Глава 2. Объединение всей России


Опять продолжается то, что раньше тогда началось! Зачем оно все началось, об этом не знает никто!

ОСП–студия

Интересная деталь: всегда историки говорят о трех разделах Польши. Но разделили–то не только Польшу, разделили еще и Великое княжество Литовское. Ведь делили не Польшу, делили–то Речь Посполитую… После третьего раздела Польши русские земли, находившиеся в составе Великого княжества Литовского и Речи Посполитой с XIII века, оказываются в составе одного государства. Впервые со времен Киевской Руси!

К концу XVIII века возникло государство, в которое вошли все земли Древней, Киевской Руси. Государство, которое создали все русские, а отнюдь не одни московиты. Получается, что, разделив Речь Посполитую, Российская империя объединила разорванную было Русь.

И в XVIII веке, и много позже мало кто сомневался в единстве Руси. То есть у малороссов после Украинской войны появлялись некоторые сомнения: а правда ли, что они и москали — такие уж дорогие сородичи?

Сомнение высказал такой интереснейший человек, как Самойло Васильевич Величко. Родился он в 1670 году, помер не ранее 1728 года, а скорее всего — несколько позже.

Самойло Васильевич окончил Киевскую академию, владел польским, немецким, латинским языками. В 1690–1708 годах он служил у генерального писаря В. Л. Кочубея и в генеральной войсковой канцелярии. После казни Кочубея, с которым был очень близок, он, говоря современным языком, «потерял место».

И вот тут–то начинается самое интересное: Самойло Васильевич поселился в имении сына Кочубея, в селе Диканька, под Полтавой. Там он создал школу, преподавал крестьянским детишкам… и там писал книгу «Летопись событий в Юго–Западной России в 17 в.».

Насыщенность летописи, доведенной до 1720–х годов, официальными документами, сведениями по истории Турции и Польши, записками современников и личными воспоминаниями делает труд исключительно интересным.

В этом труде Самойло Васильевич делает интереснейшее предположение — что москали происходят от скифа, а «козаки» — от его брата сармата. То есть они родственники, но не очень близкие, происходят не от одного предка.

Мифологическое происхождение в те времена было официальной идеологией для сближения или отдаления народов и государств. Величко первым стал создавать идеологию того, что москали и «козаки» — не один, а два разных, хотя и родственных народа.

Но представления Величко остаются чем–то экзотическим и в XVIII веке, и много позже. Абсолютное большинство и современников, и людей даже начала ХХ века ничуть не сомневается в том, что восточные славяне составляют единый русский народ.

«Россия в собственном смысле слова занимает величайшую в мире площадь, граничащую с севера Белым и Словенским (Балтийским) морями, с запада — рекой Вислою до Карпат включительно, с юга — Русским, или Черным морем и с востока Уральским хребтом» [15, с.16].

Это мнение разделяли такие крупные ученые, как С. М. Соловьев и В. О. Ключевский, — уже в начале ХХ столетия!

У них получалось так, что в начале ХХ века «русские» живут там, где мы их давно не обнаруживаем. Картина, идиллическая для сердца «патриота».

Еще в начале ХХ века, до 1914 года, на географических картах «русские» жили от Тихого океана до пределов Австро–Венгерской империи. Никаких белорусов и украинцев. Никаких галичан. Это в советское время говорилось о трех братских народах: русских, белорусах и украинцах. В Российской империи такими глупостями не занимались. В число русских однозначно включались даже те, кого в Польше, Словакии и Австрии называли русинами. Причем если в католических, но славянских странах к русинам относили православных, то в Австрии русинами называли галичан и жителей Волыни. Славянское происхождение этих католиков достаточно сильно отделяло их от немецкого населения Австрии.

И в Средневековье, и на протяжении всего XVIII и XIX веков никому не приходило в голову, что русские и русины — это два разных народа. Всем было очевидно, что народ это один, и так было до Первой мировой войны. Вот в начале этой бойни руководителей общины русинов пригласил к себе министр внутренних дел Австро–Венгрии граф Черни (сама фамилия, кстати, неопровержимо свидетельствует о славянском происхождении предков графа). Граф Черни предложил русинам объявить себя особым народом, который не имеет ничего общего с русскими и с Российской империей. Тогда они могут рассчитывать на лояльное отношение Австрийского государства и на помощь в организации культурной автономии: создании печати на своем языке, преподавании на русинском языке в школах и так далее.

Граф Черни не скрыл: правительство опасается, что если русины будут считать русских дорогими соплеменниками, то Российская империя легко найдет среди них своих шпионов и агентов влияния. Австрия не допустит, чтобы русины стали «пятой колонной» для Российской империи; если они не согласятся с предложениями Австрийского правительства, они подвергнутся репрессиям, как жители враждебного государства.

Руководители общины согласились с предложениями австрийцев. Община приняла решение своего руководства. Сегодня этот маленький народ называет себя карпатороссами — потому что они не украинцы, не словаки и не чехи… и не русские. Надо же как–то себя отличать от них!

Русские и русины — это два названия одного и того же народа. Разница в названиях, конечно же, есть, и скажу откровенно: слово «русин» мне нравится значительно больше «русского». Потому что русские — это некое притяжательное название, в котором главным является то, что люди принадлежат земле. Русские — принадлежащие России.

А русины — это название самодостаточное. Такое же, как поляки, англичане, шведы или, скажем, каталонцы.

В современной польской литературе используются обе формы названия — и русские, и русины. Государство обычно называется русским, такой формы, как «русинское государство», я не встречал. Но и для современных поляков мы вполне можем быть названы русинами.

Какая форма предпочтительней? Вопрос в том, что признается главным. Или «мы» — часть страны, ее принадлежность и атрибут. Или «мы» важны именно как совокупность людей с общей культурой, историей и языком.

Но названия — одного народа. Народа, в начале ХХ века жившего от австрийских владений Габсбургов и западных районов Польши до Калифорнии и Аляски.

Народа, который может жить в одном государстве, а может — в разных. Части которого могут иметь одну историческую судьбу, а могут — и разную.


О ЦЕНТРЕ ИМПЕРИИ


У империй обязательно есть центр. В первую очередь, конечно, это центр географический — то ядро империи, откуда все началось. Лев Гумилев первым обратил внимание на то, что «у народов есть родины» [16, с. 182–183].

Имперский народ ничем не отличается от остальных; у него есть родина — то уникальное сочетание ландшафтов, где он впервые возник. Это географическое пространство, в котором народ возник, в котором прошла его ранняя история. Для всей империи это пространство — географический' центр империи, пространство, откуда все «есть пошло».

Московия стала центром Российской империи. Московиты, великороссы — имперским народом, который построил империю. Средняя полоса России, пространство от Поволжья до Смоленщины и от Курска до Холмогор, была центром Российской империи. Той ее частью, где русский чувствовал себя дома.

Так и у римлян возникали сентиментальные чувства к стране, лежащей к югу от речки Рубикон. Возвращаясь из похода, на Рубиконе полагалось разоружаться, мечи и копья везли в телегах, несли за спиной: армия шла по родной земле. К югу от Рубикона римляне были дома. Юлий Цезарь первым нарушил обычай — и это произвело такое впечатление, что появилась поговорка: «Перейти через Рубикон». У средней полосы России нет такой зримой границы, но отношение — то же.

Если народы империи никак не связаны с народом–завоевателем, у них нет никакого сентиментального отношения к этому центру. Даже признавая главенство русских в Российской империи, армяне, понтийские греки и русские немцы не испытывали никакой нежности к полям и перелескам средней полосы, пресловутого Нечерноземья.

В этом нет ничего нового — места развития имперского народа никто, кроме него, не любит. Египтянам, галлам и иберам тоже было глубоко плевать на Италию. Обычно из завоеванных стран — материальные ценности везут в центр. Периферия беднеет, центр обогащается. Это не вызывает добрых чувств к месту развития имперского народа.

Исключением может быть столица — потому что столица империи в большей степени общая для всех. У каждого народа империи есть своя страна. Каждый народ империи сентиментально относится к своей стране. Но столица империи — это одновременно и его столица. Даже если есть какая–то своя, региональная столица, это не меняет существа дела. Рим был столицей и для галлов Нарбоннской галии, — при том, что Нарбонн и Ним были их городами, маленькими столицами провинций. В Рим ехала иберийская молодежь из Испании, эллины из Греции, сирийцы из Антиохии.

Рост империи сделал Рим чересчур италийским, слишком близким для имперского народа и слишком далеким для всех остальных. Император Константин перенес столицу в Византий–Константинополь; получилась новая, с иголочки, столица, одинаково далекая от всех и одинаково близкая всем. Столица как таковая, уже не центр места развития италиков, не столица имперского народа.

Так же и Петр I перенес столицу из слишком русской Москвы в одинаково чуждый всем, рационально скроенный Петербург. Петербург могли любить все. Но откосы Новгородского кремля, туманы над стогами Брянщины, излучины лесных речек, сквозная часовенка на фоне калужского заката — это было своим, не для всех народов империи, даже не для всех русских.


РОССИЯ И РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ


Слова «Российская империя» и «Россия» с легкостью произносятся как взаимозаменяемые слова, почти как синонимы.


Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгуз, и друг степей калмык [17, с. 376].


С какой легкостью Александр Сергеевич считает частями «Руси великой» тех, кто, может быть, вовсе и не ощущает себя ее частью! Финны, по крайней мере, захотели отделиться от Руси очень вскоре после его смерти. Промахнись Дантес, доживи Пушкин лет хотя бы до 60, и ему довелось бы увидеть это собственными глазами.

Но ведь Россия, Русь — только одна из стран Российской империи. Это очень важная страна Российской империи; более того — это страна, которая и создала империю. Но явления эти далеко не тождественны. А если быть точным, то Российская империя не тождественна России, а Россия не тождественна Московии.

Российская империя — это и страны финно–угорских народов, и народов Сибири, и тюркских народов, называвших себя, как правило, татарами. В XVII столетии это и Украина, все реже называемая Русью, все активнее воспринимающая себя как особая отдельная страна. С XVIII века это страны Прибалтики, Польша, Белоруссия, Америка. Русские — объединяющий народ, необходимый для существования империи… но только один из народов.

Россия может расширяться в ходе строительства империи. Не только империя, но и Россия увеличилась за счет присоединения Сибири и Причерноморья: в этих краях русские составили основное население.

Но вполне возможно и расширение Российской империи, не влекущее за собой расширения собственно России, — например, когда завоевывают Северный Кавказ или Азербайджан. Если в новые земли и переселятся русские — то ничтожное количество людей, и эти немногочисленные переселенцы отнюдь не сделают погоды в завоеванных странах.

Удивительным образом это очень мало осознается и в Российской, и в любой другой империи. Римляне тоже не считали нужным разделять Рим и завоеванную им империю. Эти понятия у них слеплялись в той же степени, что и в России XVIII–XIX столетий.


ИМПЕРИЯ СОЗДАЕТ СВОЙ НАРОД


Империю строит имперский народ–завоеватель. Но этот народ очень меняется с ходом времени, изменяясь и внутренне, и за счет заимствований. Фактически строит империю один народ, владычествует ею — совсем другой.

В Х веке русскими называли себя очень разные племена, разбросанные по колоссальной территории.

В наши дни слово «русский» предполагает все же какое–то общее этническое происхождение — почему все время рождаются попытки развести «российского» и «русского», «русского» и «русскоязычного». Попытки не особенно успешны, но главное — есть потребность в разделении понятий.

Само слово «русский» в XVIII–XIX веках имело несколько другой смысл, чем сегодня: для того, чтобы назвать человека русским, не имело никакого значения его этническое происхождение. Не было разделения русского и русскоязычного. Русский — т. е. считающий родным русский язык и признающий российскую культуру своей. Крещеные евреи, лояльные Петербургу татары или остзейские немцы были русскими и в собственном представлении, и в представлении окружающих.

XIX век Российской империи — век расцвета культуры победителей, строителей империи, которые обогатились и материальными ценностями, и притоком генофонда побеждецных, и их культурой.

Сохранилось предание: Екатерина II, принимая Дерибаса, спросила его — вполне ли он уже сделался русским? На свой счет, стало быть, княжна Ангальт–Цербсткая не сомневалась — она давно уже стала русской!

Между прочим, эту историю неоднократно печатали в книгах царской России, как весьма назидательную историю. И воспринимали ее без тени иронии. Действительно: интересно ведь, когда именно испанский аристократ Хосе де Рибас превратился в русского Дерибаса.

Русский язык мало приспособлен для выяснения вопроса, что имеется в виду под исходным понятием «народ»? У нас народ — это и есть народ, попробуй раздели обозначаемые одним словом разные понятия. Вот у англосаксов — несколько слов, отражающих понятие «народ».

Folk — это народ. Тот самый, от которого фольклор… Это люди, имеющие общего предка. Скорее всего — мифического, как Ромул у римлян… Но folk — это общность по крови. Римляне были таким folk'ом в эпоху первых семи царей, в V–IV веках до Р. Х. Русские — в легендарные времена племенных союзов, самое позднее — первых киевских князей.

People — это тоже народ. Только это народ, объединенный уже не происхождением от общего предка, а общими обычаями. Английское «пиплз» прямо происходит от латинского «пополюс» — откуда и слово «популяция». То есть все, кто народились, народ. Русское слово «народ» — то есть все, кто народился, ближе всего к этому римскому «пополюс». Это такой крестьянский народ, вроде «пополюса» древних римлян, французов ХУ или русских XVII века.

А вот natiоn — тоже народ. Но это народ, объединяемый законами. Народ, определяющий, по каким правилам жить. Пока властвуют религия и обычай, от своей принадлежности к народу не отречешься. Но раз объединяют правила, то их ведь можно и принять, и не принять. От правил можно и отказаться.

Такое состояние народа позволяет расширять его до полного распыления, до того, что «новеньких» будет приходиться по 100 человек на 1 «старого».

Римляне старого времени считали, что «старые римляне» — спокойные, ироничные современники Марка Порция Катона, участники Пунических войн — исчезли ко времени Гражданских войн, то есть примерно к 1 веку до Р. Х. Люди италийского племени исчезли как особый народ, дав начало новой исторической общности — ромеям, римлянам.

Действительно — уже ко времени Гражданских войн изменился сам смысл слова «римлянин». Слово это перестала подразумевать некое этническое происхождение. Римлянин — это, во–первых, любой подданный империи. Во–вторых, обозначение человека, свободно владеющего латынью и признающего историю Рима как свою историю. То есть римлянин — это название не было связано с каким–либо этническим происхождением, а было связано с культурно–историческим самоопределением.

Выходя из имперских владений в земли германцев и британцев, цыгане определяли себя как «ромалэ» — то есть римляне.

Потомки солдат и офицеров Траяна получали земли на Дунае, заводили семьи — часть с местными уроженками, женщинами племени недавних врагов — даков. Народ, который возник в результате этих процессов, называет сам себя румынами — то есть ромеями.

Современные греки называют себя эллинами — но это городское и книжное название. Эллинами стали называть себя греческие националисты XIX века, городские образованные умники. А если бы еще в начале ХХ века вы спросили старого крестьянина, кто он, старик уверенно ответил бы, что он — ромайос.

Сложность понимания в том, что в национальных государствах и в империях nation — все–таки разные явления. В Швеции или во Франции складывается особый, сложно устроенный — но народ. А вот имперская общность — это нечто особое. Это не folk, не people, даже не совсем nation.

Приходится ввести какое–то иное определение для этого сообщества. Позволю· себе назвать его по–русски «имперская этническая общность», или попросту «имперская общность». А если нужны красивые латинизированные термины — позволю себе предложить свой самопальный немецко–французско–английский словесный уродец — Reichnation. Кстати, буквальный перевод получится как раз «имперская общность». Имперская нация, если угодно.






 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх