Глава 4. Европа в Азии


Неси это гордое бремя, —

Ты будешь вознагражден

Придирками командиров

И криками диких племен:

«Чего ты хочешь, проклятый,

Зачем смущаешь умы?

Не выводи нас к свету

Из милой Египетской Тьмы!»

Р. Киплинг.

«Бремя белого человека»


ФОРПОСТ ХРИСТИАНСКОГО МИРА


В жизни Российской империи есть некий момент, совершенно отсутствовавший в Британской или во Французской колониальных империях, слабо выраженный даже у Австрийской империи, — Российская империя продолжала войну христианского и мусульманского миров.

Христианские народы Закавказья, грузины и армяне, имели все основания только приветствовать движение русской армии на юг и восток. Ведь одна из основных причин отхода грузин и армян к России — постоянная резня христиан турками и персами. В XIVXV веках завоевания ханов Тохтамыша и Тимура, вторжения кочевых мусульманских племен принесли Грузии и Армении ничуть не меньше горя, чем нашествие татар на Русь в ХIII веке.

Персидский шах Аббас в первой четверти XVII века хотел полностью уничтожить или переселить грузинское население, разбить Грузию на ханства и заселить ее кочевниками. Больше 100 тысяч человек погибло, 200 тысяч было продано в рабство — при том, что население Грузии не превышало 1,5 млн. человек. Только восстание Георгия Саакадзе в 1625 году предотвратило гибель нации.

В Армении шах Аббас уничтожил древнюю столицу страны Джульфу, а сотни тысяч армян переселил в окрестности города Исфагана. Там они основали город Новая Джульфа. С тех пор персы ввели специальный налог на христиан, — он назывался джизья. Еще в 1701 году деятель армянского национально–освободительного движения Исраэл Ори прибыл к Петру с предложением восстановить армянскую государственность.

Политику насильственного отуречивания, и массовых продаж в рабство проводила и Турецкая империя. В 1639 году Персия и Турция полностью разделили Армению между собой. Армяне считают, что турки Только в XVII веке убили и увели в рабство 400 тысяч армян. Даже если цифры преувеличены, народ существовал буквально на пределе своих физических возможностей. Одна из причин отходаГрузии под Российскую империю — вторжение иранского шаха Аги Мохаммед–хана Каджара в 1795 году и разорение Тбилиси.

Череда русско–турецких войн 1806–1812 и 1828–1829 годов; русско–иранских войн 1804–1813 и 1826–1828 годов были войнами : щ само существование грузин и армян. Армяне очень однозначно хотели, чтобы Российская империя завоевала их земли. Доказать это просто: армяне постоянно бежали из Турции и Ирана в Российскую империю.

Часть Армении, входившая в Картлийское царство, вошла в состав Российской империи в 1801 году. Вся Восточная Армения — по Туркманчайскому договору 1828 года, после войны 1826–1828 годов.

Одно время и Западная Армения была оккупирована в ходе войны 1828–1829 годов (и армяне, и русские говорили об этом — «освобождена»). Но по Адрианопольскому договору Западная Армения опять отошла к Турции и остается в ее составе до сих пор. Тогда в одном 1828 году из Ирана выехало 40 тысяч армян; в 1829 году из Турции — 90 тысяч армян.

Многие тысячи армян и грузин служили в русской армии, в том числе и на Кавказе. Такие, как князь Цицианов, князья Багратиони, как армянин из Крыма Л. М. Серебряков, занимали высокое положение в Кавказском корпусе. А ведь это были люди, имевшие совершенно особые счеты с мусульманским миром.

Завоевав Крым, Российская империя осталась противостоять Турции, пусть и на новых рубежах. Включив в свой состав всю Грузию и половину Армении, Российская империя продолжала противостоять мусульманскому миру — причем «линия фронта» только удлинилась и усложнилась. А ведь, по крайней мере, в те времена граница между христианским и мусульманским мирами очень часто была границей цивилизации и варварства, а их борьба оказывалась борьбой Европы и Азии.


ПРЕКРАЩЕНИЕ РАБОТОРГОВЛИ


Боюсь, что это высказывание может вызвать очень много нареканий, включая обвинения в расизме или в мусульманофобии. Но что поделать!

После поражений русской армии никто не резал мусульман в Казани и даже в Крыму, а вот 1821 год вошел в историю, как год резни христиан в Турции. Как бы ни был не защищен подданный в Российской или Австрийской империи — но никогда в них не царил такой же дикий произвол, как в Средней Азии или Персии. «Второе издание» крепостного права не украшает ни Пруссию, ни Польшу, ни Россию, но все же последний невольничий рынок в наших странах закрыли очень давно — как и во всей Европе. В мусульманском же мире рабство никогда полностью не исчезало, вплоть до второй половины ХХ века. Порой бывает даже трудно отличить мусульманский брак от рабского состояния, а калым — от платы за рабыню.

Кроме того, Кавказ, Казахстан — периферия мусульманского мира, даже ислам знают нетвердо. Это мир племен, знающих только свой племенной закон, свою первобытную традицию.

Народы Северного Кавказа традиционно считали нормой угон друг у друга скота, а кражу девушек — веселым молодечеством и полезнейшим видом спорта, без которого мальчик попросту не вырастет мужчиной. Торговлю рабами они считали выгодным и вполне почтенным занятием.

Есть такая картина французского художника Рамберга — «Товар черкесов». На этой картине, написанной во второй половине XVIII века, черкесы предлагают богатым арабам свой товар — краденых девушек. Я понимаю, конечно, что нельзя мешать людям вести традиционный образ жизни и налаживать привычные формы хозяйства. Но такие уж плохие, склонные к фашизму люди, жившие тогда в Европе, патриархальную, уютную привычку кавказских горцев красть людей и продавать их в странах мусульманского мира сурово осуждали.

Работорговля в странах ислама никогда не преследовала целей похищать именно русских. Но и для Турции, и для стран Средней Азии именно Россия стала полем охоты на рабов. Русских было численно больше; старинный народ земледельцев обещал более высокие качества захваченных рабов — верность, трудолюбие, хорошие душевные качества. Работорговцы накидывали аркан на шею украинцам, полякам, армянам, грузинам с той же легкостью и с тем же удовольствием, что и русским. И готовы были ловить и… ну, скажем, казанских татар или ногайцев. После взятия Скобелевым Хивы среди русских рабов оказались люди с именами Фарид и Юсуф, пойманные детьми где–то на Волге.

Масштаб явления? «От 500 до 600 русских томятся в рабстве: они были проданы киргизами или туркменами, захватывающими потерпевших кораблекрушение рыбаков на восточном берегу Каспийского моря, или хивинцами» [45, с. 145].

Тот же офицер русской службы, Егор Казимирович Мейендорф, пишет, что «участь рабов в Бухаре внушает ужас. Почти все русские жаловались на то, что они очень плохо питаются и измучены побоями. Я видел одного раба, которому его хозяин отрезал уши, проткнул руки гвоздями, облил их кипящим маслом и вырезал кожу на спине, чтобы заставить его признаться, каким путем бежал его товарищ.

…Большая часть русских невольников… содержалась в заключении

и работала с кандалами на ногах в продолжении нескольких

недель нашего пребывания в этом городе. Лишь один из них

сумел присоединиться к нам верстах в ста от Бухары после

18–дневного скитания по пустыне. В течение этого времени он

поддерживал себя только водой и мукой….Я не могу описать бурного

восторга десятка русских невольников, которых мы выкупили

в Бухаре и во время пути» [45, с. 145–146].

И далее Егор Казимирович рекомендует русскому правительству «задержать по всей империи хивинцев и бухарцев с их товарами», чтобы «вернуть на родину, в круг родных, к своей вере тысячи людей, исторгнутых из пределов России».

Именно эта рекомендация принята русским правительством не была, но, конечно же, после завоевания Кокандского ханства русские (а также грузинские, армянские и греческие рабы) поехали к себе домой. Я даже вынужден возложить на русскую армию и правительство Российской империи еще более тяжкий грех: она окончательно искоренила местные обычаи и национальное своеобразие! Российское правительство вообще запретило работорговлю и объявило ее вне закона. Какое неуважение к исламу!

Садриддин Ай ни в знаменитом романе «Рабы» очень неплохо описал, как шайки людокрадов ловили крестьян и горожан прямо в загородных садах, заковывали в цепи и увозили в другие области Средней Азии или в Персию [46, с. 12–17].

Русская армия перекрывала пути работорговцев, останавливала их караваны. Рабов отпускали на свободу, работорговцев, случалось, и вешали. Интересно, готовы ли вступиться за них, бедняжек, современные борцы с колониализмом и с пережитками колониализма в психологии?

Одной только проблемы русских рабов уже достаточно, чтобы морально оправдать почти любую по жестокости агрессию. И уж, конечно, у участников силовых акций и завоеваний появляется сильный нравственный стимул к участию, большое моральное оправдание почти всему совершенному.

А уничтожение работорговли позволяло чувствовать себя носителем цивилизации в дикой стране. Такое самоощущение очень легко осудить… Но стоит ли? Оснований для него было немало, а что до права вторгаться в жизнь других народов, до права нарушать сложившиеся традиции… Знаете, у рабов могло быть совершенно особое мнение по сему поводу. И не только у русских, но и у таджикских рабов.


НАВЕДЕНИЕ ПОРЯДКА


До сих пор речь шла о защите ростков христианской цивилизации в борьбе с варварством и дикостью мусульманского мира.

Но точно так же, как империя защищает единоверных христиан, и с тем же пафосом «безумного» колонизатора, Российская империя мешает мусульманам, подданным империи, нападать и на христиан, и друг на друга. Империя не может мириться с тем, что ее подданных обижают, — отсюда защита подданных против внешнего врага. Стоит какой–либо стране войти в состав Российской империи, как ее жители оказываются под покровительством Российского правительства и русской армии.

Но точно так же империя не может мириться и с тем, что ее подданные ведут войну друг с другом или грабят других. Империя, претендующая на роль христианской империи, на роль европейской империи, распространяющейся на восток, не может позволить своим подданным практиковать жестокие, изуверские, отсталые обычаи.

В общении с автором этих строк один чеченский юноша совершенно серьезно заявил, что красть скот — это романтика и благородный спорт, что без этого занятия не вырастишь настоящего воина. На мой вопрос, почему же «настоящие воины» проиграли войну «ненастоящим» (конокрадство в русских деревнях считалось самым страшным преступлением), юноша затруднился с ответом, но продолжал толковать о «романтике».

Разумеется, цивилизованное государство не может относиться к любой «романтике» этого рода иначе, чем к нарушениям Уголовного кодекса. Соответственно, кража скота чеченскими юношами у аварцев или похищение лезгинами чеченских девушек начинается рассматриваться как вульгарное воровство и преступление против личности, попытка изнасилования и прочие скучные реалии, представления о которых родились совсем ~ других широтах. И чуждые романтики колониальные власти, и грубые, скучные полицейские пресекают это чудное занятие, столь необходимое для подготовки нового поколения Хаджи–Муратов и Казбичей.

Так же прозаически, в самых мрачных традициях полицейского сыска, пресекается другой красивый (наверное, и полезный?) народный обычай — кровная месть.

Российская империя не может позволить своим подданным убивать, грабить и насиловать друг друга, даже если им самим этого хочется, и пусть далеко не сразу, но какой–то элементарный порядок водворяется во всех новых областях империи. Водворяется силой? Да, силой! Мусульманский мир до последней капли крови борется за свою независимость… в том числе за право торговать рабами, держать по Четыре жены, лить кипящее масло на неисправного раба и резать кровного врага, вплоть до месячного младенца.

Только после отчаянной конной атаки кокандцев на русские части (в 1860 году), расстрелянный из скорострельных винтовок мусульманский мир понимает раз и навсегда: воровать русских ему уже больше не придется. Только после введения патрульной службы на караванных дорогах мусульманские работорговцы убеждаются: торговать друг другом тоже нельзя. Чтобы понять это окончательно, им приходится вдохнуть запах висящих на карагачах работорговцев — тех, что еще не поняли намеков.


ПРОБЛЕМА НАБЕГОВОЙ СИСТЕМЫ


В 1804 году русские войска впервые ответили набегом на чеченский набег. Не ответить на набеги горцев российская армия не могла, потому что никогда и ни одно государство не могло и не может допустить, чтобы его подданных грабили и превращали в рабов. А Грузия была для адыгейцев, лезгин и чечен полем охоты на рабов и местом грабежей. С появлением русского крестьянства у них возникло еще одно такое поле…

Началась Кавказская война, одна из самых кровопролитных, долгих и тяжелых войн, какие только вела Россия за всю свою многострадальную истор, ию. За время этой войны погибнет 70 тысяч русских солдат, примерно столько же грузинских ополченцев и несколько сот тысяч горцев разных племен. Будут растрачены колоссальные материальные ресурсы, затрачены невообразимые усилия обеих сторон.

По мнению современников, «кавказская война выросла из набеговой системы» [47, с. 16]. Завоевать земли горцев Россия не могла, прочно победить их тоже не могла. Реально русская армия могла только стараться перехватывать во время набега «злого чечена, ползущего на берег» или отвечать набегом на набег, уничтожая жилища и посевы горцев, обрекая их на голод. Вовсе не отвага русских солдат, не военные победы как таковые — именно голод, сознательно организованный русской армией и русским правительством, стал силой, которая в конце концов «примучила» горцев.

Серебряков считает, что «крайность, до которой горцы доведены теперь голодом», необходимо использовать «для ускорения покорности, тщетно до сего времени достигаемой одними мерами кротости и великодушия. Которого ценить они по дикости своей не могут».

Лазарь Маркович, «чтобы довести натухайцев до крайности», прямо советует: «После неурожая 1839 года в горах повсеместный недостаток; что если мы наступающим летом истребим их жатвы, то следующею зимою они будут жертвами голода» [47, с. 250].

В документах встречаются свидетельства настолько ужасные, что в них просто трудно поверить: о вымирании целых семей, лишенных топлива и еды; о продаже бедными горцами собственных детей богачам, причем оплата производилась мукой или крупой.

Этот ужас длился десятилетиями, а ведь нет сомнения, что стоило горцам отказаться от набегов — и он бы тут же прекратился. Но вспомним «Хаджи–Мурата», где старики все же выбирают посылать к Шамилю, а не идти под власть русских. По–видимому, набег был не только способом решить чисто материальные проблемы. Это был образ жизни, философия, самосознание.

При этом русские готовы были воспринимать горцев так же, как любых других новых подданных, но с одним условием немедленное прекращение набегов, наведение порядка в русском понимании этого слова, то есть прекращение частной войны. Беда в том, что горское общество могло выполнить почти любое другое условие, но не это …

Русские офицеры и генералы даже в условиях войны готовы были относиться к горцам сочувственно. Они совершенно справедливо считали набеговую систему «дитятей бедности», но одновременно (и тоже справедливо) считали набеги проявлением дикости и некультурности горцев. Долгое время русские офицеры и государственные деятели искренне считали, что надо только устроить жизнь горцев, сделать ее обеспеченной от лишений, стабильной, как набеги окончатся сами собой.

В какой–то степени они были правы, эти благожелательные русские люди. Ведь рост населения происходит даже в бедных долинах Северного Кавказа. Рост населения рано или поздно приводил к тому, что продуктов питания начинало не хватать. Теоретически можно было перейти к каким–то более интенсивным технологиям ведения хозяйства… Насколько эта теория могла претвориться в реальность — второй вопрос.

Реально горцы могли бы расселиться на другие территории (желательно с похожим климатом и условиями жизни); но на равнинах — уже русские. Земли у горцев стало даже меньше, потому что они уходили из зон русского расселения, втянулись в горы. Людей становилось все больше, земли все меньше.

Можно было бы завоевать уже населенные земли, чтобы эксплуатировать своих данников или подданных. Этому тоже препятствовали русские.

Еще, конечно, горцы могли сделать так, чтобы населения стало поменьше… Вот эту задачу набеги не в полной мере, но решали. Даже при русских.

Трудно сказать, когда сформировалась набеговая система, по крайней мере, не позднее XVI–XVII веков. До русских, еще в конце XVIII века, она была способом жить за счет других, более богатых обществ. А поскольку в набегах всегда погибала какая–то часть молодых мужчин, набеговая система помогала и регулировать численность населения; все–таки население росло не так быстро, а в какие–то периоды могло и сокращаться, и тогда хватало даже оставшихся продуктов …

Но быстро выяснилось: дело вовсе не только в экономике, и не только в культурной отсталости горцев. Набеговая система возникала веками как реакция на проблемы горского общества. Но сложившись, набеговая система сформировала совершенно определенный тип общества и определенный человеческий типаж.

Необходимость участвовать в вечной войне всех против всех отсеивала в жизнь людей невероятно агрессивных, крайне жестоких, очень равнодушных и к собственным страданиям, и к страданиям других людей. На протяжении веков и поколений самым выигрышным способом вести себя была готовность к военным действиям, к бою в любой решительно момент. Самому лично — против истинного или надуманного обидчика, силами своей семьи — против других семей, в составе отряда своего рода или племени — против других родов и племен.

Для европейца, вообще для человека старой земледельческой культуры, тот, кто отвечает ударом кинжала или выстрелом на сказанное невпопад слово, — в лучшем случае инфантильный, антиобщественный тип. Тот, кто мстит убийствами за обиду трехсотлетней давности или похищает коня и понравившееся ему оружие просто потому, что «не может удержаться», должен рассматриваться, как смертельно опасный безумец. Но для горцев многие поколения проявление агрессивности, неуживчивости, неустойчивого настроения, непредсказуемого поведения, готовности драться с кем угодно при любом перевесе сил, рисковать жизнью даже из–за пустякового каприза были так же важны, как для земледельца из теплой долины — трудолюбие, аккуратность, доброжелательность к другим людям, любовь к животным и растениям.

Не проявляя этих качеств, горский подросток вызывал у окружающих сомнения в том, что он правильно развивается, а юноша — в своей приспособленности к жизни. Набег был не только доходным экономическим мероприятием, но и важным общественным институтом, формой подготовки к жизни и про верки нового поколения. Только приняв участие в набеге, юноша и в собственных глазах, и с точки зрения соплеменников из «совсем большого мальчика» превращался в члена сообщества взрослых мужчин, потенциального жениха и хозяина в доме.

Набег был проверкой личных качеств и совсем взрослых горцев, подтверждением их общественного статуса. Во все века и у всех народов обязанностью взрослого мужчины было кормить семью. В набеговой же системе умение воевать, нападать на чужую землю и возвращаться, грабить поверженного врага, похищать и продавать людей было ценнейшими качествами хозяина — ничуть не меньшими, чем в обществе земледельцев было умение быть сельским хозяином, а в современном обществе — умение выполнять квалифицированную работу.

Отказавшись участвовать в набеге, юноша не только рисковал получить обвинение в трусости, в отсутствии мужских качеств. Такое обвинение было бы предъявлено ему незамедлительно, а если бы он не смыл обвинение кровью, оскорбление превратилось бы в диагноз. Но и взрослый мужчина, перестав ходить в набег вместе с другими, не только рисковал не свести концы с концами в хозяйстве, он буквально выпадал из системы общественных отношений. Родовичи и соплеменники не знали бы, как к нему относиться, каков теперь его общественный статус и что должен и может делать такой человек.

Так набег оказывался важнейшим не только с экономической и социальной, но и с морально–нравственной точки зрения. Набег был краеугольным камнем для любых морально–этических оценок. Как у русских — земледельческие работы.


ДУРАКИ И СУМАСШЕДШИЕ


Русские офицеры долгое время были искренне убеждены: горцев можно убедить не набегать! Ведь преимущества мирной жизни очевидны; наверное, горцы просто еще об этом не знают… Поверьте, в моих словах нет ни малейшего покушения на иронию. И Николай I, и его царедворцы, и вообще очень многие образованные русские люди были убеждены: стоит рассказать диким людям о цивилизации — и они встанут на сторону цивилизаторов.

Цивилизаторский пафос привел в горы такого образованнейшего человека, как главу Черноморской линии генерала Анрепа, искренне намеревавшегося замирить горцев силою своего красноречия.

«С ним был переводчик и человек десять мирных горцев, конвойных. Они проехали в неприятельском крае десятка два верст. Один пеший лезгин за плетнем выстрелил в Анрепа почти в упор. Пуля пробила сюртук, панталоны и белье, но не сделала даже контузии. Конвойные схватили лезгина, который, конечно, ожидал смерти; но Анреп, заставив его убедиться в том, что он невредим, приказал его отпустить. Весть об этом разнеслась по окрестности. Какой–то старик, вероятно важный между туземцами человек, подъехал к нему и вступил в разговор, чтобы узнать, чего он хочет. «Хочу сделать вас людьми, чтобы вы веровали в Бога и не жили подобно волкам!» — «Что же, ты хочешь сделать нас христианами?» — «Нет, оставайтесь магомедовой веры, но только не по имени, а исполняйте учение вашей веры». После довольно продолжительной беседы горец встал с бурки и сказал очень спокойно: «Ну, генерал, ты сумасшедший, с тобою бесполезно говорить».

Я догадываюсь, что это–то убеждение и спасло Анрепа и всех его спутников от верной погибели: горцы, как и все дикари, имеют религиозное уважение к сумасшедшим. Они возвратились благополучно, хотя, конечно, без всякого успеха» [47, с. 246].

Как видно, конфликт России и горцев — это конфликт двух культур; двух систем ценностей; двух этнических систем. Причем в системе оценок русской стороны горцы — это своего рода глупые русские или недоразвитые европейцы. Нужно им разъяснить всю глубину заблуждений, про светить — и они начнут жить правильно.

Для горцев же русские в их стремлении остановить набеговую систему — это безумцы, просто не понимающие вещей, очевидных даже для ребенка: необходимости набегать на тех, кто хоть чуть–чуть богаче тебя самого, воровать лошадей, оружие и девиц; высокого пафоса грабежа чужого имущества, сжигания урожая и жилищ врагов или торговли рабами. С ними нечего и говорить.

Такого рода конфликт «дурака» и «сумасшедшего» великолепно описывает Ю. М. Лотман в весьма своеобразной форме: «Человек строит свой образ животного как глупого человека. Животное образ человека — как бесчестного животного… В «нормальной» ситуации животные совсем не стремятся контактировать с человеком, хотя бы даже с целью его поедания: они устраняются от него, в то время как человек с самого начала как охотник и зверолов стремился к контактам с ними. Отношение животных к человеку можно назвать устранением, стремлением избегать контактов. Приписывая животным человеческую психологию, это можно было бы назвать брезгливостью. Скорее, это стремление инстинктивно избегать непредсказуемых ситуаций, нечто похожее на то, что испытывает человек, сталкиваясь с сумасшедшим» [48, с. 50–51].

Но ведь точно такой же конфликт возникает вообще при всяком столкновении культур разного уровня. Характерно, что для язычника христиане — это сумасшедшие язычники, которые поклоняются нелепому богу с ослиной головой, зачем–то полезшему на крест.

А для христиан язычники — это недоделанные христиане, и сама идея проповеди основана на том же, что и поступок генерала Анрепа: на убеждении, что достаточно рассказать язычнику о христианстве — и он моментально «исправится».

Можно сколько угодно осуждать колониализм, но этот спор «дурака» и «сумасшедшего» в нем воспроизводится постоянно, как нормальное положение вещей. Колонизаторы постоянно обнаруживают в традициях туземцев «глупость», подлежащую искоренению… для блага самих же туземцев, что характерно. Туземцы отказываются видеть собственную глупость, но как раз поведение колонизаторов для них бессмысленно до безумия.

«Сумасшедшие» колонизаторы пытаются изменить традиционное общество и помочь «дуракам» стать умнее. «Глупые» туземцы отказываются принимать участие в безумии «сумасшедших».

Так еще галльские друиды отвергали безумие — отказ от человеческих жертвоприношений. А центурионы Юлия Цезаря хотели рассказать «глупцам», как на самом деле надо жить.


ИМПЕРИЯ–ЦИВИЛИЗАТОР


В азиатские страны Российская империя несла железо — это факт. В лучшем случае наивно не замечать фактов откровенного завоевания, насилия над народами, вовсе не жаждавшими войти ни в какую империю. Рассуждение из серии «ну им же самим лучше от этого!» тоже как–то трудно принимать всерьез. Насилие есть насилие, и война есть война. Империи же строят насилиями и войнами.

Трудность в том, что Российская империя и впрямь несла прогресс и процветание, но отнюдь не шествуя с оливковой ветвью.

Стало ли спокойнее и благоустроеннее жизнь в Армении и Грузии после 1801 года?

Несомненно.

Потеряли ли Грузия и Армения свой суверенитет, войдя в Российскую империю?

В такой же степени — несомненно.

Если бы эти страны не стали частями империи, мусульмане истребили бы и увели в рабство всех христиан?

Да, скорее всего, так.

Если бы Армения и Грузия захотели выйти из империи, Российская империя все равно не отпустила бы их?

Конечно, не отпустила бы.

Вот и давайте гадать, кто и что именно выиграл в этом балансе утраты свободы, приобретения безопасности, насилия и процветания. Империя — это не хорошо и не плохо. Как и цивилизация. Как и европейский путь развития.

В истории почти невозможно однозначно разделить хороших и плохих, и да не буду я понят, как провозвестник прогрессивных европейцев как однозначно хороших. Все и всегда много сложнее.

Но факт — Российская империя последовательно выступала как Европа по отношению к азиатским странам и народам. А русские европейцы вполне сознательно пытались окультурить, цивилизовать, осчастливить, спасти от собственной дикости азиатские народы. Собственная правота настолько очевидна для них, что не нуждается в обоснованиях.

Пафос завоевания? Да, но не только.

Это пафос культуртрегерства, — пафос несения факела цивилизации в ненаселенные дикие страны.

Империя — это и пафос освоения. Пафос создателей дорог и пахотных земель, строителей городов в тайге и в пустынях, мореплавателей и ремесленников.

Такой высокий пафос характерен не для одних только строителей

Российской империи и вообще для строителей империй. Пафос освоителей,

цивилизаторов, носителей прогресса звучит в словах фермеров и строителей мостов, предпринимателей и лесорубов, которые могут сказать 'По–то подобное: «Я охотился на львов там, где сейчас стоят города, и бил слонов с паровозов первой железной дороги. На моих глазах лесные дебри превращались в пахотную землю, а местные жители становились заводскими рабочими» [49, с. 15].

Между нами говоря, освоители диких земель, цивилизаторы и культуртрегеры имеют полное право на некоторую гордость… Да–да, это очень несовременный образ мыслей, но разве человек, хоть немного улучшающий этот мир, не имеет права хоть немного погордиться своим делом? И чем плохо и несправедливо для нас, потомков этих людей, живущих в построенной ими стране, благодарно помнить о строителях?

Любой, кто знакомился с образом мыслей строителей империи, сразу видел: дело не только в честном служении, не только в получении честной платы за службу. «Специальному исследованию подлежат мотивы, которые двигали этими людьми, мотивы, отнюдь не исчерпывающиеся соображениями карьеры или сознанием воинского долга» [47, с. 242].

Один мотив, по крайней мере, прослеживается: цивилизаторский пафос присоединения, освоения, исправления, улучшения.






 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх