду".

Яркий пример как она отрекалась от своих сообщников: до и во время суда, у нее спрашивали имена людей посещавших ее квартиру, она представила список вполне "почтенных" (если можно так выразиться) людей; но когда зашла речь о "тройке", уже сильно подозревавшейся вместе с ней в убийстве Андрюши, она признала только одного, сводного брата Сингаевского.

Она, очевидно, полагала, что если она станет отрицать посещения такого близкого родственника, она может запутаться в длительных объяснениях; однако ей не хватило дальновидности относительно двух других ее "друзей". Ей следовало сообразить, что ее близкое и интимное сотрудничество с двумя другими членами "тройки", Латышевым и Рудзинским должно было обнаружиться (как и случилось) и что ее попытка скрыть их имена приведет к неприятным осложнениям.

Один еврейский журналист вспомнил по этому поводу анекдот из еврейского фольклора: еврей, по имени Берель, нелегально уезжал из России; у него был фальшивый паспорт с именем Иоссель; готовясь к допросу пограничного чиновника, он все время заучивал: "меня не зовут Берель - меня зовут Иоссель. Наконец, очутившись перед пограничным жандармом, он впал в панику и лепетал: "как бы меня не звали, одно ясно - я не Берель".*

Прокуроры должны были сами на себя пенять за плохую помощь от Веры Чеберяк; роль на нее возложенная была не легкой; они сделали эту роль еще более трудной, называя Чеберяк бессовестной, развратной бабой, возглавлявшей банду преступников, с другой стороны она по злорадности судьбы была незаслуженно заподозрена в ужасном преступлении.

Как было ей вести себя под градом оскорблений, сыпавшихся на нее от ее же защитников, не говоря уже о защитниках Бейлиса? Что ей было делать и говорить? Терпеть со смиренным видом невинной страдалицы или отрицать с гордым негодованием? Она слишком часто проявляла гнев когда ей (190) следовало быть покорной, вступала в бой когда надо было смиряться.

Небольшой инцидент разыгрался по поводу краденого платья; платье было продано девушке жившей тогда в ее доме; позже девушка узнала что платье, по всей вероятности, было краденое и вернула его Чеберяк. Почтенный, уважаемый адвокат Григорович-Барский спросил Чеберяк: "А деньги вы удержали?" - Чеберяк вспыхнула: "это мое дело" - Григорович-Барский: "Нас интересует, продали ли вы платье вторично?" - Чеберяк: "Я не хочу об этом говорить, заплатила ли мне моя прислуга мое дело и никого не касается, у нас тут о другом идет разговор".

Такая повышенная чувствительность приличествовала бы честной домохозяйке но никак не драчливой скандалистке вульгарность которой не вызывала ни малейших разногласий между защитниками и обвинителями.

В некоторых случаях было видно, что Чеберяк весьма недовольна отношением к ней обвинителей Бейлиса (т.е. ее защитников); уж очень бесцеремонно они обращались с ее репутацией: им нехватало стратегического воображения.

Так, например, на четвертый день процесса, в ожидании своего вызова в качестве главной свидетельницы она решила заняться своей собственной защитой: она попробовала в приемной комнате суда уговорить свидетеля Зарутского, одиннадцатилетнего мальчика, показывать, что он тоже находился в утро убийства с Женей и Андрюшей и другими детьми и видел, как Бейлис схватил Андрюшу и потащил его куда-то.

Но мальчик отказался, а свидетельница подслушавшая этот разговор, повторила его в суде. Между Чеберяк и мальчиком была сделана очная ставка впрочем, создавшая какой-то тупик или "мертвую точку".

Судья: "Свидетельница Чеберяк, мальчик говорит, что вы подучивали его говорить, что он был в то время возле глиномешалки"?

Чеберяк: "Никогда этого не было"

Судья: "Расскажи нам, мальчик, как оно в самом деле было?"

Зарутский: "Она сидела недалеко от нас; она меня (191) позвала и сказала: "Ты не помнишь как вы играли возле глиномешалки, ты, Женя, Валя, Людмила и как Бейлис схватил Валю Женю и Андрюшу; Вале и Жене удалось вырваться, а Андрюшу он не выпустил?"

Чеберяк: "Ты врешь! Людмила это сказала". Инцидент был исчерпан.

Теперь мы перейдем к делу против Чеберяк и "тройки".

3.

По мере того, как улики против Бейлиса таяли, они в такой же пропорции все возрастали против Чеберяк и "тройки". Фактически большая часть процесса сводилась к отчаянному "арьергардному бою" со стороны обвинения.

Основное вещественное доказательство представленное в суде был кусок наволоки, пропитанный кровью со следами спермы, найденный в кармане Андрюшиной тужурки, рядом с его телом. Только благодаря бдительности и настойчивости таких чиновников (юристов) как Фененко и Брандорф, боровшихся с конспирацией изнутри, этот предмет не был уничтожен.

Пятна спермы на наволоке тем более вызывали недоумение, что о половом насилии над Андрюшей не могло быть и речи и поэтому не было основания предполагать что сексуальный элемент играл какую-нибудь роль в убийстве. Однако выделения спермы были также найдены и на обоях в квартире Чеберяк, и две свидетельницы признали, что кусок оторванной наволоки принадлежал к гарнитуру из ее квартиры. Свидетельницы эти - Катерина и Ксения Дьяконовы и были те самые "девки", о которых Сингаевский с такой ненавистью рассказывал Караеву и Махалину, и которых, по его мнению, следовало "убрать".

Свидетельство обеих сестер являлось долгое время самым важным в расследованиях Красовского, полковника Иванова и журналиста Бразуля. Имея свои постоянные входы и выходы в квартиру Чеберяк, эти две женщины появлялись там, чтобы поесть на даровщинку или же выпросить какую-нибудь подачку. Обе старались извлечь для себя наибольшую пользу из своего касательства к делу Бейлиса.

(192) На пятнадцатый день процесса они давали свои главные показания. Красовский заявил на суде (Катерина Дьяконова это подтвердила), что он раз тридцать ее угощал; Бразуль проявил к ней не менее настойчивое внимание, а полковник Иванов признавал, что давал ей регулярно "на чай", на "проезд". Эти подачки иногда были до пяти рублей деньгами единовременно.

Обе они, и Катерина и Ксения, были легкомысленные, глупые существа, но они не были преступницы, и не были злонамеренны. Об этом нельзя забывать ввиду важности их показаний. Ксения (по профессии портниха) заявила, что спустя некоторое время после убийства, Вера велела ей сшить несколько новых наволочек для подушек в ее гостиной. Обе сестры при этом обратили внимание, что одна из четырех подушек была без наволоки. При шитье новых наволок, Ксения не следовала старому рисунку вышивки, но и она и Катерина помнили этот старый рисунок; когда на суде им показали кусок наволоки найденный возле Андрюшиного тела, они заявили, что то, что оставалось от рисунка совпадало с рисунком на старых наволоках.

Допрос прокуроров по этому вопросу продолжался так долго и был так сложен, что решить вопрос, по-видимому можно было бы только выложив одну из старых наволочек рядом с найденным куском. Чеберяк, конечно отрицала тождественность рисунка.

Во всем этом эпизоде с наволоками была одна многозначащая подробность: когда судебный следователь Машкевич допрашивал сестер еще до суда и завел речь о наволоках, он им не показал найденный возле Андрюшиного тела кусок, чтобы таким образом оживить (или оспорить) их память в опознании этого предмета, т.е. совершил грубое нарушение закона.

Сестры также заявили как на следствии, так и на суде, что все три члена "тройки" были постоянными посетителями квартиры Чеберяк. В этом Чеберяк, в конце концов, принуждена была признаться; все остальные порочащие ее свидетельства она неуклонно отрицала.

Как во время следствия, так и на суде Катерина показывала, (193) что в утро 12 марта 1911 г. она пришла к Чеберяк и была поражена странным поведением "тройки" - Сингаевского, Латышева и Рудзинского которых она там застала.

На суде она сказала: "Вера сама открыла мне дверь, и я увидела в большой комнате трех мужчин - они засуетились и убежали и спрятались в маленькой комнате. Вера не впустила меня в гостиную, а повела на кухню; я видела, что гостиная в беспорядке, ковер смят под столом". - "Через некоторое время, продолжала Катерина Дьяконова, Аделя Равич* (лавочница, сбывавшая краденый товар для Чеберяк) сказала мне, что она видела труп Андрюши, завернутый в ковер под столом". - В показании Ксении Дьяконовой было подтверждение слов Адели Равич, ей тоже повторенных.

Равичи (муж и жена) как и многие другие важные свидетели на процессе не присутствовали - они уехали в Канаду осенью 1911 г. вскоре после ареста Чеберяк. Защита просила суд найти эту чету при посредстве чиновников русского консульства в Канаде и Соединенных Штатах и снять с них показание. Суд прошение отклонил.

Внизу, под квартирой Чеберяк находилась "монополька", казенная винная лавка; при лавке жила женщина обслуживающая ее - Зинаида Малецкая. Обе женщины враждовали между собой; Чеберяк пробовала продать Малецкой краденые вещи: ювелирные изделия, меха; но Малецкая отказывалась покупать их, и в разговоре делала намеки, что уверена в том что вещи краденые. С этого у них и разгорелась война. Чеберяк дала ей пощечину, а Малецкая бросала камни в ее окна; однако, не было выяснено, кто первый начал военные действия. Вот показание Малецкой на семнадцатый день процесса:

"...в начале марта 1911 г., когда мой супруг уехал на долгое время из дому, я услыхала в квартире Чеберяковой детские шаги... шаги перешли из одной комнаты в другую. Из маленького коридорчика шли в большую комнату детские шаги. Потом я слышала - дверь хлопнула, и детские шаги с криком и плачем направились к противоположной двери в маленькую угольную комнату. Затем хлопнула дверь, детские шаги и плач... Слышу звук, затем как бы ожидание, шепот, потом какой-то подавленный детский звук. Здесь я оторвалась, (194) пошла в лавку, купили что нужно, опять спешу обратно. Слышу шаги, но особенно ясно слышу шаги взрослого, но уже детские шаги не так слышны. Как бы танцующая пара, как будто делают "па" то в одну сторону, то в другую".

Замысловский: "Расскажите нам подробно, что было дальше".

Свидетельница: "Я не могу подробно описать, потому что у меня такое занятие, что я постоянно захожу в лавку, ухожу, потом опять иду в комнату. Слышала, что была возня, несли что-то. Я ушла в лавку, затем опять пришла в комнату (как раз под квартирой Чеберяк). Слышу что-то несут, какую-то неудобную ношу. Слышу писк, взвизгивание Чеберяковой; затем идут шаги в другую комнату, как будто бы уцепились за что-то. Как будто бы несли что-то и положили на пол. Я сейчас же поняла, что это и несли то, что кричало".

...Тут надо еще сказать, что час указанный Малецкой (между 10 и 11) совпадал с показанием Катерины Дьяконовой, когда она отправилась к Чеберяк в утро 12 марта.

Мы отметили ранее, что фонарщик показал на Полищука (бывшего помощника Красовского), как на одного из тех, кто его подкупал, чтобы обвинить Бейлиса. С другой стороны Красовский заявил о Полищуке, что тот отдал себя в распоряжение Голубева и других черносотенных организаций. В свое время - как мы помним - Полищук честно делал свое дело: он подметил неестественное поведение Веры Чеберяк у смертного одра ее сына Жени, и сделал о нем донесение. Священник, отец Синкевич, пришедший чтобы причастить мальчика, тоже давал показание и подтвердил сказанное Полищуком, а именно, что мать не позволила умирающему мальчику отвечать на его вопросы.

Однако все то, что Полищук, в свое время, по своей воле, свободно доносил Красовскому, теперь, двумя годами позже, можно было из него вытащить разве только клещами; с тех пор он сделался другим человеком, до ушей потонувшим в конспирации.

Обвинение Красовского в присвоении им 16 копеек в 1903 г. было тоже делом рук Полищука. Но нежелание упирающегося Полищука повторить на суде ранее рассказанную (195) им сцену у постели умирающего Жени, только увеличило значительность этого диалога.

Большое впечатление также произвело свидетельство сыщика Кириченко об отчаянном, хотя и скрытом вмешательстве матери, когда с Жени, в еще более ранний период следствия снимали допрос.

Но ни один из эпизодов нами приведенных, не лег такой тяжестью на "тройку" (а следовательно и на Чеберяк) как тот что произошел на 18-ый день процесса его можно было бы вернее всего определить как "неудавшееся признание"... а затем, в тот же день произошло еще одно событие затмившее собой и его.

Теперь нам нужно еще раз вспомнить, что оба оставшихся в живых члена "тройки" - Сингаевский и Рудзинский, вскоре после убийства Андрюши явились к следователю и к прокурору с признанием, что в ночь на 12 марта они ограбили в Киеве, на Крещатике, оптический магазин Адамовича. Они решились на это (по чистосердечному признанию Рудзинского) так как заметили, что их подозревают в убийстве Андрюши.

Мы знаем, что Рудзинский был под ложным впечатлением, что полиция считает, что убийство было совершено не утром 12 марта, а ночью того же дня; поэтому, рассуждал Рудзинский, ограбление магазина дает им обоим полное алиби. Они предпочитали получить три-четыре года за грабеж, нежели двадцать лет за убийство.

Но тут случилось нечто весьма странное - выяснилось, что их признание в грабеже не повлекло за собой никакого судебного преследования - это признание просто осталось без последствий. Болдырев, в очень осторожных выражениях, стал объяснять это обстоятельство присяжным: "Таков, господа, закон: если судебный следователь приходит к выводу, что улик недостаточно, он подписывает бумагу о прекращении дела; так было сделано по отношению к Сингаевскому, а государственный прокурор также решил прекратить дело и по отношению к Рудзинскому. Решение это было утверждено киевским окружным судом; так как следователь не собрал достаточных улик, дело и было прекращено".

Но государственный прокурор Виппер знать ничего не (196) хотел: он стал доказывать, что "тройка" стала "жертвой" серьезной судебной ошибки. Они совершили грабеж и должны были за это быть посажены в тюрьму. Они честно признали свое преступление, и не их вина, если их за него не наказали. Правда, они сделали признание, чтобы установить свое алиби; но не в этом суть дела, настаивал Виппер - суть дела в том, что они совершили грабеж. Да, теперь установлено, что убийство было совершено в утро 12 марта и, следовательно, на поверхностный взгляд алиби "тройки" может показаться несостоятельным. Но это совсем не так; дело в том, что ограбление оптического магазина такое дерзкое и трудное предприятие, что оно фактически исключает для грабителей возможность совершить убийство в утро того же дня, в другой части города.

Виппер с большим темпераментом доказывал виновность "тройки" в ограблении магазина. Корреспонденты по этому поводу не могли не отметить, что никогда еще прокурор так настойчиво не доказывал виновность преступников, когда судьи отказывались их судить.

Для подкрепления своего тезиса Виппер умудрился заставить тупого Сингаевского инсценировать картину грабежа, т.е. воспроизвести со всеми подробностями, как Рудзинский залез в магазин, как он сам (взломщик первого класса) последовал за ним, как Латышев играл роль дозорного. Собрав добычу они пустились в бегство, и на другой день, благополучно закончив операцию, уехали в Москву.

Тут и Замысловский выступил на авансцену с целью как можно лучше все разжевать присяжным заседателям. Он обратился к Сингаевскому: "Ведь такое предприятие, прежде чем к нему приступить требовало от вас выяснения всех условий, не так ли? Вам нужно было разузнать, когда владелец уходит из магазина, где находится сторож, возле магазина или же у ворот, вообще говоря, надо было сделать большую рекогносцировку, чтобы знать, где что находится, как именно магазин закрывается и т.д. и т.д. Ограбить магазин со взломом это более сложное дело, чем просто в него залезть, необходимо было все расследовать - вы по крайней мере два дня должны были быть этим заняты?"

(197) Сингаевский, во время этой речи, только кивал головой выражая свое одобрение.

Затем, свидетелем был вызван Рудзинский, в кандалах, под конвоем двух солдат; под суфлерство Виппера он добавил некоторые довольно правдоподобные детали о том как он вломился в магазин при помощи отмычки и сверла, как они оба собрали очки, ножи и бинокли и передали их Латышеву.

И присяжные, и корреспонденты с одинаковым интересом прослушали эту профессиональную экспозицию; жаль, что Латышева уже не было в живых; но и без него это повествование звучало весьма убедительно.

Все это теперь читаешь так, как если бы это был какой-то затерянный фрагмент какой-то дикой сказки или же как перевернутый верх ногами криминальный роман: два человека приносят повинную в своем преступлении, и при помощи своих "адвокатов", никому не позволяющих усомниться в их виновности, очень убедительно излагают все подробности.

К всеобщему удивлению, судья Болдырев с полным благодушием позволил развертываться до бесконечности всей этой комедии, и это не взирая на уже установленный факт что судебное преследование трех громил было в свое время прекращено.

Не оставив ни в ком из присутствующих (включая адвокатов Бейлиса, впрочем и до того убежденных) сомнения в виновности "тройки" в ограблении магазина, Виппер переменил курс своей тактики и стал защищать "тройку", пытаясь объяснить в каком они находились фальшивом положении и убедить присяжных, что по существу они были не плохими ребятами: ведь так легко было тогда поверить всему самому скверному и о них и о Чеберяк; так легко, что они были таким образом как бы заранее осуждены. Он просил присяжных побороть в себе все предвзятые чувства по отношению к этим профессиональным ворам.

Виппер: "Можете ли вы по совести сказать, что эти три человека могли совершить убийство? Рудзинский приехал сюда с каторжных работ из Сибири, где он содержится за еще один грабеж; похож ли он на злодея, способного совершить такое страшное преступление, как убийство Ющинского? - Я очень (198) рад, что Сингаевский и Рудзинский тут присутствуют - они не похожи на убийц. Разве простой вор стал бы подвергать ребенка таким пыткам? Я бы тут не стоял перед вами, если бы не был убежден, что они невиновны, но что виновен человек, сидящий на скамье подсудимых".

В общем Виппер проявил мужество взывая к интуиции присяжных если принять во внимание, что по всеобщим отзывам, Сингаевский выглядел тем чем он и был, т.е., недоразвитым, полоумным типом (Виппер сам не раз указывал на его глупость, а Рудзинский, по деликатному выражению Виппера, "приехавший" из Сибири, отбывал там наказание не за кражу со взломом а за вооруженный грабеж, о чем присяжные прекрасно знали).

В заключительной части речи, все еще прилагая все усилия, чтобы добиться снисходительного отношения присяжных к "тройке", Виппер отметил их невыгодное положение вследствие их репутации "невинных преступников" (ярлык, немедленно приклеенный к ним прессой) по сравнению с Бейлисом, пользовавшимся всеобщим уважением.

Какой контраст! - Если отбросить его участие в ритуальном убийстве, рассуждал Виппер, Бейлис мог быть прекрасным человеком (хоть и не был профессиональным взломщиком); столько людей говорили в его пользу, никто ни слова, против... Виппер продолжал: "Весьма возможно что Бейлис хороший семьянин, добросовестный и усердный труженик, как и всякий другой еврей живущий в скромных обстоятельствах и притом религиозный. Но может ли все это удержать его от преступления? Конечно, нет... я опять повторяю, он может во всех отношениях быть хорошим человеком, хорошим семьянином, чтить отца и мать...".

Випперу мало было изображать Бейлиса хорошим семьянином, добросовестным и трудолюбивым, живущим, как и другие евреи в скромных условиях (предположительно, также похожих на него в их "практике ритуальных убийств"), увлеченный собственным красноречием, он стал заменять слова "может быть" словом "наверное". Он был возмущен клеветническим утверждением адвокатов Бейлиса, что тот не был ортодоксальным евреем; он также отказывался верить что Бейлис не соблюдал (199) субботы и фактически работал на заводе в то субботнее утро.

Виппер продолжал рассуждение: Если старик Зайцев, считавший мацу священным хлебом доверял ее выпечку Бейлису, значит он считал Бейлиса правоверным и благочестивым евреем.

Если бы Бейлис действительно занимался выпечкой мацы, можно было бы говорить об его благочестии: но ведь он ее только отправлял. Однако, для прокуратуры ортодоксальность Бейлиса была настолько же существенна как и репутация его честности.

Присяжным заседателям, говорил Виппер, может показаться странным, чтобы человек с таким добрым именем был способен на ритуальное убийство? Но пусть они не сомневаются в заслуженности его хорошей репутации: наоборот, чем более они был уважаем своими соседями, тем более вероятно, что как еврей он мог совершить ритуальное убийство. - Другими словами - правда о человеке не должна вводить присяжных в заблуждение...

Адвокаты Бейлиса ничуть не сомневались в правдивости признания "тройки" относительно ограбления оптического магазина. Их позиция была: "тройка" легко могла находиться утром 12-го марта в квартире Чеберяк, как об этом свидетельствовала Катерина Дьяконова, и в ту же самую ночь ограбить магазин.

Нелепость по существу дела и крайняя напряженность атмосферы переплетались между собой во время очной ставки Сингаевского с молодым революционером Махалиным. И полковник Иванов (глава киевской Охраны) и прокурор Замысловский сделали все от них зависящее, чтобы эта очная ставка не состоялась. Они надеялись, что им удастся не впустить Махалина в зал суда как им удалось это сделать по отношению к Караеву, его товарищу - революционеру и сотруднику по частному расследованию в деле Бейлиса, и так же по отношению к сыщику Полищуку и шпиону-арестанту Козаченко.

Полковник Иванов опасался, что его вызовут в свидетели и он очутится лицом к лицу с Махалиным, ранее бывшим его осведомителем. Сам Махалин конечно не хотел бы напоминать (200) об этом нечистом эпизоде в его жизни, но защита могла об этом знать и вывести все наружу. Такая перспектива представляла Иванову большие неудобства по причинам, как общего, так и специального характера. По причинам общего характера, потому что каждый раз как двойному агенту удавалось его перехитрить, это бросало тень на него как на чиновника политического розыска. Специальная причина для Иванова заключалась в том, что для него был опасен возможный вопрос защиты: на каком основании он доверял Махалину как шпиону Охраны, а не верил ему в деле Бейлиса?

Замысловский не хотел допускать Махалина на процесс потому что боялся что идиот Сингаевский при очной ставке с ним, совершенно провалится. Страх этот, как мы увидим дальше, имел полное основание; Замысловский настолько чувствовал эту опасность, что он пригрозил уходом из дела, если ему откажут в его требовании. Но администрация чувствовала, что она и так слишком далеко зашла, не допуская неудобных свидетелей на суд. И, в конце концов, Иванов и Замысловский уступили.

Опасная для них минута приближалась, когда сцена с "неудавшимся сознанием" подходила к концу. Сингаевского уже допрашивали больше часа; при беспрерывной помощи прокуратуры ему удалось наконец доказать свою виновность в грабеже, по крайней мере поскольку это касалось неофициального мнения суда.

Тут Грузенберг, понимая создавшееся положение стал напирать на Сингаевского: "Почему вы думаете, что если в ночь с 12-го на 13-ое вы ограбили магазин, то это значит, что утром вы не могли совершить убийства? - вы говорите: я не боюсь (обвинения) потому что в ночь с 12 на 13 я был занят ограблением, я снова спрашиваю вас, почему вы думаете, что это доказывает что вы не могли совершить убийство утром?".

Об этом речь шла не раз и раньше; Виппер и Замысловский всячески старались доказать что ограбление было столь трудным и сложным делом, что должно было потребовать полного внимания "тройки" в течение, по крайней мере, предыдущих двух дней.

Но защита этим не была удовлетворена, и полагала что (201) и присяжные не доверяли версии обвинения. Грузенберг повторил свой вопрос; Сингаевский молчал - у него своих мыслей больше не было. Грузенберг в третий раз повторил свой вопрос и теперь Замысловский пришел на помощь Сингаевскому.

Замысловский: (обращаясь к Сингаевскому) "Не считаете ли вы, что если совершено было убийство, необходимо было спрятать труп?"

Сингаевский: "Да".

Замысловский: "В таком случае было бы невозможно убрать труп до ночи если убийство совершено было в утро 12-го?"

Сингаевский: "Нет".

Замысловский: "Значит, вы считаете окончательно доказанным, что у вас бы не было возможности убрать труп так как вы ведь все уехали?"

Сингаевский: "Да".

Защита утверждала, что тело жертвы было вынесено из квартиры или в ту же ночь или в следующую другими членами шайки Чеберяк.

Но все эти пререкания отодвинулись на задний план, как только вызвали Махалина для очной ставки с Сингаевским. Это был, может быть, самый напряженный момент всего процесса.

Наступил вечер, электрические лампы были зажжены, небольшой, продолговатый зал, вмещавший от 250 до 300 человек был набит битком, как и в прежние дни, корреспондентами главных газет и телеграфных агентств России и западного мира, зрителями, свидетелями, адвокатами и судьями.

Общее внимание было в высшей степени напряжено; "агент Д." был в зале и томился вместе с представителями обвинения и судьями. Председатель Болдырев вызвал свидетеля Махалина; франтовски одетый Махалин занял место напротив Сингаевского.

Судья: (Сингаевскому) "Посмотрите на этого молодого человека - узнаете ли вы его?"

Сингаевский: молчит

Судья: "Знаете ли вы его?" - наступает длинная пауза; Сингаевский, по-видимому, переживает внутреннюю борьбу; нельзя было определить были ли у него какие-либо связные (202) мысли, понимал ли он, перед какой задачей стоит? Сущность происходящего была очевидна для всех присутствующих. То, что Сингаевский в свое время встретился с двумя людьми назвавшими себя Махалиным и Караевым он уже раньше признал. Он отчасти подтвердил, отчасти отрицал некоторые показания Махалина и Караева относительно их встреч и разговоров.

Теперь для него был вопрос, отрицать ли ему, что стоящий перед ним человек тот самый, что назвал себя Махалиным? Если бы ему это удалось, он мог бы избежать поединка с Махалиным в присутствии стольких людей. Но он стоял как бы в оцепенении. Многие считали, что Сингаевский теперь "сломится" и сознается в убийстве.

Адвокат В. А. Маклаков сказал позже в заключительной речи: "Так оно продолжалось в течение нескольких мучительных минут, и у меня было чувство, что драма приходит к концу и произойдет сознание". Другой защитник, Карабчевский, тоже задержался в своей заключительной речи на этом критическом моменте; но он выразил свое разочарование насчет исхода сцены в другой форме: "Я в общем рад, что Сингаевский остался верен себе и стоял тут со своим тупым взглядом и малым умом". Карабчевский продолжает: "Если бы Сингаевский признался в убийстве, прокурор Виппер, конечно, присоединил бы его к длинному списку свидетелей, которых он обвинял или в получении еврейских взяток или же в том, что они были запуганы еврейскими угрозами".

Наконец Сингаевский ответил: "Я его знаю". "Вот в эту минуту" с горечью сказал Маклаков в своей заключительной речи, "обвинители и вмешались". Вернее, выступил судья Болдырев, который с этого момента - с помощью обвинителей стал направлять Сингаевского в течении дальнейшего показания.

Судья Болдырев: (Сингаевскому) "Где вы с ним встретились?"

Сингаевский: "В комнате у Караева"

Судья: "Вы говорили с ним по поводу убийства Ющинского?"

Сингаевский: "Нет"

(203)

Судья: "Вы утверждаете, что когда вы говорили с Караевым, этот молодой человек не присутствовал?"

Сингаевский: "Он не присутствовал".

Таким образом острый момент крайней опасности миновал - ведь Караев в своем показании заявил, что Сингаевский сделал ему свое признание в присутствии Махалина. Если уж Сингаевский не мог отрицать, что он когда-либо встречался с Махалиным, самое лучшее для него было отрицать присутствие Махалина при его разговоре с Караевым. Если Сингаевский и был на волосок от признания в убийстве, Болдыреву удалось вывести его из этой опасности; все, что Сингаевскому нужно было теперь делать, это механически повторять что Махалин не присутствовал при разговоре его с Караевым, и что при разговоре с Махалиным не было речи об убийстве.

Можно почти с полной уверенностью сказать: если бы состоялась встреча Сингаевского лицом к лицу с его бывшим кумиром Караевым, Сингаевский бы не выдержал и принес бы повинную. И с одинаковой уверенностью можно предположить, что Караев с его вспыльчивым, бурным характером, с его полным презрением ко всяким властям, никогда бы не потерпел вмешательства судьи и прокуроров, бесстыдно подсказывавших ответы Сингаевскому. А если бы ему не удалось остановить их маневры, он бы конечно произвел такой скандал, что эти маневры все равно потеряли бы какое бы то ни было значение.

"Мы протестовали", сказал Маклаков в заключительной речи, "но оцепенелое молчание Сингаевского было прервано, и тайна осталась нераскрытой". Не совсем так рассматривал инцидент "агент Д."; в ту же ночь, в письме к Щегловитову он писал "...хотя Сингаевский не признался в убийстве, он признал, что знает Махалина и подтвердил некоторые детали его показания; публика не сомневается, что Бейлис будет оправдан".

Девятнадцатый и последний день опроса свидетелей принес с собой высшую степень унижения для прокуратуры в результате показаний полковника Павла Иванова, помощника Шределя (главы жандармского управления). Тут надо (204) вспомнить, что под давлением начальства, именно полковник Иванов, в начале следствия, приступил к изготовлению улик против Бейлиса. Это он подсадил арестанта-шпиона Козаченко в камеру Бейлиса, и ничуть не изобличил дико-нелепого доноса Козаченко, будто бы Бейлис пытался его нанять для отравления фонарщика Шаховского и сапожника Наконечного. Будем помнить также, что вызванный на допрос к Иванову, Козаченко упал на колени и сознался, что он всю эту историю выдумал.

Легко понять, почему администрация не хотела пускать дурачка и пьяницу Козаченко в зал суда, но непонятно почему Иванов рассказал главному редактору "Киевлянина", Пихно, о признании Козаченко. Пихно умер до процесса, но он успел рассказать о разговоре с Ивановым другому журналисту, крещеному еврею Брайтману, в свою очередь беседовавшему по поводу этого эпизода с Ивановым.

На суде Карабчевский допрашивал Иванова по поводу этих разговоров:

Карабчевский: "Вы сказали, что говорили с Брайтманом по поводу бейлисовского дела; случалось ли вам говорить с ним об информации, полученной им от Пихно?"

Иванов: "Я не помню"

Карабчевский: "Вы никогда с ним не говорили о Козаченко?"

Иванов: "Я не могу с точностью припомнить разговоры происходившие два года тому назад".

Карабчевский: "Значит вы не упомянули о ложном обвинении Бейлиса и о признании Козаченко, что он солгал?"

Иванов: "Я этого" не помню".

В судебном отчете не значится прямого вопроса со стороны защиты: "Признался ли вам Козаченко, что он выдумал всю историю с отравлением?" Иванова только спросили, говорил ли он об этом с Пихно и с Брайтманом - мы только что видели, как он ответил на эти вопросы.

Роль, сыгранная Ивановы в эпизоде с "неудачным признанием" тоже показывает каковы были чувство чести и компетентность этого человека. Именно к нему Рудзинский обратился в свое время с намерением сознаться в грабеже, и Иванов его (205) направил куда следовало. Об этих обстоятельствах Грузенберг, главным образом, его и допрашивал.

Грузенберг: "Разве вы не спросили Рудзинского, почему сознание в грабеже, совершенном в ночь с 12 на 13-ое, дает ему алиби касательно убийства, совершенного в утро 12-го числа?"

Иванов: "Нет, я не спросил".

Грузенберг: "Но ведь в газетах уже появилось точное указание относительно времени убийства".

Иванов: "Мне об этом ничего не было известно".

Как мы уже ранее видели, в газетах сначала появились противоречивые сведения относительно времени, когда было совершено убийство. Более чем вероятно, что эти вводящие в заблуждение сведения в газетах были ловушкой со стороны полиции; однако, невозможно поверить, чтобы Иванов был неправильно информирован. И вот эта ложь тоже помогла вскрыть правду. Иванов решил сыграть хотя бы на частичном алиби и потому одобрил план Рудзинского сознаться в грабеже. Сам же, в своих показаниях спотыкался с одной лжи на другую; он производил впечатление человека погруженного в какой-то туман, и когда прокуратура пробовала ему подсказывать, как она подсказывала Сингаевскому, он не воспользовался ее помощью.

Его спросили работал ли кирпичный завод в день убийства. На этот вопрос он дал два ответа; первый - что от следователя Фененко получен был рапорт, что завод работал. Но такой ответ был нежелателен для прокуратуры; снова спрошенный, Иванов сказал, что он не смог этого выяснить. Тогда Виппер, едва скрывая свое отчаяние, спросил: "Разве этот вопрос вас не интересовал?" - "Да, но я не мог установить, работал ли завод", - был ответ.

Тогда Виппер решил переменить курс и вернулся к уже не раз испробованной тактике, стараясь доказать роль еврейского капитала и запугивания в защите Бейлиса.

Виппер: (обращаясь к Иванову) "Известно ли вам, что Бразуль, Махалин и Караев получали какие-либо суммы денег?"

Иванов: "У меня есть рапорт об этом. В киевской (206) жандармерии есть несколько заявлений, подтверждающих, что все лица занимавшиеся частным расследованием, получали денежные вознаграждения". - "Согласно этому рапорту", продолжал Иванов, "Бразуль в свое время получил три тысячи рублей, а Караев и Махалин получали регулярно по пятьдесят рублей в месяц".

Тут Грузенберг, защищавший Бейлиса без всякого вознаграждения, вскипел, и потребовал, чтобы Иванов раскрыл источник своей информации; он отвергал объяснения Иванова, что тот должен в этом вопросе сохранять служебную тайну. В это время вмешался судья Болдырев: "Свидетель заявил: жандармерия располагает точными и надежными сведениями, не оставляющими у него никаких сомнений, но служебный долг не позволяет ему об этом говорить".

"Вот я именно об этом и говорю", резко возразил Грузенберг, - "почему вы, ваше превосходительство, не объясняете ему, что его служебный долг состоит в том, чтобы говорить только правду, и что тут никаких секретов быть не может? Я прошу внести это в протокол".

Замысловский решил, что это подходящий момент, чтобы подразнить Грузенберга и напомнить ему, что ведь Иванов давал свое показание по настоянию защиты. Грузенберг сейчас же парировал: "Безразлично, какая сторона вызвала свидетеля; не существуют свидетели обвинения и защиты - есть только честные и бесчестные свидетели".

- Замечание это было сделано в знаменитой грузенберговской манере - с прямолинейностью, граничащей с дерзостью. Нельзя было позволить защитнику делать намеки в суде, что ответственный государственный чиновник лжет. Судья Болдырев назначил перерыв заседания, чтобы обсудить этот и другие вопросы со своими коллегами. По возвращении судей, Болдырев обратился к Грузенбергу: "Я вас должен предупредить, что если с вашей стороны будут повторяться подобные замечания, я, к сожалению должен буду прибегнуть к крайним мерам". Грузенберг отступил на один шаг: "мое замечание ни кому лично не относилось".

Болдырев: "Вы себе позволили непозволительное выражение; вы отлично знаете, что такие инсинуации запрещены, (207) поэтому ваше замечание было абсолютно неуместным; я предупреждаю вас, что если вы будете продолжать, я буду вынужден прибегнуть к крайним мерам". - Но Грузенберг больше не позволил себя запугивать. Он ответил: "Я повторяю, что не признаю разделения: свидетели обвинения и свидетели защиты; все свидетели дают показание в суде, и они могут только быть честными и бесчестными - я остаюсь при этом мнении". Болдырев на это ничего не возразил.

Уже после процесса, киевская ассоциация адвокатов сочла себя обязанной сделать Грузенбергу выговор за его резкий тон в обращении с Ивановым; однако, это не могло помочь Иванову на суде.

4.

Но где же сам Бейлис? В течение длительной борьбы за реабилитацию Чеберяк и "тройки", Бейлис фактически исчез из виду своих судей. Шли бесконечные рассуждения касательно куска наволоки, касательно седельного шила, возможно использованного для убийства, или касательно забора во дворе зайцевского завода, или толщины стен и пола в квартире Чеберяк и в винной лавке, в которой находилась Малецкая; шли разговоры о том, что Катерина Дьяконова видела в известное утро, и что Аделя Равич рассказывала обеим сестрам, об еврейских обычаях, о процессах в прошлом касавшихся ритуальных убийств, а ...интерес к самому Бейлису, казалось, уменьшался со дня на день...

Иванов давал свое показание на девятнадцатый день, а на двадцатый были вызваны эксперты; начиная с этого момента и вплоть до двадцать девятого дня, когда стороны приступили к заключительным речам, имя Бейлиса упоминалось все реже и реже.

Он был забыт. Его все возрастающее отсутствие (если не считать что он все сидел в зале суда в качестве безмолвного и незаметного объекта) делалось все более и более трагикомичным.

В газетах все чаще повторялся вопрос: "Где Бейлис?" и в середине процесса Карабчевский задал тот же вопрос в (208) зале суда, и судья Болдырев резко призвал его к порядку за легкомыслие, и немедленно объявил перерыв на десять минут. Один из наблюдателей* так описывает этот инцидент: когда председательствующий судья, во главе своих коллег, проходил во внутренние помещения, публика видела как прокурор Виппер покатывался со смеха. Получилось впечатление, что судья объявил перерыв, чтобы публика не видела, как он сам смеется. Публика, с трудом себя сдерживавшая когда Карабчевский сделал свое замечание, начала смеяться, как только судьи покинули зал суда.

(209)

Глава семнадцатая

ЧЕРТОВЩИНА ДЛЯ БЕСПРАВНЫХ

Когда на двадцатый день процесса вызвали медиков-экспертов, прокуратура, по всей видимости, находилась в тяжелом положении. Заговорщики, (к которым надо причислить судью Болдырева и всех обвинителей) казалось начинали сомневаться, не слишком ли много они требуют от присяжных, хотя состав их и был так ловко подобран. Медицинская экспертиза, продолжавшаяся четыре дня, ничем обвинению не помогла, разве что притупила в мыслях у присяжных неблагоприятное впечатление от всего ранее происходившего.

Помимо всего уже сказанного в шестой главе по поводу экспертизы врачей, достаточно будет отметить, что из пяти экспертов только один Косоротов, получивший взятку в 4.000 рублей, объяснял подробности вскрытия тела, как якобы соответствовавшие практике ритуального убийства; трое других ему противоречили, один воздержался; шестой, Сикорский, который соглашался с Косоротовым, был психиатром, а не медицинским экспертом, да и вообще не в здравом уме. Вся дискуссия так утопала в медицинской терминологии, что присяжным невозможно было следить за ней и понять заключение экспертов.

На двадцать пятый день процесса были вызваны эксперты по религиозным вопросам, и тут надежды обвинения несколько ожили. Наступил бенефис отца Пранайтиса и "агент Д." писал Щегловитову, что он опорная точка всего процесса. Это, однако, не значит, что он смог поразить присяжных своей эрудицией. Но каков бы ни был его образовательный ценз и его умение ссылаться на исторические данные, они были бы вне (210) компетенции тех двенадцати украинских мужиков и мещан, т.е. присяжных.

Нет, прокуроры надеялись на "страстную веру" отца Пранайтиса, на то что она увлечет с собой присяжных и приведет их к убеждению о наличии ритуального убийства, и может быть по инерции, к обвинению Бейлиса.

Все-таки некоторую степень эрудиции, приличия ради надо было показать, и отец Пранайтис это сделал в своем вступительном слове. Он всех утомил такими словами как: хасидизм, цадик, каббала, Зогар, Шулхан Арух и т.п. - Причем в самой манере его речи заключался намек на какой-то тайный мир, в котором люди соблюдали мрачные обряды под аккомпанемент невразумительных бормотании. От времени до времени Пранайтис так приоткрывал завесу над этим тайным, полным ужасов миром, чтобы у его слушателей волосы становились дыбом, расширялись бы глаза, по спине бежала бы дрожь.

Возможно, что присяжные и сочли его, в конце концов, глубоко образованным человеком, но единственное, что могло до них дойти, это описание евреев, исповедующих религию вампиров и изуверов, скрываемую за обыкновенной человеческой оболочкой.

В своей вступительной речи, Пранайтис привел довольно много цитат из книги, будто бы написанной в Румынии в начале девятнадцатого столетия; нашел он эту книгу в библиотеке Духовной Академии Святейшего Синода в Петербурге. Об авторе этой книги, писавшем под псевдонимом "Неофит" и выдававшим себя за крещеного еврея, имевшего доступ ко всем тайнам еврейского ритуала, никому ничего не было известно.

Вот малая часть информации, представленной Пранайтисом на суде:

"Моисей наложил проклятие на еврейский народ сказавши: "Господь поразит вас египетскими язвами"! Мы ясно видим, что проклятие исполнилось так как все евреи страдают экземой седалища; у азиатских евреев парши на голове, у африканских нарывы на ногах, у американских болезнь глаз вследствие чего они все безобразны и придурковаты. Злобные раввины нашли лечение: стоит только помазать пораженные места христианской кровью...

(211) При убийстве христианина они преследуют троякую цель:

1) при их великой ненависти к христианам, они считают что этим убийством они приносят жертву Богу; 2) этой кровью они совершают разные магические обряды; 3) раввины не уверены, что Христос, Сын Марии, не был действительно Мессией, и они считают, что могут быть спасены если будут обрызганы этой кровью".

Перечень случаев, когда евреи имели обыкновение употреблять христианскую кровь казался бесконечным; вот что пишет "Неофит":

"Четыре раза в году на еврейской пище появляется нечто вроде крови и если еврей такую пищу съест - он умрет. Раввины обмакивают вилку в крови замученного христианина, покрывают ею свою пищу и таким образом предохраняют ее от выше упомянутой крови.

Когда евреи женятся, раввин дает невесте и жениху вареное яйцо посыпанное пеплом от сожженной тряпки, предварительно смоченной в христианской крови. Когда евреи оплакивают Иерусалим, они посыпают свою голову этим же пеплом. На свою Пасху они готовят особое блюдо, к которому они примешивают кровь замученного христианина. Когда над младенцем (мальчиком) производится обряд обрезания, раввин опускает в чашу с вином одну каплю крови, полученную от обрезания; смешав вино с кровью он кладет палец сначала в бокал, а затем младенцу в рот".

Прослушав все это, корреспондент лондонского "Таймса" счел необходимым написать в свою газету: "Если "Неофит" прав, то непонятно, каким образом такой обширный спрос на кровь и не менее обширное предложение могли быть до сих пор скрыты от всеобщего внимания?"

Покончив с "Неофитом", Пранайтис стал излагать свои собственные сведения относительно практики ритуального убийства; он сказал, что им был найден текст в Талмуде, санкционирующий ритуальное убийство христианина в день двойного праздника, т.е. когда Судный день приходится на субботу. Он говорил о разлитой по специальным бутылкам христианской крови, и о каббалистических знаках производимых над жертвами.

(212) "Мне известно, продолжал Пранайтис, что ладонь новорожденного еврейского младенца мажется кровью; когда он вырастет и разбойник нападет на него, ему достаточно показать свои ладони, чтобы разбойник убежал".

В таком духе разглагольствовал он одиннадцать часов подряд, коснувшись в течение этого времени и других дьявольских ритуалов с явным расчетом подействовать на нервы своей суеверной аудитории. Судья его часто прерывал, но не по существу его речей, а только из-за чрезмерного его многословия.

2.

Перед защитой возникла задача: как разоблачить Пранайтиса в простых выражениях, понятных едва грамотным присяжным? - У защиты конечно имелись собственные ученые - эксперты, которые легко могли доказать что "цитаты" Пранайтиса просто были его вымыслом. Но одно заявление такого рода было бы недостаточным.

Конечно Пранайтису предложили предъявить книги и указать в них приведенные цитаты, но он ссылался на то что не привез книг с собой; защита предложила тут же их доставить (Талмуд и прочее). Пранайтис и от этого отказался; он не собирался пускаться в пререкания относительно текстов: пусть защита доказывает что его цитаты не существуют. Что тут было делать?

Задача эта была довольно тонко разрешена Бен-Цион Кацом, еврейским ученым и писателем, присутствовавшим на процессе в качестве советника в комитете защиты. Слушая Пранайтиса, он уже после нескольких минут понял, что этот человек шарлатан, разбиравшийся в древнееврейском языке только самым поверхностным образом, и без всякого знания арамейского, т.е. языка Зогара и большей части Талмуда. Всякий еврейский мальчик посещавший хедер (элементарную еврейскую школу) немедленно бы понял невежественность Пранайтиса, но у присяжных, конечно, не было и такой подготовки.

Как было им объяснить? - План Бен-Циона был прост (213) и смел: так как Пранайтис с ученым видом ссылался на выдержки из Талмуда, он предложил чтобы кто-нибудь из адвокатов-христиан спросил его для разъяснения о точном значении таких выражений и терминов в его "цитатах" как Хуллин (учение о животных, дозволенных для пищи) или Эрубин (границы передвижения в субботу), или Эбамот (закон семейных отношений).

На заседании адвокатов Бейлиса, предшествовавшем началу судебных прений, все они (Грузенберг, Карабчевский, Зарудный, и другие члены комитета защиты) отвергли план Бен-Циона, считая его слишком опасным. Что если Пранайтис ответит правильно на заданные ему вопросы? В таком случае его престиж только возрастет. Но Бен-Цион был настойчив и не сдавался; он ни минуты не сомневался, что Пранайтис не сможет ответить. Уже по одному тому как он произносил эти слова, было очевидно, что всю свою эрудицию он почерпнул из ругательных и непристойных памфлетов, хорошо известных Кацу.

Более того, утверждал Кац, - после нескольких невинных вопросов, должна была последовать западня, в которую Пранайтис непременно должен был попасться и которая потом будет выяснена: его надо спросить: "А когда жила "Баба Батра", и в чем состояла ее деятельность?". - "Баба Батра" (Нижние Ворота) - один из самых известных трактатов Талмуда, - касается законов о собственности; даже полуграмотные евреи, если они знают еврейский язык, имеют о нем понятие, хотя бы понаслышке.

Такой вопрос был не только неуважительным по отношению к суду, но он еще и смахивал на провокацию, и если бы "трюк" провалился, последствия могли бы быть серьезными. Кацу долго пришлось убеждать членов комитета; он хотел, чтобы адвокаты, не евреи, задали бы несколько невинных вопросов, или хоть один. Пранайтис был потрясающий невежда; он должен был попасться на слове "Баба" столь близкому русской деревенской бабе...

После долгих убеждений Кац победил; на другой день, в суде, вся сцена была проведена без сучка, без задоринки, так как будто обе стороны заранее прорепетировали ее.

(214) Первым выступил Карабчевский: "Можно попросить эксперта любезно разъяснить нам смысл слова Хуллин" - Болдырев сейчас же вмешался: "Эксперты не подвергаются перекрестному допросу". На это Карабчевский весьма почтительно ответил, что у него никогда и не было такого намерения, он только задал вопрос, чтобы иметь возможность проследить за изложением ученого отца. Он получил на это разрешение Болдырева и тут-то начался разгром Пранайтиса:

Вопрос: "Каково значение слова "Хуллин"?

Ответ : "Не знаю"

Вопрос: "А что значит слово "Эрубин"?

Ответ : "Не знаю"

Вопрос: А слово "Исбамот"?

Ответ : "Не знаю"

Православные защитники распределили между собой вопросы, этот разговор продолжался довольно долго, пока ловушка за Пранайтисом окончательно не захлопнулась: "Когда жила "Баба-Батра" и в чем заключалась ее деятельность?"

"Я не знаю"!

В публике, где присутствовало немало евреев, раздался взрыв смеха, сопровождавшийся счастливым возгласом, вырвавшимся из груди Каца; за это его сейчас же вывели из зала суда. "Но я ничуть не огорчился этим", писал он позже в своих мемуарах.

Были еще и другие вопросы на которые Пранайтис отвечал "не знаю", но этот последний (впоследствии "тактично" разъясненный) оказался для него роковым. "Агент Д." дал в эту ночь полную горечи телеграмму в Санкт-Петербург: "Показание Пранайтиса после его допроса адвокатами потеряло всякую убедительность; выяснилось, что он не знает ни Талмуда, ни еврейской литературы; ввиду его невежественности и беспомощности, показание его мало чего стоит".

3.

Пять известных ученых, знатоков еврейской религии (из них только один, Яков Мазе, главный раввин московской синагоги, был евреем) выступили с обоснованной защитой (215) еврейства против клеветы Пранайтиса, Сикорского и обвинителей. Все обвинители (Шмаков, Виппер, Замысловский) не ограничивали себя своей ролью, но в течение всего процесса делали в своих речах длинные отступления от существа дела, силясь доказать преступные свойства и порочность еврейского народа.

Сикорский, вызванный в суд в качестве эксперта-психиатра, вместо психиатрии занялся фольклором, расовыми характеристиками и демонологией в еврейской религии, а также "историей и теорией" ритуальных убийств. Он пытался доказать, что в прошлом, в каждом случае, когда обвинение в ритуальном убийстве прекращалось, это было результатом еврейских махинаций.

Четверо православных ученых, опираясь на свои знания еврейской истории и культуры, спокойно опровергали возможность ритуальных убийств, как совершенно противоречащую принципам этического учения иудаизма. Раввин Мазе, глубже их знакомый с религией своего народа, проявил больше эрудиции в своем выступлении, но сильно нервничал и порой был эмоционально возбужден в своей речи - его положение было особенно трудным.

В общем то, что тут происходило, было возвратом к знаменитым средневековым дискуссиям, когда герцоги и прелаты принуждали уклонявшихся раввинов к участию в этих диспутах. Но тут была и существенная разница - защитниками евреев на этом суде были главным образом христиане, Пранайтис же не только не был уполномочен говорить от имени своей церкви, но он еще был ею и дезавуирован.

Аудитория, к которой обе спорящие стороны обращались, не состояла из кардиналов, она состояла из малограмотных мужиков, выбранных именно потому (как "агент Д." с таким удовлетворением отметил), что они не были способны понять происходящее и следить за прениями; и еще потому, что с ними можно было рассчитывать на обвинительный приговор Бейлису вследствие свойственных им примитивно-националистических предрассудков.

То, что раввин принужден был защищать свою религию и своих собратьев в таких условиях, было одно из самых оскорбительных особенностей этого возмутительного дела.

(216) Прения топтались на одном месте. Сикорский рассказал о прочтенной им лекции по поводу "традиционной еврейской практики" убивать христианских детей!

Адвокаты защиты задали ему вопрос: "Можете ли вы нам указать в судебной медицине или же в психиатрии на источник, где мы могли бы найти информацию о практикуемом евреями методе убийства детей, методе примененном, согласно вашему убеждению, в деле Ющинского?" - Сикорский ответил: "Цензура не разрешает публикацию такого материала". Он указал на судебное дело в Дамаске, в 1840 году, касавшееся ритуального убийства и закончившееся оправданием подсудимых; он сказал, что по этому делу существовали документы, доказывающие бесспорную виновность подсудимых. Защита хотела знать, где эти документы находились; на это последовал ответ, что они были скрыты французским правительством. Сикорский добавил: "Талмудисты, еврейский капитал и еврейская пресса так объединены и вооружены, что преступления эти не могли быть обнаружены".

Позже, в 1917 г. Чрезвычайная Комиссия Временного Правительства была озадачена (да и читатель, возможно, тоже будет) почему царская администрация выбрала Пранайтиса в качестве эксперта по иудаизму? Неужели она не могла выудить из своих дебрей образованного негодяя, знакомого с еврейской историей и культурой, способного сфальсифицировать талмудические тексты и старинные документы? Он бы по крайней мере сумел парировать экспертов, приглашенных защитой, и "агенту Д." не пришлось бы отправлять в Петербург свои отчаянные телеграммы...

В том же 1917 г., Щегловитова допрашивали в Комиссии:

"Почему вам пришло в голову привезти эксперта из Ташкента? Было бы понятнее, если бы вы его искали в Петрограде или Москве, или в каком-либо другом культурном центре, каковым Ташкент никогда не был".

"Этот Пранайтис, ответил Щегловитов, - был исключительно хорошим экспертом".

Но в Чрезвычайной Комиссии продолжали настаивать: "Разве вы не спрашивали себя, почему этот "ученый муж" находится в Ташкенте? Разве он занимал должность, соответствующую его осведомленности в (217) еврейской религии? Разве не было такого ученого в Академии Наук или в Духовной Академии? Разве вам неизвестно было, что защита заручилась экспертизой известных ученых специалистов по древнееврейской литературе и религии, и что она искала их и нашла, здесь, в Петрограде?" Когда Щегловитов ответил на это, что приглашение Пранайтиса исходило от Чаплинского в Киеве, ему довольно резко напомнили, что министр юстиции мог давать распоряжения прокуратуре.

Конечно, самое простое объяснение было, что царская прокуратура не была заинтересована в образовательном цензе своего эксперта; они искали человека способного произвести нужное впечатление на данный состав присяжных заседателей, и думали, что в лице Пранайтиса они его нашли.

(218)

Глава восемнадцатая

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ РЕЧИ И НАПУТСТВИЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ

К 23-ему октября 1913-го года, с наступлением холодной погоды и ранних сумерек в зале суда, процесс вступил уже в свою пятую неделю вместо первоначально ожидавшихся десяти дней.

Присяжные заседатели, видимо были замучены; двоим из них понадобилась медицинская помощь, многие дремали во время заседаний. А теперь им еще предстояли заключительные речи, возражения и напутственное слово и резюме судьи, и все это никак не могло длиться меньше недели.

Речей предвиделось семь: из них три приходились на обвинителей; они по-прежнему настаивали что практика ритуальных убийств, вместе с присущими евреям зловредными чертами характера, были на суде доказаны; относительно виновности Бейлиса были небольшие, но многозначительные расхождения во мнениях.

И Виппер и Замысловский развивали тезис о неизбежности тупика: Чеберяк Бейлис. С самого начала, было только три группы людей, подозреваемых в убийстве: семья Андрюши, Чеберяк с ее шайкой, и Бейлис с неизвестными соучастниками. Обвинители, почти с тошнотворной монотонностью, потратили чуть ли не три дня, доказывая невиновность Андрюшиной семьи, факт и без них всем известный. Эта настойчивость имела целью создать впечатление, что выбор оставался только между Чеберяк и Бейлисом. Если бы даже нельзя было доказать прямую виновность Бейлиса, то достаточно будет доказать невиновность Чеберяк.

Логически рассуждая тут не было последовательности; но (219) этот "non sequitur" был необходимой предпосылкой для обвинителей и составляло основу заключительных речей Виппера и Замысловского. В общем Шмаков тоже придерживался этой предпосылки, хотя предлагал и другую альтернативу, впрочем не сильно на ней настаивая.

Исходя из этого общего отправного пункта, обвинители пошли по разным направлениям: Виппер специализировался на еврейском капитале и его местном, национальном и интернациональном могуществе; из его слов следовало, что все свидетели защиты, Красовский, Бразуль, Махалин, Караев, а также провалившиеся свидетели обвинения, фонарщики и несчастная Волковна, были либо подкуплены евреями, либо запуганы; даже маленькая Людмила была каким-то образом запугана.

Кто может знать какие огромные суммы были на это секретно потрачены, не говоря уже о гонорарах таким знаменитым адвокатам, как Карабчевский, Маклаков и Зарудный? Ведь если Чеберяк была ими расценена в сорок тысяч рублей, то и фонарщики и Волковна тоже обошлись в хорошую копейку. По словам Виппера, цифры, названные полковником Ивановым, (три тысячи рублей Бразулю и нищенское вспомоществование в пятьдесят рублей ежемесячно Махалину и Караеву), на самом деле были только прикрытием для трат более астрономических.

То, что так трудно было найти улики против Бейлиса объяснялось им просто: еврейское золото и могущество.

Этот заговорщицкий взгляд на историю развитый Виппером был по существу вариантом демонических обрядов состряпанных с таким жаром Пранайтисом, Сикорским и Шмаковым, но его материал носил более светский и политический оттенок.

История изображалась им как цепь темных заговоров учиненных преступными шайками, среди которых самыми главными были евреи. Конечно, говорил Виппер, он не обвиняет весь еврейский народ в убийстве Андрюши Ющинского; он только обвиняет Бейлиса с его сообщниками, кто бы они ни были. Но почему же, спросил он, эта гигантская мировая сила поднялась на защиту убийцы или убийц? Пусть присяжные заседатели над этим призадумаются. По его словам, его задача (220) состояла не только в том чтобы доказать виновность Бейлиса, была еще и другая, не менее важная: "Я должен доказать, что свидетели выступавшие здесь, подозреваемые в убийстве, и даже прямо обвинявшиеся в нем, невиновны".

Призывая присяжных не оставлять смерть маленького Андрюши безнаказанной, он продолжал доказывать несостоятельность улик против Чеберяк и ее "тройки". Он извинялся за возбужденность, порой, его речи, но при мысли о невинном мальчике, замученном и убитом и о чудовищных попытках скрыть и защитить убийц, он не всегда мог сохранять самообладание.

Речь Виппера продолжалась пять часов; Замысловский, после него, говорил только четыре часа; главный тезис его упирался в дилемму: или Бейлис или Чеберяк. Он спросил:

"Разве провал обвинений против Чеберячки не представляет собой потрясающих улик против Бейлиса?" Он соединял Чеберяк и Андрюшину семью в одну группу. Сыщики, Мищук и Красовский, пытались обвинить Андрюшину семью и провалились; после этого они пытались обвинить Чеберячку и снова провалились. С самого начала Мищук и Красовский приложили все усилия, чтобы запутать дело и отвлечь внимание от Бейлиса, единственного оставшегося в подозрении.

Что касается главного аргумента защиты, продолжал Замысловский, что в день убийства завод работал и Бейлис наблюдал за отправкой кирпича, то такая аргументация ничего не стоит. Ничто не мешало Бейлису освободиться на несколько минут, погнаться за Андрюшей и, сделав свое дело, вернуться к своим обычным обязанностям.

Шмаков, выступавший последним из обвинителей, попробовал отклониться от тезиса: "или - или". "А почему не Бейлис и Чеберяк?", спросил он, "такая возможность существует; я ничего здесь не утверждаю, и не могу обвинять Чеберяк, потому что она не имеет здесь защитника".

Как ни странно было такое предположение, заключительные слова Шмакова были еще более странными. Перед присяжными заседателями, по его словам, стоят два вопроса:

1) было ли это убийство ритуальным? и

2) был ли Бейлис убийцей?

"После того как вы ответите утвердительно на первый (221) вопрос, вам нужно будет перейти ко второму; ответ на этот второй вопрос будет делом вашей совести".

Он не объяснил, почему только второй вопрос был делом совести присяжных, или какие у него были основания связывать Бейлиса с Чеберяк, - обстоятельство на суде не установленное. Однако, мы знаем из его личного дневника, в какое бешенство его приводила Чеберяк ("эта лживая сука") "Она своей глупой хитростью ставила обвинение не раз в глупое положение". Возможно, что его коллеги были не менее злы на нее, но они лучше собой владели.

Шмаков превзошел даже Виппера в своих нападках на евреев; его речь была судорожной и бессвязной. Иногда его бессвязность была внезапной, иногда течение его мысли уплывало в какую-то тьму, чтобы в измененном виде, снова выплыть из подземелья. В целом эта речь представляла собой что-то расплывчатое, бледное, где сквозь начинающееся старческое размягчение мозга ясна была только его звериная злоба.

Прежде чем приступить к обзору заключительных речей защиты, мы должны вернуться к уже однажды поставленному нами вопросу: почему защита, во время допроса свидетелей, и в своих заключительных речах, решила не говорить о том, что было так очевидно и неоспоримо, а именно, что люди состряпавшие дело о ритуальном убийстве были на процессе пойманы с поличным? Почему они почти игнорировали письма, полученные Андрюшиной матерью и прозектором Карпинским? Эти письма были написаны и посланы до оглашения результатов вскрытия, одно письмо даже до самого вскрытия. И все же, в этих письмах точно указывалось число поранений на теле, и самое убийство описывалось как ритуальное.

Почему защита пропустила столь значительное заявление в признании Сингаевского Махалину и Караеву, что именно Рудзинский, эта "министерская голова", был ответственен за увечья на теле Андрюши?

Начальник сыскного отделения, Мищук, первый ведавший делом, сразу заявил, что ритуальное убийство было симулировано с целью спровоцировать погром.

Это было чрезмерным упрощением - главным побуждением, как выяснено было Красовским (и втайне допускалось (222) и администрацией), было желание наказать доносчика и навсегда закрыть ему рот. Однако, все улики указывали, что вторичным побуждением была симуляция ритуального убийства; необъяснимое иначе множество ран на теле, письма к Андрюшиной матери и киевскому прозектору, время, выбранное для убийства - перед самой еврейской и христианской Пасхой, и наконец, и то, что труп Андрюши был оставлен там где его так легко было обнаружить.

Мы нигде - ни в мемуарах Грузенберга, ни у Марголина, ни у Мазе, ни у Бен-Цион Каца - не можем найти ответа на этот вопрос. Однако простой здравый смысл нам его подсказывает. Предположим, что защита рискнула бы заявить: "Это не ритуальное убийство, это грубая подделка!" - и таким образом присяжные получили бы пищу для размышлений и дискуссий: "Ага, значит они признают, что было что-то похожее на ритуальное убийство, только оно было сделано так топорно, что не могло быть работой самих евреев".

Следовательно нужно предполагать, что имеются некоторые правила таких убийств, и медицинским экспертам в этом случае был бы поставлен вопрос: "На сколько данное убийство расходится с "обычной нормой"?". Мы можем себе представить каков был бы эффект, если бы защитники сказали медицинским экспертам: "Пожалуйста, объясните присяжным, в какой мере эта грубая попытка симулировать ритуальное убийство отличается от такого, которое вы бы считали подлинным?!"

Эксперты главным образом обсуждали вопрос о выцеживании "максимального количества крови"; иначе говоря, старались ли убийцы протянуть жизнь Ющинского как можно дольше, нанося ему раны только необходимые для получения крови? При таких условиях, произнести слова "ритуальное убийство" для научного обсуждения было бы со стороны защиты крайне неосторожно.

И все же, читая стенографический отчет этого процесса, хочется крикнуть участникам этой драмы, происходившей пол века тому назад: "сделайте это, скажите открыто, вот каким образом Кровавый Навет всегда повторялся из века в век; вот классический пример как эта великая ложь всегда (223) воскрешалась, и вы, русская администрация и прокуратура только последние в длинном ряду провокаторов".

Карабчевский, единственный из всех адвокатов, упомянул в своей речи, что убийство Ющинского должно было служить прологом к погрому, но и он избегал слов "ритуальное убийство". "Знаете, сказал он в своем заключении, владельцы гостиниц на курортах говорят о "шелковых и ситцевых сезонах" т.е. сезоны когда приезжает богатая и аристократическая публика, или те, что приезжает всякая мелкота. Вот и у шайки Чеберяк тоже был свой "шелковый" сезон, а потом наступил "ситцевый" - погромов не было и их положение стало шатким".

Это была многозначительная ссылка на киевский погром 1905 г., когда Чеберяк (как было раскрыто на процессе) должна была сжигать тюки награбленного во время погрома шелка. Всем было хорошо известно, что в качестве классического приема для возбуждения погрома лучше всего было поднять крик о ритуальных убийствах.

Грузенберг, в заключительной своей речи только мимоходом коснулся возможности, что была сделана попытка симулировать ритуальное убийство. Остальные защитники тоже не касались этой темы; говоря об убийстве, они сосредоточились в своих речах на невиновности Бейлиса.

Тут весь вопрос заключался в полной очевидности этого дела. Картина, представленная прокурорами, была воистину смехотворна: среди бела дня, большая группа детей игравших вокруг глиномешалки, внезапное появление Бейлиса и его сообщников, и похищение ими Андрюши...

"Представьте себе, что это действительно случилось, воскликнул Маклаков", возможно ли, чтобы дети ничего об этом не сказали своим родителям? государственный прокурор торжественно заявляет, что он не знает, почему никто из них ничего не сказал; а я вам скажу почему: потому что ничего подобного не произошло, весь рассказ выдумка Чеберяк! - если бы Андрюшу утащили на глазах всех этих детей, а его труп позднее был бы найден на Лукьяновке, вся Лукьяновка поднялась бы, все эти смиренные люди поднялись бы как (224) один человек, и ничего бы не осталось ни от зайцевского завода, ни от Бейлиса, и не было бы процесса".

Затем Маклаков обратился к последним минутам умирающего Жени Чеберяк и к поведению его матери: "Несчастная Чеберячка не могла думать о спасении своего сына или о его спокойствии, она не могла крикнуть сыщикам: "уходите отсюда тут смерть, тут Божье дело!" Она не могла этого сделать, даже в эту последнюю минуту она должна была использовать своего сына: "Женя, скажи им, что я тут не при чем". А что Женя ответил? "Мама, оставь меня в покое, мне больно". - Он не сказал того, что было так легко ему сказать: "Я видел как Бейлис утащил Андрюшу". Когда он хотел говорить, эта несчастная мать - как показали свидетели - целовала его и не давала ему говорить. Перед его смертью она дала ему поцелуй Иуды, чтобы не дать ему сказать слова".

Можно было почувствовать, как при этих словах дрожь пробежала по спине у присутствовавших в зале суда.

После Маклакова говорил Грузенберг. Он был в таком же трудном положении как раввин Мазе; единственный еврей среди защиты, он был в некотором роде символом. Он чувствовал, что представляет здесь свой народ; он должен был оправдываться, доказывать свою любовь к России, и как еврей, он должен был дать свое опровержение КРОВАВОГО НАВЕТА.

"Я говорю громко и ясно, зная, что эти слова станут известны всем евреям во всем мире: если бы учение еврейской религии было таковым, как его тут описывали, я не позволил бы себе оставаться евреем". - Вечные, безнадежные объяснения... всегдашнее положение еврея перед никогда не доказанным обвинением (и поэтому трудным для опровержения); но игнорировать это обвинение все же невозможно.

Грузенберг боролся с противным ветром; чем красноречивей он говорил, тем более ненужными казались его слова: "Обвинения, которые они извлекли из могил тащат нас в ту же могилу; из тысячелетних, давно развалившихся и рассыпавшихся кладбищ, они воскресают те же обветшалые обвинения...".

Все это было конечно и справедливо и трогательно, но как (225) всегда и всюду, излишне для тех, кто хочет слушать, и пустая трата слов для тех, кто слушать не хочет.

Только когда он приступил к прямой защите Бейлиса, Грузенберг мог развернуть свой талант, и если у него было меньше простоты чем у Маклакова, то в логике и иронии он ему не уступал.

Но когда против Бейлиса не было улик, как было их опровергать? Грузенбергу пришлось пустить свои стрелы как против обвинителей так и против Чеберяк. Он поставил несколько прямых вопросов: "Почему, если человеческая кровь была необходима для освящения синагоги, власти не привлекли к суду и Зайцевых?" "Если Шнеерсон завлек Андрюшу на погибель, почему и он не сидит на скамье подсудимых?" - "Г-н Шмаков предоставляет вопрос о виновности Бейлиса совести присяжных, если они решат, что убийство это носило ритуальный характер; это значит, что Г-н Шмаков считает, если Бейлис и не виновен, то евреи все-таки виновны?!"

Грузенберг, с убийственной точностью, анализировал улики, представленные четой Чеберяк. Но каково бы ни было наше интеллектуальное удовольствие от внимательного чтения речи Грузенберга, мы не можем отделаться от тяжелого чувства, что все адвокаты Бейлиса или ломились в открытую дверь, или же ударялись головой о каменную стену, как только вопрос касался ритуального убийства.

После Грузенберга говорил Зарудный. Речь его производит странное впечатление; он, который так бурно себя вел во время перекрестного допроса, так язвительно комментировал всю процедуру и поведение судьи, вдруг стал очень сдержан и рассудителен. К сожалению, он решил возражать Шмакову в качестве авторитета по иудаизму; с этой целью он несколько месяцев изучал еврейскую историю, и в частности все кровавые наветы на протяжении веков. Несмотря на его большие способности, его нельзя было назвать экспертом в еврейской религии; для присяжных он был слишком образован, а на специалистов производил впечатление дилетанта. Стало куда лучше, когда он, отложив книги в сторону, стал применять свой здравый смысл в своей критике представленного обвинителями "научного" материала.

(226) Зарудный был особенно хорош, когда он стал говорить о функциях и назначении суда: "В некоторой степени здание суда - это храм" сказал он - "в храме или церкви люди молятся за своих врагов, поэтому в таком месте необходимо быть беспристрастным. Господа присяжные, если кто-либо из вас когда-либо питал неприязненные чувства к евреям, не позволяйте этим чувствам влиять на ваш приговор; отбросьте от себя все лишние, ненужные, не относящиеся к этому делу чувства, освободите себя от всего, что наши законы, наши обычаи, наше неотъемлемое чувство справедливости запрещают иметь судьям".

Таким образом он просил присяжных отказаться от навязанной им роли, той роли, для которой администрация так тщательно их подобрала.

После речей защитников, во время возражений, не произошло ничего нового. Теперь оставалось только ждать заключения судьи Болдырева и его наставления присяжным заседателям - исход процесса в большой мере мог зависеть от одного и другого.

4.

В 11 ч. утра 28 октября судебное заседание возобновилось, чтобы выслушать заключение судьи и его формулировку обвинения, после чего присяжные удалились для совещания.

День этот был бенефисом Болдырева. Для этого дня он и был назначен, и ему были обещаны награды; и поэтому его речь выражала двойное чувство: и надежду, и благодарность.

В. Д. Набоков дал позже характеристику этой речи: "По существу это была осторожно продуманная обвинительная речь; правда, он произнес какие-то тривиальные слова, чтобы соблюсти декорум, приличествующий председателю суда. Однако, это только ухудшило впечатление, так как эти слова как бы убеждали присяжных в справедливости и беспристрастности судьи".

Чтобы подчеркнуть свою беспристрастность, Болдырев указал присяжным, что они не обязаны соглашаться с его заключением, что они имеют полное право составить себе (227) собственное мнение о предъявленном здесь обвинении; но он не сказал ни слова, каковы могли быть веские основания, чтобы присяжным с ним не соглашаться.

Самая важная часть его аргументации касалась местоположения, где произошло убийство; для него не было никаких сомнений, что местом действий был кирпичный завод. Иначе говоря, он соглашался с искусственно созданным тезисом прокуратуры, что преступление могло быть совершено либо на квартире Чеберяк, либо на заводе, и он вывел из этого, что это было на заводе. Он сделал этот вывод основываясь на уликах, полученных от фонарщиков, от семейства Чеберяк, и главным образом основываясь на свидетельстве маленькой Людмилы, единственной, как им было подчеркнуто, оставшейся в живых очевидицей произошедшей сцены вокруг глиномешалки.

Чтобы подкрепить улики против Бейлиса, он даже сослался на арестанта Казаченко. Во всей двухчасовой речи Болдырева не было даже попытки парировать убийственную атаку Маклакова на поражающий своей неправдоподобностью рассказ маленькой Людмилы; Болдырев полностью игнорировал самый сильный аргумент защиты. Зато он вполне использовал решение защиты не касаться симуляции ритуального убийства, по тактическим соображениям. Болдырев сказал, что защитники не говорили о "симулированном" ритуальном убийстве потому, что это убийство было НАСТОЯЩИМ ритуальным убийством.

После того, как он произнес свою речь более похожую на речь прокурора чем судьи, Болдырев объявил, что присяжным заседателям будет поставлено два вопроса:

Первый вопрос: "Было ли совершено убийство такого-то и такого-то характера?"

Второй вопрос: "Был ли Бейлис и не найденные его сообщники виновны в убийстве?"

Окончательная формулировка этих вопросов получила видимость некоторой объективности; Болдырев согласен был оба вопроса конденсировать в одном, и предложил его в следующей редакции:

"Виновен ли подсудимый, (228) Менахем-Мендель Тевеевич* Бейлис, согласившись с неизвестными лицами, не найденными во время следствия, побуждаемый религиозным изуверством, в убийстве тринадцатилетнего Андрея Ющинского 12-марта 1911 г. в одном из помещений кирпичного завода, принадлежащего еврейской хирургической больнице, находящегося в заведовании купца Марка Ионова Зайцева?"

Формулировка вопроса заключала в себе два опасных пункта: первый, - что убийство произошло на кирпичном заводе, второй, что оно было ритуального характера. Но в этой формулировке было и преимущество для защиты; ею предполагалось, что было больше надежды на оправдание Бейлиса, чем на возможность для присяжных ответить отрицательно на отдельно поставленный вопрос о ритуальном убийстве. Поэтому защита готова было согласиться на единственный поставленный вопрос в то же время возражая на противозаконность его формулировки.

Прокуратура, наоборот, соглашалась с формулировкой, но требовала раздела вопроса на две части. После короткого перерыва, судья отклонил возражение защиты, и согласился с требованием прокуроров.

Но тут произошло нечто странное: разделив опросный лист на две части, судья выработал формулировку, ведущую (возможно, что и намеренно) к двусмысленным и нескончаемо спорным выводам.

Вот точный текст этого окончательного варианта:

Первый вопрос: "Было ли доказано, что 12 марта, 1911 г., в одном из помещений еврейской хирургической больницы, Андрей Ющинский был схвачен, ему зажат был рот и нанесены были раны (тут следует первый перечень всех ран), и когда из его тела вылилось 5 стаканов крови, ему снова нанесены были раны (тут следовал второй перечень ран), и что все эти раны (в общей сложности их было 47), причинили Ющинскому ужасные страдания и привели его к смерти, почти совершенно его обескровив".

Второй вопрос: "Если событие, описанное в первом вопросе доказано, то виновен ли подсудимый, Менахем-Мендель Тевиев Бейлис, согласившись с другими лицами, не обнаруженными во время следствия, побуждаемый религиозным (229) изуверством, в убийстве мальчика Андрея Ющинского? - И схватил ли обвиняемый находившегося там Ющинского, и увлек ли он его в одно из помещений кирпичного завода, для осуществления этого своего намерения?".

Остальная часть второго опросного листа была заполнена клиническими подробностями, перечисленными в первом вопросе.

Защита всеми силами сопротивлялась против раздела опросного листа на две части, и против этой пристрастной формулировки, но протесты эти были отклонены. Когда присяжные уже удалились для совещания, защитники пытались снова их вернуть, чтобы дать добавочные пояснения, но обвинители вмешались, и защитникам в их требовании было отказано. После этого уже больше ничего не оставалось, как ожидать решения присяжных.

5.

Чувства русского либерального общества были выражены В. Д. Набоковым в 1914 г. еще до разоблачения конспирации:

"Бейлиса судили присяжные. И первое впечатление, испытанное всеми решительно, было недоумение перед данным составом скамьи; присяжные судившие Бейлиса являли, картину глухого захолустья, обслуживаемого полуграмотными крестьянами и мещанами.

Во время процесса председатель не раз заявлял: "Здесь никто не обвиняет еврейство, здесь идет речь об отдельных изуверах". Однако, экспертизы Сикорского и Пранайтиса совершенно опровергают такое утверждение. И тот и другой говорят - и говорили на суде - именно о еврействе, о еврейском вероучении. И затем - в председательском резюме вся эта сложная работа над библией, талмудом, каббалой, зогаром, хасидами пропала совершенно. Единственный существенный вопрос, который можно было поставить именно с точки зрения ритуалистов, остался незатронутым. Никто и не заикнулся о том, доказано ли, что Бейлис - изувер. Психиатрической экспертизы над ним произведено не было. Духовный его мир остался вовсе не исследованным.

(230) Остался только во всей своей обнаженности силлогизм: Бейлис - еврей, и следовательно Бейлис мог участвовать в принесении этой кровавой жертвы.

Можно с полной определенностью указать ряд явных и несомненных процессуальных нарушений, допущенных с единственной целью - внушить присяжным веру в существование у евреев ритуальных убийств. Пройдут года, поблекнут воспоминания о деле Бейлиса исчезнет острота впечатлений, но отчеты, сухие и бесстрастные, стенографические отчеты останутся. И сколько бы лет ни прошло, будущий историк нашего суда, когда развернет страницы этих отчетов и прочтет в них "экспертизу", беспрепятственно допущенную председателем, - прочтет эти бредни, эти уверения, добытые из антисемитской литературы самого последнего разряда и преподнесенную под флагом научного авторитета профессора психиатрии, - он в изумлении спросит: как могло случиться, что председатель не остановил эксперта?

Правда, председатель неоднократно просил Сикорского обратиться к делу об убийстве Ющинского. Но эти просьбы не имели решительно никакого действия, эксперт не обращал на них никакого внимания и продолжал свое изложение так же, как начал его.

Отведенное мне место не позволяет с большей подробностью остановиться на других процессуальных нарушениях, допущенных по делу Бейлиса. Они находятся в тесной внутренней связи с самим духом процесса. И можно смело сказать: еще лет 10-15 тому назад такой процесс был бы невозможен".

(231)

Глава девятнадцатая

МИРОВЫЕ И МЕСТНЫЕ РЕАКЦИИ

Мы с удовлетворением вспоминаем протесты западного мира по делу Бейлиса. Это были последние проявления здравого смысла перед падением Европы в пропасть первой мировой войны. Они производят особенно благоприятное впечатление по сравнению с отдельными возгласами неодобрения по поводу гораздо более злодейского и преступного антисемитизма - гитлеровского нацизма конца тридцатых и начала сороковых годов.

Реакция на процесс запоздала не из-за равнодушия общества к происходящему, а из-за его недоверия к невероятному. Даже уже после того как процесс начался, находились люди, которые не верили, что русское правительство допустит инсценировку этого отвратительного фарса до самого конца.

Корреспондент "Нью-Йорк Таймс" писал: "Это дело напоминает о случае с крестьянином увидевшим верблюда и воскликнувшем: "Такого зверя на свете нет". Мы уже видели, что и корреспондент лондонского "Таймса" не мог понять, как процесс мог продолжаться после первых восьми дней.

Сначала - описание манифестов известных людей; затем - публичных протестов и о высказываниях общественного. мнения посредством прессы: Только весной 1912 г. появился первый манифест, подписанный 206-ю лидерами немецкой элиты; среди них такие имена как Томас Манн, Гергардт Гауптман, Герман Зудерман и Вернер Зомбарт.

Появившийся следующим британский протест был еще более веским, как по количеству подписей (240), так и по общественному положению лиц, его подписавших.

В числе их (232) были подписи: Архиепископа Кентерберийского и Йоркского, ирландского примата и кардинала Франсиса Бурна, председателя палаты общин, выдающихся членов обеих палат в парламенте (среди них А. И. Бальфур, Остин Чемберлен и Рамзай Мак-Дональд), президентов университетов Оксфорда, Кембриджа и различных провинциальных университетов; Джэмса Г. Фразера, Томаса Харди,

X. Г. Уэллса, С. П. Скотта, Джона Мансфильда, Карла Пирсона, Оливера Лоджа и Е. Г. Пойнтера, президента Королевской Академии.

Во французском манифесте протеста фигурировали сто пятьдесят подписей представителей Академии, Института, Ecole Normale Superieure и Ecole des Hautes Etudes. Среди подписавшихся были: Анатоль Франс, Анри де Ренье, Жорж Дюруи и Октав Мирбо.

Американский протест был послан поздно, совпадая со временем процесса и подписанный 74 лидерами различных христианских вероисповеданий.

Нам нет надобности долго останавливаться на фразировке этих манифестов: "бессовестный вымысел, без малейших доказательств" (немцы). "Вопрос идет о цивилизации, гуманности и истине; кровавый навет - это пережиток времен колдовства и черной магии - он порочит западную цивилизацию, оскорбляет церковь и угрожает жизни многих невинных людей среди множества евреев населяющих восточную Европу", (англичане). - "Нелепое обвинение... во всей истории, во всех странах, религиозные меньшинства были жертвами этой же клеветы...". (Французы).

К сожалению, американский протест был представлен в виде апелляции к Николаю II-му. Примирительный его тон был напрасным лицемерием, не прибавившим шансов, что он будет когда-либо им прочитан. В этом манифесте заключалась петиция к Николаю изъять обвинение в ритуальном убийстве из обвинительного акта, так как поддержка правительством подобного обвинения может привести к "еще неслыханным бедствиям", и заканчивался манифест: "в полной уверенности, что Его Императорское Величество отнесется благосклонно к настоящей петиции".

Народный протест следовал за процессом словно (232) исполнялся какой-то долг народов перед справедливостью. Он выразился в форме массовых митингов в Англии, Германии, Франции, Соединенных Штатах, Канаде, и Австро-Венгрии, чтобы назвать только самые ведущие страны. Жорес произнес речь в зале Ваграм перед пятитысячной аудиторией; другие ораторы выступали с речами тут же перед зданием, обращаясь к непоместившейся в зале толпе.

Граф Куэн-Хедервари выступил от имени правительственной партии, а граф Кароли от имени независимой партии выступил на таком же митинге в Будапеште. Множество демонстраций происходило в Лондоне, в Альберт Холле, на Трафальгар Сквере, а также в Соединенных Штатах и в Канаде.

2.

Мировую печать можно было разделить на три группы:

а) осуждавшую - и это было большинство

б) одобрявшую - ничтожное меньшинство

в) нейтральную - немногим более значительное меньшинство.

Если мы будем характеризовать группу А. как либералов, а группу Б. как реакционеров, то В. нужно бы было причислить к архиреакционерам, так как в некоторых случаях (а это именно был таковой), видимость нейтралитета самая лучшая моральная поддержка для реакционеров.

Группа А. "Манчестер Гардиан" почти полностью воспроизвел атаку Шульгина на обвинительный акт, и от себя прибавил: "Русская администрация находится в безнадежно-хаотическом состоянии; у нее нет никаких принципов, только один ослепляющий ее страх перед революцией. Тупик, в который она себя загнала с делом Бейлиса, служит тому хорошей иллюстрацией".

"Франкфурте Цайтунг" писала: "Фарс, едва прикрытый настоящей трагедией ...сумасшедший дом".

"Нейе Фрейе Прессе", в Вене (она вместе с "Манчестер Гардиан" и франкфуртской газетой, представляли лучшую европейскую печать того времени): "Этот процесс напоминает (234) нам самые печальные судебные разбирательства классических процессов в России; но всякий, прочитавший полный текст обвинительного акта против Бейлиса, должен признать, что подобный документ еще никогда не встречался в анналах русского судопроизводства...".

Лондонский корреспондент "Таймса" постоянно натыкался на затруднение - как преподнести неопровержимые факты этого дела читателям так, чтобы они могли поверить в их правдоподобность.

"С точки зрения юридической и психологической", писал он, "этот процесс труднее для репортера, чем все другие крупные, современные процессы. Я замолчал целый ряд абсурдных фактов, чтобы не придавать моему обзору характера: "Я обвиняю..." (Примечание переводчика: знаменитая статья французского писателя Эмиля Золя под заглавием: "J'accuse" во время процесса Дрейфуса.)!

Кто бы мог подумать, что в XX веке, когда каждый шепот разносится громким эхом по всему миру, когда ничто не может оставаться тайным, мы будем присутствовать на процессе, где торжественно разбирается дело о черной магии, молохе, о том что сказал Дио Кассиус, что сделал Юлиан Отступник, и о том пьют ли евреи христианскую кровь из ненависти к христианам, или же для того, чтобы отвести от себя божественное проклятие, или, чтобы на всякий случай, охранить себя от риска если Христос и был Мессией".

Корреспондент "Нью-Йорк Таймс" был также озадачен. Он писал: "По-видимому единственный положительный результат этого процесса будет тогда, когда самые большие фанатики и самые безграмотные элементы в России вылечатся от предубеждения, не существующего ни в какой другой стране; конечно, не к этой цели стремилась прокуратура, но с другой стороны нельзя себе представить, как государственные чиновники могли надеяться что подобный процесс не приведет к этому неотвратимому последствию".

Русские представители заграницей никогда не протестовали против отчетов иностранных корреспондентов из Киева, и не обвиняли их в неточности или в субъективной оценке фактов.*

"Насион" (в Нью-Йорке), опираясь на широко (235) распространенное мнение, что киевская полиция организовала убийство Столыпина, напечатала следующий комментарий: "велико было разочарование "черной сотни" работой киевских судебных и полицейских властей; ведь, казалось, что именно в этом городе полиция должна была уметь работать эффективно. После того, как удалось убрать премьер-министра, сфабриковать судебное дело о ритуальном убийстве должно было быть для нее очень простой задачей".

Наиболее сильное выражение протеста исходило от Нью-Йоркской газеты "Индепендент" в форме открытого письма к Николаю II-му Письмо привлекло к себе международное внимание, так как оно суммировало общественные чувства касательно доли, личной ответственности Николая за дело Бейлиса, и также за бедственное положение всей страны. Поэтому мы считаем нужным остановиться на его содержании подробнее:

"Ваше Величество

Когда Вы вступали на престол Русской Империи, Ваш народ питал большие надежды, что царствование это будет гуманнее, чем предыдущее. Народ жаждал реформ, он мечтал о выражении сочувствия, идущего от дворцов к хижинам, где он ютился, голодный и угнетенный; постепенно это видение лучших дней все таяло и таяло в народном воображении; надежды Ваших подданных на Ваш идеализм оказались тщетными - он ничем себя не проявил. Злой дух Победоносцева, исходивший из Святого Синода, полностью управлял страной, и даже из могилы он еще ею правит. Условия жизни многострадальных меньшинств Вашей Империи не только не улучшились, но стали еще более трагичными; в антисемитской Вашей политике Вы пошли гораздо дальше, чем Ваш отец. Чтобы отвлечь внимание народа от их неспособности управлять страной, Ваши государственные чиновники обвиняют евреев во всех бедах, постигших Россию. Вы теперь прямо шагаете к своей гибели, а Россию приводите к анархии. Хотя Вы и стали известны, как "амнистирующий" царь, но Ваши амнистии распространяются только на тех, кто принимал участие в резне евреев в России. Теперь же, как заключительный аккорд Вашему позору, Ваш министр юстиции инсценировал дело "о ритуальном убийстве".

(236) Как могли Вы, предложивший всеобщую гаагскую конференцию, человек, в руках которого сосредоточена абсолютная власть в России, допустить такую утонченную жестокость и варварство, и все же смотреть в лицо правителям цивилизованного мира как равный? Как можете Вы с такой отягченной совестью предстать перед Создателем?"

Написавший эти строки мог бы еще поразмыслить, что если Николай, при своем хорошо всем известным религиозном пессимизме, и боялся встречи со Всевышним, то он вероятно видел для себя отпущение грехов именно благодаря своему обращению с евреями.

Группа Б. - Как это ни странно, именно во Франции раздались самые пронзительные голоса, одобряющие кровавый навет и заявляющие что Бейлис виновен. Правда, эти отклики были ограничены и туманны; нам не пришлось натолкнуться на какие-либо выступления известных людей, или же на публичные митинги, поддерживающие русское правительство. Все антибейлисовские и антисемитские декларации исходили из органов печати, связанных с роялистами, с антидрейфусарами, со всеми застарелыми клеветниками, приверженцами ancien regime.

Старые знакомые лица снова выплыли наружу: Эдуард Дрюмон из "La France Juive", его ученик Альберт Моннио, Леон Додэ, и еще не старый Шарль Моррас,* переживший вторую мировую войну, во время которой он коллаборировал с немцами, за что его и судили в 1945 г. Таким образом французская поддержка кровавого навета имела свою специфическую окраску.

Альберт Моннио, перенявший редакцию "La Libre Parole" от основавшего ее Дрюмона, внимательно следил за делом Бейлиса с самого его начала, и разукрашивал поступающие отчеты легендами из средневековья. К концу года он собрал все свои статьи и издал книгу в 374 страницы: "Le Crime rituel chez les Juifs" (Ритуальные преступления евреев). Материал книги был поровну разделен между делом Бейлиса и описанием ритуальных убийств, в которых евреи обвинялись между 1154 и 1913 гг. - крошечная доля, заявлял он, совершенных в течение этих семи с половиной столетий, преступлений... Эта (237) половина книги читается как бульварный роман, написанный на темы Гюисманса или маркиза де Сада: богохульство и выпотрашивание кишок, распятие и порка, и множество других пыток повторялись с такой монотонностью, что спрашиваешь себя, не засыпали ли любители такой литературы над подобным чтением?*

Большая часть материала книги была почерпнута из средневековья, и именно поэтому должна была служить доказательством его достоверности. Дрюмон, в своем предисловии к книге, писал: "Достоверность этих фактов гарантирована (не признанным современной печатью) свидетельством; свидетели эти ничему не верили, чего они собственными глазами не видели в густо населенных городах старых времен; все эти факты были собраны хроникерами тех времен и они подтверждены все еще сохранившимися памятниками древности.

Для Дрюмона и его фанатических приверженцев это была странная позиция: вдруг оказалось, что современный человек, загипнотизированный печатью, готов поверить чему угодно, в то время как средневековый человек будучи стойким скептиком, верил только в то, что видел собственными глазами. Все эти статьи в "La Libre Parole", l'Action Francaise "La Croix", относящиеся к процессу Бейлиса, состояли главным образом из цитат из Пранайтиса, Сикорского и Шмакова.

Только Шарль Моррас, желающий поддержать свою репутацию интеллектуального писателя, считал, что он должен проявить некоторую объективность: "Мы не стоим за теорию ритуального убийства, но и не возражаем против нее, писал он, "мы не знаем что это такое, но мы знаем, как евреи умеют защищать друг друга, мы это видели во время процесса Дрейфуса, поэтому мы должны быть настороже".**

Группа В. Самые интересные и поучительные комментарии прессы исходили от тех, кто соблюдал "нейтралитет", кто стояли за сдержанность и разумность. Эти люди говорили: "да ...но все-таки", "но с другой стороны" и... "всегда могут быть два мнения" ...все те осторожные разговоры, которые ведутся определенного типа зрителями при каждом преступлении.

Лондонский корреспондент "Йоркшир Пост" писал: "В (238) лондонских политических кругах чувствуется неловкость по поводу киевского процесса; наша официальная дружба с Россией никогда не имевшая поддержки либералов, встречает все больше и больше возражений". Читая эти строки можно подумать, что корреспондент осуждает британских либералов за бейлисовский процесс; уж очень он пришелся некстати в связи с предубеждением либералов по отношению к русскому правительству.

Популярный еженедельник того времени "Рефери" хороший пример всех выплывших наружу тогдашних двусмысленностей: "Если Англия, своими протестами вмешивается во внутренние дела иностранной державы, наша обязанность, умеренной прессы, удерживать нашу страну от такого вмешательства; однако, опасность таящаяся за обвинением в ритуальном убийстве такова, что она дает достаточные возможности для апелляции приговора. Вне всякого сомнения, русская интеллигенция глубоко оскорблена русской администрацией показавшей свою страну в таком неблагоприятном свете перед цивилизованным миром".

Иначе говоря, можно интерпретировать эти строки следующим образом: "нам не нравится бейлисовский процесс, но мы не можем об этом говорить, чтобы не вмешиваться во внутренние дела иностранной державы, где интеллигентные люди стыдятся того, что происходит". В эпоху, когда по очень важным политическим соображениям было желательно сблизиться с русским правительством, бейлисовский процесс был для целого ряда людей в Англии очень досадной неприятностью.

Грубое неприличие и бесчестность бейлисовского дела, были конечно очевидны, и нельзя было не принять во внимание положение подсудимого. "Байстандер" по своему определял его: "Если несчастного киевского еврея засудят, влиятельные евреи в Лондоне, Берлине, Париже, дадут почувствовать русскому правительству, что если они не совершают "ритуальных убийств", то они вполне способны на "финансовые убийства".

Многие разделяли веру "Байстандера" в финансовую силу евреев. Еще в то время, когда в 1905 г. по России (239) прокатилась волна погромов, Витте искал возможность получить крупный иностранный заем, но некоторые международные банки, принадлежавшие евреям, ничего общего не хотели иметь с русским правительством. Таковы были банки Куна, Леба и Компании (Яков Шиф) в Нью-Йорке, и также банки Ротшильдов. Но были и другие еврейские банкиры, как например Нетцлин в Бельгии или Мендельсон в Берлине, не такие чувствительные к обвинению в ритуальных убийствах и к погромам. Мендельсон, потомок известного ученого Моисея Мендельсона, даже просил Витте помнить, что его банкирская фирма "преданно служила русской Империи в течение целого столетия".*

Ко времени бейлисовского процесса, общественное мнение в Англии и Франции разделилось между теми, кто считал, что русское правительство важный социально-стабилизирующий фактор, и теми, кто считал, что оно препятствует прогрессу человечества. Точно такой же раздел мнений можно было наблюдать тридцатью годами позже по отношению к нацистской Германии, когда евреев называли поджигателями войны, потому что они не могли остаться равнодушными, когда преследовали их сородичей.

В. Т. Стид, значительная фигура первого периода писал в "Обзоре всех Обзоров": "Меня никто не может обвинить в антисемитизме; слишком многим я обязан авторам Ветхого и Нового Завета. Тем более я чувствую, что должен предупредить моих друзей: если они будут продолжать подчинять интересы всеобщего мира собственным импульсам мщения по отношению к России, такое их стремление может оказаться очень опасным". Нельзя сказать, что бы Стид был реакционером; он часто боролся за правое дело. Но приходится удивляться, что он усмотрел еврейскую "вендетту" по отношению к русскому правительству, а не видел обратного, или почему он предполагал, что если никто не будет протестовать против преследования евреев в России, обращение с ними от этого там улучшится?

"Оксфордский и Кембриджский Обзор" за время своего короткого существования был блестящим современным выразителем мнения англиканской церкви. Оно явно не вытекало из каких-либо практических соображений и основывалось (240) исключительно на академических принципах и интеллектуальной щепетильности. Вот что было написано в "Обзоре":

"Нет и тени сомнения в том, что ортодоксальные евреи, - нет, все еврейство в целом, невиновно в ритуальных убийствах, что не исключает возможности практики ритуального убийства в какой-нибудь одиночной еврейской секте; мы не знаем где правда, и не думаем, что множество подписей и общественные протесты правильный путь для ее раскрытия".

Конечно, нет возможности доказать, что не существует еврейской секты, практикующей ритуальное убийство; однако, точно также невозможно доказать что Торговый Клуб или же общество "Дочерей Американской Революции" никогда тайно не практиковали ритуального убийства. И также верно, что народное возмущение не самый лучший способ для раскрытия истины в чем бы то ни было, включая и умственные хитрости "Оксфордского и Кембриджского Обзора".

Однако, если правда о ритуальном убийстве была все еще неизвестна, все же было уместным протестовать против претензии официальных лиц в России, будто бы раскрывших эту тайну, уже не говоря о практическом применении этого "открытия", ими сделанном. Но на эту тему "Оксфордскому и Кембриджскому Обзору" нечего было сказать.

3.

Каковы бы ни были жалобы Щегловитова не некоторых строптивых чиновников в министерстве юстиции и полиции, русские представители заграницей не могли не заслужить его полного одобрения и похвалы.

Положение их было трудное; это были по большей части люди хорошо образованные, и им надо было как-то оправдать дело Бейлиса, но в то же время постараться выйти самим из смешного положения. Было бы скверной рекламой для России, если бы они притворялись, что они и другие образованные русские люди верят в средневековую легенду о ритуальном убийстве.

Поэтому они решили опираться на два положения: во-первых, что речь идет не о еврейском народе или его религии, (241) а только о небольшой тайной секте, (чье существование евреи не хотят признать), все еще практикующей кровавый ритуал. Во-вторых, царские дипломаты стояли на той позиции, что евреи повсюду были вредным элементом. Возмущаясь усилиями иностранцев влиять на общественное мнение в России (недопустимое, по их мнению, ничем не оправданное вмешательство в чужие дела), они сами делали все от них зависящее, чтобы влиять на общественное мнение тех стран, при которых они были аккредитованы и заносить туда заразу антисемитизма.

Русский генеральный консул в Лондоне, барон Гейкинг, писал в "Фортнайтли Ревью": "Они (т.е. евреи) чувствуют себя чуждыми народам и национальным интересам тех стран, где они проживают, и преследуют только свои собственные клановые цели, получая в то же время все выгоды от государственного и социального устройства построенных потом и кровью других народов".

Такие стрелы барона были направлены на международное еврейство; однако, как бы читатели "Фортнайтли Ревью" ни относились к своим английским евреям, они не могли не спрашивать себя, почему от русских евреев ожидалось выражение энтузиазма к политике направленной для их уничтожения? - вопрос, на который до сих пор еще не получен ответ в новой, совсем другой России нашего времени.

Барон также отмечал неприличную сенсацию, к которой прибегали критики русского правительства: "Эти люди потакают болезненным вкусам некоторых слоев британского населения ко всякого рода сенсационным отчетам о преступлениях и всевозможных ужасах, происходящих в России". Принимая во внимание, каким "вкусам" потакали Пранайтис и Сикорский, приходится удивляться наивности такого рода замечаний.

Комментируя большой британский манифест, барон Гейкинг писал в лондонском "Таймс": "Обвинение в ритуальном убийстве мальчика Ющинского совершенно не направлено против еврейства и еврейского народа. Оно только касается обвиняемого; предполагается, что Бейлис принадлежал к небольшой секте, где учение Талмуда доведено до последней своей крайности - практики ритуального убийства".

(242) Такого рода инсинуация была очень кстати; значит, если талмудическое учение (согласно словам осведомленного барона) доведенное до крайности, приводило к практике ритуального убийства, то учение это в целом, неминуемо имело весьма специфический оттенок морального характера. Барон считал, что евреи проявляют большую злонамеренность в том, что они защищаются. Он писал в Санкт-Петербург своему начальству: "К сожалению приходится наблюдать все новые нападки на наши домашние дела со стороны англичан, подстрекаемых евреями".

Граф Бенкендорф, русский посол в Лондоне, был менее озабочен; он заверял Санкт-Петербург, что протест представлял собой "сентиментальную демонстрацию", и что подписавшие его не отдавали себе отчета, какое впечатление он может произвести в чужой стране". В действительности манифест был написан с целью поддержать дух русских либералов, и он оказал свое влияние.

Бахметьев, русский посол в Вашингтоне, телеграфировал домой: "Американские евреи, конечно, воспользовались киевским процессом, чтобы вновь настроить общественное мнение против России; член конгресса, еврей Адольф Сабат, внес резолюцию, предлагающую государственному секретарю выразить чувства возмущения американского народа русскому императору через посредство американского посольства в Санкт-Петербурге; сенаторы Хамильтон и Левис проделали тоже самое в Сенате. Брайан (Вильям И.) государственный секретарь, с которым я в частной беседе обсуждал лживость газетных статей, был поражен, выслушав мои объяснения".

Наш старый знакомый начальник полиции Белецкий был возмущен повсеместными нападками на личность царя. Обозревая иностранную печать, он писал в докладе своему начальству, министру внутренних дел: "Евреи, в своем ненавистничестве, не ограничиваются инсинуациями против Русского правительства и Русского правосудия, ненависть евреев поставила себе целью привить общественному мнению всего мира, что первопричину инициативы киевского процесса нужно искать в личных антисемитских чувствах Верховной Власти (т.е. Императора Николая II-го)". Так как именно Белецкий (243) составлял материал для регулярных докладов царю о ходе бейлисовского процесса, выражение его возмущенных чувств, нам вполне понятно.

Пальма первенства в услугах русскому правительству среди русских дипломатов за границей, безусловно принадлежит Нелидову, русскому послу при Ватикане. Тут надо пояснить, что защитникам Бейлиса стало известно о намерении Пранайтиса объявить папскую буллу, отрицающую практику ритуального убийства у евреев, подлогом. Одна из копий буллы хранилась у Ротшильда в Лондоне.

По просьбе адвокатов Бейлиса Ротшильд послал эту копию папскому секретарю в Ватикан для удостоверения ее подлинности. Кардинал Мерри де Балл сравнил копию с оригиналом в архивах Ватикана и подтвердил подлинность документа за своей подписью.

Эти заверенные документы были затем воспроизведены в лондонском "Таймс", а также во всех главных европейских и русских газетах. Но Нелидов задержал у себя официальный, подписанный кардиналом документ, и он никогда не был предъявлен на суде.

Отрезанные от внешнего мира присяжные заседатели никогда не узнали, что Ватикан уличил Пранайтиса во лжи; может быть это не составило бы в конечном счете никакой разницы, однако, министр иностранных дел, Сазонов, настолько был доволен находчивостью Нелидова, что счел уместным доложить о ней царю.

4.

Наиболее значительные отклики на дело Бейлиса наблюдались в России. В русском протесте напечатанном уже в декабре 1911 г. одинаково говорилось об опасности, нависшей и над Россией, и над евреями: "Извечная борьба человечества за свободу, равенство и братство и против рабства и социальных разногласий следует за нами из века в век. И в наши времена, как и в прошедшие, те же самые люди, ответственные за бесправное положение своих единородцев, одновременно разжигают в них страсти религиозного и расового характера. Клевета об употреблении евреями христианской крови опять (244) была пущена в ход; это все тот же, знакомый нам издревле, злой умысел".

Под этим манифестом стояло 150 подписей - людей, известных в мире искусства, науки и политики - там были подписи Короленко, Горького, графа Ильи Толстого (возглавлявшего Академию Наук), 6 членов Государственного Совета и 64 членов Думы.

Возмущение бейлисовским процессом, достигшее таких широких и шумных размеров, принудило Пуришкевича (принадлежавшего к правому крылу), заявить в Думе: "Я не могу допустить, чтобы участь Франции (во время процесса Дрейфуса), когда вся страна забросила свои каждодневные дела и обязанности, и только и заботилась об исходе процесса этого еврея, была разделена Россией. Я должен предупредить членов Государственной Думы, что этот путь приведет нас к роспуску Думы. Если мы превратим форум Думы в беспрерывный митинг, если мы будем заниматься разжиганием страстей в такое время, когда низшие слои населения и без того бурлят, благодаря стараниям некоторых организаций, тогда Государственная Дума не может и не должна существовать".

Но и Пуришкевич, и остальные реакционеры, сами же и поощряли конфликты, ими осуждаемые, и их общая цель была совершенно ясна - роспуск и уничтожение Думы.

Да, Пуришкевич прав был, что дело Бейлиса, в некотором смысле, было повторением дела Дрейфуса. "Никогда, писал Короленко, не было в России процесса, привлекшего к себе внимание широких масс в таком размере, как процесс Бейлиса; все остальные, как внутренние так и зарубежные дела, благодаря этому процессу были отодвинуты на второй план. Каждый человек, раскрывавший газету, не смотрел каковы были новые австрийские требования или ноты, или же каковы были размеры последней железнодорожной катастрофы: он искал раньше всего, что нового произошло на процессе. По всей видимости, русские люди наконец-то поняли, что еврейский вопрос не только еврейский вопрос, но что ложь и разложение, обнаруженные на процессе Бейлиса, это всеобщий русский вопрос...".

Не только "низшие слои общества" (245) (по выражению Пуришкевича) были потрясены; потрясение распространилось на все его слои: адвокаты, доктора, студенты, рабочие и крестьяне собирались на митинги протеста и призывали к забастовкам. Рабочие, обслуживавшие киевский городской транспорт сделали сбор для семьи Бейлиса.

Глава старообрядцев, отколовшихся от казенной православной церкви, епископ Михаил отверг кровавый навет, а глава русской, католической церкви, митрополит Кучинский осудил ксендзов (он не назвал Пранайтиса по имени), выступавших против евреев. Святейший Синод, на который конспираторы возлагали большие надежды, держался в стороне, чем и навлек на себя упреки со стороны крайне правого "Русского Знамени": "Почему наше духовенство молчит? почему оно не высказывается по поводу отвратительного ритуального убийства Ющинского, совершенного евреями?"* - писала газета. Были, конечно, одиночные священники, заявлявшие публично свою солидарность с правительством.

Дело Бейлиса в 1913 г. вызвало количественно больше правительственных репрессий против печати, чем какой бы то ни было другой, породивший разногласия, спорный вопрос. Шесть редакторов были арестованы, было восемь случаев судебных преследований, три случая закрытия газет, тридцать шесть конфискаций изданий, сорок три штрафа.

По обыкновению, цензура работала крайне беспорядочно и нелогично; некоторые самые сильные атаки в печати, как например атака Набокова, сходили с рук, а иногда малейший намек на критику уже был сигналом для репрессии.

На банкете, в Москве, где праздновалось пятидесятилетие либерального органа "Русские Ведомости", произнесены были речи, атакующие правительство; ничего не произошло до той минуты, когда оглашена была одна из поздравительных телеграмм:" Если бы было больше таких органов как "Русские Ведомости" - не могло бы быть бейлисовского процесса". - В этом месте, жандармский офицер, на чьей обязанности было "соблюдать порядок", прервал банкет и велел гостям разойтись.

Защитниками Бейлиса также была получена в Киеве телеграмма, посланная собранием Союза петербургских (246) адвокатов с протестом против "искажений основ правосудия, очевидных на этом процессе, против клеветнического поклепа на еврейский народ, против обвинений, высказанных на суде, имеющих целью возбуждать расовую и национальную ненависть".

Двадцать пять членов Союза Санкт-Петербургской адвокатуры были осуждены на разные сроки тюремного заключения за эту телеграмму (среди них Керенский, в то время депутат в Думе, позже министр юстиции, и еще позже председатель Совета министров Временного Правительства).*

Шульгин, этот "почтенный антисемит", чье яростное денонсирование обвинительного акта против Бейлиса явилось таким ударом для царской администрации, продолжал призывать к "разумному антисемитизму"! ...Он многократно отзывался о процессе, как о грубейшей ошибке; он считал, что в случае осуждения Бейлиса, те кто не верили в его виновность, с отвращением откажутся от антисемитизма (мысль, что это может случиться очень его беспокоила). Он продолжал искать эффективный метод, как бы отделаться от евреев, не нарушая законов.

Он даже хотел (или, во всяком случае, всем казалось, что хотел) уничтожить существующие ограничения местожительства для евреев, когда заявил в Думе: "Все ограничения и высылки, которым подвергают евреев, приносят один только вред; распоряжения эти полны всякого вздора и противоречий, и вопрос этот тем более серьезен, что полиция, благодаря ограничениям,** живет среди Диаспоры на взятках, получаемых ею от евреев".

Несмотря на все это, Шульгин оставался антисемитом даже и после того, как Чрезвычайная Комиссия в 1917 г. обнаружила, в какой клоаке зародилось дело Бейлиса. Во время происходивших, параллельно с большевистской революцией 1918-го г. погромов, Шульгин объявил, что мол, так евреям и надо - они только платят за свои грехи.***

А крайне правые безжалостно все напирали и напирали. Уже заявление Пуришкевича в Думе указывало, что некоторые из них хотели довести положение до крайней точки с целью распустить Думу и восстановить абсолютизм. На это же указывал и один из меморандумов, переданный Маклаковым, министром внутренних дел Николаю. Вот его текст: "Дума (247) фактически вступает в борьбу со всяким авторитетом, она прокладывает дорогу к своей конечной цели - революции.

В случае, если боевой дух вспыхнет и разойдется в ширь и глубь, администрация, действуя быстро и решительно, сумеет подавить беспорядки и справиться с восстанием. Но для этого необходимо провести два мероприятия: распустить Думу и объявить столицу на чрезвычайном положении".*

От Николая, из его крымской резиденции, немедленно получился ответ: "Это именно те слова, которые я давно ожидаю от моего правительства".**

(248)

Глава двадцатая

ЧЬЯ ПОБЕДА?

Вернемся теперь в залу суда, покинутую присяжными заседателями для вынесения приговора.

Защитники Бейлиса и их друзья, потрясенные бесстыдством заключительной речи судьи Болдырева, сидели удрученные, но не хотели терять надежды... Наступил вечер, зажглись электрические лампы, заслоняя собой серое октябрьское небо. Извне просачивались слухи, что здание суда будто бы оцеплено пешей и конной полицией, и все движение вокруг приостановлено; будто бы вокруг Софийского собора собралась большая толпа народа с зажженными факелами, в ожидании заупокойной службы по убиенном Андрее Ющинском, сейчас же после объявления приговора.

Было невозможно предугадать каков будет вердикт. Если бы только список присяжных был составлен по принципу лотереи, виды на хороший исход были бы прекрасные; хотя украинский мужик и был малограмотен, он всегда считался умным и проницательным; он ничего не берет на веру и терпеть не может, когда чувствует себя одураченным.

Однако список этот не был составлен из случайных людей, и теперь оставалось только выяснить насколько "правильно" он был составлен. Если ответ на этот вопрос следовало искать у старшины присяжных, правительственного чиновника Мельникова, то нужно было ожидать самого худшего.

В начале каждого заседания суда, когда судьи уже сидят, а публика еще стоит, присяжные входят под предводительством Мельникова.

(249)

Вот как Короленко его описывает: "...Человек маленького роста, одетый в черный сюртук и светлый жилет, он быстро шагает как будто боится, что кто-нибудь его опередит и таким образом унизит его достоинство; когда он доходит до скамьи присяжных, он делает пол оборота и останавливается, опираясь локтем о стол, наклонив свой корпус с некоторой грацией, слегка скрещивая ноги... где-то, в такой же позе стоит памятник какому-то великому человеку... В правой руке он держит карандаш, больше напоминающий в данной обстановке маршальский жезл или же адмиральский телескоп. Он стоит без движенья, - если бы скульптор или фотограф захотели его увековечить - он готов! Он сохраняет эту величественную позу все то время, пока присяжные как солдаты, вереницей шагают мимо него.

Человек этот угодлив. Короленко о нем дальше пишет:

"Он всеми силами старается выявить свое отношение к процессу: напряженное внимание к речам прокуроров и высокомерие к высказываниям защитников или же свидетелей защиты".

Мельников также не внушал доверия репортеру антисемитской газеты под редакцией Шульгина "Киевлянин". Он находил, что Мельникову, временно получившему такое большое значение, недоставало достоинства, приличествующего его функциям; он по-прежнему производил впечатление мелкого чиновника, изо всех сил старающегося угодить властям. "А так как желание властей, хотя и не высказанное вслух, было совершенно ясным, то многие в зале суда смотрели на старшину, кто с мрачным предчувствием, а кто и с надеждой; последние особенно в тех случаях, когда он вооружался карандашом, чтобы отметить замечания сделанные обвинением".

Бейлиса (под охраной солдат с саблями наголо) нет на его обычном месте напротив скамьи присяжных. Он находится в своей камере, где он провел последние тридцать три ночи.

О чем Бейлис думает? Согласно его простодушным воспоминаниям, он думал о себе и своей семье; о том, что его судьбу теперь решают присяжные и это значит: Сибирь или свобода, катастрофа или начало новой жизни. Он слышит колокольный звон киевских церквей, призывающих к вечерне, и сердце его сжимается от плохого предзнаменования - никогда этот звон ничего хорошего евреям не приносил.

(250) Наконец-то, после невыносимо долгого ожидания, они за ним приходят и ведут его обратно, в залу суда; ему кажется, что он ждал целую вечность, а на самом деле прошло всего полтора часа с тех пор, как присяжные удалились. Бейлис устремляет свой взор на дверь, ведущую налево от покрытых красным бархатом кресел судей. Вокруг него мертвая тишина, в воздухе чувствуется тяжелое напряжение.

Без двадцати шесть старшина входит с особой торжественностью - в руках у него текст врученных ему двух опросных листов.

После того, как присяжные заняли свои места, он читает вслух текст первого вопроса:

"Было ли доказано, что 12-го марта 1911-го г. в одном из зданий еврейской хирургической больницы, Андрей Ющинский был схвачен, ему засунули в рот заклеп, и ему были нанесены раны, из которых вытекло пять стаканов крови, после чего были нанесены новые раны, общее число которых достигло сорока семи. Была ли смерть Ющинского следствием всех этих ран, причинивших ему страшные страдания и приведших к почти полной обескровленности его тела?"

Вердикт: "Да, это было доказано".

У Бейлиса потемнело в глазах; сердце его бешено забилось: "Раз они определили место убийства на кирпичном заводе, значит они вынесут решение, что одним из убийц был я". Ведь согласно словам маленькой Людмилы, она собственными глазами видела как он, Бейлис, схватил Андрюшу, а по свидетельству Чеберяк, ее сын тоже это видел и, умирая, сказал ей об этом. Фонарщик тоже показал, что Женя ему это говорил; правда, он позже отрекся от своего показания, но ведь в свое время именно оно и привело к аресту Бейлиса; Бейлис решил, что он погиб.

Как будто издалека до него доходит чтение второго вопроса:

"Виновен ли подсудимый в сообщничестве с другими лицами, не обнаруженными во время следствия, побуждаемый религиозным фанатизмом, в предумышленном убийстве мальчика Андрея Ющинского; схватил ли он его и потащил ли он (251) находящегося там Ющинского к одному из зданий кирпичного завода ?"

Вердикт: "Нет, не виновен"

На секунду все онемели, затем по залу как будто пробежал электрический ток и началась невероятная суматоха; раздавались восторженные выкрики вперемежку со слезами. С самим Бейлисом сделалась истерика. Один из стороживших его солдат принес ему стакан воды, Зарудный бросился вперед, выхватил у него из рук стакан и подал его Бейлису: "Бейлис больше не ваш - он принадлежит нам!"

Когда вся эта буря немного улеглась, судья Болдырев обратился к Бейлису с официальной формулировкой оправдательного вердикта: "Вы свободны, и можете занять ваше место в обществе".

Вокруг плачущего Бейлиса собралась толпа. Некий купец, не имеющий возможности близко к нему подойти, кричит: "Я оставил без призора три фабрики в Петербурге и сижу тут целый месяц! Я не мог уехать домой, я не мог бы спать по ночам! Слава Богу, я могу вернуться домой, я теперь счастливый человек! Я бы хотел пожать вашу руку, но вы видите, я не могу к вам пробраться!"

Короленко протиснулся сквозь толпу на улицу; его тут же, с восторженными криками, окружили студенты; он их просил разойтись по домам, чтобы не возбуждать беспорядков. За несколько часов сотни телеграмм были получены на имя Бейлиса и его защиты.

Сам Бейлис, хотя и свободный теперь человек, был тайно препровожден обратно в свою камеру, чтобы избежать демонстраций при его публичном появлении; только под покровом ночи вернулся он к себе домой.

Небольшая, разочарованная толпа собравшаяся вокруг Софийского собора, сама собой рассеялась.

Пророчившие погромы в Киеве и других местах, даже если Бейлис будет оправдан, ошиблись - погромы не состоялись. Свидетели процесса рассказывали потом, что телефонистки в Киеве, Москве и Петербурге, по внезапному импульсу превратились в газетных репортеров; вердикт их так обрадовал, что они сначала заявляли звонившим: "оправдан", а уж (252) потом только осведомлялись о требуемом номере. Тоже самое случалось и в других городах; по всей стране прокатилась волна торжества и радости, как будто при известии о военной победе. Чужие люди, со слезами на глазах и сияющими лицами, обнимали друг друга на улице.

Евреи и христиане поздравляли друг друга, они гордились своей страной и своими "простыми мужичками", они злорадствовали по поводу унижения администрации, и главное - радовались, что все хорошо кончилось.

Но праздничное настроение длилось не долго: на другой день после окончания процесса, полуофициальный орган правых организаций - ядовитое, антисемитское "Новое время" вышло с комментариями, что по вопросу о виновности Бейлиса голоса присяжных заседателей разделились поровну - шесть на шесть. По русским законам такое разделение автоматически приводило к оправдательному вердикту.

Но как могло "Новое время" об этом узнать? Закон запрещал присяжным заседателям раскрывать тайну их голосования. Конечно, целью "Нового времени" было снизить и довести до абсолютного минимума моральное значение вердикта; однако, отчет газеты получил широкую огласку и никогда не был опровергнут, да и по сегодняшний день он сохраняет весь свой интерес.

Конечно, после оправдательного вердикта все вздохнули с громадным облегчением, но все-таки можно себя спросить следовало ли плясать на улицах?

Да, появилась возможность поднять насмех администрацию; ведь несмотря на все оказанное ею давление, ей не удалось набрать, в таком большом городе как Киев, семи негодяев, согласных поддержать явное извращение правосудия.

С другой стороны присяжным не хватило только одного голоса, чтобы заклеймить Бейлиса, и таким образом никак невозможно было сказать, что нужная и такая заслуженная оглушительная пощечина администрации была дана. Оправдательный вердикт в голосовании шести голосов на шесть имел более техническое, чем моральное значение: милосердие - да, но оставляющее сомнение, напоминающее известное (253) шотландское "не доказано - не виновен, но и не невинен", когда каждый может верить во что хочет.

Спор, касающийся кровавого навета, оставался тем самым безнадежно запутанным. Неизвестно, произошло ли по настоящему голосование в вопросе убийства с ритуальной целью; ведь в первом вопросе, на который присяжные ответили утвердительно (никогда не выяснилось были ли у них здесь какие-нибудь разногласия), не было упомянуто, что преступление было мотивировано религиозным фанатизмом; вопрос касался только места, где преступление было совершено, иначе говоря, госпиталя на земле, принадлежащей Зайцеву?

В этом первом вопросе также спрашивалось правда ли, что из тела Ющинского вытекло пять стаканов крови (с тонким намеком что эта кровь могла быть выпита) и наступила ли смерть Андрюши вследствие нанесенных ему ран? Мотивировка не указывалась, но недоказанные "обстоятельства" были представлены в таком виде, что явно подсказывали ритуальное убийство.

Только во втором вопросе, касающемся виновности Бейлиса, был упомянут возможный мотив религиозного фанатизма; но на этот вопрос ответ гласил: "НЕТ, БЕЙЛИС НЕ ВИНОВЕН". Как же было разобраться теперь во всей этой путанице?

Когда, в Англии, в городе Манчестере, улеглись первые восторги, люди стали мрачно размышлять над комментариями газеты "Манчестер Гардиан"; газета писала: "Простые люди в составе присяжных имели достаточно мужества, чтобы вынести оправдательный вердикт еврею, которого хотели погубить и против которого конспирировали самые влиятельные люди. К сожалению, их мужества не хватило до конца и они в своем заключении добавили: "преступление было совершено на зайцевском заводе" (вернее, они не "добавили" эту фразу, а только "оставили" ее, но смысл от этого не меняется).

Другие ведущие газеты писали в таких же, а иногда и более мрачных красках. Например лондонский "Таймс": "Надо пожалеть, что решение вынесенное присяжными было в согласии с самой позорной стороной обвинения, позволяя таким (254) образом русским реакционерам дальнейшее распространение ужасной и лживой легенды".

"Вестминстерскую газету" русские реакционеры тоже должны были читать с далеко не радужным самодовольством:

"Хотя Бейлис и был оправдан, и этот факт удовлетворил общественное мнение, но в целом вердикт вовсе не был удовлетворительным. Мы не можем обвинять присяжных; формулировка вопросов им поставленных, заранее санкционировала утвердительный ответ на вопрос, касающийся ритуального убийства".

"Лондонец", писавший в "Дэйли Ньюз" одновременно выражал и порицание, и ироническую разочарованность: "Киевское дело совершенно убило мой интерес к еврейскому международному, финансовому и политическому могуществу. Чего такая интернациональная сила добилась? - Вердикта, все еще подтверждающего старый, злостный, кровавый навет!"

Совершенно излишне, конечно, говорить, что такие органы печати как "Аксион Франсэз", "Ля либр Пароль", Ля Круа", ликовали по поводу вердикта, рассматривая его как свою победу. Другие, симпатизирующие им, были более сдержаны; они признавали, что если и нельзя было полностью праздновать победу, то в главном пункте они ее все-таки одержали.

"Райхспост", венский орган "христианских социалистов", писал "В общем, вердикт не опровергнул теорию, допускающую возможность ритуального убийства".

Во второй своей передовой статье "Таймс" назвал приговор "смущающим", и точно так же выразился "Берлинер Тагеблат". И таковым он, конечно, и был. Судье Болдыреву кое-что удалось выгадать из бейлисовского процесса (и это было совсем не мало), а именно: что большому количеству людей, как в России так и за границей по-прежнему оставалось неясным, как расценивать приговор в связи с теорией о ритуальном убийстве.

По этому поводу можно было сказать, что мнение таких присяжных по такому вопросу ничего не означало, и никого ни в чем убедить не могло. Однако, это дело было в каком-то смысле "пробное", нечто вроде плебисцита в миниатюре.

Каково было отношение народа к клевете о кровавом (255) навете? Верил ли он, что евреи собирались в определенный день, в определенном месте и подвергали христианских детей мучениям, предписанным им еврейской религией? Да, заявлено было громогласно с одной стороны - они верили; но другая сторона, с таким же успехом могла утверждать, что приговором ничего не было доказано кроме того, что двенадцать сбитых с толку, усталых людей получили запутанный опросный лист, не позволивший им высказать каковы их убеждения, не говоря уже об убеждениях тех миллионов людей, которых они будто бы представляли.

Однако, одно положение было статистически ясно, среди большинства преобладало единодушное мнение, что игра администрации (чья недобросовестность только прикрывалась некомпетентностью), потерпела фиаско.

Лондонская "Дэйли Ньюз" писала: "Оправдательный вердикт Бейлису был самым сокрушительным ударом для России после русско-японской войны". В моральном отношении для русского правительства оно так и было; но тут следует себя спросить: не был ли самый факт судебного дела более сокрушительным для царской администрации, чем оправдание Бейлиса?

Известный, всеми уважаемый англо-еврейский историк Люсьен Вольф следующим образом выразил свои чувства: "Я боюсь, писал он, что мы не можем проявлять восторга и поздравлять друг друга по поводу результата киевского процесса. Без сомнения, вердикт был сфабрикован властями с целью пустить пыль в глаза заграницей и одновременно сохранить в целости теорию ритуального убийства, облекая ее в какой-то степени моральной поддержкой правительства. Я, лично, никогда не возлагал больших надежд на вердикт; все что нами могло быть извлечено из процесса это возможность осведомить общественное мнение вне России о том, что происходит в этой стране".

3.

Само собой разумеется, и прокуратура и администрация провозгласили свою большую победу.

"Тот факт, что слова "религиозный фанатизм" были (256) опущены из первого опросного листа, объяснял Замысловский, было "простой формальностью"; мы даже не настаивали чтобы слова эти были включены в текст; некоторые особенности данного убийства, подробно изложенные, не оставляли никакого сомнения в ритуальном его характере".* Излагая свои "чувства" по поводу оправдания Бейлиса, Замысловский сказал: "Конечно, нас не удовлетворило оправдание, но на процессе вопрос о ритуальном характере убийства был главным, осуждение же Бейлиса - второстепенным (факультативным)".

Желая отметить "победу", официальные лица, поддерживавшие администрацию, устроили в Петербурге банкет. Самыми выдающимися гостями на банкете были министр юстиции Щегловитов и государственный прокурор Виппер. Были посланы поздравительные телеграммы Чаплинскому, Шмакову, Замысловскому, Косоротову, Сикорскому и другим (Пранайтиса, как будто, в этом списке не было). Всех их чествовали как "героев бейлисовского дела"; и в телеграммах этих восхвалялось "благородное мужество и высокое моральное достоинство неподкупного и независимого русского человека".**

Некоторые поздравления и выражения благодарности и восхищения подкреплялись более существенным образом. Замысловскому выдано было двадцать пять тысяч рублей, чтобы написать книгу о бейлисовском деле; судья Болдырев получил повышение по службе, он возглавлял теперь киевскую судебную палату. (Он также получил личный подарок от царя - золотые часы и тайную, незаконную прибавку жалованья).

Чаплинский, неутомимый труженик, успел лучше всех; он был переведен на службу в Сенат - высшую судебную инстанцию в России.

Все награды, выданные инициаторам и сотрудникам конспирации, были конечно аннулированы революцией. То что в конечном счете с ними со всеми случилось, а также с теми, кто с ними боролись, мы приводим в нижеследующем, неполном списке: Щегловитов, Белецкий и Н. А. Маклаков (министр внутренних дел и брат защитника Бейлиса) были расстреляны большевиками в 1918 г. Шмаков умер еще до революции, а Сикорский в 1919 г. Виппер устроился на службе в большевицкой администрации в Калуге, в ста десяти верстах от (257) Москвы; в 1919 г. его там обнаружили, и революционный трибунал его судил и прокурор требовал для него смертной казни, но так как он был нужен администрации в Калуге, его приговорили только к короткому тюремному заключению.* В тюрьме он и умер.

Голубев был убит на фронте в первую мировую войну;

Пранайтис умер в Петербурге (в то время - Петрограде) в январе 1917 г. Замысловскому, успевшему выпустить книгу о деле Бейлиса накануне революции, удалось бежать в Югославию, где его еще видели в 1933 г.

Вера Чеберяк и ее сводный брат Сингаевский были расстреляны большевиками в 1918 г. Единственный отчет о смерти Чеберяк мы получили от журналиста Хаима Шошкесса в ежедневной еврейской газете "Дей-Морнинг Джорнал". Шошкесс рассказывает, что будучи в большевицкой тюрьме в Харькове в 1920 г. он слышал, как тюремный надзиратель Антазерский хвастался перед заключенными, что он собственноручно расстрелял Веру Чеберяк в киевской Чека.

Судьба также принесла мало счастья жертве этого процесса и его защитникам. Мендель Бейлис покинул Россию в 1914 г. так как жизнь для него там стала невыносимой; друзья помогли ему уехать в Палестину, но он не смог там устроиться. В 1922 г. он приехал в Америку, где он безуспешно пробовал работать, сначала в одной типографии, потом в качестве страхового агента. В 1925 г. вышла его биография, написанная с его слов, печатавшаяся также в американо-еврейской газете. Ко времени смерти Бейлиса (в 1934 г.) общественный интерес к нему сильно понизился.

С приходом большевиков к власти, Грузенберг, Карабчевский, Марголин и Набоков эмигрировали за границу. В. Маклаков был послом во Франции в период большевицкой революции, и он никогда не вернулся в Россию. Карабчевский, Грузенберг и Маклаков умерли во Франции - в 1925, 1940 и 1959 г.г., Марголин умер в Америке в 1957 г.

Смерть В. Д. Набокова в некоторой степени иллюстрировала его жизнь; сын его писал о том, как это случилось, когда во время публичной лекции в Берлине, в 1922 г. Набоков защитил своим телом лектора (своего старого друга Милюкова) (258) от стрелявших в него двух русских фашистов; в то время как Набоков наносил сокрушительный удар одному из убийц, второй его застрелил.

Зарудный и Короленко, решили оставаться в России. Короленко умер в 1921 г., Зарудный был еще жив в 1933 г., Бразуль-Брушковского арестовали во время чисток в 1937 г., и никто о нем больше ничего не слыхал.

О студентах - Караеве и Махалине ничего больше не было известно.

Может быть, самая интересная судьба была у Шульгина; во время прихода к власти большевиков он покинул Россию, но потом вернулся обратно. В 1965 г. он будто бы участвовал в историческом фильме, в котором играл себя самого. О нем говорят, что он оказывал лояльную поддержку коммунистическому режиму.

(259)

ЭПИЛОГ

ОТКЛИКИ ЧЕРЕЗ ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ

Кровавый навет был незначительным фактором в истории антисемитизма за последние пол столетия. Он неожиданно появлялся на поверхности то тут то там в "желтой" печати, не вызывая серьезных волнений. Можно было сказать, что Навет был убит делом Бейлиса, если бы настоящим убийцей (предполагая что "смерть" была действительной), - не был дух времени. За последние 50 лет дьявольские инстинкты определенного рода неудачников искали удовлетворения не в картинах пытаемых детей и человеко-вампирах, а в страшных рассказах о мировом заговоре и всеобщей погибели.

За провалом бейлисовского дела последовало воскресение "Протоколов Сионских Мудрецов", которые сильно способствовали смягчению восприятия миром первых фаз гитлеровского антисемитизма.

Удачно пущенная торпеда Протоколов было делом рук русских реакционеров, сделавших также возможным дело Бейлиса. Их ничем нельзя было обескуражить и ничему нельзя было научить. Тем не менее было бы слишком упрощенно сказать, что их антисемитизм погубил их, так как их роковая неспособность что-либо понять охватывала гораздо более широкую сферу. Однако, антисемитизм был органической частью их сущности, и символически и реально. Они упорно продолжали верить, что они были побеждены только потому, что не смогли собственными силами противостоять мировому еврейству и, что даже теперь, если бы только иметь возможность возбудить весь мир против евреев, можно было бы еще повернуть стрелку часов назад.

Когда протоколы впервые проникли на запад, они вызвали (260) у разумных и интеллигентных людей такое же недоверие и насмешку как и первые сообщения о деле Бейлиса. Казалось, что дикая небылица, распространяемая во время гражданской войны 1918 г. белой армией, никак не может быть принята всерьез значительным количеством людей. Однако, почти с самого начала, появление нелепой выдумки принесло с собой свои плоды, и первые попытки создать еврейское государство в Палестине наткнулись на это препятствие.

Хаим Вайцман, позднее первый президент Израиля, посланный британским правительством для планировки осуществления бальфуровской декларации с целью создания еврейского государства, находился в Палестине весной 1918 г. в качестве главы сионистского комитета.

Вот что Вайцман пишет в своих мемуарах: "Уже с первого моего разговора с генералом Виндхамом Дидсом, я узнал по крайней мере об одном источнике наших бед. Внезапно, без всякого предисловия, он вручил мне несколько отпечатанных на машинке листов бумаги и сказал, чтобы я их внимательно прочел; прочитав первый лист я посмотрел на генерала в недоумении и спросил его о значении этого хлама. Но Дидс спокойно и даже строго ответил: "Вы лучше все это внимательно прочтите до самого конца, так как тут таятся для Вас в будущем большие неприятности".

"Это было моим первым знакомством с "Протоколами Сионских мудрецов", и я спросил Дидса, как они попали в его руки? - Он ответил тихо и грустно: "Вы найдете копии их во многих полевых сумках британских офицеров, и... они этому верят! Протоколы были занесены сюда британской военной миссией со времени ее службы на Кавказе, в ставке великого князя Николая Николаевича".

2.

Интерес к "Протоколам" сперва дошел до своего апогея, а затем стал спадать;* но миллионы людей во многих странах их прочитали, и они оставили после себя в умах людей западного мира осадки ненависти, подозрительности и страха, или, иначе сказать, некую восприимчивость, использованную (261) нацистами со смертоносным успехом в Германии, и отнюдь не безуспешно во многих других странах.

Оставшиеся в живых поборники дела Бейлиса и распространители протоколов с удовлетворением увидели, как их "крестовый поход" освобождения мира от еврейского засилья был перенят Гитлером и доведен до "совершенства" не снившегося его предшественникам.

После революции путь русского антисемитизма был неровный. Согласно коммунистическому кредо проявлять антисемитские чувства считалось просто неприличным, а когда нацисты ввели антисемитизм в свою программу, отвращение к этим извращенным и злобным чувствам еще больше увеличилось.

Казалось естественным, что коммунистическое общество будет относиться к антисемитизму, как к контр-революционному явлению, и не потерпит его. И, действительно, нельзя отрицать того, что в первые ленинские годы коммунистической власти, антисемитизм в России исчез из виду.

Но надо сказать, что это только "казалось естественным", так как даже коммунисты не могут отрицать что под Сталиным антисемитизм снова появился фактически, даже тогда когда его отрицали принципиально.

Это, конечно, не был нацистский антисемитизм или похожий на практику царских реакционеров. Никогда не подразумевалось, что евреи низшая порода людей, которую для блага страны необходимо изгнать, подавить или уничтожить. Никто также не смел предлагать чтобы исключение евреев из какой-либо профессии было узаконение. Но если можно сказать, что коммунистический антисемитизм отличается от нацистского абсолютно, а от царского только до некоторой степени, то это потому что опять всплывают знакомые, характерные черты.

Можно было бы следующим образом суммировать антисемитизм в Советском Союзе: нет ничего предосудительного в каждом отдельном еврее - он также, как и всякий другой, может быть превращен в лояльного гражданина; но необходимо последовательно обескураживать всякое его желание или попытку сохранения еврейской культуры и традиции в любой (262) форме, религиозной или секулярной, особенно на древне-еврейском языке, но также и на идиш.

Посредством постоянного давления, лишая евреев их традиционнного образовательного и воспитательного материала (т.е. нужных им книг), всего того, что составляет органическую и историческую часть еврейской культуры, власть заставляет её вымирать и растворяться в русской культуре.

Совершенно очевиден результат такой тактики: уничтожение еврейства как такового; еврейство, лишенное своей основной духовной пищи (древних книг, позволяющих ему изучать еврейскую историю и традицию), не может не задохнуться в чужой ему атмосфере, и не перестать существовать.

Сейчас большевистская тактика по отношению к еврейству, если не в физическом, то в духовном смысле, может быть приравнена к дореволюционной, выраженной в свое время в антисемитской прессе: "Жиды должны быть поставлены в такие условия, при которых они постепенно будут вымирать; задача эта должна быть разрешена нашим правительством и нашими самыми способными людьми". (Но тут для справедливости надо отметить - коммунисты не употребляют оскорбительного слова "жид").

Другие меньшинства в Советском Союзе поощряются получаемыми ими стипендиями, всякими льготами для постройки школ, субсидиями театрам, для издания печатного материала, газет, всего того, что необходимо для сохранения культурного быта народа. Некоторые из этих меньшинств гораздо малочисленное чем евреи, и ни одно из них не имеет такого богатого культурного и духовного наследия.

Только в последнее время поступающие отовсюду протесты заставляют Советское правительство уступать и соглашаться на выпуск некоторого ничтожного печатного материала, позволяющего евреям частичное самоопределение. Еще несколько десятилетий такого голода, таких ничтожных подачек и эти жалкие уступки никому не будут нужны, так как никого больше не останется, чтобы ими воспользоваться.

Мы могли бы, может быть, взглянуть на первые вспышки сталинского антисемитизма вылившиеся в конечном счете в "дело врачей", приведшие к уничтожению в Советском Союзе (263) большей части еврейской интеллигенции с неоправданной снисходительностью, назвав эти вспышки личными "ошибками" и идиосинкразией Сталина. Но мы видим еще более обескураживающие явления в советском антисемитизме нашего времени; мы замечаем в советской прессе с неровными интервалами* странные высказывания, никак не соответствующие общей схеме коммунистической антирелигиозной политики. Их нельзя рассматривать, как логический вывод из враждебного отношения советского правительства к израильскому государству.

Мы вернее можем судить о значении этих высказываний изучая такое злостное произведение как книгу (в 192 стр.) "Иудаизм без прикрас", написанную Трофимом Корнеевичем Кишко. Эта книга была напечатана осенью 1963 г., но она привлекла к себе внимание не ранее весны 1964 г., когда стали раздаваться энергичные протесты, многие из них от иностранных коммунистов, за пределами С.С.С.Р.

Конечно, мы ожидаем со стороны коммунистов презрительного отношения к любой религии (основанного на их "научной" платформе) и не ждем никаких поблажек для еврейской религии; однако, в этой книге обвинения в обскурантизме и антикоммунизме перерождаются в поносительство всего еврейства, преданного своей традиции. Почти все внимание автора уделено тому, что он считает аморальностью иудаизма - религии, по его мнению, проповедующей воровство, обман и ненависть к людям иных вероисповеданий.

Автор заявляет, что в "Мишне" найдена была следующая интерпретация заповеди: "не укради" - Не укради и не причиняй никакого другого вреда твоим соседям - евреям - хаверим; что же касается "гоев" - людей иных вероисповеданий, то евреи, согласно еврейскому учению, могут присваивать себе их имущество потому что Иегова отдал все богатства иных народов в пользование евреев. Или еще иначе: "Талмуд - моральный развратитель - он прививает дух торгашества и вымогательства - учение Талмуда пропитано презрением к работе. Евреи очень любят разглагольствовать по поводу заповеди запрещающей им лжесвидетельствовать; однако, когда речь идет о благополучии какого-либо еврея, лжесвидетельство и даже ложная присяга - дозволены; все что (264) требуется, учит "святое писание", это опровергнуть в своем сердце данную ложную присягу".

К этому еще добавляется интересный вариант на тему о мировом еврейском могуществе: "Единственная причина почему евреи еще не прибрали к своим рукам решительно всего, это опасение потерять необходимую им рабочую силу других народов". (Предполагается, что такая точка зрения исходит от религиозных евреев, невидимому убежденных в возможности "все прибрать к рукам", если только они этого захотят).

И дальше - в более общих чертах: "Этика иудаизма не запрещает ни постыдного лицемерия, ни позорного взяточничества. Известный толкователь Талмуда - Раши объясняет: "основываясь на библейском учении, евреи, чтобы соблазнить своих врагов должны прибегать к взяткам с первых же шагов; в других случаях, когда им это надобно, они должны проявлять всяческую хитрость".

И еще: "всякие измышления и теории, касающиеся мацы, свиней, воровства, лжи и разврата очень характерны для многих раввинов". После этого следует странный параграф: "При современных условиях, еврейские пасхальные праздники приносят нам, во многих отношениях определенный вред; они порождают презрение к труду и способствуют поощрению национальных чувств среди еврейских рабочих. Празднуя свою пасху, евреи не являются на работу в течение нескольких дней, и таким образом задерживают выполнение плана продукции и нарушают рабочую дисциплину. Все эти пасхальные празднества тем более вредны, что их молитвы, легенды с ними связанные, возбуждают в верующих евреях желание возвращения в Израиль, где их - свободных граждан Советского Союза - превратят в пушечное мясо для Бен-Гурионовской шайки и его хозяев - империалистов".

Следовало бы предположить, что если праздники порождают презрение к работе, то воскресные дни, если их и не соблюдают в религиозном смысле, все-таки приносят государству не меньший ущерб, чем еврейская пасха. Настоящая цель всех этих клеветнических высказываний вполне ясна: с чем автор на самом деле не может примириться, это с (264) существованием национального самосознания евреев, и связанного с ним стремления возвратиться в собственную страну.

Если бы автор откровенно высказался об этом, такое заявление было бы несомненно предосудительно по множеству причин; но он скрыл бы свою злобную нетерпимость, применив открыто антисемитский маневр. Работа, которую Кишко проделал на наших глазах, нам хорошо знакома; у нас не может оставаться сомнений, что он воскресил высказывания Ипполита Лютостанского, а частично и самого отца Пранайтиса (правда, без упоминаний ритуальных убийств). Он пользуется такой же вереницей непонятных слов, вроде "мишна", "талмуд", "раши", "хошен", "мишпат", "хавер", "абот раввин Натан" и т.д. Таинственность всех этих слов должна внушить читателю доверие к глубокой учености автора, в то время как для человека, обладающего некоторой эрудицией, все это является утомительным перечнем давно знакомых и искаженных цитат, выбранных вне контекста, и просто лжи, почерпнутой из классической антисемитской литературы.

Научные квалификации автора в области еврейской религии и истории не были указаны; были даны только хвалебные отзывы о его работе. В кратком предисловии говорится: "Автор этой книги вскрывает для читателя настоящую сущность иудаизма, одной из старейших религий мира, впитавшей в себя все, что есть самого реакционного и антигуманитарного в учении всех существующих религий".

Второе, более длинное предисловие, подписанное "доктором исторических наук" А. Введенским и "писателем Григорием Плоткиным", заверяет нас, что книга эта результат глубокого и добросовестного изучения огромного фактического материала. Нам опять-таки не даны научные квалификации в вопросах еврейской истории ни профессора Введенского ни писателя Плоткина, единственно что нам ясно - еврейская фамилия этого последнего.

Последняя фраза первого предисловия гласит: "Эта книга написана для широкого круга читателей", - иначе говоря, она оказывается предназначена не только для того, чтобы открыть евреям глаза на порочность религии их предков, но также и для того, чтобы оповестить об этом другие народы.

(266) Первое издание вышло количеством в 12 тысяч экземпляров. Многочисленные карикатуры, иллюстрировавшие этот "научный" анализ иудаизма могут соперничать с самыми оскорбительными, появившимися в свое время в "Штюрмере" Штрайхера (- Примечание переводчика: Грубейшая нацистская антисемитская газета, издававшаяся при Гитлере.)

те же отвратительные лица с выпяченными, сладострастными губами и хищными носами, внушающими характеристику алчности и хитрости изображаемых фигур. Эти карикатуры еще больше чем текст книги побудили коммунистов Англии, Франции, Америки, Голландии и других стран поднять протест; надо сказать, что текст точно так же как "исследования" отца Пранайтиса просто не поддается вразумительному обсуждению.

Месяцев через шесть после издания книги, Советское правительство стало проявлять признаки неловкости. Советский "ТАСС" и "Правда" выразили сомнение в точности некоторых утверждений в "Иудаизме без прикрас". "ТАСС" писал: "Определенное количество ошибочных заявлений и иллюстраций могут показаться обидными для верующих и могли бы рассматриваться как проявление антисемитских чувств".*

По-видимому возмущение неверующих, выраженное с силой как коммунистами так и не коммунистами (а среди этих последних было большое количество известных людей не еврейского происхождения), в расчет не принималось.

"Известия" выразили удивление по поводу поднятой вокруг книги шумихи. Они считали, что книга была написана с лучшими намерениями. "Добросовестность брошюры (192 стр.!), писала газета, не оставляет никаких сомнений; правда, надо признать, что в ней содержатся "ошибки", и многие рисунки могут раздражать чувствительность религиозных евреев".** Протесты коммунистов в западных странах как будто не беспокоили газету; по ее мнению "буржуазная" печать всполошилась по пустякам: по поводу маленькой книжонки недавно изданной одним из украинских издательств.

Одно из украинских издательств,*** хотя технически и верно, на самом деле хитрая и бесчестная уловка: речь идет об Академии Наук Украинской Социалистической Советской (267) Республики, в Киеве! Что же это? - Наплыв старых воспоминаний?! - ведь из четырех ученых, участвовавших в тайном сговоре против Бейлиса, трое были профессорами киевского университета! Такое совпадение вызывает грустные мысли; еще печальнее, однако, тот факт, что никто из людей ответственных за "Иудаизм без прикрас", ни ее автор, ни иллюстратор, ни ее заказчик, - не были отданы под суд. Книга, в конце концов, была изъята из обращения, но остается неизвестным сколько экземпляров успели продать? Так обстояло дело весной 1966 года.

Советская цензура в наше время гораздо более строга, бдительна, и умела, чем была царская. То, что книга "Иудаизм без прикрас" находилась в продаже в течение целых шести месяцев, а затем была изъята только под давлением западных коммунистов (и... буржуазии), не оставляет ни малейшего сомнения в сочувствии правительства к факту ее издания.

Впрочем, такое утверждение является наивным преуменьшением настоящего положения вещей: желания правительства очень хорошо проводятся в жизнь в С.С.С.Р., опять-таки гораздо лучше чем они проводились в дни царизма. Если нельзя себе представить, чтобы Голубев и Чаплинский могли осуществить свой заговор против Бейлиса без сотрудничества Щегловитова, то с другой стороны совершенно невозможно, чтобы такой орган как Украинская Академия Наук рискнула издать подобного рода книгу без санкции Москвы.

Случилось так, что эксперимент не удался; благоразумие подсказало, что его надо замять. "Иудаизм без прикрас" только одна из целого ряда антисемитских публикаций, появившихся в Советском Союзе в разное время, и эти публикации, сами по себе, являются только частью упорной антисемитской деятельности советского правительства. Параллель со злом прошлого тут бросается в глаза самым непривлекательным образом, так как нет никаких указаний на то, что русский народ обеспокоен стремлением евреев защищать свое культурное наследие или их желанием праздновать собственную пасху; нет также никаких оснований предполагать, что если бы евреям даны были одинаковые права с другими меньшинствами, и им было бы позволено иметь свои школы (изучение литературы и (268) искусства на идиш), это повлекло бы за собой недовольство народных масс.

Как и в старые времена, и давление, и провокация приходят сверху. Ведь "Иудаизм без прикрас", - книга предназначенная не для евреев, не может быть иначе названа, как провокацией, и такое явление, снова имеющее место в России, особенно нас тревожит.

3.

Мы закончим это исследование вернувшись к некоторым положениям нашего предисловия: уместность сравнения бейлисовского дела с тем, что теперь происходит, только частично вытекает из его антисемитской сущности; эпизод этот имеет значение более общего характера - он знаменует собой извечную борьбу между прогрессом и реакцией.

Можно сказать, что бейлисовское дело при царе, было ранней иллюстрацией использования правительствами 20-го века "Великой Лжи". Тут надо отличать "Великую Ложь" от простой, т.е. той, что уже испокон веков практикуется и правительствами и частными людьми.

Великая Ложь - это не просто ложное изложение фактов - настоящая ее цель уничтожение умственных способностей. Люди ею пользующиеся не делают усилия, чтобы вызвать доверие у осведомленных людей; они относятся с наглым пренебрежением к общеизвестным фактам, прилагая все усилия для уничтожения живой мысли при помощи шума и крика, и непрерывающегося ритма повторений.

Тут надо прибавить что ЛОЖЬ в бейлисовском деле была плохо приурочена к своему времени; ошибочно думать что "Великая Ложь" может быть успешно проведена в любое время, она тоже должна найти для себя какой-то минимальный потенциал восприимчивости. Вот почему "Протоколы Сионских мудрецов" имели больше успеха в 20-ом столетии чем Кровавый Навет.

Дело Бейлиса для нас сейчас поучительно и в том смысле, что оно раскрывает намерения стоящих наверху подчинить себе чувства этического характера; таким образом, люди, (269) находящиеся на службе у государства, обязаны получать свое моральное удовлетворение исключительно в подчинении своему начальству, чьи действия не могут подлежать моральной оценке.

Бейлисовское дело следует изучать во всех его деталях: надо познакомиться со всем этим мерзостным гротеском и подлостью, необходимо почувствовать все бессовестное в нем пренебрежение к самой минимальной пристойности. Только тогда можно понять, что оно нам открыто говорит о всех разрушительных возможностях 20-го века, оно позволяет нам осознать насколько низко может пасть цивилизованный человек в наше время.

Но этот урок будет напрасным, если мы будем продолжать делить мир по категориям добра и зла или если будем пробовать укрываться от опасности. Пора прекратить жить иллюзиями (как мы это делали пятьдесят лет тому назад), что та или иная злая сила никогда больше не возродится в нашем обществе.

(270)

ПРИМЕЧАНИЯ

ПЕРВИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ

А. Стенографический отчет процесса (Стен.), включающий обвинительный акт и множество показаний, предшествовавших процессу, данных разными свидетелями. Все судебные заседания записывались сменяющимися стенографами, и ежедневно, слово в слово, печатались в "Киевской Мысли".

Для того времени это являлось значительным техническим достижением, особенно если принять во внимание, что заседания суда длились 34 дня (от 25 сентября до 28 октября). Они начинались в 10 или 11 утра и продолжались с некоторыми промежутками и перерывами для еды до 11 и 12 ч. ночи, а иногда и позже, включая воскресения и праздники. Работа стенографов являлась единственной в своем роде общественной услугой, хотя фактически выходящие в России или за границей газеты печатали выдержки процесса, часто довольно пространные.

Интерес в России к этому делу был настолько велик, что тираж "Киевской Мысли" возрос в течение процесса от шестидесяти тысяч до двухсот (она рассылалась во все концы России). Согласно тогдашним порядкам русский суд не сохранял дословных записей; только самые важные документы и заявления воспроизводились полностью. Иногда, по требованию обвинителей или защиты, некоторые замечания "включались в протокол".

Весь стенографический отчет был позже перепечатан "Киевской Мыслью" и (по оригинальным матрицам) полностью воспроизведен в 3-х томах, содержащих более тысячи четырехсот страниц двойного размера. Если бы не несколько уцелевших копий протокола (одна из них находится в Вашингтоне, в Библиотеке Конгресса) некоторые события, довольно подробно рассмотренные в этом повествовании, могли бы показаться чистой выдумкой.

Анализ этих событий был также воспроизведен в Европе, и как мы уже указывали раньше, никто из русских консулов и дипломатов, призванных защищать официальную позицию русского правительства, не заявил, что рапорты были не достоверными.

Б. Стенографический отчет Чрезвычайной Комиссии Временного Правительства (КОМИССИЯ - смотреть стр. 124 и в библиографическом отделе: "Падение царского режима").

В. "Красный Архив" (АРХИВЫ) - собрание документов периодически печатавшихся Советским Правительством начиная с 1918 г. (мы тут специально цитируем тома: 44, 46, 54 и 55).

Г. Секретные доклады агентов Дьяченко и Любимова (Агент Д.) Щегловитову через посредство Белецкого.

Д. Автобиографии или Воспоминания Менделя Бейлиса, В. В. Шульгина, В. Г. Короленко, Оскара Грузенберга, Бен-Цион Каца, раввина Мазе, дневники Николая II и его корреспонденция с женой, матерью, Вильгельмом II; Люсьен Вольф цитаты из официальных документов (см. библиографию).

ВТОРОСТЕПЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ

"Падение царского режима" - Александра Тагера. (Тагер см. библиографию) английский, слегка сокращенный с русского оригинала, перевод покрывает много материала, использованного нами в первичных источниках. Мы убеждались в каждом отдельном случае, что Тагер заслуживает полного доверия; мы полагались на него для цитат, выбранных из русской печати (за исключением "Нового Времени" и "Речи", которыми мы пользовались в оригиналах) - для цитат из разных публикаций и секретных документов различных министерств, для фотостатов и конфиденциальных документов, переведенных с русского оригинала на английский, (Тагер) цитированных нами на стр. 80-90-91.

Отчет Кучерова о процессе в его: "Courts, Lawyers and Trials under the Last Three Tsars". Отчет Марголина в книге:

"Евреи в Восточной Европе". Отчет Кеннана в "The Outlook," Ноябрь 8, 1913. Полянский (см. библиографию). Газеты или периодические издания использованные нами по мере нашего повествования или же в примечаниях.

Мы имели много бесед с современниками этого процесса проживавшими в Киеве или в других городах России в то время. Некоторые из них присутствовали на разных сессиях суда.

Имена авторов находятся в библиографическом отделе.

Указанная ниже нумерация указывает страницу текста к которой примечание относится.

4 "четверо из них" - Иннокентий IV (1247), Григорий X, Мартин VI (1422), Павел III (1457), кардинал Ганганелли, позже Клементий XI издали в 1758 г. строгий меморандум, клеймивший кровавый навет. Смотреть также Salo W. Baron: "A Social & Religious History of the Jews" в 12 томах - том IX.

6 "Дело Дрейфуса" - Самый лучший, сжатый отчет о деле Дрейфуса мы находим у Halasz; самый подробный, в нескольких томах в собрании статей Клемансо. Имеется также блестящая интерпретация: Barbara W. Tuchman, "The Proud Tower" (Нью-Йорк, 1966) и более тщательное исследование: Е. Nolte, "The Three Faces of Fascism" (Нью-Йорк, 1966).

6 "страдавших галлюцинациями" - по поводу дальнейших замечаний об антисемитизме смотреть примечание 25.

7 "анти-дрейфусизм" - Относительно связи между анти-дрейфусарами и петенистами смотреть: Anthony Hartley "The Extreme Right in French Politics," Encounter. Nov. 1964. Моррас был петенистом и коллаборантом во время немецкой оккупации во Франции; приговоренный к пожизненному заключению, лишенный всех прав в 1945 г. его первой реакцией было написать книгу воспоминаний сороколетней давности: "C'est la revanche de Dreyfus!".

8 "Протоколы Сионских мудрецов" - для полного знакомства с развитием текста "Протоколов Сионских мудрецов" смотреть: Herman Bernstein.

9 "была написана о Бейлисе"- книга Тагера: "Падение царского режима" - мы о ней говорили в введении к этим примечаниям.

10 "мы стояли тогда" - цитаты из: Francis Thompson "An

Anthem of Earth".

12 "влиять на ход истории" - цитированное из: Maurice

Samuel, "The Great Hatred" (New York, 1940).

15 "Настало время!" - Кеннан.

15 "ребенок ли пропадал"" - фактические случаи, много раз приведенные в The Jewish Chronicle of London. (Лондонская Еврейская Хроника).

16 "должны стремиться к этой цели" - Тагер (Лондонская Еврейская Хроника).

18 "Киевская жандармерия" - "Охрана" - предвещала коммунистическую Чека, и разные ее перевоплощения.

19 "Примите это к сведению" - Тагер.

19 "Русское Знамя" - Тагер.

20 "будет сказано ниже" - тут был другой случай, не принятый в свое время во внимание. 8-го марта - за два дня до налета полиции на квартиру Чеберяк, ростовщик у (274) которого она оставила вещи, позже оказавшиеся крадеными, встретив ее на улице подозвал городового и ее арестовали; со свойственным ей самообладанием и находчивостью, назвав фальшивую фамилию и предоставив различные объяснения она умудрилась улизнуть во время допроса. Опознана она была только годом позже когда на нее донес ее любовник Миффле. (Стен. Отчет).

21 "Невинную женщину" - Тагер.

22 "Нет для этого доказательств" - Стен. Отчет.

25 "Всякое здоровое общество" - Тагер. Эта передовая статья поясняет превращение анти-иудаизма в антисемитизм (из религиозно-социальной в расовую и "научную" идеологию), во второй половине 19-го века. Французские и немецкие писатели указывали путь, последние как и следовало от них ожидать, с проявлением большей эрудиции; Россия следовала за ними. Народы средних веков желали и даже настаивали чтобы евреи переходили в христианство; они предоставляли им тогда все права и привилегии, которыми пользовались рожденные христиане (правда, мы не можем знать какова была бы их реакция если бы евреи стали массами переходить в христианство). Однако современное общество менее религиозное, более зависящее от соревнования, становилось все менее восприимчивым к частым случаям обращения евреев в христианство чем это было в средние века. Согласно книге Маттиаса Мизеса: "Der Ursprung des Judenhasses", русский Синод докладывал, что между годами 1835-1895 шестьдесят тысяч евреев перешли в православие, не считая не зарегистрированных, примкнувших к другим христианским религиям.

С восстановлением всех гражданских прав, крещеным евреям, согласно их индивидуальным талантам, свободно открывались двери в академический мир или в правительственные учреждения, дававшие им возможность оказывать влияние на ход событий. Русские антисемиты рассматривали этот закон, открывавший евреям путь к свободе и продвижению в их карьере, с тревогой, а иногда со злобой. Антисемитизм все еще оставался помесью расизма с религиозной нетерпимостью, но расовые чувства начинали преобладать.

Согласно точке зрения расистов евреи неспособны к ассимиляции; в Германии, где евреи тоже в большом количестве переходили в христианство, Евгений Дюринг уже в 1901 г. пришел по этому вопросу к "логическому" заключению: в пятом издании своей: "Die Judenfrage" он писал: "Теперь, на пороге нового века уже неуместно говорить о привычных полумерах применяемых против (275) еврейской напасти среди народов; по моему глубокому убеждению единственный правильный ответ на еврейский вопрос это истребление всей этой сомнительной человеческой породы".

С этим провозглашением "еврейской напасти среди народов" и их неприемлемостью где бы то ни было, при каких бы то ни было условиях, дорога уже была расчищена для "окончательного решения вопроса", примененного нацистами. Дюрингу бесспорно принадлежит первое место в сдвиге антисемитизма религиозного в сторону расового. Дюрингский антисемитизм точно также как и дрюмондовский, или же тот, что выражен в "протоколах сионских мудрецов", был несомненно порожден галлюцинациями. (Однако, Энгельс в своих анти-дюрингских писаниях характеризует эту патологию самым банальным образом: исключительно в экономическом ее аспекте).

25 "убийц мальчика" - Тагер.

27 "Высшая власть" - Тагер и Чрезвычайная Комиссия" - обе инстанции свидетельствуют, что Николай II получал регулярные доклады о деле Бейлиса от Щегловитова и других.

27 "и девятнадцатилетним Голубевым" - Чрезвычайная Комиссия.

29 "Как Кушнир публично признался" - о том что он сознался свидетельствуют Кеннан и В. Д. Набоков.

33 "Чиновник правительственной администрации": "Агент Д." - смотреть стр. 173, а также в Примечаниях - Первоисточники Г.

33 "Редкий тип преступницы" - Лазарь Коган.

35 "Во время погрома в Киеве, в 1905 г." - детали киевского погрома мы находим в рапорте сенатора Тюро (члена Русского Верховного Суда), приведенного Фрумкиным. В рапорте сенатора Кузьминского об одесском погроме (тоже у Фрумкина) говорится, что генерал-губернатор появившийся на сцене в разгар погромов снял шапку перед погромщиками и сказал им: "спасибо вам, братцы", а еврею, которого били, просившего его о защите: "ничего не могу сделать, вы хотите свободы - вот вам свобода жидовские свиньи!".

Другие погромы описанные русскими чиновниками тоже перечислены у Фрумкина.

36 "Андрюша был незаконным ребенком": характеристика Андрея Ющинского взята из стенографического отчета, который содержит большое количество свидетельских о нем показаний. Среди них было много показаний детей; они показывали через два с половиной года после (276) Андрюшиной смерти, но некоторые из показаний были даны раньше, до суда. Однако никто ни из детей ни из взрослых никогда не сказал чего-либо предосудительного об Андрюше. Учитывая показания всех этих свидетелей, а также тех людей в чьих интересах было Андрюшу оговаривать, у нас получается вполне ясное впечатление о характере мальчика. Такое же суждение, с некоторыми изменениями, применимо почти ко всем членам его семьи; никто не опровергал, что у его тетки Натальи была святая душа.

37 "К знаменитой "династии" раввинов" - слава семьи Шне-ерсон началась с Шнеера Залмана (1747-1812), основателя "Хабада" - ветви хассидизма. Последний хассидский раввин, Менахем-Мендель Шнеерсон живет в Бруклине (см. Герберт Вайнера в "Комментарии" март и апрель 1957 г.).

45 "проявил интерес к этому делу" - Герман Бернштейн, в его отчете о бейлисовском деле - Американский Еврейский Ежегодник" (1914-1915).

47 "более способным человеком" - характер и методы Кра-совского наглядно выступают из множества его показаний на процессе; все его замечания касающиеся психологии убийц были тонкими и проницательными.

48 "про ссору с Андрюшей" - Стенографический отчет со слов Красовского.

51 "противились заговору" - Марголин подробно описывает борьбу между Фененко и Чаплинским; он самого высокого мнения о характере Фененко.

52 "все данные, чтобы ее разоблачить" - Тагер. Это свидетельство не фигурирует в семи томах: "Падение царского режима". Мы предполагаем что оно выбрано им из одного из официальных документов, ошибочно переименованных Тагером.

52 "признаков ритуального убийства" - смотреть выше.

53 "Он игнорировал собранный мною материал" - смотреть выше.

54 "что он был Мендель Бейлис" - для портрета Менделя Бейлиса мы читали его автобиографию: она имеет особенную ценность для его личной характеристики. Также рассказы и воспоминания людей, лично его знавших. Конечно, в стенографическом отчете имеется много автобиографического материала. Газеты, покрывавшие процесс, отзывались с неизменной похвалой о поведении Бейлиса на суде.

59 "Такой многочисленной стражей" - Бонч-Бруевич.

61 "комитет из представителей еврейской общественности" - нам дан частичный список комитета, составлявшего (277) защиту Бейлиса; Я. М. Маковери, последний из еще оставшихся в живых его членов (Октябрь 1965 г.), в его "Личных воспоминаниях", а также в "От кишиневского погрома до дела Бейлиса" (Париж, 1963 г.), где сотрудничали кроме самого Маковери, фабрикант Л. И. Бродский, раввин С. Аронсон, Арнольд Марголин, Марк Зайцев (сын Ионы Зайцева) и Др. Быковский, главный врач зайцевской больницы.

62 "приведенный к следователю" - все показания содержатся в стенографическом отчете.

63 "Чеберяк" принадлежит - Тагер.

67 "ублажал его водкой" ссылки на пьянство часто встречаются по мере развития дела. Бразуль-Брушковский (см. стр. 142) и Красовский постоянно подпаивали и Чеберяк и сестер Дьяконовых (см. стр. 193), Махалин и Караев пробовали напоить Сингаевского, чтобы вырвать у него признание (см. стр. 149); Казаченко (см. стр. 77) также как муж и жена Шаховские был пропойным пьяницей. Что же касается Волковны, то она никогда не была представлена в трезвом виде, разве что когда она появлялась в суде, где впрочем некоторые другие свидетели выступали "под парами". Однако, согласно русской классической литературе, русские люди пили и шампанское и водку по любому поводу.

"начал он допрос" - начиная с вопроса судьи Болдырева:

"что вы знаете об этом деле?" (см. стр. 69) вплоть до показания Волковны "они мне велели уйти, я и ушла" (см. стр. 69) - мы цитируем из мемуаров раввина Мазе, относящихся к процессу. Это единственное наше отступление от стенографического отчета, в этом месте очевидно сокращенного. Раввин Мазе, окончивший юридический факультет в России, присутствовал на процессе в качестве эксперта по еврейской религии.

72 "отца Сенкевича" - отец Сенкевич написал для Чеберяк петицию царю, которую он подал ему во время его приезда в Киев, в сентябре 1911 г. В этой петиции отец Сенкевич особенно подчеркнул, что жизнь Чеберяк была "безупречной жизнью труженицы", но что она по какой-то неизвестной причине была на подозрении в связи с убийством Ющинского.

74 "по поводу похищения Бейлисом Андрюши" - Тагер.

78 "скоро начнется еврейский погром" - Стенограф, отчет.

80 "о ритуальном характере убийства" - фотостат с оригинального письма у Тагера.

81 "сделаны после смерти" - Тагер.

82 "четыре тысячи рублей" - (см. стр. 170).

(278)

84 "ведущих медицинских экспертов" - из (см. библиографию). Мнение западных ученых было единодушным: Оболонский, Туфанов, Сикорский и Косоротов сделали свои заключения в полном противоречии с фактами, представленными в первом рапорте Оболонского - Туфанова, а также ранее указанными Карпинским. Страны представленные в "Der Fall Justchinski" - Германия (5 мнений), Австрия

(2, одно из них с двумя подписями), Швейцария (1 мнение), Англия (1 мнение с тремя подписями), Франция (1 мнение с двумя подписями). Профессор А. Халберда (Вена) писал: "Согласно рапортам экспертов нет никаких оснований для предположения, что смерть наступила вследствие полного обескровления внутренних органов. После первого вскрытия тела (прозектором Карпинским), мускулы были обозначены красным, а селезенка красно-коричневым; описание органов сделанное после второго вскрытия (Оболонским-Туфановым), тоже не приводит к заключению, что смерть наступила вследствие полной утечки крови. По моему мнению содержание рапорта не доказывает, что тело было полностью обескровлено, хотя и была большая потеря крови. Головные раны же без сомнения были нанесены еще живому мальчику, раны на ягодицах - когда он умирал или уже после его смерти. Мы можем определенно заключить (судя по большому количеству ран), что жертва была подвергнута пыткам. Вся эта кровь, состояние возбуждения понятное у убийцы, объясняет бессмысленность причиненных ранений. Если бы убийство было совершено с целью собрать как можно больше крови, количество сравнительно малых и наудачу нанесенных ран не могло бы послужить этому умыслу..."

Профессор Эрнст Цимке (Киль): "Доктора Оболонский и Туфанов заявляют, что смерть наступила главным образом вследствие анемии из-за нанесенных ран; однако вскрытие тела не дает никаких доказательств для подтверждения такой точки зрения; ни одна из больших вен или артерий не были повреждены; из этого, а также и из описания состояния внутренних органов следует, что не может быт и речи о вытяжке крови; причину смерти вследствие потери крови нужно исключить, или по крайней мере считать очень мало вероятной. Профессора Оболонский и Туфанов утверждали, что потеря крови равняется двум третям всего ее количества в теле. Для такого заявления нет ни малейших доказательств; имеется много больше вероятности, что это утверждение произвольно. Мнение проф. Сикорского, что это преступление сложное, старательно продуманное и выполненное тоже не находит "подтверждения; когда он говорит, что раны были нанесены сильной и уверенной рукой, он, давая волю своему воображению, мешающему спокойному и сдержанному рассуждению, выходит из рамок объективной расценки..."

Профессора А. Ласкаль (Лион) и Л. Тойо (Париж): "Относительная обескровленность тела еще недостаточное доказательство что смерть наступила вследствие потери крови; имеется много доводов против такой гипотезы: большинство ран были нанесены когда мальчик уже агонизировал, а может быть был мертв; большинство ран были поверхностны. Из первого заключения (прозектора Карпинского) мы не видим, что внутренние органы были обескровлены настолько, чтобы установить причинную связь со смертью мальчика. Что же касается основного вопроса (question capitale) - было ли это обыкновенное убийство или совершенное со специальной целью то надо сказать, что способ причинения целого ряда по большей части поверхностных ран (причем ни одна из них не указывала на вытечку крови из канала крупной вены (vaisseau) наружу надо было бы считать очень странным) (facon singuliere). Абсурд такого метода дает неопровержимый ответ (juge sans replique) на поставленный перед нами вопрос...".

Доктора Чарльз А. Пеппер, А. Марсье, В. X. Вилькокс (факультет лондонского университета), занимавшие важные посты в частных и правительственных учреждениях: "предположение, что цель убийства мальчика состояла в том, чтобы собрать его кровь, представляется немыслимым. Мы подчеркиваем самым решительным образом, что мы не согласны с заключениями профессора Сикорского; мы полностью убеждены, что детали этого убийства нигде не указывают на убийцу в его расовой или национальной характеристике, и мы находимся в полной оппозиции к мнению профессора Сикорского, что преступление это в каком бы то ни было его аспекте было ритуального характера...".

Остальные аттестации в "Der Fall Justchinski" в том же духе касательно question capitale - ритуального убийства.

Среди экспертов были несогласия по поводу других вопросов, не имеющих отношения к главному, как, например: в каком порядке раны были нанесены, в какой момент жертва потеряла сознание, мог - ли сексуальный мотив играть какую-либо роль, было ли несколько человек замешано в преступлении и т.д. и т.д. ...

Нам конечно не нужно разъяснять, что все (280) вышеуказанные цитаты приведены не для того, чтобы убедить читателя, что никакого ритуального убийства не произошло, а для того, чтобы указать на неправдоподобность "добросовестной ошибки" со стороны Оболонского и Туфанова. Эмоциональная психика Сикорского делает вопрос об его честности излишним.

85 "Псевдо-научной аргументации" - Тагер.

85 "возбуждают евреев" - Тагер.

85 "не прекратятся" - Тагер.

86 "со своей прошлой жизнью" - "Кантонист" - эпизод из русско-еврейской жизни, глубоко внедрившийся в фольклор. Он был известен как "Бохолох" (суматоха, замешательство, террор), а стражников, хватавших людей, называли "хапперс".

88 "вниманию правительства"" - Тагер.

88 "мудрого государственного управления" - Тагер.

90 "одним из соучастников преступления" - Чрезвычайная Комиссия и Тагер.

90 "вручить в собственные руки" - фотостаты с писем, цитированных в этой главе (Полк. Шределя, губернатора Гирса, министра внутр. дел Макарова, Чаплинского) - Тагер.

97 "выращивать репу" - цитировано у Барбары Тушман:

Если не обозначено иначе, все цитаты в этой главе взяты из дневника Николая II (с примечаниями его жены), а также из его корреспонденции с женой, матерью и Вильгельмом II.

100 "он был убит группой монархистов" - в октябре 1965 г. князь Юсупов, последний еще здравствовавший из убийц Распутина, вновь возбудил к себе интерес когда он подал в суд на американскую телевизионную компанию, показавшую на телевизоре Распутина, вторгаясь таким образом в частную жизнь Юсупова.

101 "имело святую цель" - Мария Распутина, цирковая актриса во Франции защищала своего отца: "он был великий и святой человек, совсем не тот сладострастник, как некоторые его описывали. Конечно он любил вино и музыку, и я не отрицаю что у него были любовницы; как мог мужчина такой силы духа... и т.д.".

101 "посвятившего себя абсолютному самодержавию, кормившему его" Слиозберг, один из выдающихся евреев того времени, высоко уважаемый в русском обществе, сообщает, что Распутин решительно высказался против бейлисовского дела. Его мнение явно не имело влияния на царя. Однако, когда по окончании процесса киевские реакционеры испрашивали разрешение построить часовню (281) памяти павшего жертвой Ющинского, Распутин, по словам Слиозберга, настоял чтобы Николай II отказал им. Слиозберг не дает источников своей информации.

101 "Было намерение" - Шульгин, см. его ДНИ и другой материал.

103 ""Все было ошибкой?" - Пэрc.

104 "десять истерик в день" - Шульгин.

104 "порой безжалостным человеком" - Вальш.

105 "Молодец" - Витте.

106 "Человека в таком несчастье - Витте.

106 "Все это меня не касается" - Витте.

107 "историческими документами исключительной важности" - А. Пьер, французский переводчик дневников Николая II проводит интересную параллель между царем, последним из Романовых и Людовиком XVI-ым, последним из династии Капетов. Относительно Людовика он цитирует французского историка Олара: "ограниченный ум, слабая воля, неспособный составить какой-либо план, выполнить какой-либо проект. Если бы у него были пороки, он мог бы подпасть под влияние своей любовницы, но он был целомудренным - охотник и слесарь. Александру - же может заменить Мария-Антуанета.

111 "в газетной статье 1905 г." - фотостат этого признания в "Речи" от 9-го июля 1911 г.

112 "а умер всеми забытый" - по окончании бейлисовского процесса Лютостанский подал в суд на целый ряд издателей за напечатанные ими, порочащие его замечания по поводу его характера и взглядов. Но он исчез посередине процесса после того как судом были получены записи католической консистории Полянский - см. также Борисова и Еврейскую Энциклопедию (Санкт-Петербург).

112 "противоестественное поведение" - весьма сомнительно, чтобы царь когда-либо видел знаменитое письмо адресованное ему в 1900г. Толстым, когда в 72 года Толстому казалось что он умирает. "Я не хочу умереть не сказав Вам что я думаю о Вашей деятельности до настоящего времени, сколько добра Ваше царствование могло бы принести и Вам, и миллионам людей, и сколько зла оно принесет если Вы будете продолжать следовать по теперешнему Вашему пути. Одна треть России находится на положении усиленной охраны, иначе говоря - полной анархии. Полиция, секретная и официальная все увеличивается в числе; тюрьмы, ссыльные поселения и каторга в Сибири переполнены сотнями тысяч не только обыкновенных преступников, но и политических заключенных, и к их числу теперь также прибавляются и рабочие. Цензура ставит (282) свой запрет с произволом, превышающим сороковые годы. Религиозные преследования никогда не были такими частыми и жестокими как теперь, и они постепенно все ухудшаются. В городах и больших индустриальных центрах собраны войска, вооруженные заряженными ружьями, угрожающие народу. Во многих местах уже совершилось братоусобное кровопролитие, и еще большие неотвратимо подготовляются.

В результате бесчеловечной деятельности администрации, сто миллионов крестьян от которых зависит могущество России с каждым годом становится все беднее и беднее, и голод постоянное и даже нормальное явление в нашей стране".

Толстой был сторонником крайних мер и он написал это письмо имея ввиду духовный аспект общества и человеческих взаимоотношений, но по существу его обвинение было оправдано. И тут еще надо вспомнить, что написано оно было за несколько лет до революции 1905 г. и всех жестокостей ее подавления.

114 "тот естественный климат, в котором он жил" - для полного отчета о "соглашении в Бьорке и предполагаемого "Тройственного Союза" - см. Люсьен Вольф: "Notes on the Diplomatie History of the Jewish Question."

120 "бывший министр юстиции Щегловитов" - мы не нашли полного жизнеописания Щегловитова. О нем писали во многих биографиях и мемуарах русских политических деятелей нашего времени. В дореволюционном издании Энциклопедического Словаря его имя упоминается с уважением, а в послереволюционном издании, с презрением. Также см. Большую Советскую Энциклопедию. Другие источники упомянуты в тексте.

121 "Казнь Витте должна быть первым шагом" - Tareр.

122 "отвечать за наши действия" - Тагер.

122 "Из всех великих реформ Александра II - размах судебных реформ проведенных Александром II хорошо описан в сжатой форме в образцовом, дореволюционном труде о России у Валласа: "Из глубины разложения и коррупции, судебная система была поднята до уровня просвещенного Запада. Одной из особенностей реформы было введение системы присяжных заседателей.

124 "Чрезвычайная Комиссия временного правительства" - если не обозначено иначе, источником для этой главы была: "Комиссия".

125 "вступившими на путь цивилизации" " В. Д. Набоков.

128 "некоего Малиновского" - Фишер; Суханов.

(283)

130 "Дмитрий Богров" - В. Богров (в библиографии) был братом убийцы Стольпина.

131 "был бы погром" - Богров.

132 "стало известно" - Алексей Гольденвейзер.

132 "отвечать перед Богом" - Тагер.

133 "братья по крови" - Николай Лесков: "Евреи в России".

134 "Правое крыло из пятидесяти депутатов" - Вальш.

139 "главы волостной полиции" - Стенографический отчет.

139 "выдающегося ученика" - мы не перестаем удивляться почему администрация, обжегшая себе пальцы на Красовском, поручила в дальнейшем дело его выдающемуся ученику и поклоннику его таланта - Кириченко.

140 "Размитальский" - характеризован на суде как не имеющий службы и злостный банкрот. Он был важной персоной в местной "Черной Сотне".

140 "из мотивов мести" - Стенографический отчет.

140 "Бразуль-Брушковский" - материал о Бразуль-Брушковском взят из стенографического отчета и из его книги (см. Библиографию), к которой нужно относиться с осторожностью.

143 "мы догадаться не можем" - она притворилась, сказал Бразуль, что хотела установить контакт с одним из грабителей, Лизуновым; однако выяснилось, что Лизунова в Харькове не оказалось; во всяком случае никто не связывал его с убийством". - Много времени было потрачено на Лизунова на процессе, но он не был вызван свидетелем, и все разговоры о нем оказались не относящимися к делу.

150 "это сознаться" - см. стр. 195.

156 "касающихся судебной процедуры" - суд над Катюшей Масловой в "Воскресении" Толстого и следствие и суд над Дмитрием Карамазовым у Достоевского хорошо иллюстрируют какова была судебная процедура в России после судебных реформ и до революции.

158 "представленных суду" - лондонская "Еврейская Хроника" приписывает прокурору Пащенко-Разводовскому авторство обвинительного акта и утверждает, что он был вознагражден за него повышением на должность государственного прокурора в Умани, пост ранее занимаемый Болдыревым.

В обвинительном акте подчеркивается тот факт, что когда Андрюшины родители пришли в редакцию "Киевской Мысли", чтобы поместить объявление о пропаже ребенка, человек принимавший объявление, некий Барчевский, еврей, почти немедленно доложил следователю, что родители не показались ему огорченными, они даже улыбались (что могло и быть от смущения). La Libre Parole в Париже, (284) следуя за некоторыми газетами в России, мрачно намекала, что Барчевский в это время уже знал, что на самом деле случилось с Андрюшей. Арест Мищуком Андрюшиных родственников, судя по обвинительному акту был прямым следствием заявления Барчевского, и государственный прокурор Виппер усмотрел в этом рапорте начало конспирации чтобы направить следствие по ложному пути. Обвинительный акт также уделяет много места другому еврейскому журналисту в "Киевской Мысли", Ординскому, который, также как и Барчевский, явился к следователю по собственной инициативе, чтобы дать показание относительно пропавшего мальчика: он заявил что слышал в доме своих друзей, как прачка рассказывала, что ее сестра встретила на улице Андрюшиного дядю, и дядя сказал ей улыбаясь: "мы не можем его найти, он действительно пропал". Прачка (со слов Ординского) продолжала рассказывать, что через день или два после Андрюшиного исчезновения "мужчина и женщина были замечены на берегу тащившие тяжелый мешок", и прачка была того мнения, что в мешке находилось тело Андрюши, убитого его матерью. В этом обвинители тоже усмотрели начало еврейской конспирации, чтобы направить следствие на ложный след.

166 "бежать из России" - Шульгин был позже осужден за оскорбление государственных чиновников. Когда его судили, Замысловский выступил главным свидетелем прокуратуры и Шульгина осудили на три месяца домашнего ареста, что было смягченной формой тюремного заключения. Однако, апелляция и другие задержки были причиной проволочки его дела до самой мировой войны, когда он был амнистирован. - Полянский.

167 "состава и характера заседающих в суде присяжных" - Тагер.

171 "членами Союза Русского Народа" - Короленко.

172 "двойственный же образ мышления" - нас удивляет что Тагер очень мало пользуется досье Дьяченко - Любимова; это может быть самый ценный источник информации для суждения о манипуляциях происходивших за сценой.

177 "А. С. Зарудный" - отец Зарудного, также как и отец В. Д. Набокова, только может быть в более скромном масштабе, был одним из инициаторов судебных законов при Александре. Можно предположить, что в обоих случаях сыновняя любовь усилила ненависть к Щегловитову, манипулятору законов.

182 "Основные моменты процесса" - Протокол процесса содержит в себе приблизительно миллион двести пятьдесят тысяч слов; мы выбрали из них те сцены, которые казались нам наиболее характерными. Красовский, Кириченко, Бразуль-Брушковский и другие давали показания в течение многих часов; мы старались показать какова была по существу дела роль сыгранная этими людьми.

188 "Вся загвоздка этого дела" - Тагер.

189 "я не Берель" - было нам рассказано, источник неизвестен.

193 "Аделя Равич" - После процесса, Красовский в сопровождении Пинкаса Дашевского (которого Грузенберг защищал после его стрельбы в зачинщика антисемита Крушевана) - см. стр. 175, отправились на поиски Равичей и нашли их в маленьком местечке. Равичи дали очень интересную информацию, подтверждающую участие Веры Чеберяк в убийстве. Но в этой информации не было новых элементов, требуемых законом для возобновления дела перед апелляционным судом. У Марголина было специальное заседание по поводу этих документов с Фененко "Увы, сказал Марголин, нам пришлось признать, что в этих показаниях содержались только новые доказательства, но не было новых обстоятельств". Марголин приложил большие старания чтобы предъявить обвинение Вере Чеберяк и отдать ее под суд. Он жалуется на отсутствие поддержки еврейской общественности, обвиняя ее в недостатке смелости.

208 "Один из наблюдателей" - Мазе.

227 "Тевеевич" - отчество от Теве.

234 "в субъективной оценке фактов" - странным образом, именно французская анти-бейлисовская пресса оспаривала надежность рапортов, посылаемых в ходе процесса. Она указывала на контроль (по ее мнению) евреями международной печати. Но т.к. эта пресса заранее признала и кровавый навет и виновность Бейлиса, можно заключить, что с их точки зрения рапорты были написаны так, чтобы выставить реальность в смешном виде.

236 "Шарль Моррас" - см. анти-дрейфусизм, примеч. к стр. 7.

237 "над подобным чтением" - Достоевский, знаток патологии, дает нам классический пример реакций таких "наркоманов" в "Братьях Карамазовых" в разговоре Лизы и Алеши. "Вот у меня одна книга, говорит Лиза, я читала про какой-то где-то суд, и что жид четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял его на стене, прибил гвоздями и распял, и потом на суде сказал, что мальчик умер скоро, через четыре часа. Эка скоро! Говорит: стонал, все стонал, а тот стоял и на него любовался. Это хорошо! ...Я иногда думаю, (286) что это я сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасовый компот есть. Я очень люблю ананасовый компот. Вы любите? Алеша, правда ли, что жиды на Пасху детей крадут и режут?" - Алеша отвечает: "Не знаю". Однако, самая интересная часть этого отрывка имеет больше отношения к Достоевскому чем к его героям;

Алеша, вне сомнения самый любимый, созданный им образ человека; Достоевский выражает свои высшие моральные и интеллектуальные чаяния именно через Алешу.

237 "Мы должны быть настороже" - в этой фразе сказалась двусмысленность позиции Морраса.

239 "в течение целого столетия" - Витте.

245 "совершенного евреями?" - Тагер.

246 "Председатель Совета министров Временного Правительства - Кучеров.

246 "благодаря ограничениям" - Шульгин.

246 "они только платят за свои грехи" - Гольденвейзер.

247 "на чрезвычайном положении" - Тагер,

247 "я давно ожидаю от моего правительства" - Тагер.

256 "в ритуальном его характере" - интервью с Замысловским в "Новом Времени".

256 "независимого русского человека" - Тагер.

257 "к короткому тюремному заключению" - Крыленко.

260 "а затем стал спадать" - Интерес стал спадать, но не окончательно. В 1964 г. новый испанский перевод появился в Мадриде, а португальский - в Бразилии.

263 "с неровными интервалами" - материал собран из: "Евреи в Восточной Европе"; "Периодический Обзор событий советского блока", изданный в Лондоне.

266 "Как проявление антисемитских чувств" - Евреи в Восточной Европе".

266 "чувствительность религиозных евреев" - Евреи в Восточной Европе".

266 "Одно из украинских издательств" - "Евреи в Восточной Европе".

(287)

БИБЛИОГРАФИЯ

Аллен, В. (Allen, W.E.D.) : The Ukraine. Cambridge, 1940.

American Jewish Yearbook, 1914-15. Philadelphia, Jewish Publication

Society of America, 1915.

Бейлис, M. (Beiliss, Mendel) : Die Geschichte fun Meine Leiden.

New York, 1925.

Белецкий, С. П.: Распутин. Москва, 1923.

Белов, M. (Beloff, Max) : Lucien Wolf and the Anglo-Russian Entente,

1907-14. London, 1951.

Беринг, M. (Baring, Maurice) : The Mainsprings of Russia. London, 1914. Бернштейн, Г. (Bernstein, Herman) : The Truth about the Protocols

of Zion. New York, 1935.

Бинг, E. (Bing, E. J.) sh. Nicolas II.

Бишоф, Э. (Bischoff, Erich) : Das Blut im Judischen Schrifttum und

Brauch. Leipzig, 1929.

Богров, В.: Дмитрий Богров и убийство Столыпина. Берлин, 1931.

Бонч-Бруевич, В. Д.: Знамение Времени. Санкт-Петербург, 1914.

Борисов, Фил.: Ипполит Лютостанский. Киев, 1912.

Бразуль-Брушковский, С. И.: Правда об убийстве... Дело Бейлиса.

Санкт-Петербург, 1913.

Брант, Евгений: Ритуальное убийство у евреев. Белград, 1926-9. Вакандар, аббат (Vacandard, l'Abbe Elphege) : La question du

meurtre rituel chez les Juifs. Paris, 1912.

Валлас, Д. (Wallace, Sir Donald Mackenzie) : Russia. London & New

York, 1912.

Валыш, В. Б. (Walsh, Warren, В.), состав, и изд.: Readings in Russian

History, 3 vols. Syracuse, 1963.

Витте, С. (Witte, Sergei) : The Memoirs of Count Witte. New York,

1921.

Вильгельм II. (Wilheim II) : The Kaisers Letters to the Czar. изд. I.

Don Levine, London, 1920.

Вольф, Л. (Wolf, Lucien) : Notes on the Diplomatie History of the

Jewish Question. London, 1919.

-----: The Jewish Bogey. London, 1920.

-----: The Myth of the Jewish Menace in Worid Affaira. New

York, 1921.

(288)

-: Darkest Russia, A Weekiy Record of the Struggle for Freedom, London, 1912-14.

-: The Legal Suffrerings of the Jews in Russia, with Appendix

of Laws. London, 1912.

Вырубова, A. (Vyrubova, Anna) : Journal secret. Memoirs of the

Russian Court. London, 1923.

Гольденвейзер, A. (Goldenweiser, Alexis) : Legal Status of Jews in

Russia, 1860-1917. New York, 1966.

Грузенберг, Оскар: Вчера. Воспоминания. Париж, 1938.

Дело Бейлиса (стенографический отчет), 3 тома. Киев, 1913.

Диллон, Э. (Dillon, Emile J.) : The Eclipse of Russia. New York, 1918. Дрюмон, Э. (Drumont, Edouard) : La France Juive, 2 Vols., 1885.

Дюринг, E. (Duhring, Eugen) : Die Judenfrage, 5-ое изд. Berlin, 1901. Жильяр, П. (Gilliard, Pierre) : Treize Annees a la Cour de Russie.

Paris, 1922.

Зайковский, 3. (Szajkowski, Zosa) : The Impact of the Beiliss Case on

Central and Western Europe. American Academy for Jewish

Research, Том XXXI, 1963.

Зенковский, А.: Правда о Столыпине. Нью-Йорк, 1965.

Кармайкель, И. (Carmichael, Joel) : см. Суханов.

Кац, Бен-Цион (Katz, Ben-Zion) : Memoirs (по древне-еврейски)

Тель Авив, 1963.

Кеннан, Ж. (Kennan, George) : Siberia and the Exile System. 2 Vols.,

New York, 1891.

-----: "The Ritual Murder" Case in Kiev. "The Outlook" (November 8, 1913).

Кишко, Трофим Корнеевич: Иудаизм без прикрас, (по-украински)

Киев, 1963.

Клеменсо, Ж. (Clemenceau, Georges) из нескольких томов содержащих статьи о деле Дрейфуса, в наличии были следующие:

L'Iniquite, 1899; Contre la Justice, 1900; Les juges, 1901; Injustice

militaire, 1902.

Коган, Л. (Cohen, Lazar) : Die Helden fun Beyliss Protzess. Лодзь, 1913.

Коковцев, В. (Kokovtsev, V. N.) : Out of My Past. London, 1935.

Короленко, В.: Собрание сочинений, Тома 10, 11. Москва, 1955.

Красный архив: Тома 44, 46, 54, 55. Москва, 1951.

Крыленко, Н. В.: Судебные речи (содержат заключительные речи в процессе против Виппера). Москва, 1964.

Куммер, Р. (Kummer, Rudolf) : Rasputin, ein Werkzeug der Juden.

Nurnberg, 1939.

Кучеров, С. (Kucherov, Samuel) : Courts, Lawyers and Trials under

the Last Three Czars. New York, 1953.

Лазаревский, В. (Lazarevsky, Vladimir) : Archives secretes de l'Empereur Nicholas II. Paris, 1928.

(289)

Лог, X. (Loge, Christian, псевдоним) : Gibt es Judische Ritualmorde?

Leipzig, 1934.

Локхарт, P. (Lockhart, Robert, H. B.) : British Agent. New York, 1932. Лютостанский, И. (Lyutostansky, J. J.) : Die Juden in Russland,

переведено бароном И. Розенбергом. Берлин, 1934. (Первоначальное изд. по-русски. 2-ое изд. 1880).

Марголин, A. (Margolin, Arnold D.) : The Jews of Eastem Europe.

New York, 1926.

Марсден, В. (Marsden, Victor) : см. Protocols.

Мизес, M. (Mieses, Mathias) : Der Ursprung des Judenhasses. Berlin

Wien, 1923.

Монио, A. (Monniot, Albert) : Le crime rituel chez les Juifs. Paris, 1914. Набоков, В. (Nabokov, Vladimir) : Speak, Memory. New York, 1951. "Неофит", апокрифическая книга цитировавшаяся Пранайтисом.

Предпологается, что "Неофит" автор книги, (она никогда не

была найдена).

Николай II (Nicholas II) : Journal intime (Дневники) перев. Пьер,

А. 1925.

Николай II (Nicholas II) : The Letters of the Czar to the Czaritsa.

изд. С. Е. Vulliamy, New York, 1929.

-----: The Secret Letters of the Last Czar: Being the Confidential

Correspondence between Nicholas II and his Mother Dowager

Empress Maria Feodorovna; изд. Edward J. Bing. New York, 1938.

-: The Willy-Nicky Correspondence; Herman Bernstein. New York, 1918. Падение царского режима (стенографический отчет Чрезвычайной

Комиссии, назначенной Временным Правительством), 7 томов.

Ленинград, 1924-26.

Полянский, Н. "Отголоски дела Бейлиса" в Новом Русском Слове,

Нью-Йорк, Август-Сентябрь, 1963.

Пранайтис, И. (Pranaitis, I. В.) : The Christians in the Jewish Talmud,

or, the Secrets of the Teachings ot the Rabbis about the Christians:

the Talmud Unmasked, перев. и изд. "Colonel S. E. Sanctuary"

New York. (Первоначально издано по-русски, Москва, 1892).

Protocols of the Elders of Zion, перев. и изд. Marsden, Victor. London,

1925.

Пэрc, Б. (Pares, Sir Bernard) : The Fall of the Russian Monarchy,

a Study of the Evidence. London, 1939.

Распутина, Мария (Rasputin, Maria) : Le Roman de ma Vie. Paris,

1930.

Родзянко, M. (Rodzianko, M. V.) : The Reign of Rasputin: An Empires Collapse, введение Б. Пэрса. London, 1927.

Розенберг, A. (Rosenberg, Alfred) ; Unmoral im Talmud. Beirut, 1935.

см. также Лютостанский.

Рот, С., редактор (Roth, Cecil) : The Ritual Murder Libel and the Jew. London, 1935.

(290)

"Sanctuary", E. N.: см. Пранайтис.

Сетон-Ватсон (Seton-Watson, Hugh) : The Decline of Imperial Russia. Слиозберг, Г. В.: Дела минувших дней, 3 тома. Париж, 1933-34. Стайнталь, В. (Steinthal, Walther) : Dreyfus. London, 1930.

Суханов, H. (Sukhanov, N. N.) : The Russian Revolution, 1917: An Eyewitness Account, перев. и изд. Кармайкель, 2 тома, сокращ. (Carmichael, Joel). New York, 1962.

Tarep, A. (Tager, Alexander B.) : The Decay of Czarism: The Beiliss

Trial. (Перев. с русского). Филадельфия, 1935.

Fall Justchinski, Der, Offizielle Dokumente und Private Gutachten, ed.

Paul Nathan. Изд. Натан, П. Berlin, 1913.

Фишер, Л. (Fischer, Louis) : The Life of Lenin. New York, 1964.

Фритш, Т. (Fritsch, Theodor) : Beiliss-prozess in Kiev. Leipzig, 1914. Фрумкин, И. (Frumkin, J. G.) : article in Russian Jewry 1860-1917.

New York, 1966.

Фюлоп-Миллер, P. (Fulop-Miller, Rene) : Rasputin, The Holy Devil.

New York, 1926.

Халаш, H. (Halasz, Nicholas) : Captain Dreyfus. New York, 1955.

Шарк, P. (Charques, Richard) : The Twilight of Imperial Russia.

Fairlawn, New Jersey, 1959.

Шрам, X. (Schram, Helmut) : Der Judische Ritualmord (содержит

нацистскую оценку процесса Бейлиса). Берлин, 1943.

Шульгин, В. В.: Дни. Белград, 1925.

Шульц, О. (Shulz, Otto, F. H.) : Kaiser und Jude: das Ende der

Romanovs und der Ausbruch des Boischevismus. Leipzig, 1936.

(291)

ОТ АВТОРА

Нельзя перечислить всех, кто мне помог написать эту книгу; меня бы это только отдалило от моего настоящего намерения - выражения благодарности всем тем, кто потратил много времени и много усилий, помогая мне.

Вот, кто они:

Профессор Илья Тартак, New School for Social Research. Его энциклопедическое знание русской литературы избавило меня от чтения (не имея нужного руководства) большого количества книг, для подготовки фона моего рассказа. Мы с ним также очень пространно обсуждали весь психологический аспект этого дела.

Г-жа Елена Файнман помощница редактора Franklin Papers в Ейле. Она посвятила два года своего свободного времени, помогая мне в исследовании европейской прессы.

Г-жа Евгения Толмачева, бывшая петербуржанка - бестужевка, и

Г-н Рой Мильтон, глава департамента иностранных языков во Franklin School, H. Й., помогавшие мне в исследовании и в переводах.

Др. Исаак Шомский, покрывший вместе со мной обширнейший медицинский материал по-русски и по-английски, и сделавший его доступным для широкой публики.

Алексей Гольденвейзер, окончивший юридический факультет в Киеве (1912), киевский адвокат вплоть до 1921 г. Он был в Киеве во время процесса и находился в тесной связи с ведущими представителями киевской еврейской общественности, включая комитет защиты Бейлиса.

Яков Фрумкин - диплом юридического факультета в Петербурге (1903), петербургский адвокат до роспуска всей адвокатуры советским правительством. Он был активен в еврейских общественных организациях, и с 1902 по 1917 был членом еврейского Совещательного Комитета при Думе.

(292)

Яков Робинсон - диплом юридического факультета Варшавы (1914). Он был специальным советником по еврейским делам при судье Джаксоне, во время процессов, имевших место в Международном Военном Трибунале, в Нюренберге.

Самуил Кучеров - диплом юридического факультета киевского университета (1912), докторат при Колумбийском университете, с 1949 по 1963 гг. эксперт по советским делам и юридическим вопросам при Библиотеке Конгресса.

Я считаю себя в особом долгу перед моей дочерью, Г-жей Честер Рапкин; ее умение организовать материал для исследования было для меня решающим.

Наконец, я добавлю, что я не мог бы привести в исполнение мое задание без великодушного поощрения судьи Артура Гольдберга.

Я бы хотел подчеркнуть, что хотя я и не смог бы провести эту работу без преданности и добросовестных советов моих, выше перечисленных, русских экспертов, я несколько раз расходился с ними во мнении по поводу интерпретации событий; и они не могут быть ответственны за, возможно, вкравшиеся в это повествование ошибки. Я только могу надеяться, что в целом, возможные ошибки не повлияют на основную точность этого отчета.

Еще я хочу указать, что предлагая читателю историю этого дела, я не пользовался никакой фикцией, и не выдумывал никаких разговоров; я старался каждый раз сделать ясным, когда интерпретация событий была моей, и когда она принадлежала другим лицам.

Все даты в России указаны по старому стилю (Юлианскому календарю). Нужно прибавить 13 дней для соответствия их с Григорианским календарем, теперь повсеместно употребляемым.








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх