Глава 8. Имперский синдром


Никто не повинен в том, что он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремления к своей свободе, но оправдывает и приукрашивает свое рабство, раб, не сознающий своего рабства и прозябающий в молчаливой, бессознательной и бессловесной рабской жизни, такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам.

В. И. Ленин


РЕАКЦИЯ НА НОВЫЙ ВИТОК РАСПАДА


Русские слишком долго строили империю, слишком много вложили в нее, чтобы легко смириться с ее утратой. Большинство людей и сегодня не готовы принять вещи такими, каковы они есть.

Разумеется, между настроениями интеллигенции в 1918 и в 1992 годах много не только общего, но и различий. Предки, что называется, «в упор не замечали» ни стремления «националов» жить вне империи, ни раскола самого русского народа.

Желания грузин или латышей строить собственные государства были понятны и не. встречали насмешки. Тем более, приходилось принимать всерьез намерения народов «народных демократий» освободиться от внешнего диктата. Одни русские могли относиться к этим тенденциям сочувственно, другие — враждебно, вплоть до агрессии, но идеи отделенчества все принимали всерьез.

Точно так же и украинцев и белорусов уже не считали «этнографическими группами русских». Их «предательское» нежелание жить в общей империи задевало сильнее, чем такие же черты поведения эстонцев или узбеков, — поскольку украинцы и белорусы к русским явно ближе этнически. Но желания иметь собственные государства — принимали всерьез.

Вообще же на советскую интеллигенцию в одночасье обрушилось ну очень многое… Сразу несколько разнородных, но очень неприятных для нее ·явлений, которые я перечислю в виде списка:

1. Крушение социалистической и коммунистической идеи (что требовало, помимо всего прочего, и начать жить в совершенно непривычной, рыночной ситуации).

2. Конец послевоенной эпохи, когда политическая жизнь, экономика и даже образ жизни определялись поражением Германии и ее союзников.

3. Освобождение стран «народной демократии» и развал системы Варшавского договора.

4. Выход из империи нерусских народов СССР.

5. Окончательный разрыв русских с украинцами и белорусами.

6. Сокращение привычной русской империи до масштабов Российской Федерации.

7. Появление у русскоязычных народов империи (немцев, греков, евреев) другой исторической судьбы.

Большая часть русского образованного слоя в 1989- 2000 годах оказалась совершенно не способна оценивать происходящее адекватно и хотя бы относительно беспристрастно.

Абсолютно господствовали эмоциональные оценки, и среди них — самые примитивные реакции: обида на гадов–отделенцев, на уезжающих немцев и евреев, на саму жизнь… так сказать, на само устройство мироздания. Эмоция реванша вела к жажде немедленно или хотя бы в отдаленном будущем восстановить империю, и это желание удерживалось только одним — нежеланием отдавать для реализации этой идеи именно своего сына (в результате чего по отношению к Чеченской войне возникло две интеллигентские «партии»: отцы и матери сыновей призывного возраста… и все остальные).

Совершенно убийственно то, что 90% русских, в том числе самые высоколобые интеллектуалы, оказались не способны принять развал империи как некий естественный процесс. Как событие, происходящее не по воле заговорщиков, не из–за скверного руководства и не потому, что ктo–то кoгo–то «предал» или «продал американцам», а как событие, вытекающее из природы вещей.

Поразительно, но самые, казалось бы, разумные люди оказываются неспособны просто говорить на эти темы и обсуждать их с рациональных позиций. При упоминании всего,· что хотя бы косвенно связано с утратой империи, российского интеллигента мгновенно захлестывают эмоции, как правило, эдакого ложноностальгического толка. «Ложно» в том смысле, что «вспоминается» идиллия, которой не было. Та любовь народов СССР друг к другу и к «старшему брату» в лице русских, которая никогда не существовала в реальности, а существовала разве что в пропагандистских материалах идеологического отдела ЦК

Скажу откровенно: поведение нашего образованного слоя. нравится мне еще меньше, чем распад империи. Потому что распад привычной империи — явление очень неприятное, но не зависящее от моего (или еще чьего–то) мнения или желания. А вот отсталость культурного слоя в СССР, а теперь в Российской Федерации, его способность и склонность упорно жить вчерашним багажом может дорого обойтись для нас всех. Особенно если склонность жить в мифологическом прошлом будет сопровождаться еще и попытками в реальной жизни вернуться к утраченной идиллии.

Конечно же, одна из причин этого положения вещей — в продолжительной изоляции СССР от всего остального мира. В результате этой изоляции почти все изменения, которые происходили в общественном сознании после Второй мировой войны во всем мире, «благополучно» избежали интеллигенцию в СССР.

Но есть и вторая причина …


АРХАИЧЕСКИЙ ПЛАСТ В СОЗНАНИИ


Существует множество причин, в силу которых общественное сознание русских во все исторические времена включало крайне примитивные архаичные элементы, восходящие к нормам первобытно–общинного общества. Основной причиной, скорее всего, следует считать ресурсоизбытoчность страны, наличие у нее фонда свободных земель для колонизации вплоть до ХХ столетия.

Всегда существовала возможность не решать проблему, а снять — путем переселения в новые области. Скажем, у немцев община–марка[21] развалилась еще в ХIII веке, а в России община–мир дожила до ХХ века. Тенденции общинной уравнительности, представления о том, что «все должны жить, как все», в России существуют и сейчас. Как и обычай брать с собой горсть родной земли, восходящий к первобытно–общинному строю и соответствующим представлениям.

Практически все народы «догоняющей модернизации» несут в себе два разных пласта сознания: общий рациональный пласт и местный, иррациональный, который слабо осознается, но тем не менее всегда присутствует, и совсем не обязательно только в виде какой–то подчиненной, маловажной периферии. И то, что этот пласт мало осознается (в рациональном слое его как бы и нет), ничего не меняет по существу.

Этот архаический пласт, повторю еще раз, есть абсолютно у всех народов «догоняющей модернизации». События ХХ века со всей очевидностью показали, что он есть в сознании и немцев, и народов Прибалтики. У русских же специфика этого пласта, на мой взгляд, лежит в двух пунктах:

1. Его прочность и способность влиять на верхний, рациональный пласт, — что продиктовано ресурсоизбыточностью России почти до нашего времени.

2. В этом пласте первобытные нормы теснейшим образом переплетаются с имперскими представлениями.

Точно так же, как русские люди «должны» хотеть жить в едином государстве, не нарушая первобытного идеала всеобщности и одинаковости, так же и все народы бывшей Российской империи рассматриваются таковыми, кто «должен» этого хотеть.

А если даже становится очевидно, что они вовсе этого не хотят, тут же встает вопрос об их «испорченности» или о том, что эстонцев или литовцев соблазнили плохие люди из–за рубежа. Ведь они сами «не могут не хотеть» жить в империи …

И в СССР, и в современной России самые широкие слои населения, в том числе люди с хорошим образованием, слишком часто знают априори, чего «должны» или «не должны» делать и даже хотеть другие люди и целые народы. А действительность окрашивается для этого множества людей в те тона, которые соответствуют ее архаическим представлениям.


КРИЗИС ИМПЕРСКОГО СОЗНАНИЯ


Многие ученые полагают, что уже Русско–японская война свидетельствует о внутреннем кризисе империи: кризисе в сознании людей. «Война обсуждалась кругом, и для большинства она рисовалась веселой колониальной экспедицией каких–то других войск в экзотические края, новыми победами, новыми завоеваниями и новой громкой славой. Иначе и быть не могло. Давно ли Россия приобрел а чудесный Батумский округ, давно ли завоевала знойный Туркестан, Кавказ, Польшу, Бессарабию, Крым. Все добыто силой русского оружия, и камень за камнем, кровью русского солдата и офицера складывалось дивное здание великой Российской империи» [180, с. 301].

В таких словах свидетельствует о настроениях русского общества человек, которого трудно заподозрить в изменнических настроениях и даже в иронии, — Петр Николаевич Краснов. Тот самый, выданный англичанами большевикам и убитый ими в Москве в 1947 году.

И он же свидетельствует о растерянности, неуверенности. Японцы оказались гораздо сильнее, чем ожидалось (как и русские в начале XIX века для французов). Оказалось, что идет не веселая колониальная экспедиция, вроде похода в Бухару, а затяжная и жестокая война. Война на равных, и непонятно, окупят ли любые приобретения жестокие военные потери.

В новых, непривычных условиях русская армия буквально не знала, что ей нужно делать и зачем. Даже после выигранного сражения тут же следовало отступление. Стратегическая инициатива сразу же оказывалась перехваченной. Впервые в истории русская армия сдала крепость — Порт–Артур. Крепости до той поры иногда оставляли, но не сдавали. Это про извело на русское общество колоссальное впечатление.

Классическое объяснение — главнокомандующий Куропаткин был «вечно второй» человек, хороший штабист, но плохой полевой командир. Допустим, это причина, по которой Российская империя проиграла войну Японии (хотя второй флотилией, приплывшей к своей Цусиме, командовал не Куропаткин, и не он отдал приказ о сдаче Порт–Артура).

Все может быть, но вопрос: кто же назначил Куропаткина на его пост? Почему Куропаткин боялся докладывать правду царю? Почему он знал, что эта правда будет стоить ему должности и расположения двора? Как получилось, что война началась из–за интриг великих князей и их денежных разборок, концессий на реке Ялу и прочих безобразий? Почему в народе совершенно не хотели этой войны? Почему русская интеллигенция слала поздравительные телеграммы не русскому царю, а японскому императору?

Такие вопросы можно задавать очень долго, и все они свидетельствуют об одном — о растерянности, неуверенности в себе русского общества. В начале ХХ века русские буквально не знают, зачем именно им нужна империя! Но что интересно: и не умея ответить на вопрос «зачем», русские по–прежнему убеждены в том, что империя им необходима. Грянет революция 1917 года — и та самая интеллигенция, которая посылала поздравления японскому микадо, превратится в самых жутких империалистов, начнет опять собирать империю — уже под псевдонимом СССР.


ОЦЕНКИ ИМПЕРИАЛИСТОВ


И в Российской империи, и в СССР вся история России мыслилась просто — как создание, удержание и расширение империи. Оба эти государства тратили огромные усилия на формирование в сознании подданных имперского синдрома. Воспитание человека в духе этого синдрома красной нитью проходит через любые оценки любых исторических фактов. Все, что сообщается школьнику через учебные пособия, взрослому через справочники или книги, непременно оценивается с империалистической точки зрения.

«Русско–турецкие войны 17–18 вв. велись за господство на Черном м. и в прилегавших р–нах. В 17–18 вв. являлись продолжением борьбы России против агрессии Османской империи и ее вассала — Крымского ханства; имели целью выход России к Черному м. и присоединение Сев. Причерноморья, захваченного монголо–татарами в 13 в.» [9, с. 418].

Русско–турецкая война 1787–1791 годов «… была вызвана реваншистскими устремлениями Турции, к–рая, подстрекаемая Великобританией, Пруссией и Францией, хотела вернуть Крым и не допустить усиления рус. влияния в Закавказье» [9, с. 430]. Русско–турецкая война 1806--1812 I;ОДОВ «была вызвана реваншистской политикой Турции» [9, с. 421].

В общем, ясно — Российская империя хорошая, а на нее нападают.


ТЕЗИС ОБ «ОБЪЕКТИВНОЙ ПОЛЕЗНОСТИ»


Действительно — ведь «Присоединение С. х. (Сибирское ханство. — А. Б.) к России ускорило развитие феодальных отношений у народов Западной Сибири, способствовало подъему их производит. сил и способствовало сближению с русским народом» [182, с. 647].

Как видно, сближение с русским народом по своей ценности сопоставимо с «подъемом производительных сил». В чем выразился сам «подъем»? А вот: «Народы Сибири восприняли у русских земледелие и новые приемы в скотоводстве и охоте» [76, с.339].

Если не хватает совести писать о том, что русские принесли земледелие, то уточняют — мол, «пашенное земледелие»… [5, с. 121]. Мотыжное, может быть, и было, да как же тут сибирским инородцам самим придумать пашенное земледелие…

Сильно мешает только фраза из давно переведенной на русский язык китайской летописи:«Динлины (так называли китайцы жителей Минусинской котловины. — А. Б.) не только ездят на лошади, но запрягают ее в плуг и пашут на ней)) [184, с. 45].

Это один из многих примеров того, как в Российской империи и в СССР преуменьшали уровень развития завоеванных, чтобы более рельефно оттенить достижения.


СОЗДАНИЕ ГЕРОИКИ


Еще один способ подтасовки фактов — пропагандистское выпячивание самых незначительных, но зато героических эпизодов. Если их нет — эпизоды приходится придумывать.

Думаю, читатель помнит знаменитую картину В. И. Сурикова «Покорение Сибири Ермаком». В этой картине все вызывает удивление, но особенно — тактика хана Кучума. Ну зачем зловредный хан загнал свою армию в реку?! Скучившись, не в состоянии ничего сделать, по колено в воде стоят пехотинцы. Сзади — отвесная круча, впереди — массивные ладьи врезаются прямо в людей… Хорошо, что это только картина; еще лучше, что изображено на ней то, чего никак не могло быть.

Да и конница Кучума ведет себя несколько странно: ну почему она в панике скачет прочь, бежит? Ведь исход схватки не решен; битва еще даже не началась. Чего так перепугались эти люди? Вида казаков? Звуков выстрелов?

В общем, очень странная, не сказать — фальшивая картина. Типичный при мер создания героики, которой в реальной жизни и не пахло.


СКРЫВАНИЕ НЕВЫГОДНЫХ ФАКТОВ


Исторические факты, которые невыгодны для создания нужных образов строителей империи или самой империи, замалчивались в Российской империи и в СССР, замалчиваются и по сей день.

Об одном из землепроходцев северо–востока, Михаиле Васильевиче Стадухине, официально сообщается: «… ум. в 1666)) [185, с. 397]. Правда, Алдан–Семенов пишет об этом несколько более романтично: «Стрела с оперением из перьев розовой чайки нашла сердце Михаила Стадухина». А как начнешь копать исторические факты, так и вовсе обнаружится нечто неприглядное — чукчи убили Стадухина за грабежи и патологический разврат.

Впрочем, Крашенинников приводит множество примеров зверств, чинимых казаками на Камчатке и всем северо–востоке Сибири. «Описание земли Камчатки» вышла в 1755 году, сразу же переведена на французский, немецкий, английский, голландский и латынь. Выходила и на современном русском языке в 1949 году [186], но микроскопическим тиражом; получается, массовому читателю у нас знать всего этого и не надо.

Не менее интересные вещи пишет такой известный историк, как Бахрушин — о диких нравах казаков острога Красный Яр [187]. Приводятся случаи с откушенными носами, оторванными ушами, упившимися до смерти, допившимися до галлюцинаций. Но опять же — место этим описаниям в научной монографии; от массового читателя эти факты скрываются.

Многие ли знают в России о крестьянских восстаниях в Картли в 1804 году, 1812–1913 — в Кахетии, 1819–1820 — в Имеретии? Разве что про «антифеодальные» восстания. Но если Гурийское (1841) и Мегрельское (1857) восстания и правда были крестьянскими антифеодальными восстаниями, то ведь эти, более ранние, выдвигали и националистические лозунги.

Или вот — заговор грузинской дворянской интеллигенции в 1832 году, чтобы посадить на престол Багратионов, создать независимое Грузинское царство. Что у нас знают об этом?


ОБЪЯСНЕНИЯ В СВОЮ ПОЛЬЗУ


Широко известные факты, которые невозможно замолчать, трактуются удобным для империалистов образом.

Писатель Леонид Соловьев провел всю молодость в Средней Азии, хорошо знал узбекский язык. Но вот его потрясающий по своей абсурдности пассаж о том, что русских, конечно же, во время Гражданской войны смогли и вырезать, и изгнать, «… а вот не изгнали, даже не враждовали с русскими, как, скажем, враждуют сейчас (книга писалась в 1960–е годы. — А. Б.) алжирцы с французами, анголезцы с португальцами. Причина такого миролюбия узбеков, народа вообще воинственного и свободолюбивого, только одна — русские не заслужили изгнания, так как им был чужд дух национального высокомерия. Сами угнетенные, придавленные царизмом, русские понимали узбеков, сочувствовали им» [188, с. 238].

Это пишет человек, видевший своими глазами Гражданскую войну в Средней Азии! Лично видевший нападения басмачей, знакомый с солдатами и командирами ЧОНа и с чекистами! Тут даже не о розовых очках речь. Это своего рода империалистические очки.


ОЧЕРНЕНИЕ ПРОТИВНИКА


Естественно, все противники территориального расширения Московии, Российской империи — это очень черные личности, их поступки и намерения всегда отвратительны. «В романе выразительно выписаны образы международных авантюристов О' Кейля, Даниэля Робертса, ханжи и тайного убийцы Джории Адама» [62, с. 2].

Вот как рассуждает один их них, вооружая заблудшего индейского вождя Котлеана: «Корсарам нужно было поддерживать борьбу Котлеана и других вождей против русских, чтобы сохранять свои разбойничьи гавани. Робертс вел слишком большую игру, его корабли пополняли добычей притоны Макао, рынки Кантона, не раз огибали мыс Горн. Нельзя, чтобы в конце концов индейцы убедились, что русские лучше защищают их от грабежа, чем они могли бы делать это сами. Русские проявляют слишком много забот о дикарях» [62, с. 24–25].

Ясное дело! Русские и до Аляски дошли, чтобы нести «бремя белого человека». Только вот американцы несут его плохо, эгоистично, а вот русские от «бремени» не бегают. Молодцы ребята! Рады стараться, Ваше превосходительство!


СРАВНЕНИЕ НЕСРАВНИМОГО


В деятельности любой из империй можно отыскать и совершенно замечательных, и совершенно отвратительных функционеров. Если империалисты сравнивают «своих» и «чужих» — то сравнивают не подобное с подобным, а «хороших своих»· с «отвратительными чужими».

Не правда ли — Лаврентий Алексеевич Загоскин или Отто Коцебу намного приятнее, привлекательнее какого–нибудь Буффало–Билла, прославившегося истреблением индейцев и бизонов?

Если сравнивать Николая Николаевича Муравьева–Амурского с золотоискателями, хлынувшими в Калифорнию после 1848 года, нетрудно сделать вывод о том, какие милые люди строили Российскую империю и какие ужасные типы американцы.

Но давайте сравнивать подобное с подобным! Давайте сравним не интеллектуала с бродягой и криминальным типом, а двух интеллектуалов и порядочнейших людей. Например, интеллектуала Загоскина с интеллектуальнейшим президентом США Томасом Джефферсоном, который в начале XIX века организовывал раскопки, интересовался мамонтовой фауной (один из видов назван его именем) и основал в Нью–Йорке Музей естественной истории.

А Буффало–Билла давайте сравним с теми русскими Промышленными людьми, которые за 28 лет сожрали всех стеллеровых коров на Командорских островах.

Такое сравнение было бы честным… Но, видимо, честность как раз совершенно не устраивает мифотворцев. Мифы призваны не разъяснять прошлое, а на чисто эмоциональном уровне формировать картину мира, отношение к прошлому.

Но есть существенная разница между имперским синдромом Российской империи и СССР. В Российской империи строительство империи было рациональным, осмысленным делом. Тот, кто участвовал в нем, при обретал не только духовные ценности.

СССР — пережиточная, идеологическая империя, она уже не в силах ничего дать своим слугам. Имперский синдром в СССР — тоже пережиточного, ностальгического, истероидно–эмоционального свойства. В нем нет идеи приобретения, пафоса просвещения, красивой идеи несения цивилизации «полудетям, полубесам».

Сохраняется разве что пафос освоения, хозяйственного подъема присоединенных земель. Но преобладает чисто эмоциональный призыв, использование уже давно сложившихся стереотипов. Империя существует по инерции, и имперский синдром в СССР — тоже инерционен.


УДАР ПО ЭМОЦИЯМ


Действительно — ну зачем что–то рационально обсуждать? Зачем что–то обещать или давать людям какие–то возможности? Гораздо удобнее создать в обществе такую атмосферу, чтобы имперская политика казалась чем–то не только естественным, но попросту «единственно возможным», неким откровением русской души. Чем–то таким органическим, что даже сомнение в правильности такой политики — это уже чистой воды предательство.

В советское время вся завоевательная политика в целом романтизируется через чисто эмоциональное воздействие: через песни, стихи, картины, кинофильмы.


Землепроходцы


Вставали с плачем от ржаной земли,

Омытой неутешными слезами.

От Костромы до Нерчинска дошли

И улыбались ясными глазами.

Просторы открывались, как во сне.

От стужи камни дикие трещали,

В Даурской и Мунгальской стороне

Гремели раскаленные пищали.

Тревожно спали у глухой воды,

Им снег и хвоя сыпались на спины,

Им снились богдыханские сады,

Кричали златогорлые павлины.

Шли на восход… И утренний туман

Им уступал неведомые страны.

Для них шумел Восточный океан,

Захлебывались лавою вулканы.

Могилы неизвестные сочти!

И не ответят горные отроги,

Где на широкой суздальской кости

Построены камчатские остроги.

Хвала вам, покорители мечты!

Творцы отваги и суровой сказки!

В честь вас скрипят могучие кресты

На берегах оскаленных Аляски.

В земле не тлели строгие глаза,

Что были глубоки и величавы.

Из них росла упругая лоза,

Их выпили сверкающие травы.

И наяву скитальцы обрели

Перо жар–птицы в зарослях сандала,

Мне чудится — на гряды из кораллов

Холщовые котомки полегли! [189, с. 3–4]


Этими прекрасными стихами Сергей Николаевич Марков начинает свой самый известный роман — «Юконский ворон».

И в его книгах о Семене Дежневе, и в книгах писателя сравнимого уровня, Ивана Кратта, и в других книгах, воспевших строительство империи, нет идеологии личного успеха. Скорее это идеология трудной, суровой жизни, жизни–служения, причем служения, как правило, бескорыстного и, как норма, безвестного.

И еще… Это идеология обладания колоссальным географическим пространством. Мечты воплощаются именно в это обладание. Надо с плачем уйти от прадедовской «ржаной» земли, пройти сквозь раскалывающие камень морозы, пальбу пищалей, чтобы потом воплотить неясные мечты о невероятном обладании златогорлыми павлинами, кораллами, оскаленными берегами Аляски и камчатскими вулканами.

Тут дело не в стяжании богатства — тут дело в стяжании этой огромной империи — «одной на всех, мы за ценой не постоим». Такая психология предельно далека от идеологии частного успеха, но она очень соответствует идее успеха группового: успеха первобытного племени, нации, корпорации, армии, государства. Похожий дух заставляет героев Киплинга «нести бремя белого человека», идти день–ночь все по той же Африке и совершать множество с виду бессмысленных подвигов.

Стихи С. Н. Маркова написаны в году — дата многое скажет россиянину — в 1937. Как только стало «можно», как только перестали казнить и сажать за «великодержавный шовинизм»и тут же как из–под земли появились люди, много людей, вполне искренне стремящиеся именно к строительству империи. Нет никаких причин считать, что для Маркова и Кратта писание откровенно имперских произведений было выполнением пресловутого «социального заказа». Похоже, они были вполне честны если и не во всех деталях, то в главном.

Интенсивность имперского сюрреализма может, конечно, изменяться со временем. Помер Сталин — с этим стало как–то полегче, а при Брежневе маразм опять крепчал, и танки наши становились быстры.

Эпоха уже не тихого и постепенного, а фатального и жесткого распада империи вызвала к жизни и новый взлет чувств: как проимперских, так и антиимпериалистических.

А кризис самоопределения вызвал к жизни и множество новых видов понимания: кто мы такие, что у нас за государство, и как надо в нем жить.



Примечания:



2

Натиск на юг (нем.).



21

от м ark (нем.) — граница. Общинная территория, имеющая свои границы.








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх