Загрузка...



  • "ДАЖЕ ПАВШИ, ИМЯ ОНИ ОСТАВЯТ!"
  • ВЕЛИЧИЕ И НЕРАЗВИТОСТЬ ПЕРВОБЫТНОЙ ИДЕИ БЕССМЕРТИЯ
  • ПРЕДТЕЧИ ДАНКО
  • НАУКА И МАГИЯ
  • МИФОЛОГИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ
  • ПОБЕДИВШИЕ СМЕРТЬ
  • ПРОЩАНИЕ С КОСМИЧЕСКИМ СТРАННИКОМ
  • Часть III. Врата бессмертия

    Прочь, о Смерть! Ступай другим путем!

    Твой собственный (путь) иной, чем путь,

                                      исхоженный богами.

                                                         Ригведа


    В предыдущих частях мы познакомились с содержи­мым причерноморских курганов и узнали о его близости к мифологии арийской "Ригведы". На многих примерах мы могли убедиться в величии культуры развитого первобытнообщинного строя, возросшей до обычая "космических странствий" и идеи бессмертия.

    Об этой идее и пойдет речь в заключительной ча­сти.

    "Многознание не научает быть умным. Умен тот, кто умеет связать", — говаривали древние греки. Знания творцов "степных пирамид" были неизмеримо скром­ней современных. Но вот по части связывания воедино всех сторон и проявлений своего бытия... Предкам уда­лось соединить даже то, что современной культуре представляется совершенно несоединимым: жизнь и смерть человека!

    Заблуждения древних? В религии — да. Но не будем забывать, что религия, искусство и т. д. оформляются в классовых обществах. В доклассовых же обществах, когда создавалась и "Ригведа" и степные курганы, су­ществовало нечто иное: практически нерасчленимый сплав зачатков и религии, и искусства, и философии, и науки. Соответственно с этим были не только желае­мые, но и реальные достижения в преодолении смер­ти, и коренились они в зачатках не религии, а нау­ки.

    Рассмотрение научных (первобытно-научных) воз­можностей выхода на бессмертие — вот основная задача заключительной части.


    "ДАЖЕ ПАВШИ, ИМЯ ОНИ ОСТАВЯТ!"

    Во второй половине III тысячелетия до нашей эры, когда сформировавшаяся в Азово-Черноморских степях индоиранская общность племен переживала внешний расцвет, а вместе с тем начало увядания первобытно­общинного строя, существовали уже и Египет и Шуме­ро-Аккадское царство. Его купцы и воины достигали северных пределов Месопотамии и долин, ведущих в Закавказье и Малую Азию. Эти и другие обстоятель­ства приводили в движение массы кавказских и бал­канских племен, часть которых вливалась в состав индоиранцев. Заметны переселения и в обратном на­правлении: из северонричерпоморских степей на Кав­каз и Балканы.

    Словом, существовал демографический и культурный обмен. Он прослеживается на основании всевозможных археологических данных: в останках людей, в хими­ческом составе металлических изделий, в конструкции повозок, в системах мер и весов, в памятниках духов­ной культуры... Среди них есть и такие, которые рас­крывают древнейшее столкновение первобытного (индо­иранского) и раннеклассового (шумеро-аккадского) мировосприятия. В этом горниле возникали новые мифологические сюжеты и образы, неизвестные индо­европейцам, по ставшие характерными для последую­щих индоиранцев.

    Остановимся на примерах, которые показывают разницу восприятия бытия и небытия в обществах с различным уровнем исторического развития. Древней­шим примером является комплекс изображений в север­ной галерее Каменной Могилы. Настало время разга­дать и эту тайну, как были разгаданы "Грот быка" и "Конские плиты".

    "Глиняные книги" и печати из храмов древнейших государств Передней Азии сохранили шумерские мифы. Мифы Триполья отразились главным образом в рисун­ках на керамической посуде. Вот два культурных центра IV—III тысячелетий до нашей эры, которые мог­ли повлиять на сложение рассматриваемого святилища Каменной Могилы; вот две мифологические системы, которые можно сопоставлять с изображениями на пли­тах северной галереи.

    Уже при первом сопоставлении трипольский центр должен быть исключен из анализа: стилистика изобра­жений их композиции явно тяготеют к Шумеру. Обна­руживается, вместе с тем, сходство с орнаментами на посуде, гробницах и стелах некоторых местных культур.

    Вспомним изображение № 1, помещенное на стене в конце галереи. Одинокий лодочник, подплывающий к сложной конструкции из "решеток", "елочек", "лунок" и Х-образных знаков. Подобные "лодки" (каменные "чел­ноки" для шлифовки древков стрел и других надобно­стей) известны в днепро-донецкой культуре, а "кон­струкция" напоминает роспись одной из плит кеми-обин­ской гробницы 4 из Высокой Могилы (рис.15). Однако наиболее полные соответствия всей композиции встре­чаются на культовых печатях Месопотамии.

    В храмах Шумера были распространены изображе­ния лодочников, а также жертвоприношений, где ри­сунки земных жертвенников и участков небес, прини­мающих жертвоприношения, очень напоминают "решет­ку" и помещенный над ней Х-образный знак изображе­ния № 1 (рис.21, 23). При этом Щ-образный знак левее "решетки" сопоставим с жертвователями шумерских пе­чатей, а "елочка" правее Х-образного знака — с при­нимающими жертву небесными божествами.



    Рис.21. Миф о сотворении мира. Каменная Могила и ее шумерские соответствия.


    Смысл жертвоприношения раскрывает плуг, изобра­женный у ног приносящих жертву. Он подобен плугу под календарем на карнизе "Грота быка" (рис.24). Очевидно, что в обоих случаях они символизировали весеннюю пахоту, сев, а жертвоприношение сопровожда­лось обращенной к небу молитвой о ниспослании дож­дей и тепла. Ясно, что в таком вот контексте "плуг — жертвенник — небо" связаны с "лодочником" не только весенне-летними дождями, но и рекой, освободившей­ся ото льда и, возможно, готовой к переправе земле­дельцев на заречное поле, а также к его поливам.

    Подобный сюжет помещен на печати из Суз (рис.21). На ней отображено странствие некоего человека или божества с молитвенно скрещенными на груди ру­ками. Этот молящий показан сначала на фантасти­ческом змие-челне со Щ-образной ветвью в руках, затем впереди быка с плугом и уздой на спине, а в конце — на небе, рядом с Луной и Ж-образной птицей в окружении козлов. Последняя композиция символизи­рует небесную вершину "древа жизни" или "оси миро­здания", а две предыдущие — ствол и корни, то есть земной и потусторонний миры.

    Персонаж на печати из Суз напоминает шумерского Энлиля. Двухъярусность композиции, в которой небес­ный мир четко отделен от земного и потустороннего, соответствует главному деянию этого бога воздушного пространства.

    Согласно мифу о происхождении вселенной изна­чальный Океан (А-ки-ан: "не-земля-небо") породил пра­остров или гору Киан, внутри которой зародился Эн­лиль ("воздушное колыхание", "ветер"), разделивший мать Ки ("земля") и отца Ан ("небо"). Спустя дли­тельное время, уже после того, как возникли боги и вылепили из глины первых людей, Энлиль совершил свой второй выдающийся подвиг: в сопровождении не­ких "каменных демонов" он сплавал в потусторонний мир и вывез оттуда для людей мотыгу или плуг. По-видимому, именно этот сюжет и запечатлен на рассмот­ренной нами печати.

    Было бы рискованно сопоставлять шумерского Энли­ля и героя на печати из Суз с "лодочником" Каменной Могилы. Однако эти мифы находят соответствия не только в изображении № 1, но и в других рисунках се­верной галереи.

    Вот наиболее выразительные рисунки "Северного грота": мотыга на своде и безголовое, правым боком выступающее из стены божество с молитвенно согну­той рукой (рис.21). Известно, что обезглавленность указывала на принадлежность к потустороннему миру, а подчеркивание правой стороны — приобщение к миру небесному. Это противопоставление отмечено и в орна­ментации фигуры: на ней изображены рука и "карман", а также примыкающие к ним верхняя и нижняя группы горизонтальных полос. Не исключено, что таинственное божество из "Северного грота" представляло Энлиля, надвое разделившего мироздание и спустившегося под землю за мотыгой.

    Изображение сосуда у выхода в северную галерею Каменной Могилы сопоставимо с образом Океана, со­держащего зародыш Киан. "Земля" — Ки при этом рас­положена, очевидно, в левой половине сосуда, "решетко­образные" знаки которой соответствуют шумерским (и не только!) обозначениям возделанного поля, благо­устроенной территории, а также "карману" божества из "Северного грота" и жертвеннику на изображении № 1. Правая половина сосуда украшена в основном горизон­тальными "елочками", которые могли обозначать и колоски, и воздушное пространство, и небесные воды или облака. Любое из этих значений связано с "Не­бом" — Ан.

    Форма и орнаментация изображенного сосуда позво­ляют наиболее точно определить принадлежность святилища. Такая посуда была характерна для среднесто­говской культуры, носители которой заложили Высокую Могилу. Обломки керамики среднестоговского типа были найдены в "Гроте быка", расположенном над ту­пиком северной галереи. Учитывая, что здесь же нахо­дились обломки керамики и днепро-донецкого типа, можно предположить особое почитание "Грота" в пе­риод далеких походов "новоданиловцев". Не тогда ли узнали они шумерский миф о происхождении мира и деяниях Энлиля?.. Во всяком случае, находки из "Гро­та быка" напоминают остатки жертвоприношений Мари­упольского могильника, а найденные там булавы очень специфических форм соответствуют булавам из Суз. Кроме того, среди плит Каменной Могилы найден со­суд так называемой майкопской культуры, носители которой пришли на Кавказ из Месопотамии.

    Итак, население Азово-Черноморских степей — преж­де всего окрестностей Каменной Могилы, ставшей од­ним из прообразов первых курганов, — познакомилось с шумерскими мифами. Это случилось не позднее рубе­жа IV—III тысячелетий, и древнейшее из обнаружен­ных здесь заимствований было связано с мифами о про­исхождении мира и земледелия. Последнее обстоятель­ство странно для степняков-скотоводов. Его наиболее вероятное объяснение: первый контакт азово-черномор­ских племен с шумерской культурой.

    Впрочем, могло сказаться и то обстоятельство, что навыки земледелия не чужды были и скотоводам, о чем свидетельствуют находки изображений и подлинных рал в курганах III—II тысячелетий. А господствующие в "Гроте быка" рисунки домашних животных выполнены с заметным подражанием ближневосточным сюжетам и стилистике.

    Известно, что шумерские мифы о происхождении мира и всемирном потопе пережили века и народы, от­разившись в Библии. Строители "степных пирамид" познакомились с этими мифами на два-три тысячелетия раньше, сделав их достоянием формирующейся индо­иранской языковой общности. В "Ригведе" этот стык шумерской и арийской культур практически незаметен, разве что от Энлиля ("воздуха колебания") протянулась едва заметная специалистам ниточка к ритуальным весенним танцам индусов лельа ("туда-сюда") да к славянскому весеннему божеству Лелю. А вот сюжет "Золотого зародыша" или Праяйца, возникшего в водах изначального Океана и породившего Праджапати, кото­рый создал Землю-мать и Небо-отца из половинок его скорлупы, хоть и близок шумерскому мифу, но никак не обнаруживает своего прямого родства.

    В курганах же традиция обоих шумерских мифов бо­лее выражена. От изображений северной галереи Ка­менной Могилы нетрудно перекинуть мостки к располо­женным неподалеку курганам № 11 и № 13: первый из них перекрыл могилы-челны, а второй — несколько раз­личного рода воронок. От первых можно протянуть це­почку к обычаю помещения в могилы лодок или плотов, обеспечивавших покойникам "воскресение-всплытие" из потусторонней пучины, а от вторых — к обрядовой ими­тации полужидкого хаоса (салилам ариев). Такие мате­риалы, вполне соответствующие арийским обычаям и представлениям, рассмотрены нами на примерах из "Ригведы", а также из курганов у Великой Александ­ровки, Староселья, Семеновки, Бычка и других.

    В этих материалах так или иначе отразились идеи преодоления небытия, воскресения погребенных. Нель­зя сказать, чтобы шумерские мифы были начисто лише­ны этих идей. Но при сравнении Праджапати с Энлилем можно заметить, что первый создает Землю-мать и Небо-отца, в то время как второй просто разъединяет их. А когда наступил всемирный потоп и воды покрыли землю до самого неба, то люди, вылепленные когда-то из глины, раскисли; уцелевший же Зиусудру (позже Утнапиштим, прообраз библейского Ноя) не воскресал, а переждал потоп на плоту. "Вечный дух, какой имеют боги", он получил от Ана и Энлиля за то, что после окончания потопа почтил их жертвоприношением...

    Нетрудно заметить коренное отличие космогониче­ских мифов рабовладельческого Шумера от подобных мифов ариев и других племен первобытнообщинной фор­мации. Мифы шумер уже лишены связей с годовым и прочими циклами, они носят как бы линейный характер. Цикличный мотив воскресения, обновления жизни, столь характерный для мифотворчества первобытных народов, потеснен в них мотивами последовательности деяний, достижения цели, расплата за грехи и тому подобное.

    Это что касается сопоставления мифов доклассовой и раннеклассовой формаций, не посвящавшихся специ­ально темам противоборства жизни и смерти. А как от­личались восприятия бытия и небытия в тех мифах, где эти темы рассматривались?

    Умирающее и воскресающее божество — очень древ­ний, проходящий через всю историю Востока мифологи­ческий мотив. Такие божества порождались представле­ниями о цикличности благоприятного и неблагоприятно­го полугодий, посева и жатвы, рождения и смерти. В Шумере наибольшей известностью пользовался миф о Думузи. История его такова.

    Думузи ("истинный сын") хоть и был сначала про­стым пастухом, но находился в божественном окруже­нии. Мать его именовалась "Драконом небес", сестра — "Виноградной лозою небес", другом его был бог Солнца, а возлюбленной — Инанна ("Венера"). Она-то и сгубила Думузи. Оказавшись в потустороннем мире (вследствие сезонных перемещений планеты Венеры на небосводе), Инанна вынуждена была представить замену за свое избавление и указала на своего возлюбленного. Богиня мертвых послала за ним каких-то злобных существ, Ду­музи не смог от них убежать даже с помощью Солнца и был растерзан... Его сестра Гештинанна помогла брату: согласилась вместо него проводить полгода в загробном царстве. Когда Думузи погибает — начинается засуха, воскресает — расцветает земля.


    Вместе с ним подымаются плачеи и плакальщики,

    Чтобы мертвые вышли, приняв дары воскурений.


    Этот миф проиллюстрирован, очевидно, на одной из печатей Шумеро-Аккадского царства (рис.23). Слева мы видим сидящего на троне мужчину с четырьмя стре­лами над каждым плечом. Это некое божество с подо­бием брасмана — магического орудия индоиранцев, приз­ванного воздействовать на небеса. Помимо стрел брас­мана, божественный ранг сидящего на троне подчеркнут серпом Луны и "звездой". Она составлена из круга с точкой (знак Солнца), а также из 4x3 концов и такого же количества лучей, символизирующих времена и ме­сяцы года. Наряду с атрибутами небесной власти под­черкнуто владычество бога и над потусторонним миром: ему прислуживают два пса, пред ним стоит жертвенник с человеческой головой. Эти атрибуты, как и брасман, становятся характерными затем для индоиранской куль­туры: пара псов прислуживает Яме, владыке загробного царства, а отчленение головы (отчетливо прослеженное в материалах Высокой Могилы и других курганов) у жертвенного титана Пуруши символизирует "сотворе­ние" неба.

    Верховное божество на рассматриваемой печати со­четает признаки создателя вселенной Энлиля и бога мудрости Энки. Последний тесно связан с мифом о Думузи. Он представлен в центре процессии, как бы под­талкиваемой к Энлилю—Энки одним из прислуживаю­щих ему псов. Процессия состоит из мужчин с козлен­ком в руках и двух женщин. Первая женщина ведет за руку мужчину к жертвеннику и верховному божеству; вторая женщина замыкает шествие. Первая наделена ат­рибутами божества: рогами и сопричастием к "звезде" и жертвеннику, которых она касается правой рукой; ат­рибутом второй является ветвь, обращенная к небесам. Эти принадлежности присущи образам Инанны и Ге­штинанны, возлюбленной и сестры Думузи.

    Среди археологических памятников Северного При­черноморья и прилегающих областей мифу о Думузи более всего соответствует содержимое гробницы курга­на № 28 у станицы Новосвободной Краснодарского края, а также первый кромлех Велико-Александровского кургана.

    Гробница у Новосвободной состояла из двух частей: "прихожей" и погребальной камеры. На дальней и по­перечной стенках красной и черной красками были изо­бражены две человекоподобные безглавые фигуры. Пер­вая из них сидит, а вокруг нее шествуют не менее че­тырнадцати лошадей. Ясно, что фигура — пастух и что находится в потустороннем мире. Вторая фигура стоит одной ногой на ведущем в камеру отверстии, а другой — на подобии свернувшейся в спираль змеи. Расположен­ные тут же, у ног, лук и колчан подчеркивают победу человекоподобного существа над змеей. Особенно сле­дует выделить птичьи признаки этой фигуры: трех­палость и подобие крыльев: одна рука-крыло сломана. На дне камеры, под этими изображениями, находилось погребение взрослого и ребенка. Возле них в числе про­чих предметов найдены игральные кости, бронзовая и серебряная фигурки собак, а также бронзовый сосуд, каменный пест и палка с бронзовым навершием. Ладье­видный сосуд стоит на квадратной (знак Земли) под­ставке; навершие же имеет вид колеса с крестообразны­ми спицами (знак Солнца).

    А. Д. Резепкин и другие исследователи указали на неоднозначность этого памятника: с одной стороны, в нем отчетливо выражены элементы шумеро-аккадской, с другой стороны — индоиранской культуры (а с треть-ей — культур Западной Европы, на чем мы не будем здесь останавливаться). В первой фигуре присутствуют признаки Думузи, но в сочетании с фигурками собак и коней этот образ ближе все-таки к Яме (спутниками ко­торого были две разные собаки; кони же присущи севе­ропричерноморским степям и на Востоке появляются позже).

    Во второй композиции преломился шумеро-аккадский миф о противоборстве орла и змеи — представителей не­бесного и потустороннего миров. Но здесь же просмат­риваются элементы индоиранского мифа о сражении Инд­ры, воплощавшегося порою в орла, со змиевидным Врит­рой. Есть здесь и соответствия образу однорукого Савитара (потустороннего Солнца), мечущего игральные кости. А в сочетании сосуда, песта и палки с навершием представлен набор для производства индоиранского "напитка бессмертия" — амриты или сомы.

    Именно последний факт существенно отличает рас­смотренный памятник Северного Кавказа от одновремен­ных ему памятников Ближнего Востока. В рабовладель­ческих государствах в возможность воскрешения уже не верили, а верили в загробную жизнь. В шумерской "Поэме о Гильгамеше" об этом вполне определенно ска­зано в диалоге главного героя с Энкиду, своим умершим другом:


    "Того, кто умер смертью железа, ты видел?" — "Видел!

    Он лежит на постели, пьет прозрачную воду".

    "А того, кто убит в бою, ты видел?" — "Видел!

    Мать и отец его голову держат, жена над ним наклонилась".

    "А того, чье тело брошено в поле, ты видел?" — "Видел!

    Его тело не находится в земле покоя". -

    "А того, о чьем духе никто не печется, ты видел?" — "Видел!

    Остатки в горшках и объедки с улицы ест он"

    [Перевод "Поэмы о Гильгамеше" здесь и далее И. М. Дьяконова].


    Этот литературный памятник может быть сопостав­лен с археологическими находками, беспристрастно от­ражающими реальное состояние общества. В царских гробницах шумерского города Ура найдены модели потусторонних лодок и настоящие колесницы, изобра­жения бытовых и мифологических сцен, множество оби­ходных и драгоценных изделий и... десятки скелетов придворных. Открывший их Л. Вулли предположил было массовые убийства, но вскоре обратил внимание на странные чаши возле покойных. Они имели вид женской груди и содержали остатки яда. "Представим себе, что царское тело уложили уже в погребальную камеру и что вход в нее уже замурован, но гробница... еще открыта, еще без заупокойных даров. Мы слышим приближение процессии, которая нисходит в гробницу... Каждый мужчина и каждая женщина несут с собой небольшую чашу — единственный предмет, необходимый им для этой жуткой церемонии. Играют музыканты. Посреди гроб­ницы стоит большой котел, из которого каждый по оче­реди черпает себе смертельного яда, ложится на пол и ожидает смерти".

    Как далеко это от представлений и обрядов перво­бытного общества! Насколько угасли идеи бессмертия и воскресения!.. Именно угасли, а не исчезли совсем. Они лишились связи с природными циклами, время в них как бы распрямилось, и из пульсирующей, обновляе­мой умиранием жизни получилось вневременное загроб­ное существование.

    Кладбище Ура возникло задолго до гробницы у Новосвободной, еще раньше зародились отраженные в ней элементы шумеро-аккадской культуры. И весьма при­мечательно то, что здесь вновь возобладали идеи перво­бытной культуры, что, восприняв и творчески перерабо­тав более высокую форму, а отчасти и содержание, кав­казские племена отринули чужеродную суть! Не тогда ли у абхазцев и армян родился миф об Аслане, погиб­шем в борьбе со злыми духами, но воскрешенном свои­ми верными собаками, которые три дня и три ночи обли­зывали павшего богатыря?

    Еще более наглядно торжество жизни над смертью выразилось в Велико-Александровском кургане (рис.12), расположенном в значительном отдалении от Шумеро-Аккадского царства, в гуще первобытнообщинных пле­мен.

    Изображенная на кромлехе сцена: бык, шествующий за преследующими вепря собаками, находит довольно близкие соответствия в Шумере, начиная с рубежа IV — III тысячелетий до нашей эры. Тогда же возникают изо­бражения священных врат и жертвенника, которым упо­доблены проход в кромлехе и расположенное возле него человеческое жертвоприношение. Его можно сопоставить с образом растерзанного Думузи, особенно если учесть Приуроченность к летнему солнцестоянию. Однако в пос-ледующих слоях как Велико-Александровского кургана, так и связанной с ним Высокой Могилы отразились об­ряды "воскрешения" погребаемых, замены жертвоприно­шений людей человекоподобными символами. Установ­лено, что изменения проходили при участии местных, не связанных с Шумером племен. Так, среди населения ям­ной культуры не прижился обычай ритуального убий­ства людей: их заменяли стелами, на которых сохраня­лись следы стесывания голов, низвержений и т. п. У "ям­ников" же распространились могилы и насыпи человеко­подобных очертаний.

    Важно, что среди сформировавшихся в этом районе индоиранских божеств выявлено и соответствие Дак­ше — главному сыну праматери Адити. Не исключено, что образ Дакши вобрал в себя элементы более древне­го Думузи. Во всяком случае, оба они теснейшим обра­зом связаны и с жертвоприношениями, и с годовым цик­лом, и с доминирующими женскими божествами.

    Поздние представления о бессмертии, которые сох­ранялись в шумеро-аккадской культуре, обрели в ней окраску неверия. Среди текстов "глиняных книг" обна­ружено несколько связанных с этим сюжетов.

    Бог Лиль в отличие от Думузи не воскресает. В от­вет на стенания своей сестры, на призыв "встать с того места, где он покоится", Лиль просит не тревожить его. Он, дескать, зарыт в землю, к жизни вернуться не мо­жет, а она пусть не уподобляется злому духу, гонящему сон...

    В "Поэме об Адане" рассказано о том, что благоче­стивейший из людей, "семя человечества" — и тот не смог воспользоваться даром бессмертия. Было это так. Неча­янно сломав крылья южному ветру, Адан был вызван на суд к самому Ану, верховному божеству неба. Следуя советам своего отца Эа — бога водной стихии и мудро­сти, человек сумел расположить к себе высшего судию. Ан даже предложил ему отведать пищи и напитка бо­гов, дающих вечную жизнь, но осторожный Адан запо­дозрил отраву и отказался...

    Не смог, по-видимому, получить "траву рождения" главный герой "Поэмы об Этане". Он прожил уже пол­торы тысячи лет, был царем, но не имел сына. Бог Солн­ца посоветовал ему обратиться к орлу, и тот в благо­дарность за избавление от коварной змеи согласился поднять Этана в небеса, где произрастает волшебное растение. Они поднимались все выше и выше, все мень-ше становились земля и море. Не выдержав, человек закричал: "Я не хочу подниматься в небо, мой друг! Остановись, чтобы я смог возвратиться на землю!" Ко­нец поэмы, к сожалению, пока не найден. Но есть изоб­ражения птицечеловека пред судом бога Эа. Так что можно не сомневаться, что шумеро-аккадский финал был вовсе иным, нежели у покойников, возносимых птицепо­добными курганами Цнори и Большой Белозерки (рис.4).

    Но и тем, кто смог получить "траву жизни", бессмер­тия она не дала. Легендарному змиеборцу Лугальбанде ее хватило лишь на то, чтобы излечиться от болезни, а затем с помощью орла догнать свое войско. Потомок это­го царя Гильгамеш достал "траву бессмертия" со дна океана, однако она была украдена змеей. Возможно, в отместку за предыдущей подвиг героя, когда он, выпол­няя просьбу Инанны (той, что сгубила бога-пастуха Ду­музи), срубил священное дерево, на вершине которого было гнездо орла, в стволе обитала богиня смерти, а среди корней — "не знающая заклятья" змея.

    Трава рождения, жизни, бессмертия во всех случаях оказывается связанной со змеей и птицей, символами потустороннего и небесного миров. Эти мотивы коренят­ся в глобально распространенном представлении о "дре­ве жизни" — вертикальной модели трехчленной Вселен­ной. А с другой стороны, мотивы змиеборства и добычи с помощью птицы сока растения сомы ("хмель" и др.) стали ведущими в индоиранских мифах об Индре. Миф этот сложился не без влияния шумерской культуры, но получил в Северном Причерноморье совершенно иное звучание: преодоление гибели, раскрытие жизнеутверж­дающих сил.

    Влияние шумерских представлений прослеживается и в индоиранском мифе об изначальном холме Вале, из которого Индра добывает сому, огонь, новогоднее солн­це и прочие вселенские блага. Это влияние могло прои­зойти при использовании шумерского мифа о праостро­ве Киане в оформлении северной галереи Каменной Мо­гилы, послужившей одним из главных прообразов кур­ганов. Но прослеживается и другое направление воз­можных влияний.

    Мы уже отмечали первое появление образа Валы среди позднейших захоронений Мариупольского могиль­ника. Погребение в гробнице из каменных плит, пере­крытое стелой, кострищем с останками сожженного человека, относится к Новоданиловскому культурному ти­пу — впервые связавшему, как было показано выше, Азово-Черноморские степи с Шумером. Самая запад­ная группа захоронений Новоданиловского типа извест­на ныне в кургане № 9 у поселка Григориополь Мол­давской ССР. Конструкция и обрядность памятника об­наруживают, с одной стороны, близость к шумерским представлениям, а с другой — уже довольно сложивший­ся образ Валы.

    Е. В. Яровой, исследовавший Григориопольский кур­ган, полагает, что в древнейшем его погребении "мог быть похоронен вождь с богатым инвентарем", который стал причиной ограбления могилы. Не исключено, одна­ко, что разрозненность человеческих костей — следствие не ограбления, а жертвоприношения. Неподалеку, в ок­руглой яме, обнаружены обожженные кости двух коз­лов. Рядом находились 6 деревянных столбов в челове­ческий рост. Все это было окружено рвом. Столбы и яма с жертвоприношением животных расположены северо-восточнее захоронения, а юго-западнее его оставлен про­ход, отмеченный за пределами рва каменной вымост­кой. Образованной таким образом осью выделили, оче­видно, направления заката и восхода Солнца в дни зим­него и летнего солнцестояний.

    Сопряженный с этим святилищем обряд был направ­лен, несомненно, на то, чтобы помочь Солнцу преодо­леть самые длинные ночи в году, зиму и потусторонние силы и принести людям лето и длинные дни. На это ука­зывают дальнейшие действия.

    Прежде всего внутри рва соорудили курган. На его вершине, у восточного склона, совершили погребение. Затем погребение и склоны кургана вымостили камня­ми, которые окружили выступающие наружу верхушки столбов. У подножия, во рву, совершено жертвоприно­шение из 9 черепов, 1 из которых принадлежал моло­дому и 6 старым турам, а 2 — домашним быкам. Коли­чества черепов соответствуют числу месяцев весенне-летнего полугодия (6+1), а также продолжительности беременности — возрождения (6+1+2); наряду с тем они могли означать зодиакальные созвездия. Вместе с этим жертвоприношением над верхушками столбов и по­гребением разложили костры...

    Кольцевые ров и вымостка символизировали низ и середину Вселенной, а костры — вершину ее. Покойник же представлялся "космическим странником", песланцем с земли на небо. Это раскрывается при анализе не только местоположения и обряда погребения 17, но и найденных в нем вещей.

    Главной находкой был скипетр в виде орлиного клю­ва, изготовленный из оленьего рога. Сочетание формы и материала изделия должно было означать "орла — оленя" или "оленя небесного", с образом которого мы уже сталкивались в кургане у селения Цнори. Скипетр­клевец украшен медными гвоздями, при помощи кото­рых обозначили ромбовидный глаз "орла", 3 метки на его макушке (знак приобщения к третьему, верхнему или небесному миру) и 6+1 меток на клюве (по числу месяцев благоприятного полугодия, а также по количе­ству турьих черепов во рву). С помощью этого скипетра покойник, наверное, уподоблялся орлу. О его небесных деяниях можно судить по кремневым наконечнику стре­лы и серпу, положенным на комочках охры перед ли­цом. Стрела подчеркивала устремленность погребенно­го в небеса и, кроме того, могла служить ему защитой от демонов, а серп являлся, по-видимому, орудием для срезания побегов с вершины "древа жизни", которого достигал в своем полете "покойник-орел".

    Затем последовало несколько захоронений, в обряде и инвентаре которых заметно соблюдение заложенной в кургане традиции, а также сосуществование "иовода­ниловцев" с представителями трипольской культуры.

    Элементы шумерских влияний можно предположить, сопоставляя особенности кургана с изображениями на некоторых печатях — в частности, на верхнем ярусе рас­смотренной выше печати из Суз (рис.21). Здесь тоже представлено три уровня мироздания и человек или бо­жество соседствует с Луной, орлом, двумя козлами, бы­ком. К тому же связь жертвенных козлов со столбами и помещенным у их верхушек "орлом — оленем" находит соответствия во многих произведениях шумерского ис­кусства. Особенно показательна статуэтка козла, опи­рающегося передними ногами на ветвистую вершину "древа жизни"; небесная сущность козла подчеркнута перьеобразной моделировкой его шкуры. Подобный об­раз, а вместе с тем и аналоги конструктивно-обрядовым особенностям Григориопольского кургана, есть и в ин­доарийской "Ригведе". Это Аджа Акапад—"козел одно­ногий", стоящий на соединенных задних ногах.

    Ведийский Аджа иногда отождествлялся с "древом жизни", но при этом связывался с небом и преисподней.

    Его связь с Валой опосредствована близостью обоих к Варуне, который "сотворил первое творение" Валу и "своей колонной держит врозь оба мира, как Аджа (под­держивает) небо". В подвластном ему потустороннем мире Варуна восседает па троне посреди "устья семи рек" и правит ими, "словно погоняющий пастух"; его связным с небесным миром выступает птица Супарна.

    Развитие этих образов, равно как и особенностей Григориопольского кургана, прослеживается в "Гроте быка", в кургане № 13 у Каменной Могилы и в других памятниках Азово-Черноморских степей рубежа IV — III тысячелетий до нашей эры. Сложившиеся в них представления о Вале бытовали в культуре ариев и доныне хранятся в Индии почитателями "Ригведы".

    Шумерским представлениям о праострове Киане суж­дена была более короткая жизнь. Однако их пережитки отразились в мифах о блаженном острове Дильмуне и страшной "Горе бессмертного". Признаки идеи бессмер­тия выражены здесь довольно отчетливо. Но в отличие от арийского мифа о Вале эта идея почти лишена связи с годовыми циклами, носит более заземленный характер и отмечена неверием в торжество жизни над смертью. Сюжеты о Дильмуне и "Горе" были объединены в "Поэ­ме о Гильгамеше", в котором тоска об утраченной вере в вечность человеческого существования выражена с та­кой поразительной силой, что и доныне, спустя более четырех тысячелетий, продолжает волновать читателя.

    Сказания о Гильгамеше начали складываться еще в XXVII веке до нашей эры, вскоре после смерти этого действительно жившего в Уруке правителя.

    В молодые годы отличался царь буйством, и мудре­цы города познакомили его с диким жителем степей Эн­киду. Померявшись силами, а затем подружившись, ге­рои решили отправиться в верховья Междуречья, чтобы нарубить для строительства Урука кедров, которые росли на священной горе и охранялись бессмертным Хувавой.

    Задуманный поход преследовал и высшую цель. Срубив подобие "древа жизни", герои обрели бы заклю­ченное в нем бессмертие. Готовились соответственно: вы­ковали священный двулезвийный топор-лабрис, заручи­лись поддержкой верховного солнечного божества (то­го, что тщетно пытался спасти пастуха Думузи) и полу­чили от него 7 амулетов-хранителей. Собравшись таким образом, двинулись в путь.


    Амулеты помогли героям преодолеть семь перевалов. Но путь становился все трудней и опасней:

    Вопияло небо, земля громыхала,

    День утих, темнота наступила,

    Молния сверкала, полыхало пламя,

    Были густы тучи, смерть лила ливнем...


    Ужасаясь, впадая порою в отчаянье, герои не отсту­пали от своих намерений. Бог солнца помогал им ноча­ми, посылая из колодцев вещие сны. Главным источни­ком их мужества была крепкая дружба. Герои приобод­ряли друг друга такими словами:


    Забудь о смерти, врага не бойся!

    Сильный человек, впереди идущий,

    Неустрашимый и осторожный,

    Себя сохранит и товарища тоже, —

    Даже павши, имя они оставят!


    Но вот и "Гора бессмертного". Хувава, дух и страж кедров, мечет в героев молнии и "лучистые сияния". Однако Гильгамешу удается его поразить. Повержен­ный дух молит о жизни, но Энкиду неумолим...

    Нарубив кедров, победители возвратились в Урук. Голова Хувавы была доставлена разделителю земли и неба Энлилю, но это не умилостивило бога. Он распре­делил "лучистые сияния" среди существ и природы, а Энкиду, убийце "бессмертного" Хувавы, предрек скорую смерть. Что и исполнилось.

    "Древо жизни", как видим, не принесло счастья ни стражу, ни похитителю.

    Оплакав друга, Гильгамеш погребает его и спустя некоторое время выспрашивает о загробном царстве. Услышанное от духа Энкиду ужаснуло его. И тогда Гильгамеш отправился искать Зиусудру, проживающего на острове вечной жизни Дильмуне. Зиусудру — един­ственный из переживших всемирный потоп, и ему ведома тайна бессмертия.

    После нижайших просьб Зиусудру поведал свою тай­ну. Два пути к бессмертию открывается перед Гильга­мешем. Первый — остаться навсегда на Дильмуне. Ге­рой отвергает его, ибо жаждет жизни активной. Вто­рой путь — трава бессмертия, растущая на дне океана. Гильгамеш ее достает!..

    Герой не ест ее сам, а желает поделиться с мужами Урука. Царь несет добытое им бессмертие подданным. И почти доносит его. Но змея похищает сокровище.


    Ярая смерть не щадит человека...

    Разве навеки мы ставим печати?

    Разве навеки делятся братья?

    Разве навеки ненависть в людях?

    Стрекозой навсегда ль обернется личинка?


    Таков печальный итог "Поэмы о Гильгамеше"... Од­нако заканчивается она на оптимистической ноте. На­чало и конец "Поэмы" обрамлены одной и той же кар­тиной: автор проводит читателя по крепостным стенам Урука, воздвигнутым трудами Гильгамеша и его под­данных.


    Осмотри-ка основу, кирпичи потрогай —

    Ее ли кирпичи не обожжены крепко,

    Не заложены ль стены семью мудрецами?..


    Оптимизм концовки "Поэмы о Гильгамеше" весьма показателен. Здесь рассматриваются и отвергаются древние, первобытнообщинные варианты вечной жизни, варианты, еще хранящие формы, но уже утратившие традиционную суть. Вместо нее выдвигается другая, приемлемая для классовых обществ: бессмертие чело­века — в его добром имени, подкрепленном делами во благо народа. Эта, положительная, в общем-то, установ­ка остается в силе поныне.

    Принимая ее, не станем упускать из виду того об­стоятельства, что утверждение идеи бессмертия дел че­ловеческих похоронило идею бессмертия самого чело­века. Ужас небытия был компенсирован тут же воз­никшей религией: надо верить в загробную жизнь — рай­скую или адскую, по заслугам при жизни земной... Одна­ко классовые формации преходящи, развитие науки отменяет религию, а без веры в "бессмертную душу" упование на вечность дел своих, увы, не срабатывает. И тогда высокоразвитая личность начинает метаться. Ее душевные муки глубоко выразил великий ученый и философ Б. Паскаль:

    "Я не знаю, кто меня послал в этот мир, я не знаю, что такое мир, что такое я... Я вижу со всех сторон толь­ко бесконечности, которые заключают меня в себе как атом; я как тень, которая продолжается только момент и никогда не возвращается. Все, что я сознаю, это толь­ко то, что я должен скоро умереть, но то, чего я больше всего не знаю, это смерть, которой я не умею избежать. Как я не знаю, откуда я пришел, точно так же я не знаю, куда я уйду... Вот мое положение: оно полно нич­тожности, слабости, мрака".

    Не правда ли, современно звучит? А ведь 300 лет назад сказано!


    ВЕЛИЧИЕ И НЕРАЗВИТОСТЬ ПЕРВОБЫТНОЙ ИДЕИ БЕССМЕРТИЯ

    В предшествующем разделе мы обратили внимание на определенную направленность в переработке тех влияний шумеро-аккадской культуры, которые проника­ли в среду индоиранцев. Эти элементы переосмыслива­лись в новом мифотворчестве, причем дух первобытнооб­щинного строя брал верх над раннеклассовым. Встает вопрос: было это обусловлено превосходством или же консерватизмом более древней формации?

    "Ну конечно же, консерватизмом!" — скажем мы, зная, что на смену первобытнообщинному строю при­шло рабовладение, свойственное и Шумеро-Аккадскому царству... Однако ответ не так уж и прост.

    А чтобы основательнее к нему подготовиться, рас­смотрим для начала превращения "Поэмы о Гильга­меше", проникавшей в Приазовье, в самый центр фор­мирования индоиранцев. Что же происходило здесь с отрицанием "Поэмой" исконной идеи бессмертия?

    Путь от границ Шумеро-Аккадского царства к бере­гам Меотиды (Азовского моря) в конце XXIV — начале XXII века до нашей эры был весьма оживлен; откры­ли же его раньше.

    В 2304 году до нашей эры Саргон I, основатель Ак­кадской династии, повторил древний путь Гильгамеша: дошел до "Кедровых лесов и Серебряных гор" (до Ли­вана и Тавра). После этого похода на Северном Кав­казе появилось немало переселенцев. Владыка их пог­ребен был в Майкопском кургане. Помимо золотых и серебряных сосудов с зодиакальными сценами, изо­бражающими шествия зверей-созвездий над подземным морем, земными горами и реками, здесь были найдены и предметы сугубо культового назначения.

    Одни из них напоминали спиралевидно свернувших­ся змей и представляли собой хорошо известные в шумеро-аккадской культуре "символы справедливости" Инанны и Лилит ("приносящей смерть"). Другие же стали характерными в индоиранской среде. Это уже известный нам по кургану у села Семеновка на Одессщи­не брасман: стреловидные прутья, пронзившие четырех бычков из золота и серебра. Символика майкопского брасмана получила развитие и в каменномогильском "Гроте быка"; означала она власть жреца над небес­ными светилами и годовым циклом.

    Нашествие со стороны Шумеро-Аккада содействова­ло формированию в Закавказье алазано-бедепской культуры, родственные типы которой проникали за Днепр, до Дуная и даже на Балканы. В Высокой Мо­гиле оставили они погребение "космического странни­ка". Сопряженный с ним календарь оказался подобен тому, которым пользовались хурриты, одна из древней­ших народностей Северной Месопотамии.

    Нарамсину (2236—2200 годы до нашей эры), одному из преемников Саргона Великого, в начале и конце свое­го правления пришлось отбиваться от нашествий "наро­дов Севера". В их коалицию вошло, возможно, и племя, которое проторило от Высокой Могилы дороги-лучи и оставило над погребением "космического странника" древнейшую из доныне известных в Северном Причер­номорье повозку (рис.28). Удалось проследить, что после этого захоронения приднепровские племена дви­нулись в сторону Кавказа, а возвратившись вскоре от­туда, принесли с собой немало серебра, меди, характер­ные для Закавказья амулеты и посуду.

    На Нижнем Днепре была построена крепость, одна из древнейших в Восточной Европе. Она стояла над удобнейшей переправой, по дороге к Высокой Могиле. Население крепости было смешанным: наряду с полу­землянками, содержавшими местную керамику ямной культуры, за каменными стенами и глубокими рвами воздвигнуты были дома с характерной для Кавказа по­судой. Оттуда же происходил металл и некоторые укра­шения... По принятой у археологов традиции поселение нарекли Михайловским по названию села, расположен­ного неподалеку в Нововоронцовском районе Херсон­ской области...

    Правление Нарамсина совпадало с периодом наивыс­шего расцвета Шумеро-Аккадского царства. Развилось не только строительство и военное дело, но также искус­ство и литература. Была упорядочена "Поэма о Гиль­гамеше", распространились связанные с ней изображе­ния... В среде хурритских племен, населявших Северную Месопотамию и Армянское нагорье, особенно почитался эпизод борьбы Гильгамеша и Энкиду с Хувавой. И не только потому, что в мифе присутствовали отзвуки древних традиций: порубка священного дерева и принесение за это искупительной жертвы. Ценились, очевидно, и художественные достоинства эпоса, а также вечные темы героизма и дружбы.

    Хурриты знали, вероятно, дорогу и к Каменной Мо­гиле, и к Михайловскому поселению, и к Высокой Моги­ле. Не случайно ведь образованное ими при участии ариев в XVI—XVII веках до нашей эры государство названо было Митанни. Языковеды полагают, что это название произошло от Меотиды (Азовского моря). Хур­риты же, наверное, и оставили здесь сосуды с изображе­ниями битвы за священные кедры.

    Битва на "Горе бессмертного" проиллюстрирована на двух ритуальных сосудах, обнаруженных в подкурган­ных погребениях XXII века до нашей эры неподалеку от Каменной Могилы и Сиваша (рис.22).



    Рис.22 Иллюстрации к "Поэме о Гильгамеше" на сосудах из Приазовья и на печатях Шумеро-Аккадского царства.


    В обоих захоронениях сосуды располагались вверх дном, перед лицом уложенных скорченно на боку погре­бенных. В первом случае это был правый, а во втором — левый бок; ориентировки умерших тоже были различны: головой на юго- и северо-запад.

    Перед обжигом на поверхности горшков начертано было по 9 фигур, соединенных в каждом случае в два связанных между собой сюжета. В первом сюжете пред­ставлены деревья, одно змиевидное и два человекоподоб­ных существа. Во втором сюжете они же изображены после схватки. Ее результат: срубленное (на первом со­суде) и сломанное (на втором) дерево, поверженное змиевидное существо, рассеченное надвое (на первом сосуде) и опрокинутое вниз головой (на втором) чело­векоподобное существо с рожками. Существо без рогов уцелело и (на первом сосуде) торжествует над повер­женным змием или же (на втором) хлопочет над своим погибшим товарищем...

    Такое сходство персонажей и ситуаций, в которые они попадают, и развитие действий свидетельствуют об изображениях на сосудах одного и того же мифологи­ческого сюжета. В III тысячелетии до нашей эры ему известно лишь одно соответствие: сражение Гильгамеша и Энкиду с Хувавой, стражем священного леса.

    Существовали изобразительная и литературная вер­сии этого мифа. Изобразительная много старше. Она бытовала уже лет за 500 до правления в Уруке леген­дарного царя Гильгамеша и сначала не имела к нему ни малейшего отношения. Изображались герой-человек и рогатое божество, сражающиеся в лесу с быком, львом или змием; целью схватки была, очевидно, добыча дере­ва — столь редкого, ценного, а потому особенно почи­тавшегося среди болотистых равнин Нижнего Между­речья... Позже, когда начал складываться эпос о Гиль­гамеше, этот традиционный сюжет получил литератур­ное преломление. О быкоподобности героев в "Поэме" нет ни слова, но вначале образ жизни охотника-пастуха Энкиду уподоблен звериному. Хувава представлен не животным, а духом, похожим не так на змия, как на молнию.

    Какой же версии ближе изображения на сосудах с берегов Меотиды?

    На более раннем сосуде заметно подражание изо­бразительному канону. Как и на шумеро-аккадских пе­чатях, в центре нарисован страж леса, справа от него — быкоподобное существо, а слева — существо человеко­подобное; ближе к последнему расположено дерево. На более позднем сосуде канон нарушается: рога зверопо­добного существа спрятаны внутрь его головы, челове­коподобное существо следует после него, а дерево сосед­ствует со змием. Эти отступления соответствуют литера­турной версии: безрогий Энкиду убивает защищавшего лес Хуваву. Изображение последнего на обоих сосудах ближе к эпическому образу.

    Помимо уподобления Хувавы молнии, обыграны 7 его "шейных одеяний" или "лучистых сияний": на пер­вом сосуде это 7 следующих за головкой молнии-змия отрезков, а на втором 7+7 черточек, из которых состоя­ли две пары составляющих молнию-змия углов... В об­щем же, на поставленный выше вопрос следует ответить так: заметно глубокое знание литературного текста в письменном или скорее в устном его изложении, вы­тесняющего следование виденным, но уже забываемым (на втором, более позднем сосуде) изображениям шуме­ро-аккадского образца.

    По мнению В. К. Афанасьевой, глубоко изучившей и литературные варианты, и близкие к ним изображения битвы героев в лесу, этот мифологический сюжет "произ­водит впечатление древних обрядов". А вот на приазов­ских сосудах он действительно включен в обряд — по­гребальный. Посмотрим, как же преобразился сюжет и заключенная в нем идея: порубка священного дерева, уничтожение его "вечного" стража и принесение за это искупительной человеческой жертвы.

    Прежде всего обращает внимание календарная осно­ва орнаментации обоих сосудов. На первом сосуде она отчетливее всего проявляется в количестве черточек, образующих 83 ветки деревьев, которые как бы соеди­няют 103 луча под венчиком со 180 насечками на дне сосуда. Две последние фигуры символизировали, по-видимому, бога Солнца, покровительствовавшего героям, и группу демонов Ануннаков, проживающих у корней деревьев. Общее же количество отрезков составляет священное число 366, соответствующее количеству суток в году. Разница количества черточек, которыми изобра­жен Хувава перед и после боя, соответствует количеству месяцев в году: этим же количеством черточек изобра­жен Энкиду, принесенный в жертву во искупление по­рубки леса. Число 12 присутствует в изображении всех четырех деревьев на втором, более позднем сосуде.

    Анализ календарно-числовой магии можно продол­жить, но и приведенных наблюдений достаточно для вывода, что обряд погребений с сосудами обращен к го­довому циклу. Этот цикл указан и в "Поэме": Гильгамеш и Энкиду отправляются за кедрами в сопровождении 50 воинов, и им повсюду сопутствует число 7. 52x7 = 364, где первое число соответствует количеству недель в году, второе — количеству суток в неделе, третье — количеству суток в году. 1 или 2 недостающих дня могли символизироваться срубленным кедром и уби­тым Хувавой. Не случайно и то, что пораженный в отместку за его убийство недугом Энкиду умирал 12 дней.

    Судя по ориентации, захоронения с рассматриваемы­ми сосудами были приурочены к закатам Солнца в дни зимнего и летнего солнцестояний. Покойники уподобля­лись, наверное, Энкиду — искупительной жертве. Назна­чение же их сводилось к тому, чтобы помочь дневному светилу преодолеть нижнюю и верхнюю точки странст­вий в потустороннем мире.

    Утраты и обретения, сказавшиеся при переходе сю­жета из "Поэмы о Гильгамеше" в погребальный обряд, из среды раннеклассовой в первобытнообщинную, не совсем очевидны. Основное препятствие в том, что неиз­вестны ни причины смерти, ни общественное положение погребенных: мужчины средних лет и взрослого с мла­денцем. Однако есть данные, которые позволяют сделать достаточно определенные выводы. Эти данные можно разделить на два тесно взаимосвязанных между собой вида: те, что отражают шумеро-аккадские и другие влия­ния на население Азово-Черноморских степей, и те, ко­торые показывают преодоление таких влияний.

    Погребения, содержавшие рассмотренные выше со­суды, относятся к так называемой катакомбной культу­ре. Название дано археологами по типу могил, потеснив­ших в XXII—XVIII веках до нашей эры ямы, а также каменные и деревянные гробницы. Катакомбные могилы состояли из колодца, у дна которого вырывался узкий и короткий лаз, ведущий в подземную камеру размерами около 2,5x2x1,5 метра. После размещения в камере покойника, укладки погребального инвентаря, возлия­ний, воскурений и прочих ритуалов лаз закрывали кам­нями, деревом или глиной, а входную яму засыпали землей.

    Курганы над захоронениями катакомбной культуры почти не сооружались, могилы впускали в готовые на­сыпи ямной и более ранних культур. Это свидетельст­вует о немногочисленности участников похорон. С другой стороны, именно в катакомбах сосредоточено основное количество перезахоронений и подхоронений умерших в разное время. Из этих двух обстоятельств следует вы­вод, что катакомбы являлись могилами многоразового использования, своеобразными склепами, и служили, очевидно, для захоронений ближайших родственников. Такой обычай свидетельствует об обособлении кланов и индивидов, усилении патриархата, словом, о перестройке первобытнообщинных отношений.

    Причины такой тенденции если не полностью, то в преобладающей мере коренились в особо значительном воздействии цивилизаций Ближнего Востока на племена Азово-Черноморских степей рубежа III—II тысячелетий до нашей эры. Подобная, но еще более выраженная ситуация сложилась в середине I тысячелетия до пашей эры. Во втором случае попытка степных скотоводов создать свое государство, образно говоря, удалась: воз­никла Скифия, формированию которой способствовали контакты с Персией и Грецией.

    Влияния Шумеро-Аккада, а затем Вавилона и дру­гих царств Ближнего Востока на племена катакомбной культуры отразились не только в общественных связях, но и в духовных представлениях — в частности, в отно­шении к жизни и смерти. Многократные переносы остан­ков, обычай препарирования трупов (несколько сходный с бальзамированием и сложившийся, возможно, не без его влияния, о чем свидетельствует находка египетского амулета в виде жука-скарабея в катакомбе неподалеку от Каменной Могилы) — все это должно было открыть ту картину загробного тления, которая так выразитель­но описана в разговоре Гильгамеша с тенью погибшего друга:


    "Скажи мне, друг мой, скажи мне, друг мой,

    Скажи мне закон земли, который ты знаешь!"

    "Не скажу я, друг мой, не скажу я!

    Если бы закон земли сказал я,

    Сел бы ты тогда и заплакал!"

    "Что же? Пусть я сяду и заплачу!

    Скажи мне закон земли, который ты знаешь".

    "Голову, которой ты касался и которой радовался сердцем,

    Точно старую одежду, червь ее пожирает!

    Грудь, которой ты касался и которой радовался сердцем,

    Точно старый мешок, полна она пыли!

    Все тело мое пыли подобно!"


    На изменение у "катакомбиков" взглядов на загроб­ный, потусторонний мир указывает также наибольшая распространенность погребального инвентаря. Наделение покойников глиняной и деревянной посудой, скребками, ножами и другими изделиями из камня, бронзы, кости становится делом обычным. В могилах широко распро­странились редко встречающиеся в иных культурах Азо­во-Черноморских степей топоры, булавы и стрелы, а так­же и вовсе уникальные изделия: ритуальные чаши и амфорки из толченых раковин и пережженных костей, посмертные маски, игральные кости. Последние, как известно из "Гимна игрока" и других мест "Ригведы", применялись не только в ритуальных целях, но и для личного обогащения (или обнищания) — для игры на коров, лошадей и прочие ценности. Нередко ставкой в игре была жизнь человека: проигравший использовался в качестве жертвы...

    Словом, влияния рабовладельческого Востока не про­шли бесследно. И после их значительного сокращения в XVII—XIV веках до нашей эры (когда стали налажи­ваться более тесные связи Северного Причерноморья с Балканами и Зауральем) еще долго изживались из местных культур. Отголоски такого противостояния, стремления сохранить традиции первобытного, строя прослеживаются вплоть до начала формирования Ски­фии: Геродот рассказал о скифских мудреце и царе, убитых соплеменниками за тайную приверженность обычаям греков...

    Сопротивление традиционного мировосприятия рабо­владельческой культуре началось с момента их столк­новения. Первым показателем такого сопротивления можно считать небывалое распространение календарной орнаментации сосудов и прочего инвентаря, на что мы уже обратили внимание при анализе горшков со сцена­ми из "Поэмы о Гильгамеше".

    Стремление присоединить покойников к годовому циклу и, таким образом, их воскресить прослеживается также в дугообразном размещении могил вдоль южно­го склона кургана Да еще выходами-лазами в сторону восходов Солнца. Значение годового цикла с наиболь­шей выразительностью представлено в конструкции той катакомбы у Каменной Могилы, в которой найден древ­нейший сосуд с иллюстрациями к "Поэме". За входной ямой следовала здесь не одна, как обычно, а целых три камеры! Две первые были пусты, а вход в третью, с по­койником, забит речным илом. Не отразил ли этот обряд представления о четырех временах года, первое из ко­торых желанно (вход-выход могилы), а последнее — потустороннее, зимнее — следовало бы навсегда "запе­чатать" (камера с погребенным)?..

    Катакомбы, как рассмотрено в предыдущих частях нашей книги, символизировали и потустороннее жилище, и кочевую кибитку. Такие значения вполне могли ужи­ваться с влиянием рабовладельческой идеологии и даже содействовать их утверждению в первобытнообщинной среде. Но что несомненно противодействовало таким влияниям, так это катакомбы с символикой чрева Мате­ри-Земли, призванного возрождать мертвых. Идея таких могил совместно с небывалым распространением кален­дарной орнаментации способствовала преодолению ино­родных, раннеклассовых элементов, привнесенных во все еще прочное первобытное мировосприятие индоиранских племен,— элементов неверия в торжество бытия над не­бытием.

    Таким образом, знакомство с культурой Шумеро-Ак­када не вытеснило присущую населению Азово-Черно­морских степей идею бессмертия, вечного коловращения жизни и смерти, но перевело ее на новый, более драма­тичный уровень. Эта драма наиболее очевидна при со­поставлении человеческих жертвоприношений, воплотившихся в мифологические образы шумеро-аккадского Энкиду и индоиранского Пуруши.

    Образ Пуруши зародился, очевидно, еще в триполь­ской и куро-араксской культурах, оказавших существен­ные воздействия на формирование индоиранской языко­вой общности. Во всяком случае, и та и другая культуры знали человеческие жертвоприношения, начало которых теряется еще в тех временах, когда только складывался современный физический тип человека и каннибализм был в порядке вещей.

    К началу IV тысячелетия до нашей эры этот жуткий обычай претерпел существенное изменение: появились освящаемые обычаями самоубийства. После этого раз­витие сущности человеческих жертвоприношений пошло двумя путями. В раннеклассовом Шумеро-Аккаде она преобразовалась в трагедию личности, преследуемой бо­гами из прихоти (таков Думузи) или за невольный про­ступок (Энкиду). В развитом же, как у индоираицев, первобытном обществе возобладал мотив самоотречения во имя народного блага, ведущего к обожествлению жертвы (таков Пуруша). Соответствующие оценки со­храняются в культуре поныне: одно дело "несчастная жертва обстоятельств" и совсем другое "принес себя в жертву во имя...".

    Древнейшим среди известных в курганах человече­ских жертв является захоронение обрубков костей у южного прохода I Велико-Александровского кромлеха (рис.12). Показательно, что оно сопровождало погребе­ния связанных с Древним Востоком куро-араксской и трипольской культур и было соотнесено с календарной об­рядовостью. Мы уже знаем, что заложенные здесь пред­ставления получили дальнейшее развитие как в этом кур­гане, так и в расположенной неподалеку Высокой Могиле.

    Выразительнейшее человеческое жертвоприношение обнаружено в ее IV, антропоморфном слое: оно пред­ставляло собой обломки черепа в воронке при кеми-обинской гробнице 3 (рис.14). Стенки гробницы были расписаны "древами жизни", число веток и стволов ко­торых отвечало лунно-солнечному календарю.

    Весьма специфический фрагмент такой же росписи, указывающий на период летнего солнцестояния, обна­ружен в "Гроте быка". Он сопряжен с композицией, на которой представлены антропоморфный идол и по­верженные у его ног человек и конь. Эта и другие ком­позиции Каменной Могилы находят соответствия в сце­нах жертвоприношений людей и животных, изображав­шихся на храмовых печатях Шумера (рис.23).



    Рис 23 Сцены жертвоприношения из Каменной Могилы и на печатях Шумеро-Аккадского царства.


    Впоследствии человеческие жертвоприношения неред­ко сопутствовали могилам кеми-обинской, а затем и ям­ной культур, но особенно распространялись они в ка­такомбной культуре. Вероятно, именно в ней и оформил­ся окончательно образ Пуруши. К такому выводу приво­дит ряд соображений. Во-первых, человекоподобность ("утробная" символика) катакомбных могил; во-вторых, чрезвычайное разнообразие в них расчлененных остан­ков, и, в-третьих, принадлежность "Гимна Пуруше" к наиболее поздним частям "Ригведы".

    Пуруша ("человек") индоиранцев — не жертва об­стоятельств, а, как указано в гимне, приносящий себя в жертву герой. Во имя чего?


    Когда боги соткали жертвоприношение

    С Пурушей в качестве жертвы,

    Весна была его жертвенным маслом,

    Лето — дровами, осень — жертвой.

    Его в качестве жертвы кропили на жертвенной соломе,

    Пурушу, рожденного вначале.

    Его принесли в жертву боги,

    Садхья и риши.


    Итак, боги "соткали жертвоприношение", а вместе с ним весну, лето и осень, использовав Пурушу в качестве первоосновы. Кроме дэвов ("сияющих"), высших бо­жеств, в этом приняли участие божества рангом пони­же — садхья ("долженствующие быть реализованны­ми"), а также обожествляемые люди — риши ("изре­кающие", "песнопевцы", "сказители").

    Песни, желание, сияние — как это зыбко, не правда ли? Да и жертвенное масло, которым окропляют Пуру­шу в начале творения,— это тоже нечто бесформенное и текучее. Однако приносят его в жертву на соломе, слу­жившей, как известно, одной из разновидностей брасма­на ("молитвы"), возносящего на небеса. Затем следуют дрова, то есть срубленные деревья, за ними — "жертва", нечто, сотканное богами. Мир становится все веществен­ней и организованней, верно?

    Вот в этом и заключается смысл жертвоприношения Пуруши: превратить начинающийся год из желаемого в действительный, обеспечить ему правильный ход. Жертвенный человек выступает конкретным, уже состоявшимся явлением, из которого "песнопевцы", "жаждущие" и "сиятельные" сотворяют реальное бу­дущее.

    Следы подобных ритуалов в катакомбных могилах не редкость. Есть обрубленные или залитые охрой ноги, есть отчлененные и очень сложно обработанные го­ловы...

    Развитие последнего ритуала особенно сближает жертвоприношения из катакомбных могил с образом Пуруши. Так, в кургане у села Пелагеевка Николаев­ской области обнаружено три катакомбных погребения с жертвоприношениями черепов. Вокруг головы древней­шего из этих трех погребенных установили три разных сосуда. Два вылеплены из глины и украшены изображе­ниями несущейся птицы ("весна", сосуд перед лицом по­гребенного), а также элементами "древа жизни" ("лето", перед лбом погребенного); третий сосуд распо­лагался над теменем покойника и представлял собой чашу, изготовленную из черепа человека ("осень", ко­нечная жертва из "Гимна Пуруше"). У головы погре­бенного насыпали кости различных существ (всевозмож­ных "животных, живущих в воздухе, в лесу и в деревне": карпа, рыси, собаки, быка, лошади).

    В двух последующих погребениях ритуал упростился: в одном из них найден обломок черепа, а в другом — чаша из золистой массы, полученной при сожжении головы человека. Полусферическое дно чаши было укра­шено крестом, окаймленным концентрическими круга­ми и полуовалами — символикой солнца, рождающегося из лона небес.


    Луна из (его) духа рождена,

    Из глаза солнце родилось,

    Из уст — Индра и Агни,

    Из дыхания родился ветер.


    Впоследствии наряду с сосудами из золистой массы стали практиковать подобную символику и на самих головах. Помимо обычных татуировок и роспи­сей, распространился обычай отчленения голов, снятия с них (вывариванием и т. д.) мягких тканей и замены их "вечными" глазами, устами, ушами и лицами, из­готовленными из смеси глины, охры, раковин, золы и т. п., то есть из различных элементов мироздания.

    Жертвенный человек, таким образом, уподоблялся Вселенной,


    Которая была и которая будет.

    Он также властвует над бессмертием...

    Таково его величие,

    И еще мощнее, чем оно, (сам) Пуруша.

    Четверть его — все существа.

    Три четверти — бессмертное на небе.


    Как далеко, насколько выше это судьбы Энкиду! И насколько менее развита личность Пуруши!..

    Так что же важнее: развитие, но и страдание лич­ности или растворенность человека в обществе, но так­же и во Вселенной?

    Вопрос вопросов гуманистов и просветителей всех времен и народов. Вот если бы удалось соединить раз­витие личности с приобщенностью ее ко Вселенной!.. К этому, по существу, и стремится прогресс. И первый шаг в этом направлении был сделан Пурушей, а не Энкиду.

    Второй продолжил путь первого... и оказался в нравственном и в социальном тупике. Почему? Да пото­му что отошел от природы.

    Пуруша ценой сверхнапряжения, ценой мученической самоотдачи еще сохранял эту исконную связь; рубя­щий же "древо жизни", убивающий "вечного духа", преследующий "лучи сияния" Энкиду уже расторг с природой кровные связи.

    Но мог ли прогресс обойтись без преодоления тупи­ка — рабства, крепостничества, гнета империализма? Очевидно, нет. Во-первых, в силу закона пульсации ("отрицание отрицания") любого развития. Во-вторых, потому что дальнейшее развитие производительных сил человечества не могло обойтись без преобразования своей основной составляющей — производителя, самого человека. Личность должна была вычленяться из перво­бытной общины! И она вычленилась, преобразовав естественное сообщество людей в искусственно создан­ное государство.

    Пуруша — это личность-младенец, который с кровью, в буквальном значении этого слова, продирает­ся из утробы первобытнообщинной формации. Энкиду — это личность-ребенок, кричащий, в буквальном значе­нии этого слова, от неустроенности рабовладельческого строя.

    А путь к взрослению так нелегок, так долог... Мать-Природа не дала на дорогу бессмертия, оставив его у себя. Человечеству пришлось на ходу сотворить веру в божье царство и загробную жизнь...


    ПРЕДТЕЧИ ДАНКО

    Нам понятно значение подвига Александра Матро­сова, который закрыл телом амбразуру, спасая своей жизнью десятки других и не дав захлебнуться атаке. Мы можем понять смысл легенды о политруке А. С. Овечко, который отверг фашистский приказ бро­сить звездочки в костер и вошел в него сам, став для жителей Каховки прообразом Вечного огня, что горит сейчас над Днепром...

    Эти люди явили великие примеры борьбы и самоот­речения во благо народа, преданности великой идее. Суть их подвигов — в укреплении собственной жизнью и смертью того неуловимого, но бесценного духовного поля, что называется общественной связью.

    Связь поколений, людей, человечества и мироздания!

    Не это ли вехи дороги в бессмертие?

    Герой, рискующий жизнью, а тем более отдающий ее за всеобщее дело, — олицетворение связей. Вот что необходимо понять! А чтобы глубже понять, надо про­следить истоки общественных представлений о геро­изме.

    Такое исследование было проведено О. М. Фрейденберг, выдающимся советским историком культуры. Про­анализировав эпос, древнейшую литературу и большое количество фольклорных данных, исследовательница пришла к определенным выводам.

    Местность, где обитали изначальные герои различ­ных народов, представлялась... кладбищем, могилой. Но в отличие от современных кладбищ древние не столько поглощали жизни, сколько их порождали, при­том в высшем, сверхъестественном качестве, являя ми­ру богатырей.

    Преодоление смерти — характернейшая черта ге­роизма. Богатырь спускался в преисподнюю и возвра­щался на белый свет. Его деяния носили космический характер: он добывал для соплеменников весеннее солн­це и летний дождь, рог изобилия и волшебную мель­ницу; спасенные им красавицы означали воспроизвод­ство народа, его здоровье и молодость.

    Первоначально героями были только мужчины. Причина тому не столько в утверждении патриархата, в период которого складывался так называемый герои­ческий эпос. Главная причина заключалась в том, что женщина — мать, и рожая, она вновь и вновь возрож­дается; преодоление смерти — в природе ее. А вот мужчине для обретения посмертного продолжения на­до было проявлять свою волю. Так был изобретен об­ряд инициации — посвящения (в основном мальчиков). Он имитировал деяния героев: отречение от земных радостей, путешествие в потустороннем мире (на клад­бищах, в пещерах, в лесах), сражение со злом и добы­чу блага (экзамен на профессионализм охотника и пр.), выход на белый свет в качестве носителя духа мифиче­ского предка народа.

    Так снималось извечное и наиболее разительное из всех противоречий человеческой истории — противоре­чие между жизнью и смертью.

    Каннибализм в его духовном аспекте, а не как про­явление голода, что случалось относительно редко, — древнейшая форма первобытного преодоления смерти. О. М. Фрейденберг отмечает: "Чем человек древнее, тем больше в обществе упорядоченности и связанности. Кровожадность, людоедство, убийства и насилия вызы­ваются не преступностью и "дикостью", а тотемистиче­ским осмыслением крови и смерти".

    Тотем на языках американских индейцев означает животное или растение, от которого племя ведет свою родословную. Как правило, это то существо, которое издревле оказалось в сфере интересов данного коллек­тива, особо содействуя или же препятствуя его жизне­деятельности.

    Предок-тотем охранялся. Его нельзя было не толь­ко убивать, но и причинять ему неприятности. Кроме определенных празднеств или ритуально обставленных промыслов, когда племя причащалось к тотему, стано­вясь ему "живой могилой" и обретая жизнестойкость. Происходил натуральный обмен, осуществлялся обряд вещественной связи между людьми и средой оби­тания.

    Так было до тех пор, пока хозяйство оставалось при­сваивающим: охотничье-рыболовецким и собиратель­ским. В таких условиях люди оставались "детьми при­роды" и одухотворяли ее, считая своим полным подо­бием.

    Но вот хозяйство стало производящим: скотоводче­ским и земледельческим. Люди превратились "во "вла­дык" матери-природы и стали наделять себя ее все­ленскими качествами. "Солнце — мой глаз, ветер — дыхание, воздух — душа, земля — мое тело", — ска­зано в одном из арийских заклятий. И уже не живот­ные и растения, а люди-герои стали считаться мифиче­скими предками — тотемами.

    Уже не от быка или яблони, а от соплеменника сле­довало теперь причащаться... И так продолжалось до тех пор, пока развитие абстрактного мышления и ми­ровосприятия достигло такого уровня, когда Бхага ("часть", "наделитель") превратился в "бога" и стало возможным воображать еду и питье (хлеб и вино в христианстве) плотью и кровью жертвенного человека.

    Такая подмена — несомненное свидетельство куль­турного прогресса. Но она же — показатель растущей пропасти между человеческим обществом и породив­шей его природой.

    Преодолеть эту пропасть, прогрессируя дальше, мож­но, лишь открывая новые, все более гуманные способы преодоления ужаса небытия. И первобытные люди сде­лали в этом направлении несколько смелых шагов.

    Ритуальное самоубийство — вот первый из них. Не сразу, не вдруг, но оно заменило каннибализм. Где-то в период его утверждения и распространились хо­рошо известные нам по своему выражению, по напрочь забытые по содержанию "принести себя в жертву" (то есть отдаться на съедение) и "на миру и смерть крас­на", героическая гибель на глазах соплеменников.

    Обычай героических переходов в подземный или не­бесный миры утверждался тогда, когда общество за­мечало растущую трещину между собой и природой, бытием и небытием. Эта трещина — отрицательное следствие того преимущества, которое принес людям переход от присваивающего к производящему хозяйству. Она стала началом пропасти противоречий, которую расширяли затем классы, государства и войны и кото­рая разрослась в наш век до реальной угрозы истреб­ления не только всего человечества, но и планеты Земля. По мере взросления цивилизации росла и тень ее гибели. И герои доклассовых, первобытнообщинных времен стали первыми из плеяды борцов за вечность рода людского.

    Неосознаваемый людьми того времени смысл само­пожертвования сводился к снятию возрастающих про­тиворечий. Осознанные же усилия первобытных героев были направлены на удержание исконного родства пле­мен и матери-природы, человека и народа, общества и Вселенной. Семейные связи знакомых нам уже Адити, сыновей ее Митры — Варуиы и внуков Мануса — Ямы стали одной из первых идеологий рождающейся циви­лизации, одной из первых попыток обоснования гармо­нии и неуничтожимости мироздания.

    Роль героев — посредников между миром людей и вселенскими силами, ведающими благополучием родов и племен, — брали на себя наиболее уважаемые муж­чины. Обычно это были престарелые, но еще крепкие вожди — не только предводители, но и символы един­ства и жизнестойкости коллектива. Права ветшать и пожираться старостью такой человек не имел. Он обя­зан был принести себя в жертву, достойно "отойти в мир иной", явив напоследок соплеменникам пользу, а себе обретая бессмертие.

    Способы отхода были различны. Иногда он осущест­влялся при помощи узаконенных обрядом убийц, как это довольно правдиво показано в историческом фильме "Даки": помощники жреца бросают добровольца на острые колья. Обычно же герой бросался вниз со ска­лы ("уходил в подземный мир") или ступал в священ­ный костер ("отлетал на небо").

    Данко — освещающий народу путь пылающим сердцем — не литературный вымысел Горького. Леген­да такая, несомненно, была.

    Имя молдавского Данко соответствует одному из значений имени арийского Дакши — "дающий". Другие его значения связаны с ритуалом "дикша" и священным костром "дакшином". Этот бог воплощал среди брать­ев Адитьев жизненную энергию и в одной из мифологи­ческих версий принес себя в жертву "на исходе Золо­того века, когда добродетель в мире заколебалась". Погибая — обновляясь, он становился залогом торже­ства бытия и благоденствия своего народа:


    Кто в (своем) величии охватывает взором воды,

    Зачинающие Дакшу, порождающие жертву...

    О Праджапати! Никто, кроме тебя,

    Не охватил все эти существа.

    Да сбудется наше желание, с которым мы приносим жертву!


    Одним из реальных прототипов "Дающего" можно считать останки человека в воронке IV слоя Высокой Могилы. Напомним, что это были обломки черепа, ле­жащие в залитом илом костре.

    Другим предтечей Данко можно назвать древневос­точного Думузи (или позже Даоноса). Подобно Дакше, он тоже был связан со зноем и водами, но имя его пере­водится обычно как "Истинный сын". Думузи-Дао­нос — это обожествленный пастух, воплощение весенней степи, любви и плодородия, родня Венеры и Солн­ца. После гибели "Истинного сына" наступила страш­ная засуха — и тогда его сестра "Лоза небес" согла­силась проводить за брата полгода в потустороннем мире. Белый свет расцветает в те полгода, когда Думу­зи-Даонос вновь и вновь появляется из загробного царства.

    Этот миф, как видим, соприкасается с образом Дан­ко созвучием имен и мотивов жертвенной гибели. Но ес­ли Человек-с-пылающим-сердцем жертвует собой доб­ровольно, так же как Дакша, то Думузи-Даоноса умерщвляют насильно. Такое отличие имеет историче­ское объяснение: последний принадлежит уже не пер­вобытнообщинному, а рабовладельческому строю.

    Молдавский Данко стоит в одном ряду с арийскими Дакшей и Матаришваном, славянским Масленицей, греческим Прометеем. Всемирно распространившийся образ Христа продолжает их ряд, но уже на следую­щем историческом этапе.

    Особенностью этого образа является его противоре­чивость. Он и земной человек, и воплощение небесного бога, и добровольная жертва, и насильно убитый... Ко­рень противоречий здесь в том, что образ Христа воз­ник в условиях раннеклассового, рабовладельческого общества, но в среде общин, которые все еще пытались блюсти "свободу, равенство и братство древних родов". Такая половинчатость — одна из причин распростра­ненности и долговечности христианства. Оно впитало в себя многие связи доклассовых и классовых обществ, а в силу диалектического сходства первых с бесклассо­выми обществами будущего христианство сохраняет свои позиции и в современных условиях.

    Механизм первобытных взаимосвязей общества — героя — мироздания можно рассмотреть на примере древнерусского Масленицы, хорошо изученного Н. Н. Белецкой.

    Масленица — одна из вершин воплощения перво­бытной идеи самопожертвования во имя всеобщего блага. Этот образ занимает промежуточное положение между Дакшей и Данко, с одной стороны, и Иисусом — с другой.

    Христос в переводе с древнегреческого означает "помазанник" — то же, что и Масленица. Прямого род­ства между ними нет, но есть функциональнее сход­ство. Дело в том, что масло (жир, сало и т. п.) издрев­ле считалось наиболее питательной пищей и к тому же особо угодным огню, переносчику жертв. В арийской "Ригведе" об этом сказано так:


    Кто был первым хотаром, угодным богам,

    Кого они помазали жертвенным маслом, выбирая (его)?

    Он сделал процветающим то, что летает (и) что ходит,

    Что стоит (и) что движется — Агни, знаток всех существ.


    Отсюда повсеместная распространенность масла в ка­честве жертвоприношения богам. Масло использовалось во всевозможных сожжениях и возлияниях, в виде по­мазания умирающих или омовения новорожденных. Во всех случаях оно символизировало жертвенность: вспомним Пурушу, его жертвенным маслом стала вес­на, он был расчленен, а затем сожжен на костре.

    Масленица в современном ее пережитке представ­ляется веселым праздником с обязательными блинами и кострами, в которых сжигают человекоподобное чу­чело — символ уходящей зимы.

    Древняя Масленица была преисполнена драматизма, что, впрочем, никак не исключало веселья. Коренным отличием была приуроченность ее (его!) к весеннему равноденствию и не столько к проводам зимы, сколько ко встрече весны.

    Прошлогодние запасы к этому времени истощались, и с надеждой на первую зелень и выгон скота общин­ники в последний раз пировали. А заодно избавлялись от немощных едоков, примерно так же, как делали до недавнего времени народы Крайнего Севера или как это показано в японском фильме "Легенда о Нарая­ме": старики добровольно удалялись в мир предков...

    Вождь или кто-нибудь из старейшин, достигший примерно 60-летнего возраста, подавал им пример, возлагая при этом на себя традиционную роль послан­ника к обожествленным предкам, причастным к плодо­родию земли и небесным светилам. На площади или в специальном святилище устанавливался столб с коле­сом на верхушке: символы оси мироздания и Солнца, владыки Вселенной. К столбу вставал старец — обычно с лысиной, как знаком небесного избранничества. Его окропляли маслом, засыпали соломой. Затем подносили священный огонь...

    Такие "посланники на небо" или "космические странники" у славян и у галлов отправлялись не толь­ко на рубеже зимы и весны, но и в другие календар­ные даты. Даки же отправляли их раз в несколько лет.

    В курганах нередко встречаются атрибуты, означен­ные в проводах Масленицы. Это столбы и колеса, че­ловекоподобные стелы (иногда с лысинами, вроде Кер­носовского идола), и, наконец, многочисленные трупо­сожжения, вроде обнаруженных на вершине Высокой Могилы или в Скворцовском кургане. С Масленицей сопоставимы ведийские Пуруша и Вишну. Последний, как мы уже знаем, в начале года закручивал дни, "как вертящееся колесо", и представал в облике Шипивиш­ты — лысого старца, а под конец года становился "Достигающим во все стороны" и шагал в пламени костра к Солнцу... Но известны и весьма близкие соот­ветствия Масленице. Они обнаружены в кучах золы между курганами недалеко от Полтавы.

    Один из этих зольников тщательно исследован И. И. Ляпушкиным и объяснен впоследствии Б. А. Ры­баковым.

    В южной части находилась знакомая уже нам по причерноморским курганам воронка, заполненная кос­тями жертвенных животных, битой посудой и другими остатками пира. Севернее располагалось около полуто­ра десятков вырытых в земле гигантских лебедей. Все это было перекрыто грандиозным, вероятно двухразо­вым, кострищем, в котором сожгли многие сотни снопов соломы. Среди золы найдены кости людей, в том числе совершенно целый скелет... К важному выводу приводит анализ найденных в кострище бытовых предметов: они указывают, что топливо сносилось с разных, очевидно со всех, дворов одного или нескольких поселений.

    Завершая знакомство с древними формами героиз­ма, отметим их общие качества.

    Герои обретали бессмертие. На примерах причерно­морских курганов и индоарийской "Ригведы" мы уже знакомы с двумя направлениями его обретения: "выйти за пределы года" и "стать на путь богов", приобщаясь к подземным водам или небесным светилам.

    Герои обожествлялись. В зависимости от того, куда они направлялись обрядом: вниз или вверх, к зимнему или летнему солнцестоянию, под землю или на небо, они уподоблялись асурам или дэвам. Существенных про­тиворечий между этими полюсами тогда еще не было, признавалась необходимость того и другого. Да и сам человек считался ничуть не слабее сверхъестественных сил, каждая из которых была могущественна лишь в своем ведомстве, но мудрый смертный способен был связать или же развязать ее с другими, достигая тем самым желаемого. Верховное управление природными связями герой оставлял за собой и отнюдь не раболеп­ствовал перед ними — вот в чем коренное отличие "божественного человека" первобытной эпохи от "божь­их людей" последующих классовых обществ.

    Герои самоотрекались. В первобытную эпоху чело­век был вообще растворен в коллективе, а если и за­нимал особое место, то только лишь потому, что это место необходимо было всему коллективу и кто-то дол­жен был его занимать. Выделение личности стало про­явлением растущих противоречий, одним из показате­лей распада первобытной гармонии и предвестником социального расслоения.

    Первые индивидуальности имели два выхода для своей реализации: изгнание из общины и самоотвержен-ное служение ее интересам. И то и другое вело к гибе­ли: изгои не могли существовать в одиночку, самоотвер­женность же кончалась ритуальным самопожертво­ванием... Выходами из этих тупиков стало разви­тие, с одной стороны, рабства, а с другой — касто­вости.

    И совершенно закономерно, что в современном дви­жении за социальное равенство, в преддверии новой гармонии общественного бытия личность вновь стре­мится служить обществу, но уже в деле отмены клас­сов, каст и других проявлений несвободы. В таком сход­стве-отличии первобытной и современной личности проявляется одна из закономерностей диалектической спи­рали истории, завершающей ныне свой виток от перво­бытного к грядущему коммунизму.

    Особенно следует подчеркнуть, что высшим проявле­нием первобытного героизма считалось отправление на небо в ритуальных кострах с целью воздействия на све­тила, причастные к коловращению года. Эти герои ста­новились "космическими странниками" и сопричастны­ми к рите (арии), аше (иранцы), тео (греки)... словом, к основам вселенской энергии, движущей годовым и прочими циклами.

    Так закладывались основы современного прорыва че­ловечества в Космос. Острие изначального героизма было направлено именно туда. Величайшие герои пер­вобытной эпохи были воистину пракосмонавтами. Но интересы их при этом оставались совершенно зем­ными, как и у нынешних космонавтов.


    НАУКА И МАГИЯ

    Героизм пракосмонавтов основан был, конечно же, па вере в целесообразность самопожертвования. Но это была не та вера в волю господню, которая утверди­лась в религии и которой у строителей "степных пира­мид" еще не было. Самоотреченность героев зиждилась па том представлении о мироздании, которое создава­лось усилиями мудрецов: звездочетов, мыслителей, пес­нопевцев...


    Мрак был сокрыт мраком вначале.

    Неразличимая пучина — все это.

    То жизнедеятельное, что было заключено в пустоту,

    Оно Одно было порождено силой жара.


    Вначале на него нашло желание.

    Это было первым семенем мысли.

    Происхождение сущего в не-сущем открыли

    Мудрецы размышлением, вопрошая в (своем) сердце.


    Здесь есть и интуитивное постижение космического самозарождения материи, и утверждение о приоритете чувства над мыслью, и уверенность во всепроникающей силе разума, сопряженного с чуткостью сердца. Здесь есть и общее, главное: картина мира, не нуждающая­ся в посреднике (боге) между Вселенной и Человеком.

    Казалось бы, вполне современный подход... Увы! По­добно первобытному героизму, первобытное мировиде­ние имело качественные отличия от современного, осо­бенно наглядные при анализе научной его стороны.

    Зачатки научных знаний и у строителей курганов, и у создателей "Ригведы", да и вообще в первобытных культурах, развивались в двух основных направлениях, сходных, в общем-то, с современными. Первое своди­лось к осознанию себя в окружающем мире, а второе — к преобразованию его в своих интересах.

    Вершинами познания в этих двух направлениях были зачатки биологии и медицины, математики и астрономии.

    Эти направления не противопоставлялись. Глаз жи­вого существа уподоблялся солнцу, дыхание — ветру и так далее: приносимые в жертву тела или туши дели­лись на 12 частей — по числу месяцев года; 9 месяцев беременности уподоблялись ступеням лестницы из одно­го мира в иной... Такая нерасчлененность реального-воз­можного-нереального соответствовала природе не науки, а магии. Но вместе с тем закладывались основы и для свойственного науке анализа преобладающих связей. Это вызывалось нарастанием противоречий об­щественного бытия, ведущих от первобытнообщинной к рабовладельческой формации.

    Очевидно, что земледельческо-скотоводческая прак­тика и наблюдения за природными циклами породили уподобления покойников ввергнутому в землю или же в матку семени. Известны каменные топоры с изобра­жениями колосков, предназначавшихся для магическо­го "воскрешения" покойника. Однако была и животно­водческая, и специфическая жреческая практика, в которых накапливались реальные знания по анатомии и физиологии. Они-то и вели к зарождению медицины.

    В "Ригведе" и сопряженных с нею "Атхарваведе" (сборник заговоров) и "Яджурведе" (руководство по жертвоприношениям) содержатся вполне рациональные сведения о человеческом организма, перечни болезней и их симптомы, а также указания способов лечения. Мно­гократные упоминания о "вратах разума" имеют кон­кретные археологические соответствия: находки черепов с просверленными и вырезанными отверстиями. Не ме­нее половины таких трепанаций обнаруживают следы прижизненного зарастания и указывают на то, что сложнейшие даже для нашего времени операции на мозге проходили небезуспешно.

    Высшим проявлением рационального мышления издревле считалось календарное дело. Общий корень индоевропейских по своему происхождению слов "ду­мать" и "помнить", "луна" и "месяц", "время" и "ме­рить" указывает на то, что первоначальные календари были лунными. Это подтверждается и археологически­ми данными: достаточно вспомнить последовательность строительства лунных и солнечных азимутов в Стоун­хендже или же в астральной символике и календарях IV—VIII слоев Высокой Могилы.

    Ариям был знаком не только простой 29—30-днев­ный синодический месяц, исчисляемый по видимым фа­зам Луны, но и сложный драконический, исчисляемый по пересечениям земной и лунной орбит. В их сосуще­ствовании мы убедились при анализе росписи кеми-обинской гробницы под VI слоем Высокой (рис.15). В арийском эпосе драконический месяц отразился в сюжете о 50 дочерях Дакши, 27 из которых были от­даны Соме — Луне и стали накшатрами ("домами но­чи") — знаками лунного зодиака.

    "Ригведе", как и создателям VIII слоя Высокой Мо­гильт (рис.28), был хорошо известен также и солнеч­ный зодиак. В обоих случаях предпочтение отдавалось месяцам благоприятного полугодия, заключенным между весенним и осенним равнодействиями, то есть относящимся к периоду наиболее интенсивной жизне­деятельности и основных сельскохозяйственных работ.

    Ввиду разновеликости углов, в которые заключены 12 расположенных у горизонта зодиакальных созвездий, количество последних, проходимое солнцем между на­чалами весны и осени, колебалось на протяжении V— II тысячелетий до нашей эры от шести до восьми. Да и продолжительность "месяцев" была различной — от семи до семидесяти пяти дней, с чем мы и столкнулись при анализе азимутов, отмеченных лучами-дорогами солнцеобразного слоя VIII Высокой Могилы. Такая не­равномерность вытекала прежде всего из стремления отметить особыми датами начало сева и жатвы, отела и выгона скота и прочие важные события.

    Разновелики были годовые сезоны и даже количе­ство их. Чаще всего их выделялось 3 (лето делилось между весною и осенью), но известны и 4—6-членные деления. Последнее представлено, например, на про­дольных стенках гробницы под VI слоем Высокой: как и в одном из заклятий "Атхарваведы", между летом и осенью выделены "жаркое время" и "время дождей". Продолжительность сезонов в одном и том же году ко­лебалась от двух до четырех месяцев. Более того, из­менялись начала нового года: им могло стать одно из равноденствий или солнцестояний; практиковалось, оче­видно, и несколько "новых годов" в течение года. Не с этим ли сталкиваются археологи, путаясь в том, когда же следовало "воскресать" погребенному: на рассвете летнего, куда обращена голова, или же зимнего солн­цестояния, куда обращено лицо покойника?

    Приверженность неудобному, по нашим представле­ниям, трехсезонному году объясняется стремлением со­вместить его с трехступенчатой моделью мироздания: низ — середина — верх. Эта модель соотносилась в "Ригведе" с понятиями бхух (земля, почва), бхувах (атмосфера со светилами), свах (небо с водами). Уни­версальной моделью Вселенной стало дерево с его кор­нями — стволом — кроной, а также ноги — туловище — голова человека. Эта модель выражена в захоронениях, где чаще всего окрашены охрой голова и ступни погре­бенного, а также в курганах, где выделены подземелья (могилы), земля (насыпь), небеса (жертвенники на вер­шинах).

    Курганы же с наибольшей очевидностью показыва­ют, как использовались элементы зачатков науки для всевозможных магических спекуляций. Творцы обряда могли поменять местами "землю" и "небо", могли упря­тать "космического странника" под землю, а могли и "вознести" в погребальном костре, могли придать сосу­ду моделировку Вселенной, а могли наполнить предназ­наченной покойнику пищей... Такими способами жрецы пытались магически воздействовать на мироздание, дабы получить желаемые результаты: своевременные дожди и тепло, торжество жизни над смертью...

    Можно упрекнуть древних мудрецов в стремлении уйти от ответов, в заблуждениях, в обмане соплеменни­ков... Да, без этого не обходилось. Однако в общеисто­рической перспективе магия сыграла, в общем-то, поло­жительную роль, явившись колыбелью абстрактного мышления. Первоначальное же становление науки по­шло по пути обобщения практики.

    Конкретное и абстрактное — это те полюса, между которыми пульсировало еще не расчлененное па науку, философию, религию, искусство первобытное мировос­приятие.

    Принято считать, что первобытное мышление было очень конкретным, а культурный прогресс сопряжен с развитием абстрактного мышления. Это верно лишь в общем: в русле поступательного процесса довольно от­четливо выделяются циклы усиления или ослабления того и иного способов восприятия, причем и в древно­сти человеческий разум являл такие шедевры абстрак­ции, всестороннее постижение которых весьма затруд­нительно даже для современных специалистов.

    Такими шедеврами можно считать Стоунхендж, не­которые навесы и гроты Каменной Могилы, Высокую Могилу... Можно понять общий замысел названных па­мятников, разобраться в деталях, но вот постичь всю глубину взаимосвязей этих деталей не удалось еще ни­кому. Загадки Стоунхенджа не исчерпал даже союз высокопрофессиональных ученых с ЭВМ, не удалось до конца разобраться и в образно-календарно-математиче­ских закономерностях росписи гробницы 4 из Высокой Могилы (рис.15). Гении создали их? Или кому-то из мудрецов повезло обнаружить и удачно отразить объек­тивно существующие узлы мироздания, точки соприкос­новения множественных проявлений единой материи?..

    Наиболее очевидными отражениями конкретного и абстрактного являются изобразительные памятники. На примере той же Высокой Могилы и окрестных кур­ганов мы видим, как довольно реалистическое изобра­жение быка (Тельца) заменяется копированием одной головы, которая затем превращается в символ в виде круга с дугою-рогами и рассредоточивается впослед­ствии отдельными костями натуральных быков; видим, как жертвенные люди заменяются весьма схематичными каменными изваяниями, а затем обряд жертвоприноше­ния переносится на самих погребенных; видим, как со­существуют все перечисленные детали обрядов.

    Собранием абстракций можно считать испещренную всевозможными знаками Каменную Могилу. Характер­но, что ранняя композиция на своде "Грота быка" со­ставлена из реалистических изображений животных и человека, но "оживлена" абстрактными лунками и про­черками; последующая же композиция на карнизе составлена из абстрактных черточек, зигзагов и других геометрических фигур, но местами подкреплена доволь­но реалистическими изображениями животных. Подоб­ным образом обстоит дело и с плитами со "ступнями Вишну": выполненные с различной степенью реализма и детализации, они сочетаются с округлыми и кресто­образными солнечными знаками, а также с передающи­ми энергию действия линиями и лунками (рис.23, 24).



    Рис.24. Изображения в "Гроте быка" Каменной Могилы.


    "Ригведа" тоже содержит выразительные примеры сочетаний и взаимопереходов конкретного и абстракт­ного. Так, Вишну — "достигающий во все стороны" и создающий тем самым пространство — это, конечно, абстракция. Но миф о возрастании его из карлика в ги­ганта, делающего при этом три шага, — это уже кон­кретные образы действия, создающего пространство. Л в распространенном эпитете Шипивишта ("лысый" старик?) кроется, возможно, намек на вполне опреде­ленную категорию людей, приносившихся в жертву.

    Абстрактны, более или менее приближены к фило­софским категориям и другие боги "Ригведы". Однако нет-нет да и проступят в "жизненных силах" (асурах) змеевидные существа, в Адитьях — подобие большого семейства, в Сурье — солнечный диск и т. д. И наобо­рот, в конкретных образах семи рек, сестер, кобылиц скрываются зодиакальные месяцы благоприятного по­лугодия, в образах колеса и повозки — рита, вселен­ские циклы, а в образе ярма — символ больших перио­дов и времени вообще.

    Пределы познания — вот оплот магии.

    Ничто так явственно не показывает величие, но вме­сте с тем и ничтожность мировоззрения первобытной эпохи, как космогонические (повествующие о происхож­дении сущего) мифы "Ригведы".

    Они сконцентрированы примерно в десятке из 1028 гимнов и вынесены в заключительный цикл, как итог представлений о мироздании. Но в этом итоге нет структурной схемы и цельности, нет общей теории. Кон­кретные вопросы происхождения воды, огня, земли, го­да, ночи и дня и так далее трактуются по-разному: мудрецы не решают, а выдвигают наиболее вероятные, на их взгляд, решения проблемы возникновения мира.


    Откуда это творение появилось:

    Может, само создало себя, может, нет —

    Тот, кто надзирает над этим (миром) на высшем небе,

    Только он знает или же не знает.


    Мудрецы допускают, но не уверены в наличии не­коего верховного свидетеля, по отнюдь еще не создате­ля, возникновения сущего. Мир возник сам по себе, из ничего — вот вершина диалектико-материалистического прозрения мудрецов первобытности, названная совре­менными философами "первобытным предматериализ-мом".

    В "Гимне о сотворении мира" утверждается приори­тет человеческого разума над знаниями богов. Боги по­явились уже в процессе самосотворения мира, и поэто­му не могут знать о начале начал. А вот мудрецы, те "происхождение сущего в не-сущем открыли... размыш­лением, вопрошая в (своем) сердце". Заметим, что не к логике, но к эмоциям (к "сердцу") обращено высшее напряжение первобытной мысли. Но и логики оно не бежит. В том же гимне мудрецы приходят к предполо­жению о самозарождении мира вследствие сочетания его мужского и женского начал, верха и низа (Неба и Земли).

    В других космогонических мифах перебираются иные варианты происхождения сущего.

    Наиболее распространена версия о космогоническом назначении жертвы. В жертву приносят боги титана Пурушу, сотворяя из его членов землю, небо и прочее; в жертву приносят себя Дакша и Вишвакарман ("тво­рец всего"):


    Принеси себе в жертву (свое) тело, (тем самым) укрепляя (его).

    О Вишвакарман, укрепляющий себя жертвоприношением,

    Принеси себе в жертву землю и небо!


    В качестве изначальной жертвы называется также Вач ("речь"), и акт сотворения мира представляется как наречение Вишвакарманом богов и существ, кото­рые подходят к нему чередой.

    Этот миф предвосхищает библейский сюжет нарече­ния имен. Характерно, что в "Ригведе" "Творец всего" пользуется услугами риши — "сказителей", причем грань между богом и людьми стерта до такой степени, что именно риши и "добыли жертвой богатство, ...со­здали эти миры".

    Невзирая на предположение о полном отсутствии до начала начал чего бы то ни было ("не было не-сущего, и не было сущего тогда"), мудрецы все же представля­ют себе изначальную субстанцию некой хаотической смесью воды и земли, а также огня. Последний выде­ляется в виде Агни или "Золотого Зародыша", кото­рый в течение года носится на поверхности вязких вод, а затем раскалывается (или его раскалывает Индра) и порождает миры.

    Интересно такое противоречащее логике построение:


    Из пупа Нерожденного торчит Нечто,

    О которое опираются все существа.


    Из полного цикла гимна явствует, что Нечто — это "Первый Зародыш", а Нерожденный — известный нам уже "Творец всего". И получается такая картина: неродившийся еще Творец полуродил зародыш сущего, а об этот фактически несуществующий зародыш опираются несуществующие существа.

    Допущение беспредельности связей между всевоз­можными проявлениями материального мира приводит к понятийному стиранию границ между естественным и сверхъестественным. Это роднит магию с религией. Но если для религиозного сознания характерны слепая вера и подчиненность "воле господней", то магия стре­мится помыкать богами! Вследствие этого в магии ца­рит культ не божеств, а техники управления ими. Так, в одном из гимнов "Ригведы" читаем:


    Наблюдатели Варуны, воодушевленные одинаковым желанием,

    Озирают эти два прочно укрепленных мира...

    Провозгласил мне, мудрому, Варуна:

    "Трижды семь имен несет корова.

    Кто ведает знак (имен), пусть произносит (их) как сокровенные,

    (Если этот) вдохновенный хочет помочь будущему поколению".


    Слова "кто ведает — пусть произносит" представля­ют собой магическую формулу, распространенную у ве­дийских ариев и означавшую необходимость определен­ных сведений и ритуалов, исполнение которых обеспе­чит достижение желаемого. Со следами таких ритуалов мы сталкивались при рассмотрении "степных пирамид". Один из ярчайших примеров — магическая роспись на стенках гробницы из IV слоя Высокой Могилы (рис 15). Божества включены здесь в циклы года и человеческой жизни, сопряжены со сторонами света и календарными числами... Ясно, что они могущественны лишь в тех пре­делах, которые им отвели мудрецы.

    Важно знать, что боги первобытной эпохи — это не господа последующих классовых формаций, а подо­бия философских категорий.

    В самом деле, кто такие Митра ("мирный") и Вару­на ("ворчливый", "кипящий", "грозный"), связанные, соответственно, с общественными установками и зако­нами природы? Это, прежде всего, диалектические по­люса бытия, затем — первобытная модель правоведе­ния, а уж в последнюю очередь — зачаток привычных нам богов-вседержителей. То же можно сказать об их матери Адити ("непрерывном", "бесконечном"), кото­рая символизировала нескончаемые годовые циклы Вселенной...

    Теряясь пред тайной происхождения мира, но не от­казываясь от попыток ее раскрыть, древние мыслители нередко подменяли ответы цепочкой вопросов:


    Кем укреплены огромное небо и земля.

    Кем установлено солнце, кем — небосвод,

    Кто в воздухе измеряет пространство, —

    Какого бога мы почтим жертвенным возлиянием?


    На роль творца не подходил ни один из известных богов, ибо их функции были известны и, в конце кон­цов, ограничены. Поэтому творцом мира назывался "Не­известный бог" или Праджапати ("отец существ"), или тот же Вишвакарман ("творец всего"), но это были не имена, а эпитеты, которыми наделялись различные бо­ги. Выход намечался в признании Одного или Нечто, который существовал изначально "по ту сторону Семи Мудрецов" (первых риши, составителей гимнов "Риг­веды"), "по ту сторону неба, по ту сторону этой зем­ли, по ту сторону богов и асуров", то есть до сотворе­ния мира. Но когда мудрецы начинали развертывать картину самосотворения сущего дальше, то это Одно или Нечто становилось тут же "Зародышем" или "От­цом сущего", то есть превращалось в неопределен­ность...

    Археологические соответствия ведийским представлениям о происхождении мира были рассмотрены вы­ше — это следы космогонических ритуалов в воронках курганов, а также соответствия образам Адитьев, Виш­ну и других божеств. Образам Одного или Нечто соот­ветствуют идолы и сосуды, на которых изображены ли­шенные контуров детали лица; иногда подобные схемы проступают в размещении могил относительно насыпи или даже в планировке насыпей в курганной группе...

    Существовало два выхода за пределы познания: за­прет на "копание в вечных вопросах" (то есть вовсе не выход, а смиренное признание пределов познания) и разработка техники обхода этих вопросов. Первый путь вел к религии, второй — к магии. Рождающееся из пер­вобытнообщинного строя рабовладение пошло по пер­вому пути, который соответствовал природе государства с его тяготением к запретам и стабилизации. Но путь магии еще долго оставался актуальным; им соблазня­ются и в наше просвещенное время.

    Магия, которую принято считать заблуждением и чем-то вроде примитивной религии, на самом деле... младшая сестра науки! Этот парадоксальный вывод серьезных исследователей необходимо глубоко и пра­вильно понять, иначе мы не сможем усвоить рацио­нальные зерна древних учений.

    Оформившуюся лет 300 назад, при жизни Ньютона, науку и уходящую во времена формирования человече­ства магию роднят представления о единстве мирозда­ния и общая цель: познание законов успешного освое­ния человеком природы. А разделяют их объем и каче­ство знаний о мироздании, различия путей достижения означенной цели.

    Наука занята поиском основных, наиболее веще­ственных связей, непременно поддающихся эксперимен­тальной проверке и теоретическому обоснованию. Магия же остается на исходной позиции представлений о взаи­мосвязанности всех элементов мироздания и исповеду­ет возможность практических результатов посредством любого (от физического до мысленного) воздействия на любой из этих элементов. Так, и ученый и маг увере­ны, что повозка может взлететь. Но для первого такая возможность весьма ограничена (транспортный верто­лет, направленный взрыв, ураган), для второго же не существует ограничений, и, восполняя неразвитость ло­гического мышления изощренным воображением, маг легко может представить Большую Медведицу возом, перенесенным на небосвод искрами погребального костра...

    Как мы уже отмечали, маги старались избегать во­просы о происхождении и строении мироздания, нераз­решимые при тогдашнем зачаточном уровне науки. Их усилия были направлены на разработку обрядов, способных давать власть над "богами" и получать же­лаемое. Эти усилия были отнюдь не пустоцветом про­гресса: они оттачивали абстрактное мышление и тем самым готовили почву для развития научного мировоз­зрения. И, кроме того, именно магам удалось сиять противоречие между жизнью и смертью...

    Зарождение науки на рубеже доклассовых и ранне­классовых обществ было обусловлено, с одной стороны, открывшейся перспективой господства людей над при­родой, а с другой — возникновением небывалых проти­воречий.

    Люди пытались спасти привычную гармонию перво­бытнообщинного строя, которая зиждилась на уходящем, увы, присваивающем хозяйстве: охоте и собира­тельстве. Однако усилия образно-интуитивного созна­ния, присущего первобытному человеку, были неэффек­тивны. Осознать, а тем более видоизменить перемены, вызванные переходом к производящему хозяйству и ве­дущие от первобытного коммунизма к рабовладению, можно было лишь посредством абстрактно-логического сознания, присущего нашему времени... Но до утверж­дения такого сознания было несколько тысячелетий. И путь к нему лежал через нарастание противоречий и борьбу человечества с ними, через преодоление дисгар­монии общественного бытия, именуемого эпохой классо­вых формаций.


    МИФОЛОГИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ

    Рассматривая магическое и научное мышление, мы обратили внимание на их коренное родство; отличия же обусловливаются степенью освоения объективно суще­ствующих причинно-следственных связей реального мира.

    Подобным образом обстоит дело и с сознанием — образно-интуитивным и абстрактно-логическим. Второе вырастает из первого и отличается от него, помимо степени освоения причинно-следственных связей, степенью освоения пространства и времени.

    Образно-интуитивное сознание называется еще ми­фологическим.

    "Это чистейшая условность, что мы называем мифом только словесно выраженный рассказ. На самом деле таким же мифом служат и действа, и вещи, и речь, и "быт" первобытного человека, то есть все его сознание и все то, на что направлено его сознание", — отмеча­ет О. М. Фрейденберг. И поясняет: "Мифотворческое сознание имеет цельный характер, нерасчлененный. Если приходится говорить о его словесных, вещных, действенных оформлениях, то это не значит, что каждая из таких форм циркулирует разобщенно от другой. На­против, они параллельны. Словесные мифы инсцениру­ются, действенные "ословесняются"; и те и другие обра­стают бутафорией; вещные мифы, в свою очередь, со­провождаются действенными и словесными вариан­тами".

    Эти правила и дали нам возможность сопоставлять словесно выраженные мифы "Ригведы" с вещами и сле­дами ритуальных действ, запечатленными в курганах. Более того, дали уверенность, что такие творения перво­бытной культуры так или иначе соприкасались на пра­родине ариев, не могли существовать там друг без друга...

    А сейчас мы воспользуемся этими правилами для проникновения в особенности мифологического со­знания.

    Неосвоенность причинно-следственных связей влекла за собой сотворение их вещественных заменителей в любых желаемых направлениях, которые лишь со вре­менем были упорядочены жрецами. Такая практика приняла форму всевозможных жертвоприношений (об­мена с богами по принципу "даем вам, чтобы вы дали нам") и культивировала в обществе ощущение сопри­частности. И практика, и порождаемое ею ощущение возрастали по мере развития производящего хозяйства и вытекающего отсюда отрыва людей от природы. Они, эти практика и ощущение, в какой-то мере восполняли убывание той естественно существовавшей гармонии общественного бытия, которая сложилась за многие-многие тысячелетия господства охоты и собиратель­ства, не выделявших еще человека из природной среды.

    "Космические странники" — это одушевленные просьбы или наказы богам. Подобную роль, но только в связях между племенами, играли послы. Поэтому они находились, как считалось, под защитой богов и охра­нялись традицией. Этим-то и объясняется проникнове­ние небольших племен, а то и отдельных людей в глубь чужой территории.

    Показательно, что обрусевшие бог и демон восхо­дят к одному и тому же индоиранскому понятию: "доля" и "часть". У древних греков сходные слова обо­значали жертву еще целую, живую и затем расчленен­ную, разорванную. Отсюда за демоном и закрепились существующие доныне ужасные представления.

    Жертва, будь то вещь, существо или человек, обо­жествлялись. Последний, прежде чем умереть и при­общиться к богам, становился героем. В таком каче­стве следует понимать переходное состояние ведийских Вивасвата или Вишну, которые родились убогими, но затем претерпели изменения и стали богами. А об обо­жествлении Пуруши сказано так: "Жертвою боги по­жертвовали жертве", то есть боги принесли жертву обожествленному "Человеку", и этой жертвой был он сам.

    Причастившиеся от жертвы-тотема (мифического предка, воплощаемого в ритуале предметом, растением, животным или человеком) брали на себя определенные обязательства, которые соблюдались гораздо строже, чем клятва. Они становились соплеменниками, даже если происходили из различных народностей. Поэтому когда археологи сталкиваются со случаями совместно­го нахождения в культовых местах разнокультурной ке­рамики или других вещей, можно не сомневаться в уста­новлении дружественных отношений между различными племенами. Так, в Нижнем Поднепровье второй поло­вины III тысячелетия до нашей эры в детских могилах находят разнотипные сосуды: от местной матери и при­шлого отца, или наоборот.

    Именно в силу сопричастия обожествлялись или счи­тались приближенными к богам мастера развитого пер­вобытнообщинного строя. В "Ригведе" представлено три брата Рибху, имя которых означает "работа", "ремес­ло", "искусность". Они обслуживали богов, им покрови­тельствовало потустороннее Солнце и благодаря своему мастерству они получили бессмертие... Причина же за­ключалась в том, что, создавая вещь, мастер как бы творил мир, а между вещью и миром принципиальной разницы не делалось. Так что мастер уподоблялся бо­гу не за заслуги, а по праву своей умелости.

    Погребения мастеров в курганах отличаются осо­бым обилием инвентаря. Это самые "богатые" могилы рубежа III—II тысячелетий до нашей эры. Набор ин­вентаря состоит из орудий труда, заготовок, сырья; го­товые изделия встречаются редко, бытовые вещи — еще реже. Известны совместные захоронения взрослых с детьми, где инвентарь сосредоточен возле последних (хотя обычно бывает наоборот). В знакомом уже нам кургане у Большой Белозерки обнаружено подзахоро­нение безынвентарного мужчины к ранее умершей жен­щине — мастерице скорняжного дела с соответствую­щим набором инструментов.

    Характерно, что единственный раз упомянутая в "Ригведе" каста мастеровых уподоблена стопам жертвен­ного Пуруши. В мифологии других народов ремеслен­никам также отводится место внизу общественной лест­ницы, они роднятся с потусторонними божествами (а в христианстве — с нечистой силой: вспомним гоголев­ского кузнеца Вакулу).

    Такое "уничижение" обусловливалось рядом при­чин: действительно большей значимостью земледельцев и скотоводов, более поздним по сравнению с ними вы­делением ремесленников, но главным было родство их с подземными ("воспроизводящими"), а не небесными ("сияющими") божествами. К тому же в первобытном обществе отсутствовало иерархическое противопостав­ление верха и низа; любое место почиталось, раз оно было необходимо общине. И почиталось тем более, чем необходимее было. Так, мастерство вождей и жрецов оказалось наиболее почитаемым не потому, что они "обманули народ" или же "захватили права", а в силу резкого возрастания значимости управленческого труда (а именно к нему относится любая власть) в период кру­шения извечных устоев первобытнообщинного строя.

    Вожди и жрецы стали первыми "теоретиками" выяв­ления и изучения причинно-следственных связей.

    Восприятие пространства и времени является основ­ным критерием качеств и личного и общественно­го ума.

    В первобытную эпоху с присущим ей мифологиче­ским сознанием пространство и время представлялись весьма необычно, с точки зрения современного челове­ка, конечно. Они не разделялись; разве что в восприятии времени преобладало ощущение цикличности, а в восприятии пространства — предметности.

    В мифах мы не найдем абстрактных "земли обето­ванной" или "страны благоденствия" последующих классовых формаций, но обнаружим более конкретные "чудесный дворец" или "молочные реки с кисельными берегами". Сама "земля" в те времена означала не что иное, как плодородный слой почвы, а "родина" — мес­то, где был рожден человек и где родился его мифиче­ский предок. С уверенностью можно сказать, что для племени степных скотоводов, воздвигнувшего курган в виде беременной или рожающей богини, именно он и был родиной.

    Установлено, что пространство представлялось пер­вобытному человеку безмерным. Он мог то всю родину сузить до места у очага, то землянку представить Все­ленной. Это мы определяем набор магических предме­тов как "украшения или амулеты в виде молоточковид­ных булавок и орнаментированных блях", а для древних людей они были и моделью мироздания и инструмента­ми воздействия на него. Это для нас "Солнце" — Сурья, свертывающий дневной небосвод, поэтический образ, а создатели соответствующего гимна "Ригведы" считали эту картину реальностью.

    Вследствие предельной конкретизации пространства, снятие противоречий, как скажет современный фило­соф, или героические деяния, как представлял себе сня­тие противоречий первобытный человек, происходили на рубеже благого и пагубного, бытия и небытия. В ми­фе это место предстает "не-нашим (небесным или под­земным) миром", но в быту его заменителем выступа­ло святилище или кладбище...

    Но если пространство мы еще кое-как можем при­знать вещью, то время пространством — никак! Как же пришли к такому представлению первобытные люди?

    Основная причина неразвитости представлений о времени заключалась в том, что оно еще не дифферен­цировалось в человеческом сознании на прошлое — настоящее — будущее. Царило вечное прошлое, на­прочь завалив настоящее глыбами традиций. Будущее представлялось до чрезвычайности смутно: что-то вро­де многократно переживаемого события, которое уже случалось если не с тобой, так с твоим соплеменником или предком, жившим "вначале".

    Такая невероятная, с точки зрения современного че­ловека, нерасчлененность времени вытекала из консер­вативной сущности первобытной культуры: она ведь бы­ла детищем природы, развитие которой протекает срав­нительно медленно, незаметно, циклично. Но так было до появления на Ближнем Востоке около десяти тыся­челетий назад производящего хозяйства — земледелия и скотоводства. Оно породило так называемую "Вели­кую неолитическую революцию" длительностью в... 50 веков!



    Рис.25. Магические амулеты с символикой повозок и небесных светил.


    С позиции новой и новейшей истории столь длитель­ный срок невозможен: ведь любая революция — это скачок в процессе поступательного эволюционного раз­вития, это быстротечный переход накопившегося коли­чества изменений в новое качество. Но стоит взглянуть на эти 50 веков с вершины 3 000 000-летней предысто­рии человечества, прошедшей под эгидой присваиваю­щего хозяйства, как картина сразу меняется: на "нео­литическую революцию" приходится всего 2,4 минуты из прожитых человечеством суток, и такое же время развивается порожденная ею цивилизация (государ­ственность).

    Словом, оторвав пуповину человечества от природы, производящее хозяйство сорвало тем самым пломбу с часов истории. Счет времени, который вели до этого (археологи, во всяком случае) на десятки тысячелетий, пошел на столетия... годы... часы и минуты... Люди ста­ли ценить время: учет прошлого стал важен, контроль над настоящим — жизненно необходим, а пренебреже­ние к будущему — смерти подобно!

    Но вернемся ко временам, когда люди только-только заметили ускорение бытия.

    Ввиду нерасчлененности времени на три этапа, не су­ществовало также подразделения на старое, новое, пер­спективное. Поэтому в первобытной культуре сохрани­лись и переплетались слои, разделенные множеством поколений. Так, исследователи выделяют в современ­ном фольклоре и народных орнаментах элементы твор­чества... охотников за мамонтами, вымершими 10— 15 тысячелетий тому! Или вспомним о трех мифологи­ческих пластах "Ригведы": индоевропейском, индоиран­ском, индийском. Такое деление существует лишь в го­ловах специалистов; в самом сборнике гимнов временные пласты перемешаны, мифология только подразуме­вается или приводится небольшими отрывками, и разо­браться в этом можно, лишь обладая огромной эру­дицией и тончайшим профессионализмом.

    Неумение преодолевать прошлое и содействовать бу­дущему влекло за собой многоярусность, многозначи­мость мифа, многовариантность его положений и сю­жетных ходов. Именно поэтому перекликаются, а то и повторяются функции божеств, а под одним и тем же именем могут выступать совершенно несходные образы. В сюжетах о противоборстве богов отразились не столь­ко различия культурно-исторических веяний или сопер­ничества племен (это особенность уже не мифическо­го, а эпического творчества, сопровождающего начало рабовладения), сколько календарные празднества. Су­ществовало, например, научное мнение, что асуры и дэвы "Ригведы" были богами различных, более или менее развитых слоев арийского населения. Однако в настоящее время удалось убедительно доказать, что первые связывались с концом уходящего, а вторые с началом приходящего года, и победа вторых символи­зировала начало нового года, утверждение нарождаю­щегося Космоса над отмирающим Хаосом.

    В новогодних празднествах как бы репетирова­лось еще не утвердившееся противопоставление прош­лого и настоящего, старого и нового. Показательно, что именно во имя приближения будущего соверша­лось жертвоприношение человека — Пуруши, что имен­но к нему устремлялся уподобляемый Индре покойник. Это показатель того, каких титанических усилий и воли и разума потребовало от людей постижение времени будущего, управление которым стало насущной необхо­димостью современной цивилизации.

    Представив себе особенности восприятия первобыт­ным человеком пространства и времени, а также при­чинно-следственных связей, можно попытаться уяснить особенности его сознания в целом.

    Мифологическое сознание получило окраску "ска­зочности" вовсе не вследствие буйной фантазии перво­бытного человека. Главной причиной была размытость границ между живой и неживой природой, человеком и мирозданием и так далее, что, в свою очередь, по­рождалось неразвитостью вышеуказанного восприятия.

    Мало видеть, надо еще понимать. Мы и сейчас не­редко усматриваем в причудливых камнях или сучьях, деревьях или облаках подобия людей или животных, первобытный же человек воспринимал такие подобия как реальность.

    Неразработанность причинно-следственных связей влекла за собой отсутствие понятия о качественных различиях. Это "мы сейчас знаем, что человек не равно­значен обществу, а оно не сводимо к территории оби­тания, для мифологического же сознания они отлича­лись разве что величиной и формой.

    Вследствие таких вот особенностей и возникали за­мены стихий существами, множественного — единич­ным, естественного — сверхъестественным.

    Замены были не произвольными, а имели свои закономерности — "логику мифа", как определил вид­ный советский историк культуры Я. Э. Голосовкер.

    Развитие мифа, последовательность его превращений шли по "кривой смысла". Кривая смысла задавалась изначальным событием или образом, который мог варьировать даже в очень широком, но все же не бес­предельном диапазоне. Рассмотрим в качестве примера диапазон Перуна — главного божества древних руси­чей, почитавшегося и другими народами.

    По мнению языковедов Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова, слово "перун" происходит от индоевро­пейского названия горы и горного дуба. Поскольку ду­бы часто поражаются молниями, а на возвышенностях тем более, то еще на малоазийской прародине индоев­ропейцев установилась смысловая связь этого слова с грозой и молнией. Все эти четыре значения и бытова­ли в образах родственных божеств: хеттского Перуна­са или Пирвы, литовского Перкунаса и латышского Перкуиса и др. У восточных славян Перун, кроме того, стал богом войны и возвысился над другими богами, а Перуне афганцев оказался связан с Плеядами — звездным скоплением в зодиакальном Тельце. К по­следнему значению ближе всего индоарийский Пард­жанья ("дождевая туча"), который в "Ригведе" пред­ставлен быком и считается покровителем растений, по­скольку поит их дождем и взращивает, оплодотворяя землю. Можно предположить, что в захоронении "кос­мического странника" из Высокой Могилы этот образ представлен парой бычьих лопаток, уложенных вместе с пучком травы и магической плетью рядом с колесами перекрывавшей могилу повозки; возможно, что именно Парджанье посвящен был ливень, сопутствующий по­гребальному обряду.

    Кривая смысла, предопределенная изначальным со­бытием или образом, корректировалась в последующем развитии сюжета "законом желания".

    Несмотря на неразвитость, неотчлененность от при­роды, желания первобытного человека представлялись ему беспредельными. Человек, как знаем мы из пре­дыдущих разделов, мнил себя равным и даже превос­ходящим богов: следовало лишь толково управлять их намерениями, а если у этого бого-человека и не было еще скатерти-самобранки или ковра-самолета, то толь­ко потому, что не возжелал их с достаточной силой, не составил пока нужной магической формулы...

    Коль уж мы упомянули богов, то следует остано­виться на немаловажном вопросе о соотношении мифо­творчества и религии. Последняя культивирует веру в сверхъестественное, которое является лишь малой частью всеобъемлющего мифологического сознания — продукта чрезвычайно развитого воображения, компен­сирующего еще неразвитые знания о мире. Таким обра­зом религию можно определить как опухоль на теле мифотворчества, как искусственно сохраненную и ги­пертрофированную частность отжившей системы миро­восприятия. Другими частностями былого мифологиче­ского сознания, получившими дальнейшее развитие, стали философия и наука. Следует поразмышлять над таким высказанным еще в 30-е годы парадоксом: "Но­вая наука о микрообъекте есть интеллектуальная мифо­логия".

    Помимо желаний мифотворцев, на развитие кривой смысла действовали векторы ряда образов и уровней, от внешнего ко внутреннему и наоборот. А направле­ние кривой задавалось уже в самом начале образом или событием, противоположным изначальному. Между эти­ми-то полюсами и изгибалась "кривая смысла". В ка­честве ее примеров можно привести множество выдер­жек, а то и целых гимнов "Ригведы"; желающие могут подыскать их среди цитат, приведенных в книге.

    То, что с позиции абстрактно-логического мышления является заблуждением, в мифологическом мышлении представляется законом волшебства. А заблуждения не обнаруживаются потому, что, исчерпав всевозможные комбинации желаний и превращений, кривая мифологи­ческого смысла замыкается в круг. И человек выносит из углубления в существо мироздания не знания о нем, но его многомерный образ. Это тоже способ познания, но не рассудком, а чувствами (подсознанием).

    Знания мифологически мыслящего человека убоги, но образность мировосприятия неизмеримо выше, не­жели у современного человека; логика его кажется нам чрезвычайно наивной, но интуиция представляется не­вероятно глубокой и точной.

    Это был иной способ познания мира, утверждения и существования в нем. Мифологическое сознание "уга­дывало раньше и глубже то, что только впоследствии докажет наука, ибо... воображаемый объект "мифа" не есть только "выдумка", а есть одновременно познанная тайна объективного мира и есть нечто предугаданное в нем".

    Вдумаемся в это авторитетное заключение Я. Э. Голосовкера. Оно поможет понять то рациональ­ное зерно, которое оставила современности культура первобытной эпохи.

    Ученых XIX века, впервые занявшихся исследовани­ем индоевропейской языковой общности, поразило сход­ство не только многих слов, наименований божеств и мифологических сюжетов, но также элементов мате­риальной культуры народов, отдаленных друг от дру­га тысячами, десятками тысяч километров. Родилась теория миграций — переселений. Одно время ею пы­тались объяснить и сходства в представлениях и ве­щах негроидов Африки и монголоидов Заполярья. Но затем пришлось всерьез заняться закономерностями развития человеческой культуры вообще. И тут в авангарде оказались исследователи, которые приняли методологию исторического материализма.

    На этом направлении и были открыты качественные различия между современным и первобытным сознани­ем, которое получило названия образно-интуитивного или мифологического. Поскольку же первобытное об­щество и присущее ему сознание были тесно связаны с природой, то в отражении ее, а также в образе жизни людей того времени и стали искать причины сходства культур, не отказываясь при этом и от поиска всевоз­можных заимствований и влияний.

    Да, повсеместные суточные и годовые круговороты, циклы человеческой жизни, довольно ограниченный круг природных явлений и проявлений общественного бытия, способов добывания пищи, огня и сырья, видов орудий труда и оружия, типов жилищ и захоронений не могли не породить сходств в различных культурах, даже совершенно изолированных друг от друга. С раз­работкой взаимосвязей этих аспектов историкам пока­залось, что найден ключ к решению всех научных проб­лем, в том числе и к законам образования культурных сходств... Однако лет 40—60 назад наиболее вдумчи­вых ученых перестало удовлетворять то направление исторической науки, которое акцентирует качественное отличие человечества от природной среды. Сформиро­валось направление, занявшееся разработкой вселен­ских основ закономерностей развития общества, того, как, порождая носителей разума, "природа приходит к осознанию самой себя" (Ф. Энгельс. Диалектика природы).


    ПОБЕДИВШИЕ СМЕРТЬ

    Это направление объединяет исследователей, кото­рые отваживаются переступить зыбкую грань, отделяю­щую человечество от "неодушевленной" (и даже "неживой"!) природы. Они ищут закономерности культур­ного развития не только в разумной, осознанной дея­тельности, но и в подсознании, в подкорке головного мозга — хранящей "воспоминания" о формировании жизни на Земле (и, быть может, даже о становлении Вселенной!). В настоящее время трудами К. Г. Юнга, П. А. Флоренского, Ф. Б. Я. Кейпера и многих других выдвинуты принципы изучения культурообразующих функций человеческого подсознания, куда, как стало со­вершенно ясно с изучением йоги и подобных феноме­нов прошлого, проникали, и весьма эффективно, древ­ние мудрецы.

    Кем только не представлялась современному чело­веку фигура древнего мудреца: от всезнающего волшеб­ника до предприимчивого шарлатана включительно. Весьма соблазнительно представлять его также этаким предтечей прогресса, пытающимся осмыслить тайны бы­тия, но сплошь опутанным косностью своего времени.

    На самом же деле жрецы — мудрецы развитого пер­вобытнообщинного строя были приверженцами крайне­го, как мы сейчас говорим, консерватизма. Остро ощу­щая колебания извечных устоев и назревающие пере­мены, наиболее тонко воспринимая мир и в способах мышления опережая своих соплеменников, они тем не менее заботились о сохранении привычного, завещанно­го предками уклада. Это мы теперь знаем о прогрессе, формациях, диалектической спирали истории, но даже величайшие умы первобытного прошлого этого знать не могли. Однако они видели, что рушится привычный им мир, и пытались его отстоять — от внешних обстоя­тельств, от внутренней распри.

    Они самоотверженно трудились над осуществлени­ем этой неосуществимой задачи, все выше и выше под­нимая календарное дело, все глубже и глубже опуска­ясь в человеческое естество...

    И на перекрестке двух этих путей им приоткрылось бессмертие!

    Фигура первобытного мудреца учеными к настоя­щему времени уже достаточно очищена от грязи и па­токи и представляется примерно в следующем виде.

    В первобытной иерархии, выстроенной не по призна­кам богатства или знатности, а по признаку целесооб­разности (наподобие органов живого существа), предрас­положенные к восприятию мудрости проходили особо жесткий обряд посвящения и становились учениками, а затем и жрецами. Они составляли интеллектуальное ядро, мозг общины, с соответствующими обязанностями и правами. Ценность их труда возрастала по мере на­растания противоречий, порожденных переходом от присваивающего к производящему хозяйству и неуклон­но подталкивающих первобытнокоммунистическое об­щество к рабовладению.

    Труд жрецов требовал сосредоточенности и уедине­ния, прерываемого чрезвычайно духовным (умственно-эмоциональным) общением с соплеменниками. Жили они, очевидно, при святилищах. Так, неподалеку от Стоунхенджа археологами было открыто небольшое жреческое поселение, обитатели которого жили за счет приношений.

    Обязанности их, помимо руководства обрядами и приумножения наследственной мудрости, заключались в "календарной службе": в тщательном наблюдении за восходами и закатами небесных светил. Об этом сви­детельствуют не только увековеченные основные ориен­тиры Стоунхенджа, но и бесчисленное множество вспо­могательных, часть которых сохранилась в виде ямок от временно устанавливавшихся шестов...

    В позднейшие времена, по сообщению Юлия Цеза­ря, срок обучения всем премудростям тамошних жре­цов-друидов достигал 20 (!) лет, а состояло оно, глав­ным образом, в заучивании множества стихов, в которые облекались священные знания... Одну из разновидностей таких вот стихотворных учений и представляет собой "Ригведа".

    Учение друидов заключалось "прежде всего в том, что души не умирают, а после смерти переходят из од­ного тела в другое". Это близко основной установке ведийских жрецов да и вообще всех мудрецов перво­бытности: ведь специализируясь, так сказать, на снятии противоречий общественного бытия, они неизменно со­средоточивали внимание на основном из них — проти­воречии между бытием и небытием.

    Впоследствии эта прерогатива была закреплена за религией, идеологией классовых обществ. Эффектив­ность противостояния смерти значительно понизилась, тут не следует питать ни малейших иллюзий относи­тельно "прогрессивности" религии сравнительно с уче­ниями развитого первобытного общества. Это снижение видно даже по отношению к душе, которая в рели­гиозном представлении стала вещью, одалживаемой че­ловеку господом в прижизненное пользование; в перво­бытном же восприятии она была посредником между человеком и мирозданием.

    Практика ведийских жрецов, восходящая ко време­нам сложения "Ригведы", основательно проанализиро­вана В. С. Семенцовым. Исходя из проделанного ана­лиза, он решительно отвергает "тот образ древнего мудреца, задумавшегося над загадками окружающего мира и робко пытающегося их философски осмыслить, который столь долго витал в воображении ученых". Исследования показали, что авторов священных текстов "не интересовало "познание" мира в том смысле, какой мы привыкли вкладывать в это слово. Для них было важно только одно: любыми средствами привлечь в строго определенный момент внимание участника ри­туала к определенному образу (картине, мифологеме), числу и т. д.". Иными словами, жрецы обращались не столько к сознанию, сколько к подсознанию своих со­племенников. Этим они предвосхитили современную тен­денцию воздействовать на массы не столько политиче­скими призывами, сколько средствами искусства, то есть не через разум, а через эмоции.

    В основу ритуалов было поставлено жертвоприно­шение — посредничество между человеком и богами, желаемым и действительным. На приносимое им ощу­щение сопричастности к мирозданию было указано в предыдущем разделе. На примере ритуала ашвамедха рассмотрим, как это ощущение достигалось.

    Свидетельство об ашвамедхе ("жертвоприношении коня") есть уже в древнейших гимнах "Ригведы", но описание самого ритуала, по-видимому, несколько ви­доизмененного, относится к более позднему времени и к иной, раннеклассовой, формации.

    Полный ритуал был дорогим и громоздким. Заказ­чиком его являлся раджа ("царь"), а конечная цель за­ключалась в обретении страной благополучия.

    Из царских (ранее из общинных) табунов выбирал-ся лучший конь и отпускался на волю. В течение года он бродил где хотел, но за ним в отдалении следовал отряд молодых воинов и объявлял царской любую зем­лю, где ступала нога коня. Древний смысл этого акта заключался, очевидно, в том, чтобы сделать жертвен­ное существо сопричастным ко всему мыслимому про­странству и времени, отождествить с годовым циклом, землей и небом над ней.

    Затем коня приводили к алтарю и здесь, в присут­ствии царствующей четы и допущенных к ритуалу, умерщвляли, заколов предварительно собаку, проводни­ка в царство Ямы. Кульминациями ритуала были сим­волическое бракосочетание царицы с жертвой, что должно было обеспечить воспроизводство народа, стад и полей, и сожжение сальника, что возносило коня к небесам и делало его "Излучающим" (о чем скажем дальше).

    Помощники главного жреца расчленяли коня на части и, вознося их на алтарь, произносили такие сло­ва: "Голова жертвенного коня — это поистине время рассвета, глаз — это солнце... туловище жертвенного коня — это год, спина — небо... пах — земля... ноги — дни и ночи, кости — звезды... Море — его привязь, мо­ре — источник рождения".

    Последние слова означали: морю жертвуется тот, кто вышел из моря. В этом был намек на носимый вол­нами праокеана "Золотой зародыш", из которого со­гласно "Ригведе" вышел Праджапати — "Отец су­ществ". С ним-то и отождествлялся жертвенный конь. При этом подразумевалось, что он сам приносит себя в жертву и из своего тела создает мироздание.

    Но смысл обряда еще не исчерпывался. Создавая миры, конь — Праджапати воссоздавал и себя, но уже в новом качестве, в качестве... года! Существо, сгус­ток пространства, преобразовывалось во время! "Он по­желал: да родится у меня второе тело!" И то, "что бы­ло семенем, стало годом". Воссозданное существо не имело пределов и формы, оно заполняло собой все мыслимое пространство Вселенной, становясь ее жизне­творящим принципом Вирадж — "излучающим". Семя же представлялось "блеском", вот почему именно ему надлежало быть основой воссоздания жертвенного су­щества. Но еще и потому, конечно, что в семени — со­средоточение возрождения жизни.

    Жертвоприношение коня в историческое — письмен-ное, рабовладельческое и феодальное время приравни­валось в Индии к человеческому жертвоприношению: пурушамедхе. Достоверных сведений о соответствующей практике нет. Однако исследователи не сомневаются, что в период переселения ариев, а тем более на их прародине такие жертвоприношения практиковались. Об этом свидетельствует помещенный в "Ригведе" "Гимн Пуруше", где на его теснейшую связь с ашва­медхой указывают, помимо прочего, такие слова:


    Ведь Пуруша — это Вселенная,

    Которая была и которая будет.

    От него Вирадж родилась,

    От Вираджи — Пуруша.


    Эта замкнутая в круг "кривая смысла" подчеркива­ет изначальность Пуруши ("человека"), его непосред­ственную связь со знакомым уже нам "Излучающим" Вселенной. Из членов Пуруши были созданы не только элементы мироздания, живые существа и общественные касты, но даже "гимн и напевы", "размеры" и "риту­альная формула", которые сопровождают обряд и дуб­лируют производимые действия...

    Следы жертвоприношения людей и коней в Причер­номорье III—II тысячелетий до нашей эры — не ред­кость. Вспомним соответствующие изображения из Каменной Могилы, первый Велико-Александровский кромлех, IV слой Высокой Могилы, Атманайский и Скворцовский курганы, курганы № 1 и № 2 у села Белозерка... Вспомним и то, что в Высокой и окрестных курганах удалось выявить тенденцию замены жертвен­ных людей каменными изваяниями.

    Пожалуй, наиболее близкие соответствия обряда пу­руша и ашвамедха обнаружены в курганах ямной куль­туры конца III тысячелетия до нашей эры, исследован­ных неподалеку от города Рени Одесской области, над одной из самых удобных переправ через Нижний Дунай (рис.26).



    Рис.26. Жертвенник со следами пуруша- и ашвамедхи у переправы через Нижний Дунай.


    Один из этих курганов, Чауш, рассмотрен был выше. Напомним, что в начале его сооружения вырыли яму в виде двух человекоподобных фигур, ориентированных головой на запад и на восток. В общем чреве фигур установили жертвенный столб. Спустя длительное вре­мя (около года) в яму уложили тушу молодого бычка или телки: символ молитвы. Этому захоронению предшествовали заклания и расчленения коня и человека. Часть обрубков костей человека была погребена под южной полой святилища, часть костей коня оказалась под скелетом телки. Остатки жертвоприношения смеша­ли с землей, которой заполнили воронку над культовой ямой. Это должно было символизировать всадника, ска­чущего на небеса по жертвенному столбу при поддерж­ке телки, молитвы (Брахмы)... После такого обряда курган стал использоваться для обычных погребений, перекрытых в конце особой досыпкой. Есть, однако, указания на то, что часть погребений — жертвенные.

    Наиболее выразительное из таких погребений было раскопано в соседнем кургане Цыганка. Оно распола­галось в обычной небольшой яме и на первый взгляд не выделялось из десятков так называемых перезахороне­ний. У западной стенки могилы лежал череп старика, а восточнее — три группы костей, уложенных наподобие скорченного человека. Однако они принадлежали не од­ному, а четырем людям различного пола и возраста, к тому же суставы были отбиты и костный мозг извле­чен. "Скелет старика" как бы моделировал четырехка­стовое общество — признак, особо выделенный в "Гим­не Пуруше".

    Практическое назначение ритуалов, запечатленных в Чауше и Цыганке, заключалось, очевидно, в том, что одно из арийских племен заняло слабо заселенную до них территорию и закрепило ее за собой, совершив ри­туалы "расчленения" и "воссоздания" себя на новой земле.

    Заключая беглое ознакомление с курганными мате­риалами, следует подчеркнуть одно обстоятельство. Вы­разительные жертвоприношения коней появляются позже человеческих, но в период угасания курганного обряда получают широкое распространение и почти вы­тесняют последние. Это произошло в середине II тыся­челетия до нашей эры, накануне переселения части арийских племен в Индию. А затем цепочки конских жертвоприношений потянулись из Причерноморья за Кавказ и Урал... Очевидно, тогда-то ашвамедха и заме­нила пурушамедху.

    Воздействие ритуала отчетливее всего прослеживает­ся при рассмотрении фигуры главного распорядителя ашвамедхи — верховного жреца-брахмана.

    На первый взгляд он молча наблюдал ритуал, лишь изредка его корректируя. На самом же деле брахман совершал огромную внутреннюю работу, уподобляя се­бя Праджапати и проходя путь отождествлений от коня до Вирадж. Он решал — желал — размышлял... он достигал единства в восприятии слова — действа — со­знания, отрешался от времени, пространства и причин­но-следственных связей, освобождался от оков обычного разума... он погружался в мир необычных видений, среди которых царили двойники, светила, волны и змее­подобные существа...

    Каждый участник ритуала, способный так же пере­строить свое восприятие, должен был следовать брах­ману. Ведь пройдя этим "путем богов", они достигали бессмертия. Но, увы, немногие, очень немногие облада­ли подобной силой самовнушения и способностью конт­ролировать подсознание. Для этого требовались десяти­летия изнурительных тренировок, усвоение громадней­шего объема ненужных вроде бы знаний, определенный образ жизни...

    Надо было не просто поверить, что солнце, к приме­ру, глаз, надо было ощутить и проникнуться, что это действительно так и никак не иначе и что сам ты уже начинаешь пылать и светиться... Как видим, абстракт­но-логическое мышление было здесь совершенно не к месту, а требования к образно-интуитивному (мифо­логическому) были чрезвычайно высоки. Это еще раз подтверждает крайний консерватизм индоарийского жречества. И показывает безнадежность современных любителей древних учений приобщиться к их существу: освободиться от абстрактно-логического сознания совре­менный человек не может, а такие попытки чреваты психической и социальной патологией...

    Но вернемся ко временам отдаленным.

    Сами жрецы тоже не рассчитывали приобщить всех соплеменников к "пути богов". Кто "так не знал", тот оставался на "пути предков" и бессмертия не достигал, хотя к вечности и бесконечности приобщался. Однако вступление на "путь предков" тоже было делом непро­стым и рассматривалось не иначе как преддверие выс­шего пути.

    С рациональной точки зрения эта градация выгля­дит так: низший путь — от весеннего равноденствия к летнему солнцестоянию; "выход за пределы года", то есть летнего солнцестояния, — это и есть искомое бес­смертие... сказка, наивная вера?! Но суть дела заклю­чалась, конечно, не в этом, а в прокладывании сложнейшей ассоциативной цепочки, ведущей из сознания в подсознание и выводящей обратно. Для этого-то и создавался тысячелетиями "наивный" обрядовый анту­раж, "бессмысленные" тексты, "несерьезные" ритуа­лы — призванные воздействовать, повторим еще и еще раз, на подсознание. Когда же сознание, психический строй мировосприятия изменились, а жреческая практика пришла в упадок — кавычки пали, и все действительно стало и наивным, и бессмысленным, и несерьезным. И только в Индии арийской культуре суждено было кое в чем сохраниться и даже получить продолжение. Но мы опять отвлеклись...

    Пурушамедха и ашвамедха призваны были восста­навливать единство человека и природы, которым есте­ственно владел охотник и собиратель, получивший его в наследство от животных предков людей, но которое, подобно змеиной коже, сходило с "воцарившегося" над природой и ступившего на путь цивилизации скотовода и земледельца... Существовали обряды попроще, но суть и была подобной пуруша- и ашвамедхе. Похожей оставалась и основная идея: жизнь человека уподоб­лялась продолжительной жертве, то есть саморастворе­нию во Вселенной.

    Человек рождался и воспринимался окружающими как очередное (но снова и снова единственное!) вопло­щение мифического предка, возвратившегося из поту­стороннего мира. Достигнув сознательного возраста, он проходил обряд посвящения, имитирующий нисхождение предка в потусторонний мир, подвиги в нем и выход в земной мир. Став хозяином очага (дома), человек начинал готовиться к вознесению на небеса, совершая множество годовых и всяких иных домашних и обще­ственных ритуалов. В конце концов он возносился в пламени и дыму погребального костра, зажженного от домашнего очага, причем обряд рассматривался как обновление, сопряженное с творением мира...

    Но довольно о ритуальной практике и ее назначении. Попытаемся проникнуть в святая святых, в апогей пер­вобытных представлений о бессмертии: увидеть, так ска­зать, практический результат.

    "Путь богов", ведущий к бессмертию, имел коллек­тивный и личный аспекты.

    Общественное, общекультурное и общеисторическое значение идеи бессмертия в советской науке основатель­нее всех разработал Я. Э. Голосовкер. Его конечный

    Вывод таков: "Для человека высшая идея постоян­ства — бессмертие. Только под углом зрения бессмертия возможно культурное, то есть духовное творчество. Утрата идеи бессмертия — признак падения и смерти культуры".

    В классовых обществах распорядителем бессмертия выступает религия. Она осеняет им государство, "божь­их наместников и посланцев" (священнослужителей и верховную власть), а также сулит его подданным: по­кладистым — райское бессмертие, строптивым — ад­ское. В бесклассовых обществах идея бессмертия мо­жет какое-то время замещаться надеждой на торжество справедливости и утверждение всеобщей гармонии. Та­кие идеи, сопряженные с личным приобщением к вели­кому делу, способны подвигать людей на героическое самопожертвование: "инстинкт самосохранения в плане биологическом уступает побуду самосохранения в плане духовном, воображаемом. Возникает готовность уме­реть для того, чтобы жить в грядущем, в памяти лю­дей..."

    Но увы! Рано или поздно наступает период подав­ления или угасания воображаемого бессмертия, и для его поддержания, для оптимального его обновления в следующий благоприятный период необходима гаран­тия: личное, реальное бессмертие. Возможно ли оно? Опыт мудрецов первобытности вселяет надежду на от­вет положительный. Но опять же, отнюдь не в совре­менном понимании "вечной жизни".

    Существенный шаг в выявлении первобытного пути к личному бессмертию сделан современным голланд­ским исследователем Ф. Б. Я. Кейпером. И сделан как раз на основе "Ригведы" и практики ведийских ритуа­лов, с привлечением новейших данных медицины и пси­хологии.

    Пробиться к личному бессмертию мудрецам удалось "путем богов", то есть через подсознание. (А чтобы ни у кого не возникла мысль: "А-а, все-таки бог!.." — на­помним еще и еще раз, что это были именно языческие боги. Которые, как мы уяснили выше, означали вселен­ские силы, по существу своему приближаясь к философ­ским определениям и имея к последующему господу богу классовых обществ примерно такое же отношение, как драгоценный камень к дешевой оправе.)

    Исследовательскую мысль Ф. Б. Я. Кейпера подтолк­нуло наблюдение, что бог-творец во всех религиях и предшествующем мифотворчестве фактически отстра­няется от дел после сотворения мира. Почему? И отчего такое глобальное единообразие представлений, более того — специфических деталей "мифа творения"?

    После рассмотрения существующих точек зрения и фактических данных ученый пришел к следующему вы­воду:

    "Сущность этого мифа вряд ли совместима с пред­положением о том, что в его основе лежит некая пер­вобытная наука, то есть объективное знание. Единствен­ная же альтернатива заключается в том, что он бази­руется на личных "откровениях" провидцев, каковые с психологической точки зрения надо рассматривать как состоящие из образов их подсознания, воспроизво­дящего результаты регистрации пренатального (пред­шествующего рождению. — Ю. Ш.) состояния".

    Действительно, календарные или медицинские по­знания можно отнести к "первобытной науке", они вы­текали из общественной практики. Но сведения о проис­хождении мира откуда?! Из практики собирателей? земледельцев? И почему именно праокеан и праостров, ассоциации с волнами и змеевидными существами, от­куда навязчивый образ двойников, повествующих о на­чале начал? Параллели их можно найти только в эта­пах развития плода.

    В начале книги мы, правда, показали зарождение курганного обряда в поймах рек. Но там же и подчерк­нули, что выразительные яйцеобразные и змеевидные конструкции появились в курганах много спустя, когда их строили уже на водоразделах или в степи. В "Риг­веде" мифы о змеевидных асурах тоже не самые древ­ние, а о змиеборце Индре — и вообще из наиболее поздних. То есть те представления, которые согласно историческому подходу должны были появиться еще у обитателей приречных долин, появились лишь у ушед­ших в степи кочевников! Ибо лишь к этому времени об­щественные противоречия достигли в их среде такого накала, что привели мудрецов к практике вскрытия под­сознания. (Здесь, как видим, тоже приемлем историче­ский метод исследования, но только не в таком упро­щенном ракурсе, как показано выше.)

    Известно немало археологических памятников пере­ходного (от доклассовых к раннеклассовым обществам) периода, в которых прямо-таки проиллюстрирован вы­ход мудрецов на уровень пренатальной памяти и чер-пание оттуда мифологических образов. Это произведе­ния так называемого шаманского (экстазного) типа, ко­торый, кстати, хорошо прослеживается и в "Ригведе".

    Советскому ученому Л. Р. Кызласову первому уда­лось приблизиться к их пониманию. Фактическим ма­териалом ему послужили странные композиции тазмин­ской культуры, распространившейся в Южной Сибири в начале III тысячелетия до нашей эры (рис.27).



    Рис.27. Зародыше- и змеевидные символы в различных культурах III тысячелетия до нашей эры.


    Они нанесены преимущественно на каменные из­ваяния, большинство из которых представляет... бере­менную луну! Над вздутым животом изображался бес­контурный лик (характерный признак Одного или Не­что, представленный и в "Ригведе") не то женщины, не то коровы. А над ним нередко наносились личинки-зародыши, сползающие вниз по каким-то особым "прото­кам". На тыльной стороне изваяния из Ташебинского могильника изображен источник "зародышей" — под­земное Солнце. В "Ригведе" оно именовалось, как помним, Савитаром — "живителем" и "побудителем" — и считалось едва ли не главным дарителем бессмертия.

    Если признать его связь с южносибирскими изобра­жениями, не обязательно овеществленную, она могла быть и психической, подсознательной, то возникает та­кая картина: зародыши (души предков) поднимаются на небо из подземного мира подобно водам Варуны и ниспадают оттуда вместе с осадками и солнечным све­том в виде особого излучения — Вирадж. Подобный пу­тепровод в "Ригведе" действительно представлен: в образе "небесной бадьи", черпающей ночью из потусто­роннего мира, а днем изливающей эти блага на зем­лю. Изображения такой бадьи (лодки, повозки) совме­стно с солнцем распространено практически во всех первобытных и древних культурах: от Египта до Скан­динавии, от Шумера до Южной Сибири, есть они и в "пирамидах степей".

    У сибирских шаманов "зародыши" именовались ку­тами и трактовались примерно так же, как Савитар и "небесная бадья" в "Ригведе".

    Другая самостоятельная группа археологических памятников с изображениями подобий яйцеклеток и сперматозоидов распространилась на Среднем Днепре в трипольской культуре IV—III тысячелетий до нашей эры. Здесь они представлены на расписной керамике и имеют скобкообразные контуры, ограничивающие гир­лянду "зародышей", и нередко сопутствуют реалисти­ческим изображениям животно- или человекоподобных существ. По определениям Б. А. Рыбакова, подобные композиции сочетаются обычно со знаками дождя и света. Как и сибирские, трипольские "зародыши" ни­чему известному из обыденной жизни не соответствуют, но зато как нельзя лучше передают подсознательную память о зачатии и внутриутробном развитии.

    Третья группа подобных по начертанию и смыслу изображений обнаружена на скалах у святилищ и об­серваторий армянского поселения Мецамор III—II ты­сячелетий до нашей эры, относящегося к позднейшим проявлениям куро-араксской и возникших на ее основе культур.

    Четвертая группа прослеживается на плитах приазовской Каменкой Могилы. Символы "зародышей" от­ходят здесь от уподобления личинкам-змейкам и более похожи на молниеобразные зигзаги. Подобные изобра­жения весьма характерны для подкурганной керами­ки — особенно катакомбной культуры, изобилующей следами анатомирования и сложнейших операций на мозге. Значительная часть таких операций, как уже от­мечалось, оканчивалась благополучно... Что искали и что находили в мозгу своих соплеменников первобытные лекари?

    Бессмертие, открывшееся мудрецам первобытности, имело таким образом не только воображаемые, но и вполне реальные свойства. Они, как и мы, усматривали в нем, прежде всего, возможность продления сознания за пределы телесного существования человека.

    Обычно в эти слова — продление сознания — вкла­дывается понятие о существовании памяти ("души") после гибели тела. Длительное время наука напрочь от­вергала такую возможность. Но теперь, с открытием биополей, ученые призадумались... О биополях судить я не буду — не специалист. В археологических памятни­ках очевидных следов их как будто бы нет (вот разве что грозы, которые сопровождали и захоронение и рас­копки "космического странника" из Высокой Моги­лы...). Однако следов проникновения жрецов в подсоз­нание много, об этом мы только что говорили. И теперь попробуем обобщить эти данные.

    Мудрецы первобытности не продлевали сознание, так сказать, по эталонному времени. Им открылся путь высвобождения "спрессованного" в подсознании време­ни. Они вводили соплеменников в ритуальный экстаз, позволявший переживать мироощущения не только с детства, но даже с момента зачатия и зарождения жиз­ни вообще. Тысячелетия, миллиарды лет "воспомина­ний" — это ли не "вечная жизнь"?! И не подлинное ли бессмертие обретал причащаемый подобным образом умирающий?

    Но следует оговориться: далеко не всякий, а лишь подготавливаемый на протяжении всей своей жизни умирающий, которым занимались к тому же спо­собнейшие и самоотверженнейшие мастера своего дела.

    Увы, врата бессмертия не распахнулись, а лишь при­открылись. И только в прошлое, что вполне отвечало консерватизму первобытной культуры, а не в будущее, без чего не может представить себе бессмертия человек современный.

    Воспоминания об отдельных, хотя довольно частых и повсеместных успехах жрецов по "освобождению ду­ши из бренного тела" обросли мифами и уподобились воспоминаниям о наиболее удачных проводах "космиче­ских странников". Но ни те, ни другие, как, впрочем, и всякий феномен, в апогее существовать не могли и, не развиваясь дальше, стали вырождаться. Чтобы, погру­зившись почти уже в полное забвение, оказаться поня­тыми на фоне современной психиатрии и космонавтики.

    Все это должно было произойти и происходит в про­цессе диалектического сближения первобытного и сов­ременного сознания, постепенно отходящего от жестких абстрактно-логических схем и вновь (но уже на высшем уровне) обретающего образно-интуитивное видение мира. Ученые с удивлением стали обнаруживать вдруг, что "современная математическая физика со всей гени­альной сложностью своих математических фигур в кон­це концов приходит к упрощению и как бы возвращает­ся к полуинстинктивному мироощущению первобытного сознания", что "существует известный параллелизм мыслительных ходов в современной физике, а также в мифологических древневосточных философских миро­представлениях" и т. п.

    Современные мыслители Н. Ф. Федоров, Я. Э. Голо­совкер, Ф. Б. Я. Кейпер и другие, высказывания которых приводятся в нашей книге, — все настойчивее призывают возродить идею бессмертия, без которой немыслимо су­ществование ни человека, ни человечества. Именно боязнью смерти объясняется девальвация духовности и многие другие беды современной культуры. Неверно сводить этот страх к угрозе термоядерного истребления цивилизации: сама эта возможность вытекает, в конеч­ном итоге, из суммирования миллиардов индивидуаль­ных ужасов не перед гипотетической всеобщей, а перед абсолютно реальной собственной гибелью. Так что оп­ределение зарубежного ученого М. Элиаде, назвавшего современную культуру "Ужасом Истории", не лишено оснований.

    "Современная "секуляризованная" (освобожденная от церковных влияний. — Ю. Ш.) жизнь западного мира не имеет ничего равного архаическим обрядам, которые давали возможность человеку через определенные про­межутки уничтожить время и переживать обновление своего мира", — отмечает Ф. Б. Я. Кейпер. Не воспо­минаниями ли о подобных обрядах объясняется всемир­ная популярность, предпочтение иным праздникам именно Нового года? И не тяга ли к духовности и бес­смертию обращает к религии вполне просвещенных лю­дей? "...Открытие пренатального мира (мироощущений, предшествующих рождению человека. — Ю. Ш.) совре­менной психиатрией, если ее данные окажутся верными, будет означать огромное расширение внутреннего мира человека. Если современная наука подтвердит, что воз­можно припомнить и снова пережить начало собствен­ного существования, культурное воздействие такого раз­вития вряд ли можно переоценить. Кажется, что совре­менные художники сейчас одними из первых исследуют интуитивно путь, ведущий к миру, который был забыт и индивидуально, и западной культурой, и снова откры­вают возможности расширения сферы человеческого знания".

    Я привел эту цитату не потому, что солидарен с ав­тором; вопреки ему я настаиваю на том, что надо не повторять опыт древних мудрецов в обращении к прошлому, а искать новый путь в бессмертие — буду­щее. Об этом я сказал выше. А цитату привел затем, чтобы проиллюстрировать мысль: начался всемирный поиск реального бессмертия; поиск, не нуждающийся в услугах обветшалой религии, поиск средствами науки и культуры.


    ПРОЩАНИЕ С КОСМИЧЕСКИМ СТРАННИКОМ

    Прошло девять лет. Судьба подарила мне новую встречу с курганами группы Высокой Могилы, я вновь оказался на полях Староселья.

    Вернулся я сюда, увы, не на белом коне.

    Во время раскопок, подготовки отчета и первых до­кладов о сути Высокой не было еще известно ни о древ­нейших отечественных обсерваториях и календарях, ни о ритуалах "проводов в космос" — научные публикации об этом появились лишь с конца 70-х годов... К этому времени я и двое-трое единомышленников, очутившись, так сказать, в авангарде прогресса, стяжали уже стой­кую славу чудаков-фантазеров. Мы оказались первыми ласточками отечественной астроархеологии — новой науки о космических познаниях древних, а коллеги, не успев разобраться, причислили нас к адептам так называемой "фантастической археологии"... Я это не за­тем, чтобы оправдаться или вызвать сочувствие: я о прозрении — мучительном, долгом...

    Староселье за прошедшие годы изменилось мало. Все так же пахло степной полынью и цветущей акацией, темно-зеленые ночи ряснели золотистыми звездами, по­хожими на полновесные зерна — сумей лишь собрать!.. Вот только на полях, возле запаханных останков Мо­гилы, виднелись крылья дождевальных машин.

    Приходили на раскопки, как раньше, разные люди: интересовались, давали советы, вспоминали, не узнавая меня. То, совсем недалекое прошлое обросло легендами про золотого коня и пещеры "аж до самого берега", про бравых кандидатов наук, которые — нам не в при­мер — видели сквозь землю и угадывали все наперед... В конце концов я попросил знакомого еще с прошлых лет агронома организовать для колхозников лекцию.

    Собрались в тракторной бригаде, перед началом ра­боты.

    Я волновался — отчет перед людьми, живущими на той самой земле, — и начал издалека, пытаясь раскрыть разницу между старинными представлениями и новей­шими знаниями:

    — На Киевщине, под Переяслав-Хмельницким стоит воспетый Тарасом Шевченко курган. И если вы пройде­те в расположенный неподалеку Музей народной архи­тектуры, то экскурсовод обязательно расскажет вам предание о том, что степные могилы сооружались каза­ками: каждый из проходившего войска высыпал над павшим шапку земли. Это — поэтический образ из не­далекого прошлого. Но затем вам покажут похожий на мавзолей павильон, где хранятся материалы Высокой Могилы из-под вашего Староселья. И вы увидите под­линное содержание древнейших курганов, поймете исто­ки современных представлений о человеке и мире...

    Агроном порывается что-то спросить. "Подожди!" — прошу его взглядом.

    — Особое внимание прошу вас обратить на такую вот схему, которая висит в том музее, — показываю лист с разноцветными изображениями захоронения, кре­стообразной досыпки над ним и расходящимися от до­сыпки лучами-дорогами. — Это пракосмонавт.

    — Да-да! — стараюсь снять недоверчивые ухмылки присутствующих. — Давайте рассмотрим. Начнем с до­сыпки: с черноземного круга, в который вписан крест из желтого лесса. Подобными знаками изображали Солнце... отсюда и крест. От Солнца-кургана отходят двенадцать лучей, по числу месяцев года. Это и символ Вселенной, и для практических целей: в качестве ка­лендаря. Кому будет интересно, я потом растолкую... а сейчас скажу только, что дороги-лучи были ориенти­рованы по зодиаку и каждая из них связана с опреде­ленной датой: эти вот — с осенними датами, эти — с зимними... с весенними... летними. Да, а само погребе­ние, как видим, находится в зимнем секторе Солнца-Вселенной! Видите?.. А теперь обратим внимание на расположение колес относительно головы погребенного: они повторяют направления тех дорог, которые связа­ны с весной и летом. Идея понятна?



    Рис.28. Символы небесных колесниц в Высокой и Каменной Могилах, а также на шумерской печати.


    — Переезд из плохого времени года в хорошее? — подхватил агроном.

    — Не только!.. Но и от смерти-зимы к весне-вос­кресению. И учтите: по звездным путям, под покрови­тельством Солнца, на магической семиколесной повоз­ке, в дыму и пламени погребальных костров... Вот от­куда происходят мифы об огненных колесницах!..

    — Что, именно из нашей Могилы?!

    — Ну, конечно же, нет! Календари, повозки... Все народы раньше или позже к этому приходили. Вот тут есть и крест, и двенадцать дорог, и вознесение... а до рождества Христова еще две с половиной тысячи лет!..

    — Гляди же ты! — покрутил головой седой, но мо­ложавый еще тракторист, мой давний знакомый.

    — Это что ж, царь какой-нибудь был? — поднял руку паренек в прожженной робе.

    — Да нет, представитель народа. Посланник за не­бесными благами: солнцем, дождем... А царей тогда еще не было. Эпоха так называемого первобытного комму­низма...

    — Товарищи! — приподнялся парторг. — Времени у нас мало. Давайте прослушаем лектора. А вопросы потом.

    Но я потерял уже нить. А ведь что-то очень важное хотел здесь сказать! — людям, живущим на той самой земле.

    — Да-а... так я начал с музея в Переяслав-Хмель­ницком. Там стоит еще деревянный собор, а в нем — музей истории освоения Космоса. Это как раз напро­тив павильона с материалами Высокой Могилы. Там есть даже скафандр Гагарина — первого на Земле космонавта! И есть фотография советско-индийского экипажа...

    Нет, надо бы мне начать с другого конца.

    — Вы, конечно, не знаете, кто начал строить курга­ны? А начали строить их арии...

    — Арийцы? — вскинулся седой тракторист.

    — ...арии, — повторил я с нажимом. Парторг, обер­нувшись к нему, выразительно постучал по наручным часам.

    Да, время... времени мало!

    — Это было, как вы понимаете, задо-олго до по­следней войны. Фашисты просто напялили древнее имя... Ариями называли себя племена, стекавшиеся в Причерноморские степи со Среднего Днепра, с Балкан и Кавказа. Они несли сюда свой язык и культуру, сме­шивались, являли здесь новое — курганный обряд, на­пример... А затем, три с половиной тысячелетия назад наступила долгая засуха, и степь не смогла кормить уже столько народу. Началось одно из великих пересе­лений народов, и часть причерноморских ариев дошла аж до Индии. Так вот: в Индии сохранился с тех пор сборник священных гимнов "Ригведа". И там есть ми­фический образ верховного солнечного божества Сурьи...

    Я снова поднял схему с погребением пракосмонавта и, указывая на детали его погребения, продекламиро­вал:

    Запряг Сурья семь

    Чистых дочерей колесницы.

    На них, самозапрягающихся, ездит он...

    — Есть и другие соответствия... И вот, представьте себе, что на комбинезоне первого индийского космонав­та Рамеша Шармы было как раз изображение мчаще­гося по небу Сурьи!

    Растеклась не совсем понятная для меня тишина. Наверное, люди пытались понять; своя земля, Переяс­лав, война, Могила, космонавтика, Индия...

    — Да-а... Ну, я вижу, товарищ парторг поглядывает на часы, так что задерживать вас больше не стану. О других чудесах Высокой Могилы я вам расскажу... если пригласите, конечно.

    — Пригласим, пригласим, — пообещал, подняв­шись, агроном. — А сейчас, знаете же: летний день год кормит... Вопросы, товарищи, будут?.. Что, нету? Тогда у меня...

    Он повернулся ко мне и с негодованием высказал то, что волновало его, видно, с самого начала незадав­шейся лекции:

    — Вот вы тут сказали... Почему это наши ценности, да в какой-то Переяслав попали?

    Этот вопрос я ожидал. Я его спровоцировал. И те­перь нарочито спокойно ответил:

    — А я предлагал. И председателю вашему, и в райком ваш писал... А директор Переяслав-Хмельниц­кого Государственного историко-культурного музея-за­поведника... словом, Сикорский — оперативный мужик!.. Адрес его я вам дам. Будете ездить к нему на экскур-сии, чтобы посмотреть па памятники из своего Старо­селья.

    — А-а!.. — с досадой отмахнулся Носенко.

    Я выждал паузу, скатал схемку погребения пракос­монавта и не удержался от вздоха:

    — Ну, если вопросов больше не будет...

    — У меня! — потянул руку сварщик. — А какой в этом смысл?

    — Как в том анекдоте! — выкрикнул кто-то. — "Во­прос и резолюция..."

    Все засмеялись. Кроме меня и задавшего вопрос па­ренька.

    — Да анекдоты мы зна-аем! — нимало не смутив­шись, откликнулся он. И, поднимаясь, продолжил: — Я спросил о конкретном эффекте. Что дают современ­ные, реальные полеты в космос — мы знаем: метео­служба, геология, агротехника даже... А вот какую пользу приносили те, воображаемые полеты?

    Лица присутствующих снова заинтересованно обра­тились ко мне.

    — Связи же! — удивился я их недогадливости. — Связи между человеком и обществом, обществом и при­родной средой, жизнью и смертью...

    — Ну-у, — разочарованно протянул паренек. — Я же о практической пользе спросил...

    — Время, товарищи, время! — подняв руку с часа­ми, сказал парторг. И по рядам присутствующих побе­жал деловой говорок.

    ...Я пошел на курганы тем самым проселком, кото­рым хаживал еще вчерашним студентом. На душе был осадок, и белый свет мне казался не мил.

    "Вот о чем надо было — о связях! — упрекал я се­бя. — Сказать, что они — это так же "практично", как воздух и свет: мы замечаем их, когда не хватает!.. И обязательно сказать о диалектической спирали исто­рии, о связях между доклассовым прошлым и бесклас­совым будущим!"

    Мысль была настолько сильна, что я даже оглянул­ся назад, на оставленную бригаду "Рассвета". Но от­туда уже доносился шум деловой, обычной жизни. Хо­рош был бы я, возвратившись и крикнув: "Товарищи!.."

    Я даже рассмеялся, представив такое... и продолжил свой путь. А чтобы не так скучно было идти, подобрал брошенный кем-то из ребятишек прутик и принялся сшибать макушки подступавшей к дороге сурепки. Сек и под взмах приговаривал:

    — Сам виноват!.. С-сам виноват!..

    "Потому как не сумел донести. А теперь вот хоть криком кричи. Да, хоть криком!.."

    И тут я вспомнил: было дело — кричал. Это когда Петрович напоролся на засыпанный землею блиндаж, и между ножом и гусеницей зарябили оперения мин. Я успел, я заметил и заорал во всю мочь:

    "— Сто-ой!! Не сюдаа-а!!!"

    А бульдозерист ни сном ни духом не ведал о том, что знал уже я, и, не понимая моего нетерпения, скалил отблескивающие металлом неровные зубы... Сейчас я захотел все припомнить, но видел лишь руку, неспешно тянущуюся к рычагу...

    Тогда я заставил себя вспомнить другое. И, вгляды­ваясь в бугрящиеся под озимым полем, под крылами дождевальных "фрегатов" останки Высокой, обратился к ним словами древнего гимна:


    Солнце — мои глаз,

    ветер — дыхание,

    воздух — душа,

    земля — мое тело.









    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх