Загрузка...



  • 3.1. ВВЕДЕНИЕ
  • 3.2. ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ. СНОВА Н. МАКЬЯВЕЛЛИ
  • 3.3. ПРОВИДЕНЦИАЛИЗМ НЕ СДАЕТСЯ: Ж.Б. БОССЮЭ
  • 3.4. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ДЕТЕРМИНИЗМА
  • 3.4.1. Вводное замечание
  • 3.4.2. Предтечи (Гиппократ, Аристотель, Полибий)
  • 3.4.3. Снова Ж. Боден
  • 3.4.4. Ф. Бэкон, У. Темпл, Б. Фонтенель
  • 3.4.5. Ж.-Б. Дюбо
  • 3.4.6. Ш. Монтескье
  • 3.5. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДЕМОГРАФИЧЕСКОГО ДЕТЕРМИНИЗМА: К. ГЕЛЬВЕЦИЙ, А. БАРНАВ
  • 3.6. ФРАНЦУЗСКИЕ МАТЕРИАЛИСТЫ XVIII В. И ПОРОЧНЫЙ КРУГ В ИХ РАССУЖДЕНИЯХ ОБ ОБЩЕСТВЕ И ЕГО ИСТОРИИ
  • 3.6.1. Французские материалисты XVIII века
  • 3.6.2. От человеческих действий к общественному мнению
  • 3.6.3. От общественного мнения к общественной среде, а от нее — снова к общественному мнению
  • 3.6.4. Порочный круг: попытки его разорвать
  • 3.6.5. Социоисторический идеализм
  • 3.7. ПРОБЛЕМА СВОБОДЫ И НЕОБХОДИМОСТИ НА СТЫКЕ ВЕКОВ (XVIII - XIX ВВ.)
  • 3.7.1. Абсолютный детерминизм: что это означает для истории
  • 3.7.2. Абсолютный детерминизм и волюнтаризм; как они могли совмещаться
  • 3.7.3. Снова И. Гердер
  • 3.7.4. Вольтер — историк
  • 3.7.5. Волюнтаризм как теоретическое обоснование борьбы против существующего строя
  • 3.7.6. Великая Французская революция и крушение волюнтаризма
  • 3.7.7. Проблема свободы и необходимости в философии истории Г. Гегеля
  • 3.8. ФРАНЦУЗСКИЕ ИСТОРИКИ ЭПОХИ РЕСТАВРАЦИИ: ОТКРЫТИЕ ОБЩЕСТВЕННЫХ КЛАССОВ И КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ
  • 3.8.1. Предтечи (от Платона до Вольнея)
  • 3.8.2. Эпоха Реставрации
  • 3.8.3. От изучения революции — к исследованию борьбы классов
  • 3.8.4. Из-за чего борются классы?
  • 3.8.5. Общественные классы: что это такое?
  • 3.8.6. Имущественные отношения
  • 3.8.7. Народные массы и выдающиеся личности
  • 3.8.8. Классовая борьба — историческая закономерность
  • 3.8.9. История как объективный, закономерный процесс
  • 3.8.10. Проблема происхождения общественных классов
  • 3.8.11. Что помешало французским историкам Реставрации пойти дальше?
  • 3.9. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ И ОТКРЫТИЕ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ
  • 3.9.1. Почему экономические отношения могли быть открыты только с возникновением капитализма?
  • 3.9.2. Возникновение политической экономии. Меркантилизм
  • 3.9.3. Начало классической политической экономии: У. Петти, П. Буагильбер, Ф. Кенэ, Ж. Тюрго
  • 3.9.4. Создатели теоретических систем: А. Смит и Д. Рикардо
  • 3.10. ПРОБЛЕМА НИЩЕТЫ, ОБЩЕСТВЕННЫХ КЛАССОВ, КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ И ДВИЖУЩИХ СИЛ ИСТОРИИ В ТРУДАХ АНГЛИЙСКИХ МЫСЛИТЕЛЕЙ КОНЦА XVIII - НАЧАЛА XIX ВЕКОВ
  • 3.10.1. Вводное замечание
  • 3.10.2. Дж. Таунсенд
  • 3.10.3. У. Годвин
  • 3.10.4. Т. Мальтус
  • 3.10.5. Ч. Холл
  • 3.10.6. П. Рейвенстон, У. Томпсон, Дж. Грей, Дж. Брей
  • 3.11. КОНЦЕПЦИИ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ АНГЛИЙСКИХ ЭКОНОМИСТОВ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА
  • 3.11.1. Т. Годскин
  • 3.11.2. Р. Джонс
  • 3.12. СНОВА Л. СЕН-СИМОН
  • 3.13. МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ ИСТОРИИ И ПРОБЛЕМА ОСНОВЫ ОБЩЕСТВА И ДВИЖУЩИХ СИЛ ИСТОРИИ
  • 3.13.1. Был ли К. Маркс экономистом и знатоком капиталистической экономики?
  • 3.13.2. Открытие социальной материи
  • 3.13.3. Постановка и решение проблемы источника развития производительных сил общества в работах Г.В. Плеханова, П.Б. Струве, A.A. Богданова, П.П. Маслова, К. Каутского, Н.И. Бухарина
  • 3.13.4. Источник развития производительных сил при капитализме
  • 3.13.5. Проблема некапиталистических экономических систем и ее решения
  • 3.13.6. Экономическая этнология (экономическая антропология)
  • 3.13.7. Значение теории первобытной экономики для материалистического понимания истории вообще, для решения проблемы источника развития производительных сил в частности
  • 3.13.8. Проблема взаимоотношения между производительными силами и производственными отношениями
  • 3.13.9. Исторический материализм и проблема свободы и необходимости в истории
  • 3.14. ИНЫЕ (КРОМЕ МАРКСИСТСКОЙ) СОВРЕМЕННЫЕ КОНЦЕПЦИИ ОСНОВ ОБЩЕСТВА И ДВИЖУЩИХ СИЛ ИСТОРИИ
  • 3.14.1. Экономический детерминизм, экономический материализм и вообще экономический подход к истории (от Дж. Миллара, Р. Джонса и Дж. Роджерса до Э. Лабрусса и У. Ростоу)
  • 3.14.2. Географический детерминизм и иные, близкие к нему концепции (Т. Бокль, Э. Жюйар, Л.И. Мечников, Ф. Ратцель, Э. Семпл, X. Маккиндер, А. Мэхэн, А.Л. Чижевский и др.)
  • 3.14.3. Демографический детерминизм (Л. Гумплович, А. Кост, Э. Дюркгейм, Д.И. Менделеев, A.A. Богданов, Р. Карнейро, О. Дуглас, Дж. Матрас, Дж. Саймон, Л. Шевалье, Н.И. Моисеев и др.)
  • 3.14.4. Технический, или технологический, детерминизм (Л. Уайт, Г. Ленски, О. Тоффлер и др.)
  • 3.14.5. Экологический детерминизм (Дж. Кларк, Дж. Стюард, М. Харрис, Э. Ле Руа Ладюри, Э.С. Кульпин и др.)
  • 3.14.6. Классический волюнтаризм (Т. Карлейль, П.Л. Лавров, Н.В. Шелгунов, X. Ортега-и-Гассет, К. Поппер, Л. Мизес и др.)
  • 3.14.7. Конспиративистский вариант волюнтаризма (концепции заговора от С.А. Нилуса до Е.Т. Гайдара)
  • 3.14.8. Концепции определяющей роли социально-духовного фактора (Л. Блан, П. Сорокин, К. Ясперс, М. Хайдеггер, Ф. Фукуяма, школа «Анналов» и др.)
  • 3.14.9. Биологические и социально-биологические концепции (Э. Уилсон, Ж. Дюби, И.П. Павлов, 3. Фрейд, В. Райх и др.)
  • 3.14.10. Провиденциализм и русская религиозная философия конца XIX — начала XX вв.
  • 3.14.11. Концепции угасающей или пульсирующей силы общественного развития (Ж. Гобино, H.A. Васильев, О. Шпенглер, А. Тойнби, Л.Н. Гумилев и др.)
  • 3.14.12. В заключение: еще о многофакторном подходе к развитию общества
  • * * *
  • 3. ИСТОРИЧЕСКАЯ И ИСТОРИОСОФСКАЯ МЫСЛЬ В ПОИСКАХ ОСНОВЫ ОБЩЕСТВА И ДВИЖУЩИХ СИЛ ИСТОРИИ

    3.1. ВВЕДЕНИЕ

    По мере развития исторической науки перед ней с неизбежностью встают два тесно связанные вопроса. Первый из них — почему данное общество является именно таким, а не иным, чем определяется его качество, его специфика. Это вопрос об основе, фундаменте общества. На него возможны различные ответы.

    Можно выделить два основных подхода к решению этой проблемы. Первый состоит в том, что из множества явлений выделяется одно, которое и объявляется основополагающим, основообразующим фактором. Это — однофакторный (монофакторный) подход. В литературе его нередко называют монистическим. Согласно другому характер общества определяется взаимодействием множества в принципе одинаково важных факторов. Это многофакторный (полифакторный) подход. В литературе его принято называть плюралистическим.

    Однофакторный подход не обязательно исключает существование и иных, кроме выделенного в качестве основополагающего, факторов, воздействующих на общество. Но последние лишь влияют на общество (влияющие факторы), определяет же его качественную особенность только один фактор — основополагающий.

    Возможен и такой взгляд, согласно которому в основе всех общественных явлений лежит один и только один фактор, но сам этот фактор в свою очередь определяется каким-то другим, отличным от него фактором — подосновообразующим. И такая иерархия факторов не обязательно должна ограничиваться лишь двумя этажами. Уровней может быть и больше. Такой подход может быть назван иерархофакторным, или этажнофакторным.

    Вторая проблема, которая с неизбежностью рано или поздно встала перед историками, это вопрос о том, что определяет развитие общества, т.е. вопрос о движущих силах истории. Данную проблему историки чаще всего не отделяли от вопроса об основе общества. Соответственно и предлагаемые ее решения не отличались от решений первой проблемы.

    Люди, которые выделяли в качестве основы общества один фактор, чаще всего рассматривали его одновременно и как движущую силу истории. Для них понятия основополагающего фактора общества и движущего фактора истории полностью совпадали. В подобном случае однофакторный подход к решению первой проблемы был тем самым и точно таким же подходом к разрешению второй проблемы. И здесь тоже возможно было признание нескольких факторов, один из которых определяет общественное развитие (движущий фактор), а остальные более или менее существенно влияют на него (влияющие факторы).

    Что же касается многофакторного подхода к решению вопроса об основе общества, то он всегда одновременно был и многофакторным подходом к решению проблемы движущих сил истории. Своеобразный характер приобретает иерархофакторный подход. Признается, скажем, один и только один основополагающий фактор. Как само собой разумеющееся принимается, что изменение этого фактора влечет за собой преобразование всего общества. Но причину изменения основополагающего фактора ищут не в нем самом, а в каком-то ином, отличном от него факторе. В таком случае понятия основы общества и его движущей силы отделяются друг от друга.

    Многофакторные концепции общества и истории не поддаются сколько-нибудь точной классификации. Однофакторные концепции, в которых в качестве определяющего и/или движущего фактора выделяются объективно существующие явления или комплексы явлений и которые поэтому нередко именуются детерминистическими, чаще всего классифицируются по выделяемому фактору. В качестве примера можно назвать географический детерминизм, демографический детерминизм, экономический детерминизм и т.п. Но иногда такое название присваивается и концепциям, в которых из массы объективных факторов выделяется не один, а два или даже больше: техно-экологический детерминизм, демо-техно-экономо-экологический детерминизм и т.п.

    Некоторые исследователи, объявляя основополагающим и/или движущим фактором общества тот или иной комплекс явлений, в то же время никак не раскрывают источник его развития. И когда вопрос об этом источнике все же встает, то в результате за спиной провозглашаемого фактора встает иной фактор, который автором открыто не признается, но который реально выступает у него в качестве конечно определяющего.

    Проблема движущих сил или факторов исторического процесса встала перед исследователями не сразу. И первыми ее более или менее четко поставили не историки, а философы. Вот, что писал, например, Платон в своих «Законах»:

    «Афинянин. Не правда ли, тысячи государств возникали в этот промежуток времени одно за другим, и соответственно не меньшее число их погибало. К тому же они повсюду проходили через самые различные формы государственного устройства, то становясь большими из меньших, то меньшими из больших или худшими из лучших и лучшими из худших.

    Клиний. Это неизбежно.

    Афинянин. Не можем ли мы вскрыть причину этих перемен? Быть может, тогда мы скорее получим указание относительно возникновения государственного устройства и происходящих в нем перемен.

    Клиний. Отлично, надо постараться сделать это».1 Платон. Законы // Соч. в 3-х т. Т. 3. Ч. 2. М., 1972. С. 144-145.

    Платону, конечно, эту проблему решить не удалось. Но он, по крайней мере, ее поставил. Историки же первоначально, как правило, ограничивались лишь поисками причин исторических событий. Так как исторические события складываются из действий людей, а человеческая деятельность является сознательной и целенаправленной, то естественным было в поисках причин исторических событий обратиться к выявлению мотивов действий людей и целей, которые они перед собой ставили. Так возник первоначальный теоретически совершенно не осмысленный волюнтаристический подход к истории. Главное внимание историками, конечно, уделялось сознанию и воле выдающихся личностей. Именно их историки рассматривали как творцов истории. Однако этот первоначальный стихийный исторический волюнтаризм стал постепенно дополняться в дальнейшем и вытесняться иными представлениями.

    Осознание того, что ход и исход человеческих действий нередко не зависел от сознания и воли людей, заставило историков ввести понятие судьбы, как в виде фатума, рока, так и в обличье фортуны, везения или невезения. Так постепенно историки в иллюзорной форме начали осознавать, что в исторических событиях, являющихся результатами деяний людей, проявляется исторический процесс, который идет по законам, не зависящим от воли и сознания людей.

    Не повторяя всего сказанного о понятии судьбы в разделе об античной исторической науке (2.2.5), напомним лишь, что развитие этой идеи получило в античном мире завершение в философско-исторической концепции Августина Аврелия. Создав первую в истории человеческой мысли концепцию всемирной истории как единого процесса, Августин Аврелий попытался решить вопрос о движущей силе этого процесса. Этой силой, по его убеждению был бог. История человечества представляет собой реализацию божественного промысла. Провиденциализм по самой своей сути предполагал абсолютную предопределенность исторического процесса. И сразу же вставал вопрос: если ход истории в целом полностью предопределен, то являются ли полностью предопределенными исторические события, в которых он проявляется? Это был одновременно вопрос о том, насколько свободными являются люди в своих действиях, насколько свободной является их воля.

    Августин Аврелий посвятил проблеме свободы и необходимости немало страниц своего философско-исторического труда «О граде божьем». Но все его попытки совместить провиденциализм с допущением свободы воли человека оказались тщетными. В конечном счете он с неизбежностью пришел к полному фатализму.

    3.2. ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ. СНОВА Н. МАКЬЯВЕЛЛИ

    Античный мир погиб, но идея провиденциализма не только не исчезла, но, напротив, стала безраздельно господствовать в средневековой преисториологии. Вызов ей был брошен тогда, когда с началом Возрождения снова стала возникать историческая наука. Историки-гуманисты в большинстве своем отвергали провиденциализм. Они исходили из того, что все исторические события имеют естественные и только естественные причины, и занимались поисками этих причин. И понятно, что эти причины они стали искать в головах людей. Отсюда вытекало определенное представление о задачах историков, которое господствовало не только в эпоху Возрождения, но и в последующие два века.

    Оно получило достаточно четкое выражение в труде французского аббата Сезара Ришара де Сен-Реаля (1639—1692) «Пользование историей» (1672). Как писал последний, «знание вообще состоит в знании причинно-следственных связей, ибо знать — значит знать вещи по их причинам; также знать историю — значит знать людей, которые (своими действиями) и дают содержание историческому процессу, судить об этих людях...».2 Цит.: Лаппо-Данилсвский A.C. Методология истории. Вып. 1. СПб., 1910. С. 25.

    Более пространно эти идеи были изложены в труде известного в свое время французского специалиста по методологии истории Никола Ленгле дю Френуа (1674 — 1755) «Метод изучения истории», увидевшем свет в 1713 г. «Изучать историю, — утверждал он, — значит изучать мотивы, мнения и страсти человека, чтобы проникнуть во все тайные причины его деятельности, все его пути и изгибы его души, наконец, чтобы узнать все иллюзии, которые овладевают его духом и неожиданно для него самого волнуют его сердце; одним словом, чтобы добиться познания самого себя в других».3 Цит.: Там же

    Но чисто волюнтаристское объяснение исторических событий было для историков-гуманистов явно недостаточным. В результате в их понятийный аппарат снова вошло понятие судьбы. Чаще всего это было понятие не судьбы-фатума, а судьбы-фортуны. И дело было даже не в том, что судьба-фатум слишком походила на провидение, сколько в том, что судьба-фортуна оставляла место для известной свободы действий человека. Фортуну можно было оседлать, использовать в интересах человека.

    Известную роль играла фортуна в исторических построениях Н. Макьявелли. К этому понятию он неоднократно обращается в «Государе»4 Макиавелли Н. Государь. М., 1990. С. 19-20, 43, 45, 53, 64, 73-74, 76.. Оно для него ценно постольку, поскольку исключает, с одной стороны, полный фатализм, с другой, полный волюнтаризм. Выступая с критикой провиденциализма, Н. Макьявелли пишет: «И однако, ради того, чтобы не утратить свободы воли, я предположу, что, может быть, судьба распоряжается лишь половиной наших дел, другую же половину, или около того, она представляет самим людям».5 Там же. С. 74.

    Но в своем понимании хода истории Н. Макьявелли одними лишь общими рассуждениями о судьбе не ограничивался. Выше уже говорилось, что он придерживался идеи циклической смены форм государственного устройства. Тем самым история не сводилась им к потоку событий. Этот поток шел по определенному руслу и в нем прослеживался определенный порядок. Смену форм государственного строя, причем закономерную, нельзя было объяснить, не переходя от событий к тому, что находило проявление в них, т.е. к историческому процессу. Нельзя было ограничиваться поисками одних лишь мотивов действий тех или иных отдельных людей. Нужно было искать более глубокие факторы. И в этом отношении Н. Макьявелли сделал существенный шаг вперед.

    Он обратил внимание на политическую борьбу, которая была свойственна и античным полисам, и городам-государствам Италии эпохи Возрождения. В предисловии к «Истории Флоренции» Н. Макьявелли, характеризуя труды своих предшественников - Леонардо Бруни и Поджо Браччолини (1380-1459), писал, что при ознакомлении с ними «обнаружилось, что в изложении войн, которые вела Флоренция с иноземными государями и пародами, они действительно проявили должную обстоятельность, но в отношении гражданских раздоров и внутренних несогласий и последствий того и другого они многое вовсе замолчали, а прочего лишь поверхностно коснулись, так что из этой части их произведений читатели не извлекут ни пользы, ни удовольствия».6 Макьявелли Н. История Флоренции. М., 1973. С. 9.

    У Н. Макьявелли эти гражданские раздоры и внутренние несогласия находятся в центре повествования. Политическая борьба была борьбой политических партий и стоящих за ними политических сил. А за борьбой политических сил скрывалось различие интересов. Борющимися силами были группы людей, имевших разные интересы. «Ибо нет города, — писал Н. Макьявелли, — где бы не обособились эти два начала: знать желает подчинять и угнетать народ, народ не желает находиться в подчинении и угнетении...».7 Макиавелли Н. Государь... С. 29.

    У Н. Макьявелли все время проскальзывает понимание того, что различие интересов борющихся групп было прежде всего связано с различием имущественного положения составляющих их людей и что в основе борьбы лежит стремление одних сохранить, других изменить это положение. Однако какая-либо определенная концепция у него отсутствует. Создать таковую в его время было еще невозможно.

    Переходя к изложению истории своего отечества, Н. Макьявелли пишет, что «...Во Флоренции раздоры возникали сперва среди нобилей, затем между нобилями и пополанами и, наконец, между пополанами и плебсом».8 Макьявелли Н. История Флоренции... С. 10.Раздоры между гвельфами и гибеллинами способствовали полному ниспровержению аристократии, которое произошло около 1343 г. Но в это время возникают противоречия внутри самого «народа» (popolo) - между старшими и младшими цехами. Эти противоречия обостряются, а затем на арену борьбы вступает простонародье (plebe), включающее наемных рабочих.

    В 1378 г. произошло знаменитое восстание чомпи. Вот какую речь вкладывает Н. Макьявелли в уста одного из вождей восставших: «Все люди имеют одинаковое происхождение, и все роды одинаково старинны, и природа создала всех равными. Если и мы, и они разденемся догола, то ничем не будем отличаться друг от друга, если вы оденетесь в их одежды, а они в ваши, то мы будем казаться благородными, а они простолюдинами, ибо вся разница — в богатстве и бедности... Если вы поразмыслите над поведением людей, то убедитесь, что все, обладающие большими богатствами или большой властью, достигают этого лишь силой и хитростью, но затем все захваченное обманом или насилием начинают благородно именовать даром судьбы, дабы скрыть его гнусное происхождение. Те же, кто от избытка благоразумия или глупости не решаются прибегнуть к этим средствам, с каждый днем все глубже и глубже увязают в рабстве и нищете... Бог и природа дали всем людям возможность достигать счастья, но оно чаще выпадает на долю грабителя, чем на долю умелого труженика, и его чаще добиваются бесчестным, чем честным ремеслом. Потому-то люди и пожирают друг друга, а участь слабого с каждым днем ухудшается. Применим же силу, пока представляется благоприятный случай, ибо более выгодным для нас образом обстоятельства не сложатся: имущие граждане не объединены, Сеньория колеблется, магистраты растеряны, и сейчас, пока они не сговорились, их легко раздавить».9 Там же. С. 115-116.

    Все эти внутренние раздоры, в ходе которых каждая из борющихся группировок стремилась удовлетворить свои и только свои интересы, не считаясь с интересами государства, привели, по мнению Н. Макьявелли, к ослаблению Флоренции и, в конечном счете, к установление тирании, чего ни одна из этих сил не хотела.

    Рассматривая в «Истории Флоренции» все события как результаты деятельности людей, Н. Макьявелли в то же время показывает, что люди не в состоянии предвидеть всех последствий своей собственной деятельности. В целом Н. Макьявелли на примере истории Флоренции показывает, что в исторических событиях, каждое из которых, взятое в отдельности, могло и не быть, проявляется такая связь, которой не могло не быть, что общий ход событий не зависит от желания и воли исторических деятелей. Иначе говоря, история у Н. Макьявелли фактически выступает как естественно-исторический процесс, хотя, конечно, никакого сколько-нибудь четкого выражения этой мысли мы у него не находим.

    3.3. ПРОВИДЕНЦИАЛИЗМ НЕ СДАЕТСЯ: Ж.Б. БОССЮЭ

    Несмотря на удары, нанесенные гуманистами, провиденциализм все еще продолжал не только жить, но и претендовать на господство над умами. Во Франции манифестом воинствующего провиденциализма была книга епископа Жака Бениня Боссюэ (1627 — 1704) «Рассуждение о всемирной истории» (1681; имеются два издания на русск. языке: Разговор о всеобщей истории. Ч. 1—3. М., 1761 — 1762; Всеобщая история, для наследника французской короны сочиненная. Ч. 1—3. М., 1774).

    Ж. Боссюэ в своем изложении всемирной истории не просто руководствовался идеями провиденциализма. Его книга посвящена их разработке и обоснованию. Именно поэтому она занимает известное место в истории философско-исторической мысли.

    Книга Ж. Боссюэ состоит из трех частей. В первой из них в хронологическом порядке распределены исторические события от сотворения мира до правления Карла Великого. Всего автором выделено двенадцать эпох. Первая — от сотворения мира (4004 г. до Р.Х.) : вторая — от всемирного потопа (2348 г. до Р.Х.), третья — от призвания Авраама (1921 г. до Р.Х.), четвертая — от получения Моисеем скрижалей закона (1491 г. до Р.Х.), пятая — от падения Трои (1124 г. до Р.Х.), шестая — от возведения Соломоном храма (1004 г. до Р.Х.), седьмая — от основания Рима (784 г. до Р.Х.), восьмая — от эдикта Кира о возвращении евреев из вавилонского плена (536 г. до Р.Х.), девятая — от разгрома Карфагена Сципионом (200 г. до Р.Х.), десятая — от рождения Христа, одиннадцатая — от признания Константином христианства (312 г.) и двенадцатая — от возложения папой Львом III императорской короны на Карла Великого (800 г.). Эти двенадцать периодов сводимы к семи векам, связанным соответственно с Адамом, Ноем, Авраамом, Моисеем, Соломоном, Киром и Христом. И эпохи, и века включены в состав трех великих периодов: период законов природы, что предшествовал Моисею; период писаных законов, что длился от Моисея до Христа, и период милосердия.

    Семь из эпох, все века и все великие периоды выделены в соответствии с указаниями Библии и связаны с судьбами еврейского народа, что расходится с претензией Ж. Боссюэ на изложение не какой-либо, а всемирной истории.

    Библия является для автора непререкаемым авторитетом в области истории, хотя уже в то время появились труды, ставящие под сомнение и авторство ряда ее книг, и многие содержащиеся в ней сведения. В 1670 г. Б. Спинозой был опубликован «Богословско-политический трактат» (русск. перевод: Избр. произв. в 2-х т. Т. 2. М., 1957). В 1678 г. во Франции вышел труд Ришара Симона (1638 — 1712) «Критическая история Ветхого завета». И хотя автор выступил против Б. Спинозы и в защиту божественности Библии, он в то же время был вынужден признать, что Моисей не был автором всего Пятикнижия, что Библию писали многие люди, что в ней много путаницы и искажений. Об этой книге Ж. Боссюэ не мог не знать, ибо сам затратил немало сил, чтобы не допустить ее публикации.

    Во второй части прослеживается развитие религий, к которым Ж. Боссюэ относит только иудейский и христианский монотеизм. Для автора, как и для Августина Аврелия, продолжателем которого он является, история религии есть история божьего народа, или божьего града. Но в отличие от Августина, который под божьим народом понимал совокупность людей, предназначенных для спасения, Ж. Боссюэ под градом божьим понимает реальные исторические общности: в древности — это еврейский народ, в более позднее время — христианская церковь, причем после раскола на православие и католицизм лишь католическая церковь. Связующим звеном между историей еврейского народа и историей христианской церкви является Иисус Христос.

    Третья часть посвящена подъему и упадку империй, причем все это рассматривается лишь в связи с историей евреев и историей христианской церкви. Такое построение работы с неизбежностью обрекало автора на постоянные повторения.

    Весь и легендарный, и исторический материал организован в книге Ж. Боссюэ в соответствии с основной ее идеей — идеей провиденциализма. Единственной движущей силой истории является бог, который намечает цель истории, вырабатывает план ее реализации и обеспечивает воплощение свои замыслов в жизнь. Единственной целью истории является утверждение церкви Христа, римской католической церкви. Все остальное — средства достижения этой цели.

    Лишь орудиями в руках бога являются все народы (исключая лишь избранный, еврейский) и все империи. «Во-первых, — пишет Ж. Боссюэ, — эти империи по большей части необходимо связаны с историей богоизбранного народа. Бог использовал ассирийцев и вавилонян, дабы покарать этот парод; персов он использовал для того, чтобы его возродить его; Александра и его ближайших преемников — для того, чтобы покровительствовать ему; Антиоха Великого и его преемников — для того, чтобы подвергнуть его испытанию; римлян — для обеспечения его свободы по отношению к сирийским царям, только и думавшим о том, как бы уничтожить этот парод. Евреи продолжали оставаться под властью тех же римлян вплоть до Иисуса Христа. Когда они (евреи. — Ю.С.) отреклись от него и распяли, те же самые римляне участвовали, сами того не зная, в господнем отмщении и истреблении сего неблагодарного народа».10 Bossuet [J. B.] Discours l'histoire universelle. Paris, 1892. P. 337.

    Как указывает Ж. Боссюэ, мир народов, подобно миру природы, представляет собой связанную и упорядоченную систему, управляемую волей и обнаруживающую мудрость творца вселенной. Воля бога есть первичная причина. Но она не всегда действует непосредственно. Рука провидения проявляет себя в специальных вторичных причинах, которые и предопределили подъем и упадок Скифии, Эфиопии, Египта, Ассирии, Мидии, Персии, Греции и Рима. Воля бога предписала всем этим народам такие качества, которые были необходимы для того, чтобы они могли выполнить возложенную на них провидением миссию. В истории не существует случая, и фортуна есть слово, лишенное смысла. Правит один лишь бог, но он действует через вторичные причины, которые делают народы и людей такими, какими они являются. И лишь в определенных, исключительных случаях, когда бог желает, чтобы его рука была зрима людьми, он вмешивается прямо, непосредственно.

    Такой подход открывал возможность, не ограничиваясь ссылками на провидение, заниматься выявлением реальных причин исторических событий. Но самому Ж. Боссюэ делать это не очень хотелось. И в результате он чаще всего объяснял те или иные исторические события прямым вмешательством бога в человеческие дела.

    История идет по божественному плану с самого момента творения, по люди, как правило, об этом даже не подозревают. Мало у кого имеется даже малейший проблеск понимания того порядка, который проявляется в каждом их действии, еще меньше тех, которые пытаются сообразовываться с ним. С самого начала истории до наших дней подавляющее большинство людей ставят перед собой свои собственные цели, добиваясь личных выгод. Однако, несмотря на все это, через все беспорядки, мятежи и войны медленно и молчаливо пробивает себе дорогу божественный план, порядок и прогресс. Люди, которые претворяют этот план в жизнь, не знают об этом, как, например, не знают математических принципов пчелы, которые создают геометрически правильные ячейки медовых сот.

    Идея Ж. Боссюэ о вторичных причинах была в последующем подхвачена Дж. Вико. Последний, с одной стороны, не мог полностью избавиться от идеи провиденциализма (или, может быть, боясь преследования со стороны духовенства, не решался прямо выступить против нее), с другой, в духе времени, в котором жил, исходил из того, что нужно искать естественные и только естественные причины всех исторических событий. Выход из этой коллизии состоял в признании, что провидение как первичная причина действует только через вторичные причины, которые вполне доступны исследованию. По существу, в концепции Дж. Вико вторичные причины выступают как единственные, а ссылки на провидение носит число декларативный характер.

    Сама по себе периодизация всемирной истории, предложенная Ж.Б. Боссюэ не представляет научной ценности. Но важно, что он не просто подразделил историю на периоды (это делали и до него), но был одним из первых, если не первым, кто попытался обосновать необходимость выделения исторических эпох. В последующем подобного рода обоснование мы находим в труде Генри Сент-Джона, лорда Болингброка (1678-1751) «Письма об изучении и пользе истории» (1735; 1752; русск. перевод: М., 1978).

    3.4. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ДЕТЕРМИНИЗМА

    3.4.1. Вводное замечание

    Уже в XVI в. начинает зарождаться членение истории человечества на стадии дикости, варварства и цивилизации, окончательно оформившееся в XVIII в. Все в большей степени становится ясным, что у разных народов и в разных странах могут существовать разные общественные порядки. И перед мыслителями встает вопрос о причинах этого социально-исторического многообразия.

    Одно из решений этого вопроса: объяснение разнообразия общественных порядков, при которых живут люди, различием природных условий их существования. Так возникает географический детерминизм. Этот термин нуждается в пояснении.

    Влияние географического фактора на общество и на его развитие бесспорно. Его никто и никогда не отрицал. И само по себе признание этого факта никак не может быть названо географическим детерминизмом. О географическом детерминизме речь может идти только тогда, когда природная среда принимается за главный, основной фактор, определяющий характер социальной жизни. В ранних концепциях географического детерминизма природная среда выступала отнюдь не в качестве движущей силы исторического процесса. Она рассматривалась главным образом в качестве фактора, определяющего характер социальных порядков в том или ином конкретном обществе, а также фактора, влиявшего на его развитие.

    3.4.2. Предтечи (Гиппократ, Аристотель, Полибий)

    Идея географического детерминизма в зачаточной форме присутствовала в рассуждении знаменитого античного ученого и врача Гиппократа (ок. 460 — ок. 370 до н.э.) «О воздухах, водах и местностях» (русск. перевод: Избранные книги. М., 1936; 1994). Обозревая различные местности и пароды, Гиппократ неоднократно подчеркивал, что от природных условий зависит не только физический облик людей, но и их нравы и тем самым общественные порядки. Общий его вывод состоит в том, что «большей частью формы людей и нравы отражают природу страны».11 Гиппократ. О воздухах, водах и местностях // Избранные книги. М., 1994. С. 304.

    Эта идея была подхвачена Аристотелем, который писал в «Политике»: «Племена, обитающие в странах с холодным климатом, притом в Европе, преисполнены мужества, но недостаточно наделены умом и способностями к ремеслам. Поэтому они дольше сохраняют свою свободу, но не способны к государственной жизни и не могут господствовать над своими соседями. Населяющие же Азию в духовном отношении обладают умом и отличаются способностями к ремеслам, но им не хватают мужества; поэтому они живут в подчинении и рабском состоянии».12 Аристотель. Политика. // Соч. в 4-х т. Т. 4. М., 1983. С. 601.

    Большое значение придавал влиянию климата уже известный нам историк Полибий (ок. 200 — 120 до н.э.). «...Природные свойства всех народов, — писал он, -неизбежно складываются в зависимости от климата. По этой, а не по какой-либо иной причине народы представляют столь резкие отличия в характере, строении тела и в цвете кожи, а также в большинстве занятий».13 Полибий. Всеобщая история. I. СПБ., 1994. С. 363.

    3.4.3. Снова Ж. Боден

    Но первая концепция географического детерминизма была создана только в XVI в. Ее творцом был уже известный нам Жан Боден. Он развивал и обосновывал эту идею как в «Методе легкого познания» (1566), так и в «Шести книгах о государстве» (1576). По его мнению, главную роль среди природных факторов играет климат той или иной страны. Он выделяет три основные климатические зоны: южную, умеренную и северную. Одновременно он вводит также деление на Восток и Запад, приравнивая первый к югу, а второй — к северу. Помимо климата оказывают влияние также и такие природные факторы, как характер местности: она может быть горной, болотистой или пустынной, ветренной и безветренной, и, наконец, качество почвы — ее плодородие или бесплодие. Но главным является, конечно, климат.

    По мере движения к северу количество тепла постепенно уменьшается. Южане имеют больше тепла от солнца, но меньше внутреннего тепла. Северяне поддерживаются своим внутренним жаром, что делает их более сильными и активными, чем южане. Южане более склонны к размышлению, северяне — к ручным ремеслам и изобретениям, люди среднего района — к устройству различного рода общественных дел.

    Жители плодородных земель словно предназначены для роскоши. Люди, населяющие бесплодные месте, — доблестные солдаты и умелые работники. Так, например, бесплодная равнина Аттики заставила афинян изобрести искусство.

    3.4.4. Ф. Бэкон, У. Темпл, Б. Фонтенель

    Вслед за Ж. Боденом к идее географического детерминизма склонялся великий английский философ Фрэнсис Бэкон (1561 —1626), что видно из его работы «Опыты или наставления нравственные и политические» (окончательный вариант - 1625; русск. перевод: Соч. в 2-х т., Т. 2. М., 1972). Более детально она разрабатывалась уже известным нам Уильямом Темплем в работе «Очерки происхождения и природы власти» (1672).

    Во Франции к этой идее обратился Бернар Ле Бовье де Фонтанель (1657 — 1757). В работе «Отступление по поводу древних и новых» (1688; послед. русск. перевод: Фонтенель Б. Рассуждения о религии, природе и разуме. М., 1979) он говорит о влиянии климата на склад ума людей и тем самым на их идеи.

    3.4.5. Ж.-Б. Дюбо

    Широкое развитие географический детерминизм получил в эпоху Просвещения. Эта идея была разработана Жаном-Батистом Дюбо (1670-1742), перу которого принадлежит несколько исторических работ, в частности знаменитая в свое время книга «Критическая история установления французской монархии в Галлии» (1734). Свои взгляды на роль географической среды он изложил в труде «Критические размышления о поэзии и живописи» (1719; русск. перевод: М., 1976).

    В этой книге он рассматривает не историю человечества вообще, а историю искусства. Как указывает он, в истории искусства были периоды расцвета и периоды упадка. Всего он насчитывает четыре великие эпохи в истории искусства: 1) век, начавшийся за десять лет до воцарения Филиппа, отца Александра Великого; 2) век Юлия Цезаря и Августа; 3) век Юлия II и Льва X и 4) век Людовика XIV.

    В поисках причин расцвета и упадка искусства Ж.-Б. Дюбо обращается к природным факторам. Как пишет он, есть страны, в которых никогда не родятся ни великие живописцы, ни великие поэты. Таковы страны Крайнего Севера. «Давно уже подмечено, — пишет Ж.-Б, Дюбо, — что некоторые местности славятся своими дарованиями, тогда как сопредельные вовсе не разделяют этой славы».14 Дюбо Ж.-Б. Критические размышления о поэзии и живописи. М., 1976. С. 348.

    И главная причина — в климате этих мест, прежде всего в качестве воздуха. «Поскольку, — пишет Ж.-Б. Дюбо, — в продолжении всей человеческой жизни душа пребывает связанной с телом, то характер нашего духа и наших склонностей во многом обуславливается качествами крови, питающей наши органы и поставляющей им в течение детства и юности материал, нужный для их роста. А качества крови в свою очередь во многом зависят от воздуха, которым мы дышим. В еще большей степени зависят они от качества того воздуха, которым мы дышали в детские годы, ибо именно он определил особенности нашей крови. А эти особенности повлияли на строение наших органов, которое в силу обратной взаимосвязи уже в зрелые годы сказывается на качествах нашей крови. Вот почему народы, обитающие в разных климатах, столь разняться между собой по своему духу и наклонностям. Сами же качества воздуха зависят от испарения почвы, которую обволакивает этот воздух. При разных составах почвы разным бывает и омывающий ее воздух».15 Там же. С. 391.

    Введение в качестве главного фактора, определяющего дух и склонности народов, качества воздуха, которым дышат люди, позволяет Ж.-Б. Дюбо объяснить, почему жители одних и тех же стран в разные времена отличаются разными правами и разной степенью одаренности. Все дело в том, что воздух не остается одним и тем же, он подвержен многочисленным изменениям. А результатом изменения воздуха является изменение нравов народов.

    Подводя итоги своим рассуждениям, Ж.-Б. Дюбо пишет: «Из всего вышеизложенного я заключаю: что причины перемен, происходящих в нравах и одаренности жителей разных стран, следует искать в изменениях, затрагивающих свойства тамошнего воздуха, подобного тому как отличия между характерами разных народов принято объяснять разницей между свойствами воздуха их стран. Подобно тому, как разницу, которая замечается между Итальянцами и Французами, приписывают различию между воздухом Италии и воздухом Франции, так и существенное различие, которое ощущается между нравами и одаренностью Французов в разные эпохи, следует приписать изменению свойств воздуха Франции».16 Там же.

    3.4.6. Ш. Монтескье

    Самая известная в эпоху Просвещения концепция географического детерминизма изложена в знаменитом труде Шарля Луи де Секонда, барона де ля Бред и де Монтескье (1689 — 1755) «О духе законов» (1748; русск. перевод: Избранные произведения. М., 1955;. О духе законов. М., 1999).

    Ш. Монтескье, вслед за Ж. Боденом и Ж.-Б. Дюбо, к числу важнейших сил, определяющих характер общественного строя, относит прежде всего климат. «Есть страны, — писал он, — жаркий климат которых настолько истощает тело и до того обессиливает дух, что люди исполняют там всякую трудную обязанность только из страха наказания. В таких странах рабство менее противно разуму; и так как там господин столь же малодушен по отношению к своему государю, как его раб по отношению к нему самому, то гражданское рабство сопровождается в этих странах политическим рабством».17 Монтескье Ш. О духе законов // Избранные произведения. М., 1955. С. 366.

    Другой важный фактор — рельеф местности. «В Азии, — читаем мы у Монтескье, — всегда были обширные империи; в Европе же они никогда не могли удержаться. Дело в том, что в известной нам Азии равнины гораздо обширнее и она разрезана горами и морями на более крупные области; а поскольку она расположена южнее, то ее источники скорее иссякают, горы менее покрыты снегом и не очень многоводные реки составляют более легкие преграды. Поэтому власть в Азии должна быть всегда деспотической, и если бы там не было такого крайнего рабства, то в пей очень скоро произошло бы разделение на более мелкие государства, несовместимое, однако, с естественным разделением страны».18 Там же. С. 391.

    И, наконец, большое значение имеет характер почвы. «Бесплодная почва Аттики, — утверждал Ш. Монтескье, — породила там народное правление, а на плодородной почве Лакедемона возникло аристократическое правление, как более близкое к правлению одного — правлению, которого в те времена совсем не желала Греция».19 Там же. С. 392.

    Доктрине провиденциализма деятели эпохи Просвещения противопоставили положение о том, что при изучении истории нужно искать естественные и только естественные причины происходивших событий, что в истории, как и в природе, действуют естественные и никакие другие закономерности. Однако общими положениями о объективных законах истории ограничиться было нельзя. Нужно было искать реальные естественные факторы, определявшие жизнь общества. С этим и связано обращение Ш. Монтескье к природным условиям, в которых существовали конкретные человеческие общества. Но если влиянием географической среды еще как-то можно было объяснить особенности социального строя той или иной страны, то для понимания причин развития общества географический детерминизм в том его варианте, в каком он был изложен у Ш. Монтескье, не давал по существу ничего. Мало что давала в этом отношении и концепция Ж.-Б. Дюбо.

    И это еще тогда было подмечено целым рядом мыслителей, выступивших с аргументированной критикой географического детерминизма. Ее мы находим в работе К.А. Гельвеция «Об уме» (1758; русск. перевод: Соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1973) и труде Дж. Миллар «Происхождении различия рангов» (1771, 1781). «Как много наций может быть найдено, — писал последний, — где ситуация с точки зрения климата совершенно одинакова, а характер и политические институты, однако, полностью противоположны? Сравните, в этом отношении мягкость и умеренность китайцев с грубыми правами и нетерпимыми принципами их соседей в Японии. Что за контраст проявляют народы, жившие рядом, такие как афиняне и лакедемонцы? Может ли быть принято, что различие между климатом Франции и Испании, между Грецией и соседними провинциями Турецкой империи ответственны за различные обычаи и нравы их нынешних обитателей? Как возможно объяснить национальные особенности, которые отличают англичан, ирландцев и шотландцев, различной природной температурой, при которой они живут? Различные правы народа в той же самой стране, но в различные периоды не менее знаменательны, и дают свидетельства, еще более убедительные, что национальный характер мало зависит от непосредственного воздействия климата. Нынешние обитатели Спарты живут под влиянием тех же самых физических условий, что и во время Леонида. Современныеитальянцыживутвстранедревнихримлян».20 Millar J. The Origin of the Distinction of Ranks. London, 1781. P. 13-14.

    3.5. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДЕМОГРАФИЧЕСКОГО ДЕТЕРМИНИЗМА: К. ГЕЛЬВЕЦИЙ, А. БАРНАВ

    А между тем к середине XVIII в. проблема развития общества стала особо актуальной. Ведь к этому времени окончательно оформилась и идея последовательной смены в истории человечества трех типов социально-исторических организмов: дикарского, варварского и цивилизованного, и концепция четырех стадий развития человеческого общества в целом: охотничье-собирательской, пастушеской, земледельческой и торгово-промышленной. А во второй половине века наполнилась конкретным содержанием схема смены трех (а у некоторых авторов и четырех) стадий эволюции цивилизованного общества. Общепризнанным стало, что античное общество было рабовладельческим, средневековое — феодальным, а общество нового времени — торгово-промышленным.

    Окончательно утвердилась идея не просто развития человеческого общества в целом, а поступательного его развития, т.е. прогресса. И поэтому на первый план выдвинулся вопрос о том, в результате действия какой силы (или каких сил) происходил переход от одной всеобщей стадии развития общества к другой. Географический детерминизм ответа на этот вопрос не давал. Нужно было искать другие естественные факторы.

    И в качестве такого фактора была названа динамика народонаселения общества. Возник демографический детерминизм. О демографическом детерминизме можно говорить только в том случае, когда не просто признается влияние демографического фактора на развитие общества, а когда он рассматривается в качестве главной силы, определяющей либо характер общественного строя, либо подъем общества с одной стадии развития на другую, либо то и другое вместе.

    Влияние демографического фактора на развитие общества было подмечено давно. Дж. Вико в своих «Основаниях новой науки об общей природе наций» (1725) высказал идею, что в результате роста населения людям стало не хватать «доброхотных плодов природы» и они тогда «стали обрабатывать землю и засевать ее хлебом».21 Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. М.-Киев, 1994. С. 216.Морелли в своем «Кодексе природы» (1755) считал переход от естественного состояния с общей собственностью и патриархальным правлением к цивилизованному состоянию с частной собственность и всеми порождаемыми ею пороками результатом прежде всего роста населения.

    В дальнейшем эти идеи были разработаны французским материалистом К. А. Гельвецием в труде «О человеке» (1769, 1773; русск. перевод: Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1974). Им была создана первая, хотя и довольно абстрактная концепция демографического детерминизма.

    Однако идея демографического детерминизма с самого начала имела и противников. Не отрицая влияния динамики населения на развитие общества, они в то же время указывали на то, что сама эта динамика во многом определяется характером общества. Об этом писали англичанин Роберт Уоллес (1697—1771) в книге «Исследование о численности человечества» (1753) и американский просветитель Бенджамен Франклин (1706—1790) в работах «Наблюдения, касающиеся увеличения человечества и населенности стран» (1751) и «Заметки по некоторым из предшествующих наблюдений, подробно показывающие влияние нравов на население» (русск. перевод: Избранные произведения. М., 1956) и известный естествоиспытатель Жорж Луи Леклерк, граф де Бюффон (1707 — 1778) в пятом томе своей «Естественной истории» (1749 — 1804). В книге Франсуа Жана маркиза де Шателлю (1734—1788) «Об общественном счастье или размышления о положении людей в различные эпохи истории» (1772), указывалось на зависимость численности населения от степени обеспеченности общества средствами существования. Автор отмечал, что во взаимоотношении земледелия и численности населения ведущая роль принадлежит первому.

    Но несмотря на возражения противников идеи демографического детерминизма набирали силу. Они, например, довольно отчетливо проявились в работе англичанина Джозефа Таунсенда «Исследование законов о бедных доброжелателем человечества» (1786), которая будет подробно рассмотрена ниже (3.10.2).

    Демографический детерминизм присутствует в работе Антуана Барнава (1761 — 1793) «Введение во Французскую революцию» (русск. перевод первых 9 глав: Хрестоматии по французскому материализму XVIII века. Выпуск 2-ой. Пг., 1923). По мнению А. Барнава, который был сторонником четырехчленной периодизации истории человечества, именно рост населения привел к переходу от охоты к пастушеству, от него к земледелию, а затем и к возникновению мануфактуры. Однако эту точку он не выдерживал до конца последовательно. Если в одних местах его работы как решающий выступал демографический фактор, то в других — географический. По-видимому, он одним из первых, если не первый провел деление страны на континентальные и прибрежные (морские), которое потом легло в основу современных концепций геополитики. Наряду с демографическим и географическим детерминизмом в построениях А. Барнава присутствует и то, что принято именовать экономическим детерминизмом.

    Но демографический детерминизм в варианте, представленном именами К. Гельвеция и А. Барнава, если в какой-то степени и объяснял переход от одной формы хозяйства к другой, то для понимания характера общественного строя давал очень мало. И совсем ничего он не давал для понимания существовавших в обществе социальных идей, общественного мнения. Это и побуждало А. Барнава заниматься поисками иных решений проблемы движущих сил общества.

    3.6. ФРАНЦУЗСКИЕ МАТЕРИАЛИСТЫ XVIII В. И ПОРОЧНЫЙ КРУГ В ИХ РАССУЖДЕНИЯХ ОБ ОБЩЕСТВЕ И ЕГО ИСТОРИИ

    3.6.1. Французские материалисты XVIII века

    Не только географический, но и демографический детерминизм не давал возможности решить самую важную из проблем, которая стояла перед деятелями Просвещения, когда они обращались к обществу. Эта проблема вставала перед всеми просветителями, будь они деистами, пантеистами или последовательными материалистами-атеистами. Но с особой остротой она вставала перед последними.

    Напомню, что к числу классиков французского материализма XVIII в. относятся Жюльен Офре де Ламетри (1709 — 1751), Клод Адриан Гельвеций (1715 — 1771), Дени Дидро (1713 — 1788) и Поль Анри Дитрих Гольбах (1723 — 1789). Из числа их работ, в которых рассматриваются проблемы общества, следует прежде всего назвать труды Ж. Ламетри «Анти-Сенека, или Рассуждение о счастье» (русск. перевод: Сочинения. 2-е изд., М., 1983), К. Гельвеция «Об уме» (1758; русск. перевод: Соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1973) и «О человеке» (1769; 1973; русск. перевод: Там же. Т 2. М., 1974), Д. Дидро «Добавление к «Путешествию» Бугенвилля»» (1772, 1796; русск. перевод: Избранные атеистические произведения М., 1956) и «Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке» (русск. перевод: Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1991), П. Гольбаха «Система природы, или о законах мира физического и духовного» (1770; русск. перевод: Избр. произв. в 2-х т. Т. 1. М., 1963) и «Основы всеобщей морали, или катехизис природы» (1765; русск. перевод: Там же. Т. 2. М., 1963).

    Французские материалисты XVIII в. были самыми последовательными из всех материалистов, какие только существовали до появления марксизма. Они стремились материалистически объяснить все явления без малейшего исключения. И при подходе к природным явлениям у них это так или иначе получалось. Иначе обстояло, когда они обращались к обществу. Здесь они с неизбежностью вопреки всем своим желаниям переходили на позиции идеализма. Попробуем понять, почему это происходило.

    3.6.2. От человеческих действий к общественному мнению

    Французские материалисты, как и все сторонники естественного объяснения исторических явлений, исходили из того, что история творится людьми и только людьми, что вся она складывается из действий людей, что все исторические события -результаты деятельности людей. Отсюда следовало, что для объяснения истории нужно понять, почему людей действовали именно так, а не иначе.

    Люди — существа разумные. Их деятельность является сознательной и целенаправленной. Следовательно, чтобы попять, почему людей действовали именно так, нужно выяснить, почему они решили так действовать. Иначе говоря, нужно было обратиться к сознанию людей, к их мыслям, замыслам, целям.

    Причем важными были не все вообще мысли людей, а только те, которые побуждали их не к обыденным действиям, а к историческим. История складывается не из всех вообще действий людей, а лишь из тех, результатом которых являются исторические, а не обыденные события. Совокупность человеческих представлений об обществе, побуждающих людей к действиям, имеющим общественное значения, французские материалисты, как и вообще все просветители XVIII в., именовали общественным мнением. Таким образом, у них получалось, что общественное мнение определяет общественно значимые действия людей, а тем самым и ход истории.

    3.6.3. От общественного мнения к общественной среде, а от нее — снова к общественному мнению

    Но ясно, что остановиться на этом французские материалисты не могли. Перед ними вставал вопрос о том, чем же определяется общественное мнение. Все они были убежденными сенсуалистами. Никто из них не допускал существование врожденных идей. Согласно их взглядам, источником всех человеческих идей мог быть только внешний мир. Истоком идей о природе была сама природная среда. Соответственно источник общественных идей нужно было искать в том, что они обычно именовали общественной средой. Таким образом у них получалась следующая последовательность: общественная среда определяет общественное мнение, а последнее определяет общественно значимые действия людей, а тем самым и ход истории. Казалось бы, все ясно: перед нами материалистический взгляд на общество и его историю.

    Но вслед за этим естественно возникал новый вопрос: а от чего зависит, что общественная среда является именно такой, а не иной? Ведь в разных обществах среда далеко не одинакова. И в ходе развития общества она может претерпеть и претерпевает существенные изменения. И вот здесь французские материалисты столкнулись с орехом, разгрызть который оказались не в состоянии.

    Когда речь шла о природной среде, все было понятно. Природа существовала до человека и без человека. И объяснять, почему она является именно такой, необходимости не было. Но общественная среда возникла только с человеком и представляет собой его творение. Человек своими действиями создает и изменяет общественную среду. А он — существо сознательное, его действия определяются его идеями и т.д. В конечном счете получалось, что общественная среда является такой, а не иной потому, что таким, а не иным является общественное мнение.

    3.6.4. Порочный круг: попытки его разорвать

    В результате материалисты оказывались в порочном кругу: общественная среда

    определяет общественное мнение, а общественное мнение детерминирует общественную среду. На существование этого круга в рассуждениях французских материалистов и вообще французских просветителей XVIII в. обратил особое внимание выдающийся русский исследователь истории общественной мысли Георгий Валентинович Плеханов (1856-1918) в замечательной философско-исторической работе «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (1895; послед. изд.: Избр. философ. произв. в 5-ти томах. Т. 1. М., 1956)

    Принятие подобного тезиса исключало возможность не только какого бы то ни было объяснения истории, но даже самого по себе допущения развития общества. Ведь в самом деле, для того, чтобы изменилась общественная среда, необходимо, чтобы предварительно изменилось общественное мнение, но само изменение общественного мнения невозможно без предварительного изменения общественной среды. Выходило, что общество развиваться не могло. Но в реальности-то оно развивалось, изменялось. Отсюда многочисленные попытки мыслителей разорвать создавшийся порочный круг.

    Одна из попыток — обращение к географическому детерминизму. Но он не давал нужного результата. Природная среда на протяжении многих веков оставалась практически неизменной, а общественная среда в течение этого времени претерпевала существенные изменения. Французских материалистов отталкивало от концепции Ш. Монтескье и еще одно соображение. Согласно взглядам последнего, в Азии с неизбежностью всегда должен существовать деспотизм. Французские же материалисты были убеждены, что рано или поздно деспотизму везде придет конец.

    Другая попытка — обращение к демографическому детерминизму. И она давала мало. Ни ссылки на плотность народонаселения, ни обращение к его динамике, сами по себе взятые, не давали ответа на вопрос, почему в данном обществе существовали такие, а не иные порядки, такое, а не иное общественное мнение.

    Некоторые видели выход из положения в обращении к человеческим страстям. Ведь в самом деле, разве одними лишь идеями определяются действия людей. Не меньшую, а может быть, даже и большую роль играют человеческие чувства, эмоции. Может быть, именно в человеческих страстях — источник всех общезначимых действий людей, а тем самым — самая главная причина исторических событий. Но сразу же возникал вопрос об истоках человеческих страстей.

    Одни искали их в вечной, неизменной природе человека. Как известно, тезис о существовании такой природы был одним из основных в идейном арсенале просветителей. Но обращением к чему-то неизменному никак нельзя объяснить происходящие в обществе изменения. Оставался один выход — искать исток человеческих страстей в общественной среде. Но это означало снова оказаться в том же самом порочном кругу.

    Еще одна попытка — выдвижение на первый план человеческих интересов, человеческих потребностей. Ведь в самом деле, разве не интересы движут людьми. Когда человек в чем-то глубоко заинтересован, он и страстно стремится обрести желаемое, и напрягает свой разум с тем, чтобы изыскать пути к этому. И разум, и страсти подчинены интересам. Именно последние — ключ к пониманию общезначимых действий людей и тем самым хода истории.

    Но сразу же вставал вопрос об источнике самих человеческих интересов. Ведь в разных обществах и у разных людей существовали разные интересы. Ничего не давали ссылки на вечную, неизменную природу человека. А обращение к общественной среде снова обрекало на вращение все в том же самому порочному круге.

    В конечном счете французские материалисты так или иначе, осознавая это четко или не осознавая, приходили к выводу о существовании двух сортов людей. Одни -обычные, рядовые, серые люди, обыватели. Они способны лишь на то, чтобы усваивать общепринятые мнения. И если бы общество состояло только из таких людей, то никаких изменений в нем произойти бы не могло.

    Но, к счастью, в обществе, кроме таких людей, время от времени появляются и совсем иные. Хотя эти люди живут в той же самой среде и в обстановке господства того же самого общественного мнения, но они в силу своих исключительных качеств способны создавать новые оригинальные идеи. Выработав эти идеи, они их распространяют, меняют общественное мнение, а вслед за этим происходит изменение и общественной среды.

    Таким образом, движущей силой истории является разум и воля особого рода выдающихся индивидов, которые с полным правом могут быть названы великими людьми. Как уже указывалось, такую концепцию истории принято именовать волюнтаристической. Таким образом, французским материалистам удавалось разорвать порочный круг, но дорогой ценой — путем признания идей движущей силой исторического развития, т.е. перехода на позиции социоисторического идеализма.

    3.6.5. Социоисторический идеализм

    Этот их социоисторический идеализм был резко отличен от обычного философского идеализма, не говоря о религии. Они отрицали существование не только бога, но вообще какого бы то ни было объективного нечеловеческого сознания, т.е. отвергали не только религию, но и объективный идеализм. Они не допускали существования сверхъестественного в любой его форме.

    Их социоисторический идеализм не был и субъективным идеализмом. Они не допускали и мысли, что мир существует в сознании субъекта. И это относилось не только к природной среде, но и к общественной. Общественная среда бесспорно существует вне сознания. Но она зависит от сознания, зависит в том смысле, что ее характер определяется взглядами людей. Общественные идеи порождают общественную среду, но не прямо, не буквально, а лишь определяя действия людей. Непосредственно общественная среда создается не идеями самими по себе, а направляемой этими идеями общественной деятельностью людей.

    Социоисторический идеализм, в отличие от философского идеализма, в двух его основных разновидностях предполагал естественное и только естественное объяснение всех явлений. Именно поэтому он и мог сочетаться с материализмом. Но последний с неизбежностью был ограничен при этом лишь областью природных явлений. Социоисторический идеализм вместе с такого рода натуристическим материализмом образовывали своеобразное мировоззренческое единство, которое можно было бы назвать натураризмом, имея в виду, что оба они вместе допускали лишь естественное (натурарное) объяснение всех без исключения явлений действительности.

    Французские материалисты были материалистами лишь в понимании природы. Создать законченное материалистическое мировоззрение, которое охватывало бы не только природу, но и общество, они не смогли потому, что не сумели, несмотря на все усилия, обнаружить объективный источник общественный идей (общественного мнения). То, что они именовали общественной средой, таким источником никак не могло быть названо.

    Даже когда французские материалисты утверждали, что общественная среда определяет общественное мнение, они одновременно исходили из того, что сама эта общественная среда детерминирована общественным мнением. Таким образом, они знали только природную материю, но не социальную.

    Объективный, т.е. не зависящий от самих общественных идей, источник этих идей, социальную материю нужно были искать. И вся последующая магистральная история философской, социально-философской и историософской мысли была прежде всего поиском социальной материи. Только открытие этой материи могло дать ключ к пониманию движущих сил исторического процесса.

    3.7. ПРОБЛЕМА СВОБОДЫ И НЕОБХОДИМОСТИ НА СТЫКЕ ВЕКОВ (XVIII - XIX ВВ.)

    3.7.1. Абсолютный детерминизм: что это означает для истории

    Встав, в конечном счете, во взгляде на историю фактически на позиции волюнтаризма, французские материалисты в то же время не отказались от детерминизма, т.е. учения о естественной предопределенности всех явлений, причем детерминизма абсолютного.

    «Природа, — писал П. Гольбах, — слово, которым мы пользуемся для обозначения бесчисленного количества существ и тел, бесконечных соединений и комбинаций, разнообразнейших движений, происходящих на наших глазах. Все тела — одушевленные и неодушевленные — представляют собой неизбежные следствия известных причин, со всей необходимостью производящие видимые нами явления. Ничто в природе не может быть случайным; все в ней следует точным законам, и эти законы представляют неизбежную связь известных следствий с их причинами. Какой-нибудь атом материи не может произвольно или случайно встретиться с другим атомом; эта встреча обусловлена постоянными законами, которые необходимо предопределяют поведение каждого существа, не могущего вести себя иначе в данных условиях. Говорить о произвольном движении атомов или приписывать какие-либо следствия случайности, значит не сказать ничего или же признаться в полном неведении тех законов, в согласии с которыми действуют, сталкиваются и соединяются тела в природе. Все происходит случайно только для людей, не знакомых с природой, со свойствами вещей и теми следствиями, которые необходимо должны произойти в результате действия определенных причин».22 Гольбах П. Здравый смысл, или Естественные идеи противопоставленные идеям сверхъестественным // П. Гольбах. Письма к Евгении. Здравый смысл. М., 1956. С. 272-273.

    Абсолютный детерминизм полностью исключает какую бы то ни было свободу человека. «С дня рождения и до самой смерти, — продолжает П. Гольбах, — человек ни одного мгновения не бывает свободен. «Но я все же чувствую себя свободным», -скажете вы. Это иллюзия — такая же, как и уверенность той мухи из басни, которая сидя на дышле, возомнила, что управляет повозкой. Итак, человек считающий себя свободным, не что иное, как муха, вообразившая себя управителем вселенной, тогда как она на самом деле сама, неведомо для себя, целиком подчиняется ее законом».23 Там же. С. 303-305.

    Казалось бы, с таких позиций в мире все закономерно. И стоит открыть эти законы, как человек может предвидеть будущие. В действительности же, как это на первый взгляд не может показаться странным, такая точка зрения по существу исключает существование законов.

    Когда абсолютные детерминисты поднимают случайные связи до уровня необходимых, они тем самым фактически низводят необходимые связи до уровня случайных. Крайности сходятся. Взгляд, согласно которому в мире все абсолютно необходимо, по существу равнозначен воззрению, согласно которому в мире все случайно.

    Как писал тот же Гольбах: «Излишек едкости в желчи фанатика, разгоряченность крови в сердце завоевателя, дурное пищеварение какого-нибудь монарха, прихоть какой-нибудь женщины являются достаточными причинами, чтобы заставить предпринимать войны, посылать миллионы людей на бойню, разрушать крепости, превращать в прах города, погружать народы в нищету и траур, вызывать войны, заразные болезни и распространять отчаяние и бедствия в течение целого ряда веков».24 Гольбах П. Система природы // Избр. произв. в 2-х т. Т. 1. М., 1963. С. 260.

    Такой взгляд был далеко не нов и не представлял собой исключительного достояния материалистов. Двумя веками раньше известный французский ученый и одновременно религиозный философ Блез Паскаль (1623-1662) писал: «Нос Клеопатры: будь он чуть покороче, весь облик Земли был бы сегодня иным».25 Паскаль Б. Мысли. СПб., 1995. С. 81.

    3.7.2. Абсолютный детерминизм и волюнтаризм; как они могли совмещаться

    Но если дело обстоит именно так, то история представляет собой простую совокупность событий, сумму параллельных причинных рядов. Не существует никакого единого исторического процесса. Поэтому не может быть и речи о движущих силах истории и ее законах. Существует лишь вопрос о причинах тех или иных единичных исторических событий. Но если история не является закономерным процессом, то, по существу, в пей может быть все. Недаром, тот же П. Гольбах неоднократно пользуется понятием судьбы. И последняя выступает у него то как фатум, то как фортуна.

    Это позволяет не только П. Гольбаху, но и другим французским материалистам надеяться на счастливый случай, который может выпасть на долю страны, прежде всего появление властителя, который произведет все те преобразования, которых страстно желали все просветители и, прежде всего, разоблачит религию и уничтожит деспотизм. «По воле судеб, — писал П. Гольбах, — на троне могут оказаться просвещенные, справедливые, мужественные, добродетельные монархи, которые, познав истинную причину человеческих бедствий, попытаются устранить их, пользуясь указаниями мудрости».26 Гольбах П. Указ. раб. С. 663-664.

    Буквально почти то же самое писали К. Гельвеций и Д. Дидро. «Он явится, — читаем мы в работе последнего, — настанет день, и он явится — тот справедливый, просвещенный и могущественный человек, которого вы ждете; ибо такой человек возможен, а неумолимое течение времени приносит с собой все, что только возможно».27 Дидро Д. Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке // Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1991. С. 498.

    Такой человек может сделать все, что ему заблагорассудится. Его воля предопределит весь дальнейший ход событий. В результате в работах французских материалистов абсолютный детерминизм соседствовал с почти полным волюнтаризмом. И последний в их взглядах на историю явно преобладал.

    3.7.3. Снова И. Гердер

    Попытку преодолеть такого рода подход к истории предпринял И. Гердер в своем труде «Идеи к философии истории человечества». Когда он в нем использовал провиденциалистические формулировки, то легко его заподозрить либо в чрезмерной приверженности к религии, либо в стремлении избежать прямого конфликт с ее сторонниками. Возможно, что последнее играло определенную роль. Но в любом случае этим дело никак не исчерпывалось. Присущий И. Гердеру историзм исключал возможность сведения истории к сумме случайностей и волевых актов отдельных личностей. Он не мог не осознавать, что в историческом процессе присутствует какая-то необходимость, действует какая-то объективная сила. Назвав эту силу генетической, он по существу ничего не мог сказать о ней. Отсюда и провиденциализм, но очень своеобразный, ибо Божественный рассудок И. Гердер понимает не как стоящий на миром, над природой и обществом, а как существующий в самом мире. И. Гердер отвергает личного бога. Он — пантеист.

    3.7.4. Вольтер — историк

    Абсолютный детерминизм, соединенный с волюнтаризмом, исключает возможность направленного хода мировой истории. Однако сами же французские материалисты настаивали на признании прогресса общества. В результате они лишний раз запутывались в противоречиях. И в определенной степени все эти противоречия был в той или иной мере свойственны всем французским просветителям, в частности Вольтеру (наст. имя и фам. — Франсуа Мари Аруэ) (1694 — 1778).

    Вольтер в этом отношении особенно интересен потому, что он, помимо всего прочего, был крупным историком, чего нельзя сказать о французских материалистах. Он автор книг: «История Карла XII» (1731), «Век Людовика XIV» (1739, второе полностью перераб. издание, 1753), «Анналы империи» (1754), «История России в царствование Петра Великого» (1759 — 1763), «Обзор века Людовика XV» (1755 — 1763), «История парижского парламента» (1769), «Фрагменты истории Индии» (1773), не считая множества мелких работ.

    Среди его исторических трудов особо выделяется один, который первоначально назывался «Опыт о всеобщей истории и о правах и духе народов со времен Карла Великого вплоть до наших дней» (1756). Вышедший в 1769 г. окончательный вариант носил более короткое название — «Опыт о правах и духе народов». Введение к нему вышло в 1765 г. отдельным изданием под наименованием «Философия истории, сочиненная покойным аббатом Базеном» (русск. перевод: СПб., 1868).

    «Опыт о нравах и духе народов» был полемически заострен против «Рассуждения о всемирной истории» Ж. Боссюэ. Вольтер полностью исключал воздействие каких бы то ни было сверхъестественных сил на историю. В мире действуют естественные и только естественные причины.

    В «Опыте о нравах и духе народов» великий просветитель попытался обобщить весь известный к тому времени фактический материал о всевозможный странах и народах. Этот труд был первой поистине всемирной историй. В ней была дана история не только Европы, но и Китая, Индии, Персии, арабов, а также цивилизаций Нового Света — инкской и ацтекской.

    Вольтер исходил из того, что все действия людей, в том числе исторические, определяются их сознанием. Но, как подчеркивал он, само сознание имеет земные источники. «Три вещи, — писал он в одном из своих трудов, — влияют на человеческий разум: климат, правительство и религия».28 Цит.: Кузнецов В.Н. Франсуа Мари Вольтер. М., 1978. С. 191.

    Однако в своих работах Вольтер меньше всего обращался к климату. Более того, он подвергал аргументированной критике взгляд на климат как на главную силу истории. В целом он так оценивал значение каждого из названных факторов: «Климат имеет некоторое влияние, но правительство в сто раз большее. Религия вместе с правительством обладает еще большим влиянием».29 Цит.: Там же.А дальше, правительство и религию он в свою очередь ставил в зависимость от мнений и в результате приходил к классической формуле почти всех просветителей: мнения правят миром. Историк прежде всего должен излагать историю мнений.

    Наряду с мнением он допускал власть обстоятельств, которые он понимал как случайности, способные повернуть ход истории. В этом отношении он недалеко.ушел от «носа Клеопатры» Б. Паскаля. Так, например, причину крестовых походов он видит в действиях одного человека — проповедника Петра Амьенского. «Он, — пишет Вольтер, — нам известен под именем Петра Пустынника. Этот житель Пикардии, отправившись из Амьена в паломничество в Аравию, был причиной того, что Запад вооружился против Востока и что миллионы европейцев погибли в Азии. Так сцепляются между собой мировые события».30 Цит.: Косминский Е.А. Историография средних веков. М., 1963. С. 195.Рассказав о разговоре между папой Урбаном VI и кардиналом де ля Гранжем, в ходе которого папа заявил, что Франция и Англия возмущают христиан смутами, а его собеседник в ответ сказал, что папа лжет, Вольтер резюмирует: «И эти три слова погрузили Европу в раздоры, длившиеся сорок лет».31 Цит.: Вайнштейн О.Л. Историография средних веков. М.-Л., 1940. С. 118.

    Соответственно он придавал огромное значение воле великих людей, особенно монархов, которая может определить судьбы народов. «Абсолютный монарх, — писал он, — желающий блага, может без труда достигнуть всех своих целей».32 Цит: Косминский Е.А. Вольтер как историк // Вольтер. Статьи и материалы. М.-Л., 1948. С. 165.

    Но такой подход, превращавший историю в хаос случайностей, находился в противоречии с его верой в прогресс человечества. И вот в основу эволюции мнения кладется развитие человеческого разума, которое определяет совершенствование всех сторон человеческой жизни, включая материальную культуры, в том числе технику, и экономику.

    Историк должен заниматься не только единичными событиями, но изменениями во всех сферах общества. Вот что писал Вольтер о задачах исторической науке в письме к русскому вельможе, известному покровителю науки и искусства Ивану Ивановичу Шувалову (1727—1797) : «Теперь хотят знать, как росла нация, каково было ее народонаселение в начале эпохи, о которой идет речь и в настоящее время; как выросла с тех пор численность войск, которые она (нация) содержала и содержит; какова была ее торговля и как она расширилась, какие искусства возникли в самой стране и какие были заимствованы ею извне и затем усовершенствованы; каковы были приблизительно государственные доходы в прошлом и в настоящем, как возникли и развивались морские силы; каково было численное соотношение между дворянами, духовенством и монахами и между ними и земледельцами и т.д.».33 Цит: Косминский Е.А. Историография средних веков... С. 185.Недаром о Вольтере говорят, что он положил начало истории культуры или даже, шире, социальной истории.

    В целом в подходе к истории Вольтер был эклектиком. Его, по всей вероятности, вполне можно рассматривать в качестве родоначальника той концепции движущих сил истории, которую принято именовать многофакторной и которая пользуется широкой популярностью и поныне.

    В последующем идея о том, что движущей силой истории было развитие разума, причем не отдельных людей, а человечества вообще, была выделена и получила разработку в уже упоминавшемся выше труде Ж.А. Кондорсе «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» (1794).

    3.7.5. Волюнтаризм как теоретическое обоснование борьбы против существующего строя

    Возвращаясь снова к французским материалистам, хочу особо подчеркнуть, что их волюнтаризм вовсе не сводился к пассивному ожиданию прихода великого преобразователя. Помимо всего прочего, волюнтаризм был им близок потому, что выступал в качестве теоретического обоснования их собственной активной деятельности, направленной на распространение новых идей и тем самым на подрыв все еще господствующего, но уже отживающего строя. Вообще все идеи французского Просвещения представляли огромную опасность для существующего порядка. Это достаточно четко осознавала власть. Еще 16 апреля 1757 г. была опубликована королевская декларация, в которой говорилось: «Все те, которые будут изобличены либо в составлении, либо в поручении составить и напечатать сочинения, имеющие ввиду нападение на религию, покушение на нашу власть, или стремление нарушить порядок и спокойствие наших стран, — будут наказываться смертной казнью. Все те, кто будет печатать сказанные сочинения; книгопродавцы, разносчики, а также лица, распространяющие их, равным образом будут наказываться смертной казнью».34 Цит.: Рокэн Ф. Движение общественной мысли во Франции в XVIII веке. 1715-1789 гг. СПб., 1902. С. 219.

    И среди всех просветителей наибольшую угрозу для существующего строя представляли французские материалисты. Их работа по изменению общественного мнения получила высокую и совершенно справедливую оценку со стороны, как это не странно, одного из представителей господствующего класса.

    18 августа 1770 г. парижский парламент (верховный суд) после обвинительной речи генерального адвоката (прокурора) Сегье приговорил к сожжению книги Гольбаха «Система природы», «Священная зараза», «Разоблаченной христианство», а также ряд других произведений гольбаховского кружка. Вот что сказал прокурор: «Философы сделались наставниками рода человеческого. Свобода мыслить — вот их лозунг, и этот лозунг слышится с одного края мира до другого. Одной рукой они стремятся пошатнуть престол, а другой — хотят опрокинуть алтарь. Цель их — дать иное направление умов относительно гражданских и религиозный учреждений, таким образом, ими как бы совершена революция. Государства почувствовали, что их старые основы колеблются, а народы, пораженные уничтожением их принципов, спрашивают себя: каким роком они приведены к такому необычайному положению?.. Красноречие, поэзия, история, романы, даже словари все было заражено. Едва эти сочинения появляются в столице, как с силой потока они распространяются по всем провинциям. Зараза проникла в мастерские и даже хижины!.. Этот дух мятежа ныне распространился повсюду. Он не успокоится теперь, пока законодательная и исполнительная власть не перейдет в руки народа, пока он не уничтожит необходимого неравенства сословий и состояний, пока величие королей не будет повержено в прах, а их власть не подчинится капризам слепой толпы».35 Цит.: Вороницин И.П. История атеизма. 3-е изд. испр. и доп. М., 1930. С. 295.Королевский прокурор оказался провидцем. Ровно через 19 лет разразилась Великая Французская революция.

    События, имевшие место до революции и в ее ходе, внешне выглядели как подтверждение правоты волюнтаристских представлений об истории. Более тысячи лет во Франции существовали несправедливые порядки. Однако люди терпели, смирялись с ними, ибо не понимали насколько они плохи. Но вот появилась плеяда умных людей, которые поняли, наконец, что эти порядки противоречат самой природе человека, требующей для полной своей реализации свободы и равенства. Они своей деятельностью помогли это понять всем остальным людям, радикально изменили общественное мнение. В результате народ поднялся на борьбу и коренным образом преобразовал общественную среду. А самая глубокая причина — ум и воля просветителей.

    3.7.6. Великая Французская революция и крушение волюнтаризма

    Казалось бы, что сам ход революции полностью подтверждал волюнтаристический взгляд на историю: появились великие люди, от ума и воли которых зависел весь ход событий: Оноре Габриэль Рикети Мирабо, Жан Поль Марат, Жорж Дантон, Максимильен Робеспьер. Наконец, на историческую арену вышел Наполеон Бонапарт, который по своему произволу стирал с карты и создавал государства, бесконтрольно вершил судьбы Европы. Оседлав историю, он гнал ее в нужном ему направлении.

    Но тот же ход событий полностью опровергал волюнтаризм. М. Робеспьер действительно некоторое время имел почти неограниченную власть. Но кончил свою жизнь на гильотине. Наполеон действительно создавал и уничтожал королевства, сажал на престол и убирал монархов. Но конечный результат его деятельности был противоположен тому, что он замышлял. Вместо того, чтобы стать властелином Европы и мира, он окончил свою жизнь в плену на острове, затерянном в Атлантике. Он жаждал одного, стремился к одному, а получилось совсем иное. Все планы его рухнули.

    В результате наблюдателям всех этих событий невольно навязывалось представление о какой-то объективной силе, которая определяет ход событий и которой не могут противостоять никакие, даже самые великие люди. Такое представление возникало не только у философов, историков, но и у поэтов, причем не обязательно великих.

    Достаточно вспомнить стихотворение малоизвестного русского писателя Николая Семеновича Соколова «Он», которое не было забыто потому, что стало популярной народной песней. Поэт вкладывает в уста Наполеона, наблюдающего московский пожар, такие слова:

    Судьба играет человеком;

    Она, лукавая, всегда

    То вознесет тебя над веком,

    То бросит в пропасти стыда.

    И я, водивший за собою

    Европу целую в цепях,

    Теперь поникнул головою

    На этих горестных стенах!36 Соколов Н.С. Он // Кубок. Баллады, сказания, легенды. М., 1970. С. 183-184.

    В годы, последующие за началом Великой Французской революции, может быть, впервые в истории человечества на глазах одного поколения коренным образом изменился мир. К 1815 г. Западная Европа стала совершенно иной, чем она была в 1789 г. И всем вдумчивым свидетелям великих событий было ясно, что эти грандиозные преобразования не были случайными. Они были неизбежными, неотвратимыми. Конкретные события могли одними, могли быть иными, но конечный их итог не мог быть другим. Это создавало условия для возрождение исторического фатализма и даже провиденциализма.

    Уже известный нам французский мыслитель и писатель Жозеф де Местр (1753 — 1821) в работе «Рассуждения о Франции» (1797; русск. перевод: М., 1997) прежде всего подчеркивал объективную предопределенность хода Великой французской революции. «Самое поразительное во французской революции, — писал он, — увлекающая собой ее мощь, которая устраняет все препятствия. Этот вихрь уносит как легкие соломинки все, чем человек мог ото него заслониться: никто еще безнаказанно не мог преградить ему дорогу. Чистота помыслов могла высветить препятствие и только; и эта ревнивая сила неуклонно двигаясь к своей цели, равно низвергает Шаретта, Дюмурье и Друэ. С полным основанием было отмечено, что французская Революция управляет людьми более, чем люди управляют ею. Это наблюдение очень справедливо, и хотя его можно отнести в большей или меньшей степени ко всем великим революциям, однако оно никогда не было более разительным, нежели теперь. И даже злодеи, которые кажутся вожаками революции, участвуют в ней в качестве простых орудий, и как только они проявляют стремление возобладать над ней, они подло низвергаются».37 Местр Ж. де. Рассуждения о Франции. М., 1997. С. 14-15.

    Силой, определяющей ход революции и истории вообще, Ж. де Местр считал божественный промысел, существование которого, однако, по его мнению, не отменяет свободы воли человека. «Все мы привязаны, — утверждал он, — к престолу Всевышнего гибкими узами, которые удерживают нас, не порабощая. Одно из самых больших чудес во всеобщем порядке вещей — это поступки свободных людей под божественной дланью. Покоряясь добровольно, они действуют одновременно по собственному желанию и по необходимости: они воистину делают, что хотят, но не властны расстроить всеобщие начертания. Каждое из этих существ находится в центре какой-либо области деятельности, диаметр которой изменяется по воле предвечного геометра, умеющего распространять, ограничивать или направлять волю, не искажая ее природы».38 Там же. С. 11.

    Сходные взгляды развивались философом и публицистом Луи Габриэлем Амбруазом виконтом де Бональдом (1754 —1840) в работе «Теория политической и религиозной власти в гражданском обществе» (1796). Критикуя концепцию общественного договора, он отстаивал идею, что как природа, так и история являются проявлением божественной воли. Бог — создатель общества и наставник рода человеческого. Идея провиденциализма нашла свое выражение в книге известного писателя и мыслителя Франсуа Рене де Шатобриана (1768 — 1848) «Гений христианства, или Красоты христианской религии» (1802; на русск. язык переведены лишь две повести, призванные иллюстрировать теоретические положения труда: Атала, или Любовь двух дикарей // Французская романтическая повесть. Л., 1982; Рене, или Следствия страстей // Французская новелла XIX века. Т. 1. М.-Л., 1959), В трактате Ф. Шатобриана целая глава была посвящена восхвалению историческая концепция Ж.Б. Боссюэ.

    Сторонником провиденциализма принято считать крупного немецкого историка Леопольда фон Ранке (1795 — 1886). Действительно, в предисловии к первому своему труду «История германских и романских народов с 1494 до 1535 г.» (1824) он писал: «Во всех исторических явлениях виден перст божий».39 Цит.: Историография нового времени стран Европы и Америки. М., 1967. С. 152.Однако в действительности его позиция далеко не так однозначна, о чем свидетельствует его работа «Об эпохах новой истории» (1854; русск. перевод: М., 1898).

    Он и здесь отстаивает существование бога. И в то же время утверждает, что идея, согласно которой существует руководящая воля, определяющая движение истории к определенной цели, не выдерживает философской критики и не может быть доказана исторически.

    Какая-то предопределенность существует, но не столько в общем ходе истории, сколько в истории эпох, на которые всемирная история подразделяется. «В каждой эпохе человечества, — писал Л. Ранке, — проявляется... определенная великая тенденция, и прогресс покоится на том, что известное движение абсолютного духа обнаруживается в каждом периоде, выдвигая то одну, то другую тенденцию и своеобразно проявляясь в ней».40 Ранке. Об эпохах новой истории. М., 1898. С. 4.

    О том, почему абсолютный дух выдвигает в одну эпоху одну тенденцию, а в другую эпоху — другую тенденцию, Л. Ранке ничего не говорит. Нельзя даже категорически утверждать, что он видит их начало в боге. «Мне представляется, — пишет Л. Ранке, — что Божество, существуя вне времени, обозревает все историческое человечество в его целом и всюду считает его одинаково ценным».41 Там же. С. 5.И это все, что сказано им в данной работе о роли бога в истории. Таким образом, никаких сколько-нибудь четких представление о движущих силах истории у Л. Ранке не было.

    Наивысшее свое осмысление события конца XVIII — начала XIX века получили в уже рассмотренной выше философии истории великого немецкого мыслителя Г.В.Ф. Гегеля.

    3.7.7. Проблема свободы и необходимости в философии истории Г. Гегеля

    В основе философии истории Г. Гегеля — представление об объективной силе, определяющей ход истории. Эту силу он называл мировым духом. Идея неизбежности преобразований, которые происходили на глазах Гегеля, получила четкое выражение в его «Феноменологии духа», увидевшей свет в 1807 г. «Впрочем, не трудно видеть, — писал он, — что наше время есть время рождения и перехода к новому периоду. Дух порвал с прежним миром своего наличного бытия и своего представления, он готов погрузить его в прошлое и трудится над своим преобразованием. Правда, он никогда не пребывает в покое, а вовлечен в непрерывное движение вперед. Но как у младенца при рождении после длительного спокойного питания первый глоток воздуха обрывает прежнюю постепенность лишь количественного роста, — совершается качественный скачек, — и ребенок появился на свет, так образующийся дух медленно и спокойно созревает для новой формы, разрушает одну частицу здания своего прежнего мира за другой; о неустойчивости последнего свидетельствуют лишь отдельные симптомы. Легкомыслие, как и скука, распространяющиеся в существующем, неопределенное предчувствие чего-то неведомого — все это предвестники того, что приближается нечто иное. Это постепенное измельчание, не изменившие облика целого, прерывается восходом, который сразу, словно вспышка молнии, озаряет картину нового мира».42 Гегель. Система наук. Часть первая. Феноменология духа // Соч. Т. 3. М., 1959. С. 6.

    И возвращение Бурбонов в 1815 г. во Францию ни в малейшей степени не поколебало убеждения Г. Гегеля в неотвратимости изменений. Оно с особой силой звучит в одном его письме, относящемся к 1816 г. «Я считаю, — писал он, — что мировой дух скомандовал времени вперед. Этой команде противятся, но целое движется, неодолимо и неприметно для глаз, как бронированная и сомкнутая фаланга, как движется солнце, все преодолевая и сметая на своем пути. Бесчисленные легко вооруженные отряды бьются где-то на флангах, выступая за и против, большая часть их вообще не подозревает, в чем дело, и только получает удары по голове как бы незримой дланью. И ничто не поможет им: ни пускание пыли в глаза, ни хитроумные выходки и выкрутасы. Можно достать до ремней на башмаках этого колосса, немного замарать их дегтем или грязью, но не развязать их, тем более стащить с него сандалии бога с подвижными, согласно Фоссу (см. «Мифологические письма» и др.), подошвами, или семимильные сапоги, которые тот наденет».43 Гегель Г.В.Ф. Письмо Нитхаммеру. Нюрнберг, 12 июля 1816 г. // Работы разных лет. Т. 2. М., 1971. С. 357-358. Упомянутый в письме Иоганн Генрих Фосс (1751-1826) — немецкий поэт, переводчик античных авторов, профессор Йенского, затем Гейдельберского университетов.

    Мировой дух, по Гегелю, в каждый данный момент является объективной основой общества. Он определяет общественные взгляды людей (общественное мнение французских материалистов), их общезначимые действия, а тем самым и общественное устройство (общественную среду французских материалистов).

    Эта объективная основа общества не является неизменной. Она развивается, причем независимо от воли и сознания людей. Это развитие носит поступательный характер. Происходит переход объективной основы с одной ступени исторического развития на другую, а тем самым и всего общества в целом. Мировой дух есть не только объективная основа общества, но и движущая сила истории. Развитие общества носит необходимый характер. Оно — предопределено. Но историческая необходимость может проявляться только в действиях людей. И перед Г. Гегелем естественно вставала проблема свободы и необходимости.

    Когда для мирового духа становится необходимым переход на новую стадию его развития, становится необходимым преобразование общества, он должен привести людей в движение, ибо назревшие перемены могут быть совершены только их руками. А для этого нужно, чтобы они осознали необходимость преобразований, чтобы они оказались заинтересованы в изменении общества, чтобы они страстно стремились произвести эти изменения.

    Осознание людьми задач, поставленных мировым духом, никогда не является адекватным, но оно всегда должно иметь место. Люди всегда преследуют частные цели. И хитрость мирового духа заключается в том, что он побуждает людей ставить такие частные цели, реализация которых способствует осуществлению объективной идеи, общей объективной цели истории или, иными словами, исторической необходимости.

    Людей, в частных целях которых содержится всеобщая цель, Г. Гегель называет всемирно-историческими личностями, великими людьми, героями.44 Гегель. Философия истории // Соч. Т. 8. М.-Л., 1935. С. 29-30.Эти люди одновременно и осознавали объективную цель, идею и не осознавали ее. «Такие лица, — писал Г. Гегель, — преследуя свои цели, не сознавали идеи вообще; но они являлись практическими и политическими деятелями. Но в то же время они были и мыслящими людьми, понимавшими, что нужно и что своевременно. Именно это являлось правдой их времени и их мира, так сказать, ближайшим родом, который уже находился внутри. Их дело было знать это всеобщее, необходимую ближайшую ступень в развитии их мира, сделать ее своей целью и вложить в ее осуществление свою энергию... Именно великие люди и являлись теми, которые всего лучше понимали суть дела и от которых затем все усваивали себе это их понимание и одобряли его или по крайней мере примирялись с ним».45 Там же. С. 29-30.

    Конечный вывод Г. Гегеля состоит в том, что «во всемирной истории благодаря действиям людей вообще получаются еще и несколько иные результаты, чем те, к которым они стремятся и которые они достигают, чем те результаты, о которых они непосредственно знают и которых они желают; они добиваются удовлетворения своих интересов, по благодаря этому осуществляется еще и нечто дальнейшее, нечто такое, что скрыто содержится в них, но не сознавалось ими и не входило в их намерения».46 Там же. С. 27.

    Касаясь участи великих людей, Г. Гегель замечает: «...Если мы бросим взгляд на судьбу этих всемирно-исторических личностей, призвание которых заключалось в том, чтобы быть доверенными лицами мирового духа, оказывается, что эта судьба не была счастлива. Они появлялись не для спокойного наслаждения, вся их жизнь являлась тяжелым трудом, вся их натура выражалась в их страсти. Когда цель достигнута, они отпадают, как пустая оболочка зерна. Он рано умирают, как Александр, их убивают, как Цезаря, или их ссылают, как Наполеона на остров св. Елены».47 Там же. С. 30.

    Как видно из сказанного, Г. Гегель отрицал не только волюнтаризм, но и фатализм. Люди не свободны в выборе общественного строя, не свободны в выборе общего направления исторического процесса. Но каждый человек волен выбрать тот или иной образ действий, волен действовать так, а не иначе.

    Таким образом, Г. Гегель исходя из признания существования объективной необходимости, не только не исключал, а наоборот, предполагал бытие случайности, причем случайности объективной. Г. Гегель был диалектиком. Согласно его взгляду, необходимость и случайность существовали не рядом друг с другом, а представляли неразрывное единство. Они были не только не одним и тем же, по одновременно и одним и тем же. Необходимость проявлялась, а тем самым существовала только в случайностях и через случайности. А случайности были проявлением необходимости или дополнением к необходимости. Поэтому необходимость по своему проявлению всегда была случайной, а случайности были необходимыми.

    Иначе говоря, по Гегелю, то, чего не могло не быть, проявлялось в том, что могло быть, а могло не быть. Или, иными словами, то, что могло быть, а могло и не быть, было формой, в которой проявлялось то, чего не могло не быть. Если применить все это к истории, то выходило, что ход ее одновременно и предопределен, и непредопределен. Предопределено общее направление исторического процесса, по не конкретные события, которые могут быть одними, а могут быть и другими.

    Г. Гегель понял, что существует некая объективная основа общества, что эта объективная основа развивается и тем самым определяет ход всемирно-исторического процесса, что именно эта развивающаяся основа и есть движущая сила истории. Однако раскрыть природу этой основы, этой движущей силы истории он оказался не в состоянии. Выявив, что существует какой-то черный ящик, действие которого определяет ход исторического процесса, он так и не смог заглянуть в него и обнаружить действующую в нем реальную силу. В результате ему ничего не оставалось, кроме как назвать эту объективную основу и объективную силу мировым духом, что ничего ровным счетом не объясняло.

    И в определенной степени Г. Гегель это понимал. С этим связаны неоднократно предпринимавшиеся им попытки найти хоть какие-то реальные силы, определявшие исторический процесс. Обращаясь к вопросу о природе государства, Г. Гегель без конца повторяет, что оно является «полной реализацией духа в наличном бытии», что «государство есть божественная идея как на она существует на земле» и т.п.48 Там же. С. 17, 38 и др.Однако наряду с подобного рода утверждениями мы встречаем у него и мысль, «что настоящее государство и настоящее правительство возникают лишь тогда, когда уже существует различие сословий, когда богатство и бедность становятся очень велики...».49 Там же. С. 82.

    Пытаясь объяснить упадок греческого мира, Г. Гегель в строгом соответствии со своей концепцией пишет: «Дух мог лишь в течение непродолжительного времени оставаться на той точке зрения прекрасного духовного единства, которую мы только что охарактеризовали, и источником дальнейшего прогресса и гибели явился момент субъективности, моральности, подлинной рефлексии и внутреннего мира».50 Там же. С. 248.Но буквально вслед за этим он отмечает, что во время упадка Греции «в городах не прекращалась борьба, и граждане разделились на партии, как в итальянских городах в средние века».51 Там же. С. 250.А касаясь истории Спарты, он прямо говорит, что «главной причиной упадка Лакедемона было имущественное неравенство...».52 Там же. С. 246.

    Но это были не более как догадки, не получившие развития. К тому времени, когда Г. Гегель создавал свою философию истории, уже существовала английская классическая политической экономии и появились основные труды французских историков эпохи Реставрации. Но хотя он был достаточно хорошо знаком с работами и А. Смита, и Д. Рикардо, это практически никак не сказалось на его философско-исторических построениях. Прошел он и мимо трудов названных историков.

    А между тем только обращение к общественным классам и классовой борьбе и экономическим отношениям создавало возможность проникнуть в открытый Г. Гегелем черный ящик истории и нащупать действующий в нем механизм.

    3.8. ФРАНЦУЗСКИЕ ИСТОРИКИ ЭПОХИ РЕСТАВРАЦИИ: ОТКРЫТИЕ ОБЩЕСТВЕННЫХ КЛАССОВ И КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ

    3.8.1. Предтечи (от Платона до Вольнея)

    Если коротко охарактеризовать вклад французских историков эпохи Реставрации в развитие философско-исторической мысли, то он заключается в открытии ими общественных классов и классовой борьбы.

    У этих мыслителей были предшественники. Истоки идеи общественных классов и идеи классовой борьбы уходят в глубокую древность. Социальное неравенство людей в цивилизованном обществе и связанные с ним общественные конфликты были подмечены еще в эпоху Древнего Востока. В античном обществе эти идеи обрели более отчетливую форму.

    Платон в своем «Государстве», характеризуя олигархический строй, писал: «...Подобного рода государство неизбежно не будет единым, а в нем как бы будут два государства: одно — государство бедняков, другое — государство богачей. Хотя они и будут населять одну и ту же местность, однако станут вечно злоумышлять друг против друга».53 Платон. Государство // Соч. в 3-х.т. Т. 3. Ч. 1. М., 1971. С. 365.

    Большое внимание расчленению общества на группы людей с разными интересами уделил в своей «Политике» Аристотель. Чаще всего он говорил о делении общества на состоятельных (богатых, благородных) людей и на простой народ (народную массу).54 Аристотель. Политика... С. 457, 462, 484, 491, 493, 496, 509.В свою очередь в составе простого народа он выделял земледельцев, ремесленников, торговцев, моряков, военных, поденщиков.55 Там же. С. 490, 493, 495.Наряду с этим он проводил и другое деление. «В каждом государстве, — писал Аристотель, — есть три части: очень состоятельные, крайне неимущие и третьи, стоящие посредине между теми и другими».56 Там же. С. 507.

    Как показал Аристотель, анализ подразделения общества на такие составные части и взаимоотношений между ними дает ключ к пониманию того, почему в том или ином конкретном обществе утвердилась та или иная форма государственного устройства. «Так как..., — писал он, — между простым народом и состоятельными возникают распри и борьба, то, кому из них удается одолеть противника, те и определяют государственное устройство, причем не общее и основанное на равенстве, а на чьей стороне оказалась победа, те и получают перевес в государственном строе в качестве награды за победу, и одни устанавливают демократию, другие — олигархию».57 Там же. С. 509.

    Как сообщается в «Римских древностях» греческого ритора и исторического писателя Дионисия Галикарнасского (I в. до н.э. — I в. н.э.), римлянин Менений Агриппа, который был и участником, и свидетелем ожесточенной борьбы, развернувшейся в начале V в. до н.э. в Риме между патрициями и плебеями, находил, что «не только у нас и не в первый раз беднота встала против богачей, низшие против высших, но, можно сказать, во всех государствах, как в мелких, так и больших, существует враждебная противоположность между большинством и меньшинством».58 Цит.: Пельман Р. История античного коммунизма и социализма. СПб., 1910. С. 560.

    Римский историк Тит Ливии (59 до н.э. — 17 н.э.) в «Истории Рима от основания города» (русск. перевод: Т. 1. М., 1989; Т. 2, 3. 1994) рассказывает, что когда плебеи в знак протеста против причиняемых им обид покинули города, то к ним в качестве посредника был послан Менений Агриппа. «И допущенный в лагерь, он, говорят, только рассказал по-старинному безыскусно вот что. В те времена, когда не было, как теперь, в человеке все согласовано, но каждый член говорил и решал, как ему вздумается, возмутились другие члены, что все их старания и усилия идут на потребу желудку; а желудок, спокойно сидя в середке, не делает ничего и лишь наслаждается тем, что получает от других. Сговорились тогда члены, чтобы ни рука не подносила пищу ко рту, ни рот не принимал подношения, ни зубы его не разжевывали, Так, разгневавшись, хотели они смирить желудок голодом, но и сами все, и все тело вконец исчахли. Тут-то открылось, что и желудок не нерадив, что не только он кормится, но и кормит, потому что от съеденной пищи возникает кровь, которой сильны мы и живы, а желудок равномерно по жилам отдает ее всем частям тела. Так, сравнением уподобив мятежу частей тела возмущение плебеев против сенаторов, изменил он настроение людей».59 Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. 1. М., 1989. С. 89.Здесь перед нами зачаток концепции, которая в последующем получила название органической теории классов.

    Римский историк Гай Саллюстий Крисп (86 — ок. 35 до н.э.) в сочинении «О заговоре Каталины (ок. 43 или 41; русск. перевод: Сочинения. М., 1981) подчеркивал: «Безумие охватило не только заговорщиков: вообще весь простой народ в своем стремлении к переменам одобрял намерения Катилины. Именно они, мне кажется, соответствовали его нравам. Ведь в государстве те, у кого ничего нет, всегда завидуют состоятельным людям, превозносят дурных, ненавидят старый порядок, жаждут нового, недовольны своим положением, добиваются общей перемены, без забот кормятся волнениями и мятежами, так как нищета легко переносится, когда терять нечего».60 Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины // Сочинения. М., 1981. С. 21

    Историк Аппиан (ок. 100 — ок. 170 н.э.), грек по происхождению, в своих «Гражданских войнах» (русск. перевод: Л., 1935; М., 1994 // Римская история. М., 1998; 2002) в отличие от многих своих предшественников увидел истоки внутриполитической борьбы в Риме, которая привела к краху республики и утверждению империи, не в моральной деградации римлян, а в отношениях поземельной собственности, обусловивших различие интересов разных социальных групп римского общества.

    Не буду повторять всего того, что было сказано выше (3.2) о воззрениях Н. Макьявелли. Отмечу лишь, что раскол общества на классы заметил и его младший современник Томас Мор (1478—1535). В своей знаменитой «Утопии» (1516; русск. переводы: Пг., 1918; М., 1947; 1953) он подчеркивает, что богачи и знать — паразиты, живущие за счет эксплуатации обреченных на нищету тружеников. «Какая же это будет справедливость, — пишет Т. Мор, имея в виду первых, — если эти люди совершенно ничего не делают или дело их такого рода, что не очень нужно государству, а жизнь их протекает среди блеска и роскоши, и проводят они ее в праздности или в бесполезных занятиях? Возьмем теперь, с другой стороны, поденщика, ломового извозчика, рабочего, земледельца. Они постоянно заняты усиленным трудом, какой едва могут выдержать животные; вместе с тем труд этот настолько необходим, что ни одно общество не просуществует без него и года, а жизнь этих людей настолько жалка, что по сравнению с ними положение скота представляется более предпочтительным».61 Мор Т. Утопия. М., 1953. С. 217.

    И Т. Мору совершенно понятна причина такого положения вещей — частная собственность. На страже частной собственности и интересов богачей стоит государство. «При неоднократном и внимательном созерцании всех процветающих ныне государств, — продолжает автор, —я могу клятвенно утверждать, что они представляются не чем иным, как неким заговором богачей, ратующих под вывеской и именем государства о своих личных выгодах».62 Там же. С. 218.

    О расколе общества на богачей, ведущих праздный образ жизни, и замученных непосильным трудом бедняков писал другой утопист — Джан Доменико (в монашестве — Томмазо) Кампанелла (1568 — 1639) в работе «О наилучшем государстве» (1637). И причину его он видел в частной собственности.

    Не просто на классы, а на классовую борьбу обратил внимание Дж. Вико в «Основаниях новой науки об общей природе наций» (1725), и последняя играет немалую роль в его исторической концепции. Согласно его представлениям, именно борьба зависимых, клиентов против патриархов привела к появлению государства и тем самым к переходу от века богов к веку героев. Государство возникло как орудие в руках знати для удержания в повиновении угнетенных. В дальнейшем в результате борьбы плебеев против благородных произошла смена аристократической республики республикой народной, демократической, а тем самым и переход от века героев к веку людей.

    XVIII в. во Франции был временем вызреванием предпосылок революции и соответственно обострения классовых противоречий. Поэтому многие мыслители, жившие в эту эпоху, заметили и общественные классы, а значительная их часть — и классовую борьбу.

    «Первым злом, — писал Жан Мелье (1664 — 1729) в своем знаменитом «Завещании» (русск. перевод: Т. 1—3, М., 1954), — является огромное неравенство между различными состояниями и положениями людей; одни как бы рождены только для того, чтобы деспотически властвовать над другими и вечно пользоваться всеми удовольствиями жизни; другие, наоборот, словно родились для того, чтобы быть нищими, несчастными и презренными рабами и всю жизнь изнывать под гнетом нужды и тяжелого труда. Такое неравенство глубоко несправедливо, потому что оно отнюдь не основано на заслугах одних и проступках других, оно ненавистно, потому, что, с одной стороны, лишь внушает гордость, высокомерие, честолюбие, а с другой стороны, лишь порождает чувство ненависти, зависти, гнева, жажды мщения, сетования и ропот».63 Мелье Ж. Завещание. Т. 2. М., 1954. С. 154-155.

    Такой же взгляд развивал Морелли в уже упоминавшейся книге «Кодексе природы, или истинный дух ее законов» (1755) и Г. Б. де Мабли в труде «О законодательстве или принципы законов» (1776). «Повсюду, — писал последний, — общество было подобно скопищу угнетателей и угнетенных».64 Мабли Г. О законодательстве или принципы законов // Избранные произведения. М.-Л., 1950. С. 57.Все названные мыслители видели причину существования классов в частной собственности. Они считали классовое неравенство несправедливым и мечтали об обществе, где не будет частной собственности.

    Иную позицию занимал Вольтер. Видя деление общества на классы, он считал его неизбежным. «На нашей несчастной земле, — утверждал Вольтер в статье «Равенство» в «Философском словаре» (1765 — 1769), — невозможно без того, чтобы, живя в обществе, люди не были разделены на два класса: один класс богатых, которые командуют, и другой класс бедных, которые служат».65 Цит.: Солнцев С.И. Общественные классы. Важнейшие моменты в развитии проблемы классов и основные учения. Пг. 1923. С. 26.

    О разделении людей в цивилизованных обществах на две основные группы, из которых одна эксплуатирует другую, писал Ж.-Ж. Руссо в работе «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» (1755). «Несчастье почти всех людей и целых народов, — писал К. Гельвеций в труде «О человеке» (1769; 1773), — зависит от несовершенства их законов и от слишком неравномерного распределения их богатств. В большинстве государств существует только два класса граждан: один — лишенный самого необходимого, другой — пресыщенный излишествами. Первый класс может удовлетворить свои потребности лишь путем чрезмерного труда. Такой труд есть физическое зло для всех, а для некоторых — это мучение. Второй класс живет в изобилии, но зато изнывает от скуки. Но скука есть такое же страшное зло, как и нужда».66 Гельвеций К.А. О человеке // Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1974. С. 382.

    «Чистый равномерно распределенный продукт, — вторил ему Д. Дидро в одной из статей своей знаменитой «Энциклопедии», — предпочтительнее большей сумме чистого дохода, который был бы распределен крайне неравномерно и разделил бы народ на два класса, из коих один преобременен избытком, а другой вымирает от нищеты».67 Дидро Д. Человек // Собр. соч. Т. 7. М.-Л., 1939. С. 200.О распадении общества «на два класса: на очень малочисленный класс богатых и очень многочисленный класс бедных граждан» Д. Дидро говорил и в работе «Последовательное опровержении книги Гельвеция «О человеке».68 Дидро Д. Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке». С. 470.

    Идея общественных классов и классовой борьбы нашла свое выражение в труде уже известного нам Г. Рейналя «Философская и политическая история учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях» (1770; 1780). По его мнению, после крестовых походов в Европе начала водворяться собственность среди частных лиц и борьба вокруг нее. «Все нации, — пишет Г. Рейналь, — кажутся разделенными на две непримиримые части. Богатые и бедные, собственники и наемники, т.е. господа и рабы, составляют два класса граждан, к несчастью, противоположных. Напрасно некоторые современные писатели хотели установить посредством разного рода софизмов существование мирного соглашения между этими двумя состояниями. Повсюду богатые стремятся получить с бедного как можно больше, а издержать как можно меньше; бедные же всюду стремятся продать свой труд как можно подороже. На этом слишком неравном рынке богатый всегда будет устанавливать цену».69 Цит.: Солнцев С.И. Указ. раб. С. 26-27.

    Брат Г.Б. де Мабли философ Этьен Бонне де Кондильяк (1715 — 1780) в работе «О выгодах свободной торговли» (1776) писал, что существуют два класса граждан: класс собственников, которым принадлежат все земли и все производства, и класс наемных работников, которые, не владея ни землей, ни средствами производства, существуют на заработную плату, получаемую ими за своей труд.

    Блестящий публицист и ученый Симон Никола Анри Ленге (1736 —1794) в книге «Теория гражданских законов, или фундаментальных принципов общества» (1767) придерживался такого взгляда на классовое деление общества, которое в известной степени было пронизано историзмом. Он считал, что первой формой эксплуатации человека человеком было рабство, которое он не отличал от крепостничества. Рабство возникло в результате покорения охотниками хлебопашцев и пастухов. В более позднее время на смену рабам, в число которых Н. Ленге включал и крепостных крестьян, пришли наемные рабочие.

    Современный рабочий есть прямой преемник раба. «Отменяя рабство, вовсе не имели в виду уничтожить ни богатство, ни его преимущества, — подчеркивал Н. Ленге, —...А поэтому все, кроме названия, должно было остаться по-прежнему. Наибольшая часть людей всегда должна была жить на заработную плату, находясь в зависимости от ничтожного меньшинства, присвоившего себе все блага. Таким образом, рабство было увековечено на земле, но под более мягким названием».70 Linguct N. Theorie des loix civiles, ou Principes fondamentaux de la société. T. 2. London, 1767. P. 462.

    Положение наемных рабочих, по мнению Н. Ленге, не только не лучше положения рабов, а гораздо хуже. «У них, говорят, нет господ, — пишет Н. Ленге, —... Но это явное злоупотребление словом. Что это означает: у них нет господ? У них есть господин, и притом самый ужасный, самый деспотичный из всех господ: нужда. Он ввергает их в самое жесткое рабство. Им приходится повиноваться не какому-либо отдельному человеку, а всем вообще. Над ними властвует не какой-нибудь единственный тиран, капризам которого должны угождать и благоволения которого должны добиваться, -это поставило бы известные границы их рабству и сделало бы его более сносным. Они становятся слугами всякого, у кого есть деньги, и в силу этого их рабство приобретает неограниченный характер и неумолимую суровость».71 Idem. P. 470.

    «Необходимо выяснить, — подчеркивал Н. Ленге, — какова в действительности та выгода, которое принесло им уничтожение рабства. Говорю с горечью и вполне откровенно: вся выгода состоит для них в том, что их вечно преследует страх голодной смерти, — несчастье от которого, по крайней мере, их предшественники в этом низшем общественном слое были избавлены».72 Idem. P. 464.

    Особенно много писали об общественных классах и классовой борьбе в годы Великой Французской революции. Не приводя больше имен, ограничимся высказыванием уже знакомого нам Вольнея. «Невежество и алчность, — писал он в работе «Руины, или размышления о расцвете и упадке империй» (1791), — породив тайное брожение внутри каждого государства, разделили граждан, и каждое общество распалось на угнетателей и угнетенных, на хозяев и рабов».73 Вольней. Руины, или размышления о расцвете и упадке империй. // Избранные атеистические произведения. М., 1962. С. 52.

    3.8.2. Эпоха Реставрации

    Таким образом, идея общественных классов и классовой борьбы возникла задолго до французских историков эпохи Реставрации. Но никакой историологической концепции этого явления до них не существовало. Первая концепция общественных классов и классовой борьбы, которая была использована для понимания хода истории, была создана лишь французскими историками эпохи Реставрации.

    Первым из них следует назвать Жака Никола Огюстена Тьерри (1795 — 1856). Он автор множества статей, которые были затем собраны в книгах «Письма по истории Франции» (1827) и «Десять лет исторических работ» (1835) (русск. переводы отдельных статей из этих сборников см.: Тьерри О. Городские коммуны во Франции в средние века. СПб., 1901; Избранные сочинения. М., 1937), и монографий: «История завоевания Англии норманнами» (1825; русск. переводы: М., 1900; Киев, Харьков, 1904), «Опыт истории происхождения и успехов третьего сословия» (1853; послед. русск. изд.: Избранные сочинения. М., 1937) и др.

    Следующий крупный представитель этой школы — уже известный нам Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787 — 1874). К уже названным (2.5.1) его работам можно добавить «Этюды по истории Франции» (1823) и «Историю английской революции» (1827-1827; русск. переводы: Ч. 1-2. СПб., 1859-1860; Т. 1-3. СПб., 1868; Т. 1-2. Ростов-на-Дону, 1996). Далее следует назвать Франсуа Мари Огюста Минье (1796-1884), среди работ которого выделяется «История французской революции с 1789 до 1814 г.» (1824; русск. перевод: Т. 1-2. СПб., 1866-1867; 1901; 1906 и др.), и Луи Адольфа Тьера (1797 — 1877) с его главным трудом «История французской революции» (1823-1827; русск. перевод: Т. 1-5. СПб., 1873-1877).

    Между их взглядами существует определенное различие, да и воззрения каждого из них в течение жизни претерпевали изменения. Не вдаваясь ни в какие детали, попытаемся проследить логику движения их мысли, которая завершилась созданием концепции общественных классов и классовой борьбы.

    Начнем с общей характеристики эпохи, к которой относятся начало их научной деятельности. В 1815 г. после второго и окончательного отстранения Наполеона во Франции вновь утвердились Бурбоны. Французским королем стал брат обезглавленного Людовика XVI Людовик XVIII. Вместе с ним к власти во Франции вновь пришло дворянство. Конечно, социально-экономический строй страны не претерпел изменений. Франция, ставшая в годы революции страной буржуазной, ею и осталась. Дворянство было вынуждено считаться с интересами буржуазии, однако к власти последнюю не допускало. Буржуазию это не устраивало. Она повела борьбу за власть, в ходе которой опиралось на поддержку широких масс населения.

    Политическая классовая борьба с неизбежностью сочеталась с идеологической. Идеологи дворянства оправдывали его претензии на политическую власть. И для этого обращались к истории. Была воскрешена концепция, которая в свое время была изложена в работе графа Анри де Буленвилье (1658 —1722) «История древнего правительства Франции» (1727), в которой права дворян обосновывались тем, что они были потомками франков, завоевавших страну и подчинивших себе ее коренных обитателей.

    Граф Франсуа Доминик Рене де Монлозье (1755 — 1838) в книге «О французской монархии» (1814) рассматривал борьбу третьего сословия против дворянских привилегий как бунт рабов против их законных хозяев, а результат этой борьбы как узурпацию законных прав дворянства. «Порода вольноотпущенных, — писал он, обращаясь к буржуазии, — племя рабов, освобожденных из рук наших, народ данников, народ новый! Это вам было даровано свобода, вам, а не нам, благородным; для нас все существует по праву, для вас все по милости».74 Цит.: Виппер Р. Очерки исторической мысли в XIX веке и первая историческая формула борьбы классов // Мир божий. 1900. № 3. С. 252.

    3.8.3. От изучения революции — к исследованию борьбы классов

    Идеологи буржуазии приняли вызов. Целая плеяда блестящих историков обратилась к прошлому страны с тем, чтобы обосновать претензии именно этого класса на политическое господство. «В 1817 г., — писал О. Тьерри, — я начал в книгах по истории искать доказательств и аргументов в подтверждение моих политических взглядов».75 Цит.: История философии. Т. 3. М., 1943. С. 424.Особое внимание было уделено детальному исследованию того периода истории Франции, когда дворянство было отстранено от власти, т.е. эпохи Великой революции. И когда люди, которые сами были активными участниками классовой борьбы, начали изучать ход революции, то им бросилась в глаза, что в эту эпоху вся страна раскололась на два лагеря, которые вели между собой борьбу не на жизнь, а на смерть. И было совершенно ясно, что от исхода этой борьбы зависела судьба Франции.

    Сразу же возникал вопрос о том: возникли ли эти две силы только в ходе революции или они существовали и раньше. И когда историки эпохи Реставрации под таким углом зрения подошли к историческому материалу, то ответа на него долго искать не пришлось. Можно было только удивляться тому, как историки этого раньше не замечали. Эти две общественные силы, эти два общественных класса существовали в течение всей истории Франции. И на протяжении всего этого времени между ними шла, то обостряясь, то принимая более умеренные формы, непрерывная борьба.

    «Революция и контрреволюция, новая Франция и Старый режим, — писал Ф. Гизо, — это те две силы, которыми мне хотелось бы определить соответствующую ситуацию со времен Реставрации и вплоть до сегодняшнего дня. Других целей я не ставил в этом сочинении. Прежде всего, следовало бы, таким образом, обозначить эти две силы и определить общий и определяющий характер их взаимоотношений. Его я усматриваю в войне, то публичной и кровавой, то в дальнейшем и чисто «политической», которая велась в ходе становления нашей монархии, с одной стороны, дворянством и духовенством, а с другой — третьим сословием. Революция мне казалась исходом этой войны, то есть окончательной победой третьего сословия над дворянством и духовенством, которые долгое время владели Францией, да и самим третьим сословием».76 Guizot F. Du gouvernement de la France depuis la Restauration et du ministère actuel. Paris, 1821. P. V-VI.

    Следующий вопрос: из-за чего шла борьба, чего добивались борющиеся силы? Весь ход Великой революции неопровержимо говорил о том, что борьба шла за власть. Совершенно ясно было, что основным вопросом революции был вопрос о власти. «Все шесть лет, которые мы рассмотрели (1789—1795 гг. — Ю.С.), — писал Ф. Минье, — прошли в стараниях утвердить господство одного из классов, составляющих французскую нацию. Привилегированные классы мечтали утвердить свое господство, противопоставив его двору и буржуазии, с помощью сохранения сословий и генеральных штатов; буржуазия жаждала установить свой порядок вещей, направленный против толпы, знати и духовенства, учреждением конституции 1791 г., толпа старалась захватить власть для себя против всех и вся конституцией 1793 г.».77 Минье [Ф]. История Французской революции с 1789 до 1814 г. СПб, 1906. С. 376-377.

    3.8.4. Из-за чего борются классы?

    Но ради чего шла борьба за власть, зачем она была нужна как тому, так и другому классу? Это был, пожалуй, самый важный вопрос. Борьба за власть велась не ради самой власти. Власть нужна была каждому из борющихся классов для защиты и реализации своих интересов, для сохранения или создания выгодного ему общественного порядка.

    У классов были различные, более того противоположные интересы. И эти интересы были объективными. Шли века, сменялись поколения, а деление на классы с разными интересами сохранялось. Интересы классов не зависели от сознания и воли отдельных людей. Наоборот, эти существующие независимо от сознания и воли людей интересы определяли их сознание и волю, тем самым их общезначимые действия и, в конечном счете, ход истории. «Господствующие интересы, — писал Ф. Минье в работе «О феодализме», — определяют ход социального движения. Это движение пробивается к своей цели сквозь все стоящие на его пути препятствия, прекращается, когда оно достигло цели, и замещается другим, которое на первых порах совершенно незаметно и которое дает о себе знать лишь тогда, когда оно становится наиболее мощным. Таков был ход феодального строя. Этот строй был нужен обществу до того, как он установился в действительности, — это первый период его; затем он существовал фактически, перестав быть нужным, — второй его период; И это привело к тому, что он перестал быть фактом».78 Цит.: Плеханов Г.В. Материалистическое понимание истории // Избр. философ. произв. в 5-ти т. Т. 3. С. 651.Так был сделан решающий шаг к открытию в истории того фактора, который, существуя независимо от воли и сознания людей, определял их сознание и волю.

    Было совершенно ясно, что корни классовых интересов заключены не в биологической природе человека. И дворяне, и буржуа, и крестьяне по своей биологической природе не отличались друг от друга. А интересы были разными.

    Проще всего было раскрыть корни различия интересов дворянства и крестьянства. Дворяне владели землей, которую обрабатывали крестьяне, и в силу этого имели право на часть продукта, созданного последними. Они были кровно заинтересованы в сохранении такого рода поземельных отношений, ибо они обеспечивали их существование. Крестьяне же, наоборот, были кровно заинтересованы в уничтожении такого рода поземельных отношений. Они хотели стать полными собственниками земли, которую обрабатывали, хотели избавиться от эксплуатации со стороны дворян.

    Дворянам власть была нужна для увековечения существующих поземельных отношений. Крестьяне все в большей степени приходили к пониманию того, что без лишения дворян политической власти невозможно ликвидировать несправедливые, по их убеждению, отношения поземельной собственности.

    3.8.5. Общественные классы: что это такое?

    Понятие общественного класса у историков эпохи Реставрации было не очень четким. Поэтому они выделяли то два, то три, то еще большее число классов. Под одним общественным классом они понимали дворянство, которое действительно был таковым. В случае двухклассового деления общества под вторым классом они понимали «третье сословие», т.е. все непривилегированные слои населения дореволюционной Франции, включая буржуазию, мелкую буржуазию, крестьянство и городскую бедноту, в том числе предпролетариат.

    Когда речь шла о дворянстве и крестьянстве, то было ясно, что эти две группы людей отличались друг от друга прежде всего тем, что занимали разные места в системе поземельных отношений, т.е. отношений собственности на землю. В отношении других групп, входивших в состав третьего сословия, так сказать было нельзя.

    В результате историки эпохи Реставрации пришли к выводу, что общественные классы суть большие группы людей, занимающие разные месте в системе не только поземельных отношений, но всех вообще отношений собственности, всех вообще имущественных отношений. Именно различие мест в системе имущественных отношений и определяет различие интересов общественных классов. И когда историки эпохи Реставрации принимал во внимание не только поземельные, и и прочие имущественные отношения, то число выделяемых ими классов увеличивалось.

    Ф. Минье указывал, что каждое из трех существовавших во Франции сословий в свою очередь разделялось на несколько групп, которые он именовал классами. Ф. Гизо говорил о существовании трех основных «социальных групп», или классов. Первую образуют люди, живущие на доходы с земельной («или иной» — рантьеры) собственности, — аристократия. Вторая состоит из людей, стремящихся увеличить свое движимое или земельное имущество своим трудом, — «буржуазия». Третью составляют люди, не имеющие собственности и живущие исключительно своим трудом, — «народ».

    О. Тьерри выделял два привилегированных сословия (дворянство и духовенство), «народ», или «промышленников», куда он включал и крупных капиталистов, и простых рабочих, и, наконец, «самый невежественный класс», или «чернь».

    Таким образом, историки эпохи Реставрации ушли далеко вперед от примитивного представления о классах как группах людей, из которых одна имеет много (богатые), а другая мало или совсем ничего (бедняки). Не в богатстве одних и бедность других состоит суть деления на классы. Богатство одних людей и бедность других производны от мест, которые занимают разные группы людей в системе имущественных отношений.

    3.8.6. Имущественные отношения

    Имущественные отношения являются основными, фундаментальными. Они определяют интересы людей, а те — общественное мнение и тем самым общезначимые действия людей во всех основных сферах общественной жизни. Характер имущественных отношений определяет ход политической борьбы, природу создаваемых людьми политических и иных общественных институтов. Иначе говоря, имущественные отношения определяют политические и все прочие общественные отношения. Если имущественные отношения являются фундаментальными, базисными, то все прочие в конечном счете — производными от них. Таким образом, все общественные отношения были фактически подразделены на две категории: отношения первичные и отношения вторичные, производные от первых.

    3.8.7. Народные массы и выдающиеся личности

    С открытием классов и классовой борьбы в историологию впервые вошел народ, причем не как пассивная страдающая масса, а как активная действующая социальная сила. Одна из работ О. Тьерри называлась «Подлинная история Жака Простака, написанная на основании подлинных документов» (русск. первод: Избранные сочинения. М., 1937). Под Жаком Простаком он понимал французское крестьянство.

    По-новому встал вопрос о выдающихся деятелях истории и их отношении к массам. Великим становится человек, который лучше других понял и выразил интересы своего класса и который возглавил его борьбу за эти интересы. Сила великого человека в тех людях, которые за ним идут. Если он пренебрегает интересами своего класса, то теряет сторонников и последователей и лишается силы, лишается возможности воздействовать на ход исторического процесса.

    3.8.8. Классовая борьба — историческая закономерность

    Стремясь выяснить, является ли наличие общественных классов и классовой борьбы специфической особенностью развития Франции или же это присуще и другим странам, историки эпохи Реставрации обратились к истории Англии. И убедились, что открытие ими закономерности не в меньшей степени проявляются в истории и этой страны. Английское общество тоже было расколото на классы, между которыми на всем протяжении его истории шла упорная борьба. Кульминацией этой классовой борьбы была Английская революция XVII в.

    3.8.9. История как объективный, закономерный процесс

    Открыв общественные классы и классовую борьбу, французские историки эпохи Реставрации тем самым пришли к определенному общему взгляду на историю, который, однако, ими нигде сколько-нибудь четко изложен не был. Ими фактически было признано существование нескольких качественно отличных общественных укладов, в основе каждого из которых лежала определенная система имущественных отношений, с неизбежностью порождавшая деление на общественные классы — группы людей с разными объективными интересами. Каждый уклад существовал до тех пор, пока соответствовал потребностям времени. Однако рано или поздно такому соответствию приходил конец. Тогда возникала объективная необходимость в замене этого общественного уклада новым. И эта смена укладов никогда не происходила автоматически. Были классы, кровно заинтересованные в сохранении старых отживших отношений и имевшие возможность препятствовать назревшим переменам, ибо им принадлежала власть. Чтобы эти перемены произошли, необходимо было, чтобы классы, интересы которых требовали преобразований, поднялись на борьбу и захватили власть. Только переход власти в руки этих прогрессивных сил мог обеспечить смену одного общественного строя другим, отвечающим нуждам времени.

    Из всех французских историков эпохи Реставрации ближе всего к такому пониманию истории подошел Ф. Минье. Выше уже были процитированы строки из его работы, в которых говорилось об объективном характере социального движения, ведущего к смене одного общественного строй другим. Приведем еще одно из его высказываний, с которого начинается его основной труд — «История Французской революции с 1789 по 1814 г.». «Я собираюсь, — писал он, — дать краткий очерк французской революции, с которой начинается в Европе эра нового общественного уклада... Эта революция не только изменила соотношение политических сил, но произвела переворот во всем внутреннем существовании нации. В то время еще существовали средневековые формы общества, а общество разделилось на соперничающие друг с другом классы. Вся земля была разделена на враждовавшие друг с другом провинции. Дворянство, утратив всю свою власть, однако, сохранило свои преимущества; народ не пользовался никакими правами; королевская власть была ничем не ограничена, и Франция была предана министерскому самовластью, местным управлениям и сословным привилегиям. Этот противозаконный порядок революция заменила новым, более справедливым и более соответствующим требованиям времени. Она заменила произвол — законом, привилегии — равенством, она освободили людей от классовых различий, землю — от провинциальных застав, промышленность — от оков цехов и корпораций, земледелие — от феодальных повинностей и от тяжести десятины, частную собственность — от принудительного наследования; она все свела к одинаковому состоянию, одному праву и одному народу... Главная цель была достигнута, в империи во время революции разрушилось старое общество и на месте его создалось новое».79 Минье [Ф.] История Французской революции с 1789 до 1814 г. СПб., 1906. С. 3-4.

    А затем следует обобщающий вывод: «Когда какая-нибудь реформа сделалась необходимой и момент выполнения ее наступил, то ничто не может помешать ей и все ей способствует. Счастливы были бы люди, если бы они умели этому подчиниться, если бы уступили то, что у них лишнее, а другие бы не требовали то, что им не хватает; тогда революции происходили бы мирным путем, и историкам не приходилось бы упоминать ни об излишествах, ни о бедствиях; им бы только пришлось отмечать, что человечество стало более мудрым. Но до сих пор летописи народов не дают нам ни одного примера подобного благоразумия: одна сторона постоянно отказывается от принесения жертв, а другая их требует, и благо, как и зло, вводится при помощи насилий и захвата. Не было до сих пор другого властелина, кроме силы».80 Там же. С. 4-5.

    Казалось бы, все у французских историков эпохи Реставрации стало на свое место: действия людей, из которых складывается история, определяются общественным мнением, а общественное мнение разное, у разных классов детерминируется интересами этих классов, которые обусловлены местом этих больших групп людей в системе имущественных отношений. Имущественные отношения — основа общества, история есть смена систем имущественных отношений, а классовая борьба — сила, определяющая переход от одной такой системы к другой, и тем самым ход истории. История есть объективный процесс, ход которого в общем и целом предопределен, причем не богом, не абсолютным разумом, не разумом человечества, не разумом и волей великих людей, а объективными и естественными факторами. Проблема, казалось, была решена.

    3.8.10. Проблема происхождения общественных классов

    На деле же до решения ее было еще очень далеко. На пути к нему историков эпохи Реставрации подстерегал роковой вопрос: а почему в обществе существуют именно такие, а не иные имущественные отношения, чем определяется характер этих отношений, а вслед за этим и вопрос о том, почему те или иные системы имущественных отношений перестают соответствовать потребностям времени, почему возникает необходимость смены одних таких систем другими, что лежит в основе этой смены? Проблема возникновения тех или иных систем имущественных ношений был одновременно и вопросом о происхождении общественных классов.

    И вот здесь историки эпохи Реставрации не смогли удержаться на достигнутой высоте. В большинстве своем, следуя в этом отношении за А. Буленвилье, он стали объяснять возникновение классов во Франции франкским завоеванием. Вторгшиеся в страну франки, победив галлов, превратили их в своих крепостных, а сами стали дворянством. Побежденные не могли смириться с поражением и вели борьбу за свое освобождение от чужеземного гнета.

    Два общественных класса в своей основе суть две расы: раса победителей и раса побежденных. Классовой борьба в своей сущности есть борьба рас. Со стороны побежденных и их потомков это борьба за освобождение от чужого господства. Из среды крестьян вышли горожане, лучшие из них стали буржуа. Естественно, что крестьяне, рядовые горожане и буржуа составляют один класс, борьбу которого по праву возглавила лучшая его часть — буржуазия. В ходе революции потомки побежденных одержали победу и по праву вернули себе власть над страной, которая была утрачена в результате франкского завоевания.

    Дворянство во время революции проявило свою антинациональную суть, в массе свой бежав за границу и примкнув к внешним врагам Франции. Многие из них вступили в ряды армий государств, вошедших в антифранцузские коалиции, и с оружием в руках сражались против своей бывшей родины. И вот теперь вернувшиеся в обозе оккупационных войск дворяне снова пытаются вернуть страну к прошлому. Истинным французам нужно снова объединится, чтобы добиться своего полного освобождения. И эту борьбы, естественно, может возглавить только самая активная часть народа — буржуазия. Ее нужно поддержать.

    Таким образом, у историков эпохи Реставрации были две трактовки и общественных классов, и классовых интересов, и классовой борьбы: социальная и расовая. У одних выступала на первый план одна, у других — иная. Но главное в том, что и в случае социальной трактовки классов и классовых интересов, такое объяснение возникновения классов делало появление феодальных имущественных отношений результатом сознательной деятельности группы людей.

    Завоеватели путем насилия поработили людей, а затем закрепили это в праве. Бесспорно, что право является волей государство. Выходило, что феодальные отношения возникли по воле группы людей и созданного ими государства, т.е. являются, как все прочие общественные связи, отношениями волевыми.

    И порочный круг снова замкнулся: общественное мнение определяется системой имущественных отношений, а сама система этих отношений возникла по воле группы людей, в силу того что у них существовало именно такое, а не иное общественное мнение. И выходом из этого круга был опять-таки волюнтаризм. Люди, забравшие в свои руки власть, путем насилия или убеждения могут создать любые имущественные, а тем самым и все прочие отношения. И поэтому наряду с рассмотренными выше положениям, свидетельствующими о фактическом признании французскими историками названной школы объективного характера исторического процесса, встречаются и прямо им противоположные. «...Мир создается, — писал, например, Ф. Гизо в «Истории цивилизации в Европе», — преимущественно самим человеком; от его чувств, идей, нравственных и умственных наклонностей зависит устройство и движение мира; от его внутреннего состояния зависит и состояние общества».81 Гизо Ф. История цивилизации в Европе. СПб., 1906. С. 56.

    Надо сказать, что все эти общие, чаще всего четко не осознаваемые теоретические посылки в период до 1830 г. мало влияли на конкретные исследования историков эпохи Реставрации. Практически во всех своих главных исторических трудах они исходили из идеи фундаментальности имущественных отношений, что обусловило исключительную их ценность. Но в общетеоретическом плане изъян был огромным.

    3.8.11. Что помешало французским историкам Реставрации пойти дальше?

    Французские историки эпохи Реставрации смогли бы продвинуться в теоретическом плане значительно дальше, если бы попытались применить основные положения своей концепции классов и общественной борьбы к современному им буржуазному обществу. Чисто идейные предпосылки для этого существовали. В самой Франции еще в XVIII в. появились мыслители, которые подметили существование и иных классов, кроме дворянства и крестьянства. Выше я уже упоминал двух: Г. Рейналя и Н. Ленге. Да и сами они приближались к этой идее, что можно видеть на примере и Ф. Гизо, и Ф. Минье.

    Французские историки эпохи Реставрации были идеологами буржуазии. Они обратили внимание на ту классовую борьбу, которая обеспечила приход буржуазии к власти. Но ту классовую борьбу, которая угрожала классовому господству буржуазии, они заметить не захотели. Одни из них, что можно видеть на примере одного из приведенных выше высказывания Ф. Минье, утверждали, что с победой революции классовые различия вообще исчезают. Другие, в частности Ф. Гизо, признавали существование классов и в буржуазном обществе, но тут же утверждали, что классовая борьба в нем «противоестественна» и «безумна». С победой буржуазии все конфликты между классами являются не более как «роковым недоразумением», плодом «искусственной агитации».

    Когда речь заходила о классовых различиях в буржуазном обществе, а также внутри дореволюционного третьего сословия между буржуа и людьми, не имеющими средств производства, то французские историки названной школы объясняли их возникновение умом, талантом и бережливостью первых, и леностью и беспечностью вторых.

    Когда же после революции 1830 г., навсегда изгнавшей Бурбонов из Франции и передавшей власть снова и окончательно в руки буржуазии, борьба теперь уже между капиталистами и рабочим классом стала приобретать все больший размах, французские историки рассматриваемой школы шаг за шагом стали отступать от основных положений своей прежней концепции.

    Это сказалось, в частности, на оценке ими роли крестьянских восстаний. Если в 1820 г. О. Тьерри с гордостью писал: «Мы люди городов, люди коммун, люди земли, сыны тех крестьян, которых изрубили рыцари близ города Mo... сыны тех буржуа, которые заставили дрожать Карла V, сыны возмутившихся Жаков»82 Цит.: Виппер Р. Указ раб. С. 254., то в более поздние годы он стал утверждать, что крестьянское восстание 1358 г. оставило после себя «лишь ненавистное имя и печальные воспоминания».83 Тьерри О. Опыт истории происхождения и успехов третьего сословия // Избранные сочинения. М., 1937. С. 41.

    Если бы историки эпохи Реставрации занялись исследованием классов и классовой борьба в буржуазном обществе, то с неизбежностью бы поняли, что ни завоевание, ни насилие само по себе взятое, ни законодательная деятельность государства не могут объяснить возникновение и существование тех или иных отношений собственности. Им бы пришлось обратиться к политической экономии. Но хотя они знали о существовании этой наука, ее достижения оказались ими не востребованным.

    А между тем именно в результате ее развития было установлено, что существуют два вида отношений собственности. Первый вид — правовые, волевые по своей природе, отношения собственности. Именно эти и только эти отношения имелись в виду, когда речь шла об имущественных отношениях. Эти отношения действительно были производными. Но кроме этих отношений собственности существует другой их вид — экономические отношения собственности, которые проявляются и существуют как отношения распределения и обмена материальных благ. Имущественные отношения, или волевые отношения собственности, были производными от этих фундаментальных связей.

    3.9. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ И ОТКРЫТИЕ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ

    3.9.1. Почему экономические отношения могли быть открыты только с возникновением капитализма?

    Экономические отношения существовали всегда, на всех этапах развития человеческого общества. Но долгое время их не замечали и не изучали. Их стали исследовать лишь начиная с XVI в. Только в это время начала зарождаться наука об экономических отношениях — политическая экономия. Связано это было со становлением капиталистических социально-экономических отношений. Капиталистические экономические отношения были первыми, которые были замечены и стали объектом исследования. И это не случайно.

    Дело в том, что все докапиталистические экономические отношения были скрыты под покровом имущественных, т.е. волевых отношений собственности. Люди видели волевые отношения собственности, но не замечали экономических отношений собственности. Капиталистические экономические отношения собственности были первыми, которые прорвали покров волевых отношений собственности, выступили как нечто самостоятельное, качественно отличное от имущественных отношений и тем самым стали зримыми.

    Капиталистическое общество было первым в истории человечества индустриальным обществом. В этом обществе ведущая роль принадлежит не сельскохозяйственному производству, а обрабатывающей промышленности. Как следствие, для него характерно существование необычайно широкого общественного разделения труда. Каждая вещь в таком обществе есть продукт труда не отдельного работника, а множества производителей, занятых в разных отраслях производства.

    Но производство каждого конкретного продукта всегда происходит в одной из множества хозяйственных ячеек, каждая из которых является при капитализме ячейкой частной собственности. Поэтому необходимым условием не просто нормального функционирования, а просто функционирования общественного производства в таком обществе является непрерывная циркуляция средств производства между хозяйственными ячейками и соответственно постоянная координация их производственной деятельности.

    При капитализме это осуществляется посредством рынка. Все продукты, покидающие хозяйственную ячейку, в которой они были созданы, принимают форму товаров. Соответственно непрерывная циркуляция продуктов труда между хозяйственными ячейками облекается в форму обмена товарами, приобретает форму товарного обращения.

    Каждый товар имеет не только потребительную ценность, но и стоимость, которая выражается в цене. Цена товара зависит не только от его стоимости, но и спроса и предложения. Когда данного продукта произведено больше, чем нужно, цена на него падает, производить его становится невыгодным и производство его сокращается или даже совсем прекращается. Если данного продукта производится меньше, чем необходимо, цена на него поднимается и становится выгодным производить его больше. Соответственно производство его растет. Так рынок осуществляет координацию производственной деятельности хозяйственных ячеек.

    Цель капиталистического производства — получение максимально возможной прибыли. Продукт создается для продажи и только для продажи. Каждый капиталист выходит на рынок со своим товаром. Цена на него устанавливается рынком. Цены на рынке все время колеблются, причем независимо от воли и сознания продавцов и покупателей. Капиталист с неизбежностью сталкивается на рынке с конкурентами, предлагающими такой же товар. Чтобы победить соперников, капиталист должен либо продавать по той же цене, что и они, товар более высокого качества, либо предлагать товар того же самого качества, но по более низкой цене. Но существует объективный предел снижения цены — издержки производства. Продавать товар по цене, равной издержкам производства, тем более не окупающей издержек производства, капиталист не может. Он в таком случае с неизбежностью разорится.

    Чтобы продавать товар по более низкой цене, чем конкуренты, и в то же время получить прибыль, капиталист должен снизить издержки производства. Один из важнейших способов достижения такой цели — внедрение более совершенной техники и технологии. Но когда он добивается таким образом снижения издержек производства и наносит поражение своим конкурентам, у последних не остается никакого другого выхода, кроме как заняться тем же самым. В противном случае они с неизбежностью разорятся. Так рынок диктует капиталистам, как им действовать.

    Капиталист, чтобы выжить, должен непрерывно вести самый точной расчет. Прежде, чем заняться производством того или того продукта, капиталист должен прикинуть, во сколько ему обойдется производство этого товара, найдет ли этот товар сбыт, много ли у него будет конкурентов, как будет складываться рыночная конъюнктура к тому времени, когда его товар поступит в продажу. Каждый капиталист есть не только продавец, но и покупатель. Как продавец он стремится продать по возможно большей цене, как покупатель — купить как можно дешевле, но при том по возможности лучшего качества. Необходимостью для него является самое точное калькулирование издержек производства, соотношение цены и качества и т.п., и т.д.

    Каждый капиталист стремится к наиболее экономному расходованию имеющихся у него средств, к наиболее эффективному хозяйствованию, к извлечения максимально возможной прибыли при минимально возможных расходах. Все это вместе с целым рядом других моментов дало крупному немецкому социологу Максу Веберу основание охарактеризовать капиталистическое общество как общество рационалистическое и противопоставить ему докапиталистические общества как общества традиционные (Избранные произведения. М., 1990)

    Капиталистическое общество возникло одновременно как общество индустриальное и общество рыночное. Рынок возник задолго до капитализма. Рынки встречаются даже в предклассовом обществе, не говоря уже о докапиталистических классовых обществах. Рынки были на Древнем Востоке и в античном мире. Но даже в античном обществе в пору его расцвета, когда товарно-денежные отношения достигли небывалой для древности степени развития, рынок играл в экономике периферийную роль. До капитализма существовали экономики с рынком, но никогда и нигде не было рыночной экономики.

    Капиталистическая экономика — первая в истории человечества рыночная экономика. При капитализме рынок не просто существует и действует. Он является регулятором общественного производства. Рынок при капитализме есть общественная форма, в которой осуществляется процесс производства.

    При капитализме все экономические отношения в обществе выступили в форме рыночных, товарно-денежных. И люди в большей степени начали осознавать, что эти отношения существуют независимо от воли и сознания людей, являются отношениями объективными. Рынок представляет собой объективную систему отношений, функционирующую по объективным законам. И когда рынок возник, людям ничего другого не оставалось, по крайней мере, в экономической сфере, как приспосабливаться к этой объективной реальности. Рынок не просто существует и действует независимо от сознания людей. Он выступает как объективная сила, заставляющая людей действовать именно так, а не иначе. Он определяет сознание и волю людей, формирует у них определенные мотивы, стимулирует их деятельность, заставляет людей поступать именно так, а не иначе. И это относится не только к капиталистам.

    Человек, чтобы жить, должен удовлетворять, по меньшей мере, хотя бы такие свои потребности, как, например, в пище и одежде. В капиталистическом обществе единственный способ получить пищу и одежду — купить их на рынке за деньги. Чтобы иметь деньги, нужно что-то продать. Капиталист продает товары, созданные на его предприятии с помощью принадлежащих ему средств производства. Человек, не имеющий средств производства, может продать только одно — свою рабочую силу. Поэтому ему не остается ничего другого, кроме как искать покупателя этой силы, т.е. стать наемным работником на предприятии капиталиста.

    Разумеется, он стремится продать свою рабочую силу по возможности дороже. Капиталист же старается купить ее по возможности дешевле. И когда работник получил заработную плату, он должен рассчитать, как максимально эффективно ее потратить. И перед ним встает проблема наиболее экономного расходования имеющихся средств, но только в отличие от капиталиста в форме вопроса о том, как протянуть от получки до получки.

    Система рыночных отношений всегда выступает перед людьми, живущими в капиталистическом обществе, как объективная сила. Но особенно наглядно это проявляется во время экономических и финансовых кризисов. Перед этими катастрофами люди столь же беспомощны, как и перед природными бедствиями. Они не могут их отвратить и становятся их жертвами.

    Конечно, и при капитализме существует право, существуют волевые отношения собственности. И при капитализме экономические отношения собственности проявляются в правовых отношениях собственности. Каждое действие по обмену, каждая купля-продажа является правовым актом — сделкой, которая регулируется законами государства. Однако не право заставляет людей продавать и покупать, не право вынуждает человека наниматься на работу к капиталисту. Действовать так заставляет рынок.

    При капитализме в экономической сфере не существует внеэкономического принуждения. Капиталистическая экономика для своего функционирования в нем не нуждается. И роль права как внеэкономической силы заключается в этой области в том, чтобы не допустить внеэкономического принуждения. Не право определяет, каким должен быть рынок. Наоборот, рынок определяет, каким является право.

    Общепризнанно, что для капитализма характерно экономическое принуждение. Но далеко не все делают из этого соответствующие выводы. Ведь бытие экономического принуждения означает, что система экономических отношений выступает как явление, существующее независимо от сознания и воли людей, живущих в этой системе, и прямо, непосредственно заставляющее, принуждающее этих, людей действовать именно так, а не иначе, т.е. определяющее их сознание и их волю. И люди, живущие под диктатом экономических отношений, рано или поздно с неизбежностью должны осознать вначале практически, а затем и теоретически и существование этих отношений, и их объективность, т.е. их независимость от человеческого сознания и человеческой воли.

    Люди, не имеющие средств производства, экономическое принуждение, порожденное рынком, осознают как объективную, неподконтрольную им власть нужды и прежде всего голода. Великий русский поэт Николай Алексеевич Некрасов (1821 — 1877) в замечательном стихотворении «Железная дорога» великолепно охарактеризовал действие объективной силы экономического принуждения, какой она выступает по отношению к труженикам:

    В мире есть царь: этот царь беспощаден,

    Голод названье ему.

    Водит он армии; в море судами

    Правит; в артели сгоняет людей,

    Ходит за плугом, стоит за плечами

    Каменотесцев, ткачей.84 Некрасов H.A. Железная дорога // Соч. в 3-х т. Т. 2. М., 1959. С. 8.

    3.9.2. Возникновение политической экономии. Меркантилизм

    Таким образом, с возникновением капитализма открытие экономических отношений стало неизбежным. Однако процесс научного осознания их существование, причем существования объективного, был далеко не прост. С началом становления капитализма стал возникать единый экономический комплекс в масштабах целой страны, подобного которому в истории человечества никогда не существовало. С этого времени начинают говорить о народном, или национальном хозяйстве. С появлением такого всесоциорного хозяйства возникает настоятельная нужда в экономической политике государства. Необходимостью становится принятие и проведение такой политики. И экономическая наука первоначально возникает как такая область знания, которая должна помочь людям, стоящим у власти, выработать наиболее правильную, наиболее выгодную для государства экономическую политику.

    Самым важным для правящих кругов был вопрос о том, как сделать страну богатой. Богатство страны обеспечивало ее политическое значение и военное могущество. Большинство обычных людей, а вслед за ними и первые экономисты видели богатство страны в деньгах, в золоте и серебре. Самые ранние экономисты не шли дальше разработки административных мер, долженствующих обеспечить удержание денег в стране.

    Более поздние считали, что роста богатства страны можно добиться путем развития внешней торговли и обеспечения активного торгового баланса. Если страна будет продавать больше, чем покупать, то ее золотой и серебряный запас будет расти. А для этого нужно поощрять развитие промышленности и сельского хозяйства, снижать пошлины на экспорт и увеличивать их на импорт.

    Такая экономическая концепция и вытекающая из нее практика получили название меркантилизма. Она зародилась в XVI в. Одним из первых выдающихся представителей меркантилизма был Антуан Монкретьен (1575/6 — 1621). Именно ему новая наука была обязана своим названием. В 1615 г. в Руане увидела свет его книга, носившая название «Трактат политической экономии».

    Термин «экономика» возник в результате сочетания двух греческих слов. Первое из них «ойкос», обозначавшее домовое хозяйство, в состав которого кроме членов семьи могли входить зависимые люди, в частности рабы: второе — «номос» — закон. Уже в античной Греции стали появляться книги, целью которых было научить искусству ведения этого хозяйства — ойкономии (экономии). Самым известным из них является написанный древнегреческим историком Ксенофонтом (ок. 430 — 355/354) трактат «Ойкономия» (русск. перевод: Домострой // Ксенофонт. Сократические сочинения. СПб., 1993).

    Целью А. Монкретьена было подчеркнуть, что в его работе речь идет о ведении не домашнего хозяйства, а хозяйства страны, государства. Греческий термин для обозначения государство — «полития». Отсюда и термин «политическая экономия», т.е. наука об экономике государства.

    Уже меркантилисты стремились не только предложить определенную экономическую программу, но и разобраться в самой экономике. Капиталистическая экономика на поверхности выступает как рынок, как система отношений обмена, а люди, втянутые в эту систему, исключительно лишь как продавцы и покупатели. Если принять во внимания, что меркантилисты особое внимание обращали на международную торговлю, то нетрудно понять, почему они занимались в основном лишь сферой обращения. Собственно производством они пренебрегали.

    Их прежде всего интересовала прибыль, которая у них сводилась к торговой. Такую прибыль можно было получить одним путем: покупая товары по одной цене, а продавая по другой, более высокой. Поэтому их не мог не заинтересовать механизм образования и изменения цен. Так они подошли к проблеме стоимости и закона стоимости. Но решить ее они не могли. Помимо всего прочего мешало и то, что внешняя торговля, которая находилась в центре их внимания, нередко носила в те времена характер неэквивалентного обмена.

    А между тем проблема стоимости была поставлена задолго до этого времени. Это сделал Аристотель в своей «Никомаховой этике» (русск. перевод: Соч. в 4-х т. Т. 4. М., 1983). А в «Политике» он предпринял первую попытку анализа капитала в тех его формах, в которых последний существовал в ту эпоху: в форме торгового и ростовщического капитала. Для деятельности, направленной на извлечение прибыли, Аристотель предложил даже особый термин — хрематистика. Поэтому некоторые историки политэкономии считают, что именно он стоял у истоков этой науки.85 См., например: Polanyi К. Aristotle Discovers the Economy // Trade and Market in the Early Empires. Chicago, 1957.Но поставив все эти проблемы, Аристотель их не решил. И вряд ли его можно за это упрекнуть.

    3.9.3. Начало классической политической экономии: У. Петти, П. Буагильбер, Ф. Кенэ, Ж. Тюрго

    Следующий за Аристотелем шаг был сделан двумя выдающимися экономистами XVII в. — англичанином Уильямом Петти (1623 — 1687), среди работ которого выделяется «Трактат о налогах и сборах» (1662; русск. перевод: Экономические и статистические работы. M., 1940; Антология экономической классики. Т. 1. М., 1993), и французом Пьером Лепезаном де Буагильбером (1646—1714) с его трудами «Розничная торговля во Франции» (1699) и «Рассуждение о природе богатства, денег и налогов» (1707; русск. перевод: Горький, 1973). Они явились родоначальниками буржуазной классической политэкономии. Оба они пришли к выводу, что источник богатства нужно искать не в сфере обращения, а в сфере производства.

    Исследуя стоимость товара, У. Петти пришел к выводу, что она определяется затратами труда. Так в политическую экономию наряду с обращением был введен труд, а тем самым и производство. У. Петти заложил основы трудовой теории стоимости. Это позволило ему сформулировать закон стоимости и тем самым проложить путь к пониманию законов движения капиталистического способа производства.

    О законах, управляющих обществом, говорили и раньше. Но это были лишь слова. Закон стоимости — первый открытый людьми реальный закон общественного движения. И было совершенно ясно, что этот закон существует и действует независимо от сознания и воли людей. Люди не могут отменить этот закон. Единственное, что остается им: считаться с этим законом, сообразовывать с ним свои действия. У. Петти одним из первых выразил идею о наличии в экономике законов столь же объективных, что и законы природы. Поэтому он назвал их естественными законами.

    Своеобразие капиталистического способа производства состоит в том, что отношения распределения при нем проявляются в отношениях обмена и поэтому они не сразу заметны. Если подходить чисто внешне, то создается впечатление, что при капитализме вообще нет отношений распределения, а существуют лишь отношения обмена.

    Когда У. Петти перенес внимание с обращения на производство, стало ясным, что все, чем люди обмениваются, является продуктом труда и что этот продукт, прежде чем поступить в обращение должен быть распределен между членами общества. Так было обнаружено, что за отношениями обмена скрываются отношения распределения. У. Петти интересовала не торговая прибыль, а рента, из которой он выводил и промышленную прибыль, и процент. Обращал он внимание и на такую форму получения доли общественного продукта, как заработная плата. У. Петти ставил вопрос о законах, которые естественным образом определяют ренту и заработную плату.

    Кое-что из того, что открыл У. Петти, мы находим у П. Буагильбера, но далеко не в столь четкой форме. Он только приблизился к пониманию закона стоимости, что связано с недостаточной развитостью капиталистических отношений во Франции. Этим объясняется и его взгляд на земледелие как на первооснову производства, который был воспринят школой физиократов, основателем которой был Франсуа Кенэ (1694 — 1774). Другим крупнейшим представителем физиократической школы был уже известный нам Анн Робер Жак Тюрго (1727 — 1781).

    Главное внимание физиократы уделяли производству, которое сводили к земледелию. Только в земледелии, по их мнению, возникает чистый продукт, т.е. прибавочный продукт. При этом они полагали, что земельная рента является естественным плодом земли, даром природы. Подразделив капитал на основной и оборотный, Ф. Кенэ ввел понятие воспроизводства.

    Исходя из своего понимания производства, Ф. Кенэ в «Анализе экономической таблицы» (1766; русск. перевод: Избранные экономические произведения. М., 1960), «Существенных замечаниях» (1766; русск. перевод: Там же) и ряде других работ выделил в обществе три класса. Первый класс — земледельцы, которые не только кормят себя, но и создают чистый продукт. Это — производительный класс. Второй класс — земельные собственники — получатели чистого продукта. Третий класс — прежде всего ремесленники, а также рабочие, торговцы — в общем все люди, занимающиеся делами, не относящимся к земледелию. Этот класс Ф. Кенэ называл бесплодным. Его члены не создают чистого продукта и находятся как бы на зарплате у двух первых классов.

    Значительно более интересна схема классового деления общества, изложенная А.Р.Ж. Тюрго в работе «Размышления о создании и распределении богатств» (1769 — 1770; русск. перевод: Избранные экономические сочинения. М., 1961). Первое подразделение общества — на класс производительный (земледельцы) и класс содержимый (ремесленники). Оно сложилось тогда, когда общественная собственность на землю сменилась частной и когда не осталось свободных земель, пригодных для обработки. Люди, которые не добыли себе земельной собственности, вынуждены были заняться ремеслом. И земледельцы, и ремесленники были заняты трудом. Первоначально земельный собственник не отличался от земледельца.

    Когда появились безземельные люди, некоторые из них стали заниматься не ремеслом, а работой на чужих полях. Произошло отделение собственности на землю от земледельческого труда. Появился еще один класс — земельных собственников, отличных от земледельцев. Этот класс Ж. Тюрго называет незанятым. Становлению этого класса способствовал рост неравенства в распределении собственности. Ж. Тюрго называет четыре источника неравенства: 1) наличие большой семьи, что позволяло расширить владения, 2) различие в плодородии земли, что давало возможность одному человека при равенстве земельных владений получить больше продукта, чем другому, 3) дробление и соединение участков земли при переходе их по наследству от родителей к детям и 4) «противоположность разумности, действенности и в особенности бережливости одних и беспечности, праздности и расточительности других»86 Тюрго А.Р. Размышления о создании и распределении богатств // Избранные экономические произведения. М., 1961. С. 101.. Последняя причина — самая могущественная из всех.

    Земельные собственники сами не трудились. Они отдавали землю в обработку другим людям. Один из способов, существующий только в богатых странах, — сдача земли в аренду богатым земледельцам, которые использовали труд наемных работников. Класс земледельцев подразделяется на предпринимателей, или фермеров, и на простых наемников, слуг или поденщиков. Подобное же деление существует и внутри содержимого наемного класса. Он подразделяется на предпринимателей-мануфактуристов, хозяев-фабрикантов и простых наемных рабочих. Так в концепцию Ж. Тюрго входит капитализм. Выходя за пределы физиократической концепции, он ставит вопрос о прибыли промышленного капиталиста и выявляет, что капитал, вложенный в производство, обладает способностью к самовозрастанию. Но на вопрос, почему и как это происходит, ответа он не дает.

    В силу того, что в центре внимания Ж. Тюрго было земледельческое производства, он смог Выделить и описать в качестве вполне нормальных видов экономических отношений несколько некапиталистических форм эксплуатации человека человеком. Самой ранней он считает рабство. Рабов использовали как для обработки земли, так и для различных промышленных работ и домашних услуг. На смену рабству приходит крепостничество. Когда рабам стали отдавать землю навечно с обязательством уплаты ренты продуктами или деньгами и выполнения известных обязательств, то возник еще один, кроме рабовладельческого, «способ обработки земли» — вассалитет. Он существовал в большей части Европы. Следующий способ — передача земли в аренду с условием выплаты доли урожая, чаще всего половины. Это — половничество, или колонат. Издольная аренда была широко распространена в современной автору Франции.

    3.9.4. Создатели теоретических систем: А. Смит и Д. Рикардо

    Несмотря на достижения названных выше, а также целого ряда других экономистов, политическая экономия все же так и не стала в их трудах подлинной теоретической дисциплиной. Первая настоящая система политэкономии была создана Адамом Смитом (1723 — 1790) и изложена в его знаменитом «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776; русск. перевод: М., 1962). Книга эта прославила его имя. Знакомство с ней считалось необходимым не для одних лишь экономистов, но и для всех образованных людей, как в Западной Европе, так и за ее пределами. Россия не представляла исключения. Вероятно, всем знакомо, что писал великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин (1799-1837) в «Евгении Онегине», характеризуя книжные симпатии и антипатии героя романа:

    Бранил Гомера, Феокрита;

    Зато читал Адама Смита

    И был глубокий эконом,

    То есть умел судить о том,

    Как государство богатеет,

    И чем живет, и почему

    Не нужно золота ему,

    Когда простой продукт имеет.

    Отец понять его не мог

    И земли отдавал в залог.87 Пушкин A.C. Евгений Онегин // Полн. собр. соч. Т. 5. Л., 1978. С. 10-11.

    Другой крупнейший представитель английской (точнее было бы сказать британской, ибо А. Смит был не англичанином, а шотландцем) классической политической экономии — Давид Рикардо (1772-1823), основная работа которого носит название «Начала политической экономии и налогового обложения» (1817; русск. перевод: Соч. Т. 1. М., 1955). В трудах этих выдающихся ученых политическая экономия выступила как истинная наука о системе капиталистических экономических отношений.

    В центре внимания А. Смита и Д. Рикардо было, конечно, не обращение, а производства, причем как земледельческое, так и промышленное. Но они, как все вообще политэкономы, занимались исследованием не собственно производства, а той общественной формы, в которой оно осуществлялось, т.е. системы социально-экономических отношений. В их трудах получила глубокую разработку трудовая теория стоимости.

    И если А. Смит допускал отступления от нее, то Д. Рикардо был последователен до конца. Как утверждал он, определение стоимости рабочим временем есть абсолютный, всеобщий закон. Но и Д. Рикардо не смог раскрыть тайну прибавочной стоимости, хотя и понимал, что капиталист забирает у рабочего часть стоимости, созданной его трудом. В трудах А. Смита и Д. Рикардо рыночный закон стоимости окончательно выступил как регулятор, координатор и двигатель общественного производства.

    Отношения распределения национального дохода, а не обмена товарами, — важный объект исследования у А. Смита, и главный у Д. Рикардо. «Определить законы, которые управляют этим распределением, — писал последний, — главная задача политической экономии. Как ни обогатили эту науку исследования Тюрго, Стюарта, Смита, Сэя, Сисмонди и др., все-таки объяснения, которые они дают относительно естественного движения ренты, прибыли и заработной платы, весьма мало удовлетворительны».88 Рикардо Д. Начала политической экономии и налогового обложения // Соч. Т. 1. М., 1955. С. 30.

    Исследование отношений по распределению национального дохода привели к открытию классов, на которые распадалось капиталистическое общество. «Весь годовой продукт земли и труда каждой страны, или, что то же самое, вся цена этого годового продукта — писал А. Смит, — естественно, распадается, как уже было замечено, на три части: ренту с земли, заработную плату труда и прибыль на капитал — и составляет доход трех различных классов народа: тех, кто живет на ренту, тех, кто живет на заработную плату, и тех, кто живет на прибыль с капитала. Это три главных, и первоначальных класса в каждом цивилизованном обществе, из дохода которых извлекается в конечном счете доход всякого другого класса».89 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М., 1962. С. 194.

    Иногда взгляды А. Смита и Д. Рикардо на общественные классы характеризуют как распределительную концепцию классов, подчеркивая, что в основу классового деления ими была положена не собственность на факторы производства вообще, на средства производства прежде всего, а лишь распределение общественного продукта. Согласиться с этим нельзя.

    Как явствует из приведенной цитаты, А. Смит прекрасно видел, что в основе распределения национального дохода лежало распределение факторов производства. В основе получения ренты лежала собственность на землю, в основе получения прибыли — собственность на капитал, т.е. на средства производства, заработную плату получали люди, которые могли предложить лишь свой труд.

    Со всей отчетливостью это было сформулировано Д. Рикардо, который писал: «Продукт земли — все что получается с ее поверхности путем соединенного приложения труда, машин и капитала, — делится между тремя классами общества, а именно: владельцами земли, собственниками денег или капитала, необходимого для ее обработки, и рабочими, трудом которых она обрабатывается».90 Рикардо Д. Указ. раб. С. 30.

    Уже А. Смит понимал, что между интересами капиталистов и рабочих нет совпадения. «Размер обычной заработной платы, — писал он, — зависит повсюду от договора между этими сторонами, интересы которых отнюдь не тождественны. Рабочие хотят получать возможно больше, а хозяева хотят давать возможно меньше. Первые стараются договориться, чтобы поднять заработную плату, последние же — чтобы ее понизить».91 Смит А. Указ. раб. С. 64.

    Эта мысль получила дальнейшее развитие в трудах Д. Рикардо. Выявив, что земельная рента представляет собой вычет из прибыли капиталиста, Д. Рикардо, по существу, свел три класса капиталистического общества к двум основным. А далее им был четко сделан вывод об обратной зависимости прибыли и заработной платы. Стоимость национального дохода распадется на заработную плату и прибыль (включая ренту). Увеличение прибыли капиталиста достигается за счет уменьшение заработной платы, возрастание заработной платы означает сокращение прибыли.

    Отсюда у Д. Рикардо вытекает вывод о принципиальной противоположности классовых интересов буржуазии и пролетариата. Недаром один из позднейших критиков Д. Рикардо назвал его теорию системой раздора и вражды между классами. Но сам Д. Рикардо никакого прямого вывода о неизбежности классовой борьбы не сделал. Понятие классовой борьбы отсутствует как у А. Смита, так и у Д. Рикардо.

    Вполне понятно, что и А. Смит, и Д. Рикардо рассматривали экономические отношения как объективные, как не только не зависящие от сознания и воли людей, но, наоборот, определяющие их сознания и волю, по крайней мере, в сфере обращения и производства. У них не было сомнения в объективности экономических законов.

    Как подчеркивал А. Смит, каждый капиталист «преследует лишь собственную выгоду, причем в этом случае, как и во многих других, он невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения; при этом общество не всегда страдает от того, что эта цель не входила в его намерения. Преследуя свои собственные интересы, он часто более действительным образом служит интересам общества, чем тогда, когда сознательно стремится делать это».92 Смит А. Указ. раб. С. 332.Под невидимой рукой А. Смит понимает здесь стихийное действие объективных законов капиталистической экономики.

    Когда классики британской политической экономии окончательно пришли к выводу об объективном характере экономических отношений, то перед ними, пусть не в явной форме, встал вопрос: а почему в Англии и не только в ней существуют именно такие, а не иные экономические отношения? И ответ был довольно прост: потому что иных экономических отношений быть не может. Они существовали всегда, ибо вытекают из самой природы человека.

    Охарактеризовав огромное прогрессивное значение разделения труда, А. Смит писал: «Разделение труда, приводящее к таким выводам, отнюдь не является результатом чьей-либо мудрости, предвидевшей и осознавшей то общее благосостояние, которое будет порождено им; оно представляет собой последствие — хотя очень медленно и постепенно развивающееся — определенной склонности человеческой природы, которая отнюдь не имела ввиду такой полезной цели, а именно склонности к торговле, к обмену одного предмета на другой. В нашу задачу в настоящий момент не входит исследование того, является ли эта склонность одним из основных свойств человеческой природы, которым не может быть дано никакого дальнейшего объяснения, или, что представляется более вероятным, она является необходимым следствием способности рассуждать и дара речи? Эта склонность обща всем людям и, с другой стороны, не наблюдается ни у какого другого вида животных...».93 Там же. С. 27.

    Нарисовав в своей работе картину исторического развития от падения Западной Римской империи до своего времени, упомянув о существовании у древних греков и римлян рабства, а в средневековой Западной Европе — крепостных крестьян, А. Смит тем не менее упорно утверждает, что в каждом цивилизованной обществе всегда существуют одни и те же классы: получателей земельной ренты, получателей прибыли на капитал и людей, живущих на заработную плату.

    Буржуазное общество он считает единственно возможным, естественным и вечным. Исключение он делает лишь для «первобытного состояния», которое казалось ему почти что мифом. Насколько можно его понять, оно представлялось ему обществом с частной собственностью, разделением труда и обменом, но без классов.

    В английском обществе второй половины XVIII в. капиталистические отношения были гораздо более развиты, чем во Франции того же времени. Это позволило А. Смиту (1723 — 1790) значительно глубже проникнуть в сущность капитализма, чем его современнику Ж. Тюрго (1727 —1781). Однако этот прогресс обернулся и известным регрессом. Следствием экономической отсталости Франции, которая выражалась, в частности, и в существовании в ней докапиталистических экономических отношений, было признание Ж. Тюрго бытия и иных, кроме капиталистической, экономик. Безраздельное же господство в Англии капиталистических отношений привело А. Смита ко взгляду на буржуазные отношение как на единственно возможные.

    Сходных взглядов придерживалось и большинство последующих экономистов. Однако с накоплением знаний им становились все труднее игнорировать существование и других, кроме капиталистической, экономических систем. Многими из них выход был найден опять-таки в той же человеческой природе. Люди склонны не только обмениваться, но и прибегать к насилию. И в результате применения силы единственная естественная экономическая система могла быть искажена или даже полностью разрушена, заменена на время неестественной, извращенной, искусственной системой.

    Как писал по этому поводу К. Маркс «Экономисты употребляют очень странный прием в своих рассуждениях. Для них существуют только два рода институтов: одни — искусственные, другие — естественные. Феодальные институты — искусственные, буржуазные — естественные. В этом случае экономисты похожи на теологов, которые тоже устанавливают два вида религий. Всякая чужая религия является выдумкой людей, тогда как их собственная религия есть эманация бога».94 Маркс К. Нищета философии // К.Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 4. С. 142.

    Одна из попыток обосновать естественность и незыблемость капиталистических отношений была предпринята в самое последнее время в нашей стране известным «демократическим» т.е. буржуазным, публицистом Львом Михайловичем Тимофеевым в целом ряде сочинений, прежде всего в книге «Институциональная коррупция. Очерки теории» (М., 2000). Суть его рассуждений довольно проста. Всегда, в любые эпохи людям был присущ совершенный одинаковый здравый смысл. «Здравый смысл, — пишет автор, — это неуловимое, но фундаментальное свойство личности, приводящее ее — и обеспечивающее принадлежность — к очевидному всеединству человечества, всеединому опыту человечества. Этот опыт не знает временного фактора. Он метафизичен и абсолютен. Он единожды и навечно дан Господом — на всю историю человечества».95 Тимофеев Л. Институциональная коррупция. Очерки теории. М., 2000. С. 171.

    Этот здравый смысл с неизбежностью требует строго определенных отношений — отношений даже не просто частной собственности, но рыночных, капиталистических. Большевики, взяв власть в 1917 г., силой, путем репрессий навязали российскому обществу совершенно чуждую здравому человеческому смыслу коммунистическую доктрину и тем оторвали его от исторического опыта человечества. Но здравый смысл все равно восторжествовал — в форме теневой экономики, коррупции. Поэтому коррупция в российском обществе должна не осуждаться безоговорочно, как это делается, а «рассматриваться как явление положительное разумное, как проявление здравого смысла в экономическом поведении человека».96 Там же. С. 7.Нетрудно понять реальные истоки концепции Л.М. Тимофеева. Они диктуются стремление оправдать современную коррупцию и современных российских коррупционеров. Последние — не преступники, а носители общечеловеческого здравого смысла. Поэтому они достойны не осуждения, а прославления.

    Нельзя не обратить внимание и на то, насколько деградировали взгляды современных защитников вечности капитализма. Если А. Смит искал естественные причины для существования рыночных отношений, то Л.М. Тимофеев апеллирует к богу, что выводит его концепцию за пределы науки.

    Возвращаясь к классикам британской политической экономии, замечу, что даже Д. Рикардо, который жил уже в то время, когда в Англии развернулось движение луддитов, не пожелал заметить классовой борьбы между буржуазией и пролетариатом. Этому помешала его классовая ограниченность. Но в Великобритании его времени были и такие мыслители, в том числе и среди экономистов, которые стояли на иной позиции. Именно они открыли классовую борьбу в капиталистическом обществе. Но произошло это не сразу.

    3.10. ПРОБЛЕМА НИЩЕТЫ, ОБЩЕСТВЕННЫХ КЛАССОВ, КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ И ДВИЖУЩИХ СИЛ ИСТОРИИ В ТРУДАХ АНГЛИЙСКИХ МЫСЛИТЕЛЕЙ КОНЦА XVIII - НАЧАЛА XIX ВЕКОВ

    3.10.1. Вводное замечание

    К открытию социальных классов обществоведческая мысль двигалась различными путями. Французские историки эпохи Реставрации пришли к открытию общественных классов через исследование буржуазных революций и социальной борьбы в феодальном обществе. А. Смит и Д. Рикардо открыли общественные классы в процессе изучения экономических отношений капиталистического общества, прежде всего существовавших в нем отношений распределения.

    Еще одну группу английских обществоведов привели к открытию общественных классов попытки решить ставшую в конце XVIII — начале XIX необычайно актуальной проблему нищеты. Она стала животрепещущей потому, что начиная со второй половины XVIII в. в Англии шел нарастающий процесс абсолютного обнищания самых широких масс населения. И естественно, что перед мыслителями самых разных направлений вставал вопрос, откуда берется нищета, почему она нарастает и как с ней покончить или, по крайней мере, как ее смягчить.

    3.10.2. Дж. Таунсенд

    Проблемой нищеты занимались многие, включая А. Смита. Но одним из первых сделал ее предметом особого исследования английский мыслитель Джозеф Таунсенд (1739 — 1816). Он посвятил ей работу «Исследование законов о бедных доброжелателем человечества» (1786).

    Д. Таунсенд, пожалуй, был первым, кто попытался объяснить социальные институты исходя из принципа борьбы за существование и выживание сильнейших. В животном мире численность животных того или иного вида должна соответствовать количеству пищи, необходимой для их прокормления. Если ресурсов не хватает, то начинается внутривидовая конкуренция. Слабые гибнут, самые сильные и активные выживают.

    То же самое имеет место и в человеческом обществе. «Количество пищи, — пишет Д. Таунсенд, — вот что регулирует численность человеческого вида ».97 Townsend J. Dissertation on the Poor Law by a Well-Wisher of Mankind: Berkeley, Los Angeles, London, 1971. P. 38.Этот закон — универсален, он действует на всех ступенях развития общества. Он определяет и численность населения, и приводит к разделению людей на бедных и богатых.

    В диком состоянии численность населения невелика. И пока пищи много, люди размножаются. Каждый мужчина способен обеспечивать семью и помогать друзьям в соответствии со своими способностями и силой. Слабые зависят от щедрости сильных. Но рано или поздно ленивых оставляют страдать от естественных последствий их праздности. Если будет введена общность добра и в то же время люди будут свободны вступать в брак, увеличится их число, но не общая сумма их счастья. И когда все в равной степени будут обречены на нужду и бедствия, то первыми погибнут самые слабые.

    С переходом к скотоводству общество становится способным создавать больше пищи. Наиболее активные приобретают собственность, у них многочисленные стада и большие семьи. Что же касается ленивых и праздных, то они либо умирают от голода, либо становятся слугами богатых. Рано или поздно общество настолько увеличивается, что пищи становится снова недостаточно.

    Переход к земледелию создает возможность прокормить большее по численности население. Происходит разделение труда. Наряду с земледельцами появляются благородные земельные собственники, денежные люди, ремесленники, купцы, художники, писатели, солдаты, слуги. Но когда вся плодородная земля будет введена в оборот, этим снова будет поставлен предел росту численности населения. Если численность людей перейдет этот предел, пищи для них не будет хватать.

    Выходом из положения не может быть распределение собственности поровну между всеми. Ленивые, непредусмотрительные и порочные люди все спустят, а бережливые, активные и добродетельные вновь увеличат свое богатство. Все вновь вернется в прежнее русло. Восстановится подчинение и порядок.

    Если же ввести общность имущества, не увеличивая при этом количества пищи и не вводя ограничения числа лиц, между которыми все будет делиться, то результаты будут ужасными. Поток возникающего время от времени излишка национального богатства будет перенаправлен от трудолюбивых к ленивым, увеличится число бесполезных граждан, будут посеяны зерна несчастья для всего общества, увеличится общее горе и страдания. Будет уничтожено благоденствие богатых и процветающих людей, но никому это не принесет никакой пользы. Просто нужда и несчастья, которые были уделом лишь части общества, станут универсальными, всеобщими. «Естественный порядок вещей можно легко нарушить, — писал Дж. Таунсенд, — но человек не способен отменить или изменить законы природы».98 Ibid. P. 39.

    В силу действия описанного выше закона в обществе, по крайней мере, начиная с выхода его из состояния дикости, всегда должны быть богатые и бедные, должна существовать часть населения, обреченная на голод и нуждающаяся в работе. Но увеличение численности бедных выше общественного спроса на них чревато самыми серьезными последствиями. Чрезмерная нищета представляет собой угрозу обществу.

    И истинными виновниками этой чрезмерной нищеты являются сами бедные, которые увеличивают число человеческих особей ранее, чем будет обеспечена достаточная для их поддержания провизия. Безрассудное размножение бедных — главная причина роста нищеты. Вторая причина — леность и порочность бедняков. Они лишены тех добродетелей, которые обеспечивают обретение богатства: трудолюбия, умеренности и бережливости. Третья причина — законы о бедных, которые мешают естественному ходу вещей. По велению природы слабые должны погибнуть. А законы о бедных, по которым общество должно содержать пауперов, не только спасают бедных от вымирания, но способствуют увеличению их числа.

    Д. Таунсенд предлагает противоположное средство: воздействовать на нищету голодом. Это приведет к сокращению населения и тем самым ограничит главный источник нищеты. Кроме того, это внушит людям страх перед голодом, они сократят рождаемость и тем самым будет восстановлено равновесие между численностью населения и объемом пищи.

    Голод — регулятор не только размеров населения, но и социальных отношений. Это идеальное средство принуждения бедных к труду. Как пишет Д. Таунсенд, беднякам «мало известны мотивы, которые стимулируют деятельность более высоких слоев общества: гордость, честь, честолюбие. В результате лишь только голод может заставить их работать».99 Ibid. P. 23.И еще одно назначение голода — держать бедных в страхе и повиновении. Голод и страх перед ним заставят бедных с благодарностью принять любые условия и подавят дух протеста.

    Д. Таунсенд не создал концепции общественных классов. Он просто исходил из эмпирического факта деления общества на богатых и бедных. Но, как ни парадоксально это звучит, он создал одну из первых концепций возникновения общественных классов. Согласно Таунсенду, классы возникают в результате борьбы за существования и выживания сильнейших. Следующей, как мы уже видели, была концепция, объясняющая возникновение классов завоеванием. И первая, и вторая концепция генезиса классов могут сочетаться с рассмотренным в первой части взглядом на классовое деление общества как производное от деления людей на высшую и низшие расы, а могут и не сочетаться.

    3.10.3. У. Годвин

    Иного взгляда на нищету и ее причины придерживался видный английский писатель и публицист Уильям (Вильям) Годвин (1756 — 1836). Он изложил его в двухтомном трактате «Рассуждение относительно политической справедливости» (1793; русск. перевод восьмой книги произведения и отрывков из других его частей: Годвин В. О собственности. М., 1958) и иных работах.

    Общество делится на два класса — богатых и бедных. Последние составляют 98% населения. Бедные создают весь доход, но сами они не получают почти что ничего. Они находятся в положении вьючных животных. Почти весь продукт их труда достается ничтожному меньшинству, которое в силу этого и является богатым. На долю же бедных остается нищета. Причина социального неравенства, а тем самым и нищеты — в существовании частной собственности. И У. Годвин требовал отмены частной собственности и упразднения государственной власти, покровительствующей богатым и обеспечивающей их господство.

    3.10.4. Т. Мальтус

    Вышедший в 1797 г. сборник статей У. Годвина послужил толчком для появления работы Томаса Роберта Мальтуса (1766 — 1834) «Опыт о законе народонаселения, как он влияет на будущее улучшение общества, с замечаниями на рассуждения мистера Годвина, мсье Кондорсе и других писателей». Книга вышла в 1798 г. Через пять лет (1803) увидел свет второй ее, существенно переработанный и дополненный вариант под несколько измененным названием. По объему он в четыре раза превышал первый. Затем при жизни Т. Мальтуса вышло еще четыре издания, в каждое из которых автор вносил все новые дополнения и изменения, не носившие однако принципиального характера. Первое русский перевод этой книги вышел в 1868 г. (Т. 1—2. СПб.). В последнее время она была опубликована в сокращенном виде в «Антологии экономической классики» (Т. 2. М., 1993).

    Т. Мальтус ставит своей задачей исследовать влияние на человеческое общество великого закона, который «состоит в проявляющемся во всех живых существах постоянном стремлении размножаться быстрее, чем это допускается находящейся в их распоряжении количеством пищи».100 Мальтус Т. Опыт о законе народонаселения. // Антология экономической классики. Т. 2. М. 1993. С. 9.В животном и растительном мирах недостаток места и пищи уничтожает все то, что переходит границы, указанные для каждой породы. Человечеству тоже присуще постоянное стремление к размножению, превышающему средства существования, и эти средства существования являются препятствием к чрезмерному размножению.

    В отличие от животных, которые могут использовать только то, что дает природа, люди создают средства существования и могут производить их все в большем количестве. Но это не меняет сути дела. Когда нет препятствий для размножения людей, число их удваивается через каждые 25 лет и, следовательно, возрастает в каждый последующий двадцатипятилетний период в геометрической прогрессии. А что касается средств существования, то даже в самых благоприятных условиях они никогда не могут возрастать быстрее, чем в арифметической прогрессии.

    Существуют препятствия для размножения населения: которые делятся на предупредительные, когда люди сознательно воздерживаются от брака из-за опасения, что они не смогут содержать рожденных ими детей, и разрушительные — различного рода пороки и несчастья. Таким образом, все препятствия могут быть сведены к тем видам: нравственному обузданию, порокам и страданиям.

    Все эти препятствия действуют в каждой стране, но тем не менее почти в любой из них проявляется непрерывное стремление населения к размножению, превышающему средства существования. В какой-то степени это полезно. Всеми признано, что желание добыть средства существования всегда было главной побудительной причиной деятельности человека, благодаря которой достигнуты бесчисленные выгоды и преимущества цивилизации. Но если бы население и средства существования возрастали бы в равной степени, то трудно представить, как люди могли бы победить свою естественную леность. Разрыв же между численностью населения и объемом жизненных средств усиливает напряженность потребности в средствах существования и дает толчок к развитию производства. Голод и любовь — самые мощные страсти, которые движут людьми.

    Но то же самое превышение численности населения при отсутствии частной собственности на средства существования должно с неизбежностью пробудить инстинкт самосохранения. Одни люди будут захватывать пищу, не заботясь о других. Будут царить насилие и произвол.

    Поэтому частная собственность необходима для существования общества. Оно должно охранять частную собственность во имя интересов не только собственников, но и всего общества в целом. Как пишет Т. Мальтус, «если не препятствовать людям утолять голод чужим хлебом, то количество хлеба повсеместно уменьшится».101 Там же. С. 42.А частная собственность неизбежно порождает социальное неравенство. Все это вытекает из великого закона народонаселения, который является законом природы.

    В условиях господства частной собственности непрерывное стремление населения к размножению, превышающему средства существования, является причиной бедствий низших классов общества и препятствием к какому бы то ни было улучшению их положения. Главная и основная причина бедности мало или вовсе не зависит от образа правления или неравномерного распределения имущества. Она прежде всего заключается в том, что бедняки заводят детей, хотя и не способны их прокормить.

    Подводя итог своим рассуждениям, Т. Мальтус пишет: «Из всего сказанного выше вытекает, что сам народ является главнейшим виновником своих страданий».102 Там же. С. 60.Как и Д. Таунсенд, Т. Мальтус считает, что законы о бедных только ухудшают положения пауперов.

    Доведенные страданиями до отчаяния народные массы поднимаются на революцию. Но революция не может привести к улучшению их положения. Свергнув одну тиранию, она утверждает другую. А господствующие классы, напуганные угрозой народного мятежа, стремятся к установлению деспотического способа правления. Таким образом, борьба народа против существующего порядка может привести только к ухудшению его положения.

    Но выход все же существует. Он состоит в том, что человек должен воздерживаться от вступления в брак до тех пор, пока он не окажется в состоянии содержать рожденных им детей. Все это приведет к сокращению прироста населения и, в конечном счете, к преодолению нищеты, к улучшению участи и увеличению счастья низших классов общества.

    Как ни относиться к взглядам Т. Мальтуса, но, несомненно, его учение, включает в себя первую достаточно разработанную теорию народонаселения. В его труде биологизаторский подход к обществу сочетался с демографическим детерминизмом. Законами народонаселения и их последствиями он объяснял как развитие общества, так и существующие в нем порядки. Одновременно он обратил внимание на производство как на специфическую особенность людей и поставил вопрос об источниках его развития.

    3.10.5. Ч. Холл

    Работа Т. Мальтуса вызвала бурю откликов. У него нашлось как множество сторонников, так и немало противников. Наиболее обстоятельной критике его построения были подвергнуты в вышедшем в 1805 г. труде врача и оригинального мыслителя Чарльза Холла (1745 — 1825) «Влияние цивилизации на народы европейских государств».

    Ч. Холл выделяет в истории человечества две основные стадии: нецивилизованную, или дикую, и цивилизованную. Для цивилизованного общества характерно деление его на два класса: богатых и бедных. Эти классы отличаются объемом получаемых материальных благ. Богатые получают много, бедные — очень мало. На этом основании нередко утверждали, что Ч. Холл ищет различие классов в сфере потребления, является сторонником потребительной концепции классов, Но это не так. В поисках ответа на вопрос, почему одна группа людей получает много, а другая мало, Ч. Холл обращается к отношениям по распределению общественного продукта, а затем и к отношениям по распределению средств производства, т.е. к отношениям собственности на средства производства.

    К классу бедных относятся все те, кто, не имея никакой другой собственности, вынужден продавать свою рабочую силу: промышленные рабочие, ремесленники и работающие по найму в сельском хозяйстве. К богатым причисляются все владеющие такой собственностью, которая позволяет не продавать свой труд.

    Однако в последующем Ч. Холл вносит уточнение: богатые — это прежде всего люди, покупающие рабочую силу. Они имеют такую возможность, ибо обладают богатством. «Выше говорилось, — пишет Ч, Холл, — что, как обычно полагают, богатство состоит в обладании вещами, которым люди по общему согласию приписывают ценность: например, земля, скот, серебро, золото, драгоценные камни и т.п. Однако кажется сомнительным, чтобы такие вещи могли рассматриваться как составляющие сущность и природу богатства, ибо обладание ими может быть временами поставлено в такие условия, что эти вещи могут не иметь никакой ценности для обладателя, как, например, земли в некоторых необитаемых частях Америки. Золото, серебро, драгоценные камни и тому подобные предметы могут во многих случаях, во многих местах и при многих обстоятельствах не иметь никакой пользы и не представлять никакой ценности для собственника; и они могут рассматриваться как богатство лишь в таких местах, где они могут быть обменяны на такие вещи, в которых нуждается или которые желает иметь их собственник: на все, что создает труд человека. Следовательно, лишь такая собственность на вещи, которая обеспечивает господство над человеческим трудом, может рассматриваться как богатство. Таким образом, богатство есть такая собственность, которое дает власть над трудом человека и позволяет им распоряжаться; это, следовательно, есть власть; и именно в этом и только в этом окончательное решение проблемы».103 Hall Ch. The Effects of Civilization on the People in European States. New York, 1965. P. 47-48.Таким образом, Ч. Холл понимает собственность не как вещь или сумму вещей, а как отношение между людьми, проявляющееся в их отношении к вещам.

    Частную собственность он рассматривает в том виде, в котором она существует при капитализме. Власть ее по своей мощи превосходит все, что человечество знало до ее утверждения. Никакая даже самая абсолютная монархия не способна ее превзойти. Возможности ее безграничны. Она может заставить сотни тысяч людей трудиться в самых невыносимых условиях. То, для чего раньше потребовалось бы вмешательство армии и чрезвычайные репрессии, достигается этой властью тихо и скрытно. И хотя внешне она не имеет право на жизнь и смерть человека, как это было при рабстве, по сути она есть продолжение именно такой власти. Нетрудно заметить, что Ч. Холл дает характеристику столь характерного для капитализма экономического принуждения.

    «Группа людей, — пишет Ч. Холл, — владеющая совокупностью таких вещей, которые составляют богатство, распоряжается и управляет трудом тех, которые ничем этим не обладают. Это верно, что ни один конкретный бедняк не обязан работать на какого-то определенного богача; но на какого-то из богачей он обязан работать под страхом лишения вещей, без которых он не может существовать. Он не обязан работать на А, В, С и D и т.п.; но он находится под неизбежной необходимостью работать на того или иного из числа богачей, причем заниматься таким видом труда, который они ему навяжут. И это господство богатых над трудом бедных столь же сильно и эффективно, как власть над своими подданными наиболее абсолютного из всех когда-либо живших монархов... ».104 Ibid. P.48-49.

    Сами собственники средств производства ничего не создают ни для себя, ни для других. Производят лишь бедные. Но они создают общественный продукт при помощи средств производства, принадлежащих богатым. Поэтому богатые присваивают себе большую часть произведенного, оставляя бедным лишь ничтожную его долю. По подсчетам Ч. Холла, рабочие получают в качестве заработной платы лишь 1/8 или даже 1/9 часть стоимости созданного ими продукта. Остальное достается собственнику средств производства.

    В последующем Ч. Холл вслед за понятием богатства вводит понятие капитала. Под капиталом он понимает, во-первых, ту часть богатства (средства производства), которая участвует в производстве и дает прибыль, во-вторых, саму прибыль. Именно то, что владельцы капитала, присваивают большую часть продукта, созданного трудом бедных, обрекает последних на нищету. Таким образом, дело не в действии закона народонаселения, а в существующих общественных порядках.

    Ч. Холл не отрицает ни необходимости соответствия между средствами существования и численностью вида, ни существования стремления к безграничному размножению. Но обращаясь к статистическим данным, он показывает, что в силу огромной смертности, особенно детской, среди бедняков, естественный прирост этой части общества крайне низок. А раз так, то утверждение Т. Мальтуса, будто нищета народных масс есть следствие их неразумного размножения — ложно.

    Не невежество и тупость народа является причиной его нищеты, а наоборот, нищета масс — причина их умственной и нравственной неразвитости. Богатые не только низвели бедных до уровня животных, но и прилагают все усилия, чтобы они все продолжали оставаться в таком состоянии. Богатым невыгодно позволить бедным развивать свои интеллектуальные способности, иначе они осознают весь ужас своего положения и взбунтуются.

    Силой, которая заставляет бедных работать на богатых, является частная собственность, капитал. Но такой порядок вещей нуждается в охране и защите. Эту роль защитника существующего общественного строя и интересов богатых выполняет государство. Как считает Ч. Холл, государство в любой его форме (монархия, тирания, республика) представляет инструмент, при помощи которого богатство-капитал держит в повиновении труд. Каждое правительство — покорное орудие богатства, всегда обращенное против интересов неимущих.

    Такой взгляд не является абсолютно новым. Еще А. Смит в своих лекциях утверждал: «До тех пор, пока нет собственности, не может быть и государства, цель которого как раз и заключается в том, чтобы охранять богатство и защищать имущих от бедняков».105 Smith A. Lectures on Justice, Police, Revenue and Arms. Ed. by E. Cannan. Oxford, 1896. P. 15.То же самое он писал и в своем основном труде.106 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. С. 512-513 и др.Как мы уже видели, такого же мнения придерживался У, Годвин. У Ч. Холла эта мысль выражена предельно четко.

    Подчеркивая различие интересов богатых и бедных, Ч. Холл говорит о постоянном столкновении, об антагонизме и борьбе между этими классами. Борьбу эту он понимает в основном как экономическую, прежде всего как борьбу за повышение заработной платы. Но так как силы неравны, то рабочие редко добиваются успеха. Ч. Холл не исключает, что дух противодействия со стороны обездоленных может вылиться в восстание. Предвидя это, господствующий класс принимает предупредительные меры: издает суровые законы, содержит большую военную силу, увеличивает плату солдатам и т.п.

    Рисуя картину классового общества, Ч. Холл исходил из данных о капитализме, каким он был в его эпоху. Но у него нет понятия о капитализме как особом типе классового общества. Несмотря на его высказывания о рабстве как чем-то отличном от наемного труда и некоторые другие аналогичные замечания, в целом он считает описанный им порядок характерным для всего цивилизованного общества. В этом смысле его построения лишены подлинного историзма.

    Считая цивилизованное общество в существующем виде несправедливым, Ч. Холл предлагает план его переустройства. Его идеал — общество, в котором каждый ведет хозяйство и распоряжается продуктом своего труда.

    3.10.6. П. Рейвенстон, У. Томпсон, Дж. Грей, Дж. Брей

    Анализ классового деления общества, начатый Ч. Холлом, продолжил английский экономист Пирси Рейвенстон (ум. в 1830) в книге «Несколько сомнений относительно некоторых ходячих мнений в области политической экономии» (1821). Выделив два класса — производительный и непроизводительный, П. Рейвенстон ставит вопрос об их происхождении.

    По его мнению, все началось с того, что люди были слишком слабы, чтобы обойтись без начальства. А избранные народом начальники и должностные лица со временем узурпировали жизненные источники страны и прибрели политическую силу. Экономическая и политическая силы всегда идут рука об руку. Завладев политической силой, властители все больше и больше начали давить на труд. В их руках оказался весь сбереженный труд, т.е. капитал. Так возник господствующий класс, а все остальные члены общества стали работать на него. Таким образом, П. Рейвенстон одним из первых, если не первым развил концепцию генезиса классов, которая в дальнейшем получила названия организаторской и до сих пор имеет многочисленных сторонников.

    Между трудом и капиталом существует противоположность, которая сейчас стала непроходимой пропастью. Отсюда борьба между классами, которая для рабочего класса при существующих порядках безнадежна. Только революция может избавить страну от ига капитала.

    В 1822 г. заканчивает, а в 1824 г. выпускает в свет книгу, носящую название «Исследование о принципах распределения богатства, применительно к человеческому счастью» ирландский экономист и социолог Уильям Томпсон (ок. 1785—1833). Последний сразу же делит общество не просто на богатых и бедных, а на класс собственников капитала — капиталистов и на класс собственников труда — рабочих, интересы которых не только взаимно противоположны, но и враждебны. Первый класс он называет «праздным», или «непроизводительным», а второй — «производительным».

    Общая тенденция развития существующего порядка состоит в обогащении немногих капиталистов за счет обнищания масс производителей. Капиталисты господствуют не только в экономике. В их руках находится власть в обществе. «Пока существует класс капиталистов, — пишет У. Томпсон, — общество обречено быть в больном состоянии».107 Thompson W. An Inquiry into Principles of the Distribution of Wealth Most Conductive to Human Happinnes. London, 1869. P. 449.

    Кроме капиталистического строя У. Томпсон говорит об институте рабства, о феодальной системе, которую он отличает от порядков, господствующих в странах Востока, но подлинного исторического подхода у него нет. Обращает внимание использование им термина «производительные силы общества».108 Ibid. P. 453.

    Но наряду с делением общества на классы собственников средств производства и наемных рабочих, он подразделяет его, но уже по другому признаку — по величине получаемого дохода, на три класса: высший, средний и низший. Последнее членение общества уже тогда получило широкое распространение и пользуется в самое последнее время необычайной популярностью у нас.

    Джон Грей (1798 — 1850) в «Лекциях о человеческом счастьи» (1825; русск. перевод: Сочинения. М., 1955) прежде всего подразделял всех членов общества на производителей и непроизводителей. В свою очередь непроизводительных членов общества он делил на людей полезных, которые оказывают необходимые услуги (врачей, учителей и т.п.), и бесполезных, которые либо ничем не занимаются, либо занимаются вредным делом. К последней группе он относил, в частности, большинство капиталистов.

    Полезные, но не производительные члены общества живут за счет оплаты услуг, которые они оказывают другим людям. Непроизводительные и бесполезные члены общества владеют имуществом, которое позволяет им распоряжаться чужим трудом и присваивать его плоды. В результате люди, создающие своим трудом общественный доход, получают лишь 1/5 его часть.

    Остальное получают владельцы имущества (капитала) в форме земельной ренты, арендной платы за дома, денежного процента и прибыли. Такое распределение с неизбежностью создает противоположность человеческих интересов. «Единственным справедливым основанием собственности, — считает Дж. Грей, — является труд».109 Грей Дж. Лекции о человеческом счастье // Сочинения. М., 1955. С. 45.Всякая иная форма собственности на продукт труда — несправедлива. Она существует «благодаря силе и благодаря привычке владеть им».110 Там же. С. 47.

    Последним из этой когорты был Джон Фрэнсис Брей (1809—1895) — автор книги «Несправедливости в отношении труда и средства к их устранению, или Век силы и Век справедливости» (1839; русск. перевод: М., 1956) : «При нынешней социальной системе, — писал он, — общество делится на богатых и бедных, на предпринимателей и рабочих, причем последние в силу своего положения целиком отданы на произвол первых», 111 Брей Дж. Ф. Несправедливости в отношении труда и средства к их устранению, или Век силы и Век справедливости. М., 1956. С. 238. Ему была совершенно ясна противоположность интересов этих больших групп людей. «При нынешней системе, — подчеркивалось в работе, — нет и никогда не может быть всеобщего единства интересов, так как интерес каждого класса противоположен интересу каждого другого».112 Там же. С. 152. И в основе такого деления лежат существующие отношения собственности. Последние определяют характер общества. «Дойдя, таким образом, до самой первоосновы вещей, мы найдем, что всякая форма правления, всякая социальная и политическая несправедливость, проистекают из господствующей в настоящее время социальной системы — из института собственности в его современной форме...».113 Там же. С. 58. Поэтому, чтобы покончить с существующей социальной несправедливостью, нужно заменить нынешнюю систему «системой общности имущества».114 Там же. С. 21 сл.

    3.11. КОНЦЕПЦИИ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ АНГЛИЙСКИХ ЭКОНОМИСТОВ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА

    3.11.1. Т. Годскин

    В вышедшей в 1825 г. работе «Защита труда против притязаний капитала; или доказанная непроизводительность капитала» (русск. перевод: Сочинения. М., 1938) английский экономист Томас Годскин (1787 — 1869) продолжает разрабатывать концепцию общественных классов и классовой борьбы. При этом он широко использует теорию трудовой стоимости в том ее виде, который она приобрела в трудах Д. Рикардо.

    Для Т. Годскина несомненно существование двух классов: капиталистов и рабочих, интересы которых противоположны и между которыми с неизбежностью идет борьба, Он не только обращает особое внимание на то, что «заработная плата изменяется в противоположном направлении по отношении к прибыли, т.е. заработная плата растет, когда прибыль падает, а прибыль растет, когда заработная плата падает»115 Годскин Т. Защита труда против притязаний капитала // Сочинения. М., 1938. С. 5., но и делает из теории трудовой стоимости выводы, которых нет у Д. Рикардо.

    Только труд создает стоимость. Поэтому продукт труда рабочего должен по праву принадлежать ему, а не капиталисту. Капиталист присваивает значительную часть труда рабочего, что и делает последнего бедным. Единственный выход из нищеты — переход всего продукта труда в собственность рабочего. И пока это не произойдет, пока не восторжествует принцип справедливости, не будет мира на земле. Рабочие должны объединиться для изменения общественного строя и ниспровержения существующей системы.

    Система, при которой продукт труда достается работнику, является единственной естественной экономической системой. Распределение по труду — единственная естественная форма распределения. Всякая другая его форма вытекает из искусственно созданного права собственности. Такие системы являются искусственными.

    Капитализм не единственная искусственная система. Ему в Британии и во всей Европе предшествовало личное рабство или крепостное состояние. Рабочие произошли от крепостных и рабов. Капиталисты лучше феодальных баронов. Они давно уже низвели власть прежних тиранов земли до сравнительно незначительной величины и унаследовали власть последних над всем рабочим классом. Теперь наступило время, когда все упреки, которые так долго бросались феодальной аристократии, направлены против капитала и капиталистов. Таким образом, уже в этом труде Т. Годскина не ограничивается современным ему обществом. У него проявляются элементы исторического подхода к классам и классовому делению общества.

    Наиболее интересна в этом отношении другая работа Т. Годскина «Популярная политическая экономия» (1827; русск. перевод: Сочинения. М., 1938) ), в которой он развивает свои взгляды на развитие человечества в целом. Он начинает с утверждения, что необходимо различать, «во-первых, естественные условия, или законы, не зависящие от правительства или не исходящие из него, как, например, страсти и способности человека; законы его животного существования и отношения между человеком и внешним миром; и, во-вторых, социальные установления, зависящие от правительств или исходящие от них, начиная с тех незыблемых законов, в силу которых присваивается земля страны или которые жалуют страну государственным устройством... и кончая законами о регулировании торговли и административными актами, причем многие из них задаются явной целью увеличить богатство общества или направлять его распределение».116 Годскин Т. Популярная политическая экономия // Сочинения. С. 59.Начать, конечно, нужно с выявления естественных законов, управляющем производством и распределением.

    Прежде всего люди нуждаются в пище. Ее нужно добывать, а значит трудиться. Перед людьми стоит дилемма: или работать, или умереть от голода. Работа — необходимое условие существования человека. По существу, в такой форме Т. Годскин первым или одним из первых достаточно четко выразил тезис, что основой существования человека является производство. Но тут же он добавил, что существует альтернатива: человек может работать сам, а может заставить работать на себя других. В последнем случае мы имеем дело с социальными законами, которые представляют собой насилие над естественными законами.

    Во всем дальнейшем изложении речь идет прежде всего о производстве и его развитии. Прогресс производства — несомненный факт. Везде развитие шло одинаково: от собирания плодов к охоте, от ней к пастушеству, за которым последовало земледелие и, в конце концов, обрабатывающая промышленность. Это обусловило переход человечества от дикости, или варварства, к цивилизации.

    Для более точной характеристики прогресса производства Т. Годскин вводит понятие «производительная сила». Экономисты раньше писали только о производительной силе труда, имея в виду просто производительность труда. Т. Годскин, продолжая говорить о производительной силе труда, одновременно пишет о производительной силе или, иначе, о производительной способности того или иного конкретного общества: племени или страны. Прогресс производства прежде всего состоял в росте производительной силы общества. Этот рост всегда имел место, но стал особенно заметным с появлением машинной индустрии. По мнению Т. Годскина, производительная сила современной ему Англии примерно в две с половиной тысячи раз превышает производительную силу Египта той же эпохи. Причина в том, что в Англии широко применяются машины, а в Египте их нет.

    Самым важным для Т. Годскина является вопрос об источнике развития производства, прогресса производительной силы общества. Он бьется над ним, но ни один ответ его не удовлетворяет. Одно из первых решений, которое приходит ему в голову, состоит в том, что причиной развития производства является рост населения. Важнейшим, кроме пищевого, является инстинкт размножения. Неукротимое стремление к размножению имеет своим следствием рост населения, а тем самым потребности в пище и других средствах существования. А это побуждает людей развивать производство..

    Но Т. Годскин не может не видеть, что рост населения идет далеко не повсюду. Есть страны, в которых население систематически сокращается. В человеческом обществе не существует никакого единого закона народонаселения. Увеличение или уменьшение населения зависит не только и не столько от биологической природы человека, сколько от существующих в той или иной стране общественных порядков.

    Разочаровавшись в первом ответе, Т. Годскин ищет иной. И находит — все дело в росте знаний и связанным с ним появлением изобретений. Но развитие знаний само по себе не может породить изобретений. Нужен стимул. И в качестве его выступает голод. Он вызван ростом населения.

    Т. Годскин не может не понимать, что сам по себе рост населения не может повлечь за собой переход к новому, более совершенному виду производственной деятельности. Растет число ртов, но одновременно увеличивается и число рабочих рук. Выход может быть найден и в экстенсивном расширении производства.

    В результате Т. Годскин приходит к выводу, что рост населения стимулирует изобретения, когда он приводит к исчерпанию привычных ресурсов. Тогда действительно становятся необходимыми новые виды хозяйственной деятельности. Так люди перешли от охоты и рыболовства к первобытным формам земледелия.

    Подчеркивая огромное значение изобретений, Т. Годскин в то же время далек от приписыванию изобретателям роли творцов истории. «Возможно, — писал он, — что в прошлом столетии не было ни одного человека, который как философ и механик стоял бы выше Джемса Уатта. Но большей частью своих научных знаний и знаний по механике, — всем тем, что на самом деле составляет его таланты и что привело его к славным успехам, — Уатт обязан тому обстоятельству, что он родился в Британии в XVIII в. Если бы возможно было, — что очевидно немыслимо, — чтобы такой одаренный ум достиг подобной способности изобретать среди грубого крестьянства Ирландии или еще более грубых гаучо Южной Америки, то он все же никогда бы ни изобрел такой величественной машины, как паровая машина. В тех условиях какая-либо побудительная причина для этого изобретения была бы невозможна...; если бы он все же изобрел паровую машину, будь это возможно, то не было бы никого, кто бы мог сделать ее или использовать ее, не было бы цели, для которой она могла бы применяться... Вполне ясно также, что г. Уатт не изобрел бы паровой машины во имя какой бы то ни было цели сто лет тому назад: общество не было подготовлено к тому, чтобы использовать такое изобретение, если бы даже оно было сделано; Уатт не мог бы обладать в то время необходимыми знаниями, а также не мог бы найти средств, чтобы применить свое изобретение на практике».117 Там же. С. 98-99.

    Не изобретатель вызывает к жизни новую эпоху. Наоборот, эпоха порождает изобретателей. То же самое относится и к другим выдающимся людям: путешественникам (Колумб), религиозным реформаторам (Лютер), философам (Бэкон), ученым (Ньютон), политическим деятелям (Борджиа, Кромвель, Наполеон).

    Памятуя, что ссылка на рост населения все же мало что дает для понимания прогресса производства, Т. Годскин упорно продолжает поиск. Он говорит, например, о ненасытном желании людей удовлетворять свои нужды или улучшать условия жизни, которое является побудительным мотивом изобретений. Однако, опровергая себя, в другом месте он пишет, что физиологические потребности человека быстро удовлетворяются. Даже дикари обладают достаточными знаниями и умениями, чтобы обеспечить себя потребными для выживания средствами. Отсюда их леность.

    Таким образом, чтобы люди развивали производство, необходимы иные стимулы, отличные от биологических потребностей. Так, например, дикари начинают активно трудиться, чтобы получить от европейцев различного рода безделушки. И мы, европейцы, работаем и тогда, когда полностью удовлетворены все животные потребности, например, чтобы приобрести иностранные товары.

    Огромное влияние на производство оказывает право собственности. Но эта мысль не получил у Т. Годскина развития. В какой-то степени к этому примыкает все сказанное им в связи с утверждением А. Смит о том, что важным источником развития производства является разделение труда, которое в свою очередь исходит из естественной склонности людей к обмену и торговле.

    Таким образом, Т. Годскин, возможно даже впервые, обратил внимание на то, что человек не может жить без производства, пришел к выводу, что прогресс производства лежит в основе развития общества, и поставил проблему движущих сил общественного производства, а тем самым и общества, базирующегося на этом производстве.

    3.11.2. Р. Джонс

    Долгое время экономисты знали лишь один способ производства — капиталистический. Только он один был объектом их исследования. Т. Годскин поставил вопрос о существовании и других экономических систем, кроме капиталистической системы. Это, конечно, было известным шагом вперед. Но и капиталистическую, и другие антагонистические экономические системы он рассматривал как произвольно созданные людьми, прежде всего стоящими у власти, как искусственные. И это был, разумеется, шаг назад по сравнению с точкой зрения на капиталистические отношения как на объективные, возникающие и существующие независимо от воли людей и развивающиеся по объективным законам.

    И к тому же о некапиталистических экономических системах Т. Годскин ничего не мог сказать, кроме самых общих слов. Представление о них было у него самым неопределенным. Он, например, то различал рабство и крепостную зависимость, то отождествлял их, то различал рабов и крепостных, то ставил между ними знак равенства. Поэтому его концепция общественного развития носит крайне абстрактный характер. Ее никак нельзя назвать философско-исторической.

    Первым, который по настоящему занялся изучением докапиталистических антагонистических способов производства, был замечательный английский экономист Ричард Джонс (1790—1853). В отличие от Т. Годскина он был человеком очень умеренных, даже консервативных политических взглядов.

    Ему принадлежит несколько работ, из числа которых прежде всего следует отметить «Опыт о распределении богатства и об источниках налогов» (1831), «Вводная лекция по политической экономии» (1833), «Лекции о труде и капитале» (ок. 1833), «Политическая экономия народов» (1852) (русск. переводы: Экономические сочинения. Л., 1937).

    Р. Джонс исходит из того, что политическая экономия есть наука, изучающая законы производства и распределения общественного богатства. Установив, что в разные эпохи и в разных странах общественное богатство (т.е. общественный продукт) создается и распределяется по-разному, он вводит понятие об особых, специфических формах производства и распределения общественного богатства.

    Для обозначения этих особых форм общественного производства Р. Джонс использует словосочетания «способ производства и распределения», «способ распределения» и «способ производства». Под способом распределения и производства он понимает, то 1) лишь особую систему экономических отношений, являющуюся общественной формой, в которой идет производство, то 2) все производство в целом, но взятое именно в данной специфической общественной форме, т.е. особое, конкретно-историческое производство.

    Способ производства и распределения, понимаемый как система экономических отношений, образует экономический строй, экономическую структуру, экономическую организацию, скелет общества, который определяет все прочие существующие в нем социальные отношения и различные проявления его духовной жизни. Поэтому существуют различные формы общества.

    Дальнейшее развитие получило в трудах Р. Джонса понятие производительных сил. Если у Т. Годскина говорится о производительной силе лишь как о характеристике общества, то в работах Р. Джонса производительные силы общества выступают как нечто самостоятельное, способное к развитию.

    У Р. Джонса много говорится о развитии производства, Способы производства и потребления выступают у него как ступени экономического развития. В историческом развитии человечества происходит смена способов производства и распределения богатства. Он говорит также о стадиях развития производительных сил. Но сколько-нибудь четкое представление об отношении между системой экономических связей и производительными силами общества у него отсутствует. Он лишь в самом общем виде говорит о влиянии способов распределения общественного богатства на производительные силы, а также на политический и моральный характер народов. Ничего определенного не может он сказать об источниках развития производства.

    Но для него несомненно, что развитие производства и преобразования в экономической структуре общества приводит к изменениям во всем обществе. «Изменения в экономической организации общества, — писал Р. Джонс, — сопровождаются крупными политическими, социальными, моральными и интеллектуальными изменениями, затрагивающими те обильные или скудные средства, при помощи которых осуществляются задачи хозяйства. Эти изменения неизбежно оказывают решительное влияние на различные политические и социальные основы соответствующих народов, и влияния эти распространяются на интеллектуальный характер, обычаи, манеры, нравы и счастье народов».118 Джонс Р. Политическая экономия народов // Экономические сочинения. Л., 1937. С. 320-321.

    С изменением экономического строя изменяется форма общества. На каждой новой ступени экономического развития общество обретает новую форму. Поэтому он пишет не только о различных формах, но и об этапах развития общества.

    То, что экономическая структура общества определяет все его основные особенности, у Р. Джонса не вызывает никакого сомнения постоянно. Отсюда он делает очень важный вывод: «Только точное познание этой структуры может дать нам ключ к пониманию минувших судеб различных народов мира, вскрывая их экономическую анатомию и показывая таким образом наиболее глубокие источники их силы, элементы их учреждений и причины их обычаев и характера... Нет ни одного периода древней или новой истории, на который обстоятельное знание различий и изменений в экономической структуре наций не проливало бы ясного и постоянного света. Именно такого рода знание должно научить нас понимать тайные чудеса древнего Египта, могущество его монархов, великолепие его памятников; военную силу, с которой Греция отбивала легко возобновляемые мириады войск великого царя; юную мощь и длительную слабость Рима; преходящую силу феодальных государств; более постоянную мощь современных наций Европы...».119 Джонс Р. Вводная лекция по политической экономии // Экономические сочинения. С. 221.

    Можно спорить о том, кто стоял у самых истоков того понимания движущих сил истории и самой истории, которое в последующем получило название экономического детерминизма, но, безусловно, что его основные положения сформулированы Р. Джонсом с предельной четкостью.

    В своих работах он главное внимание уделяет обществам, в которых господствовало земледелие. По существу, им было введено понятие аграрного общества, отличного от промышленного, индустриального. Хотя он признает существование первобытного общества, но оно находится за пределами его исследования. Согласно его точке зрения, там, где люди занимаются земледелием, земля всегда находится в собственности немногих и, соответственно, там уже существует земельная рента.

    В центре его внимания — земельная рента, которую он называет просто рентой. Любое земледельческое общество прежде всего подразделяется на тех, кто платит ренту, и тех, кто получает ее. Ренту получают владельцы земли от людей, которые обрабатывают принадлежащую им землю. Система отношений между владельцами земли и теми, кто на ней работает, — главные связи внутри земледельческого общества.

    Таким образом, и здесь перед нами предстает система экономических отношений, причем столь же естественная, как и капиталистическая, но только качественно иная. И здесь в основе отношений по распределению общественного продукта лежат не произвол, не насилие, а отношения по распределению средств производства, но только в данном случае прежде всего земли. Эта система также с неизбежностью порождает общественные классы, но иные, чем при капитализме. Рентные отношения образуют скелет земледельческого общества и определяют его социальные, политические и моральные черты. Поэтому изучение ренты дает ключ к пониманию такого общества. Ренту, которую платят люди, обрабатывающие землю, ее владельцам, Р. Джонс называет первичной, или крестьянской. Существуют разные формы крестьянской ренты, которые Р. Джонс подвергает исследованию.

    Самая древняя форма ренты с незапамятных времен существовала и продолжает существовать в Азии. Ее Р. Джонс именует рентой райотов. Единственным собственником земли является монарх. Поэтому все земледельцы страны обязаны платить ему ренту. Полученные доходы монарх использует на содержание своего двора, чиновничьего аппарата и армии.

    Люди, занимающиеся ремеслом, обслуживают монарха и его двор. Поэтому никакой силой они не являются. Когда монарх переносит столицу, все ремесленники и торговцы переселяются вслед за ним, и старый город исчезает. Так как не существует никакой социальной силы, которая могла бы ограничить власть монарха, в подобном государстве господствует деспотизм.

    Для такого общества характерно стремление к непрерывному росту земельной ренты. Рост ренты при неизменном характере производства ведет к разрушению производительной способности райотов. Это в конце концов приводит государство к краху. На месте могущественной империи остаются руины.

    Таким образом, Р. Джонс впервые дал экономический анализ того способа производства, который в последующее время получил название азиатского способа производства. В Европе в прошлом, по его мнению, также преобладали такие же порядки, а затем они приняли смягченные формы и, наконец, исчезли.

    В земледельческом обществе более позднего типа существует класс крупных землевладельцев. Они сами ведут хозяйство при помощи чужих рабочих рук. Чтобы избавиться от забот по пропитанию работников, хозяева земли выделяют им участки, чтобы те могли сами содержать себя. А за это землевладельцы требуют от них работы на остальной земле. Это — рента трудом, или барщина. При такой форме ренты крестьянин находится в личной зависимости от землевладельца.

    Земельная аристократия, имея собственный источник дохода, не зависящий от воли монарха, ограничивает власть последнего. Р. Джонс неоднократно употребляет слово «феодализм», но понимает под ним систему иерархических отношений внутри класса землевладельцев. Поэтому с его точки зрения феодализм существовал только в Западной Европе и лишь в средние века.

    Неэффективность барщинного хозяйства делает неизбежным замену его издольной арендой. При такой форме землевладелец предоставляет работнику землю и снабжает его капиталом. Крестьянин-арендатор самостоятельно ведет хозяйство и платит землевладельцу ренту продуктами. Он является лично свободным человеком.

    В стройную картину эволюции форм земельной ренты диссонансом врывается античная Греция и Рим. Там земля вначале обрабатывалась рабами, а затем им на смену пришли издольные арендаторы. И это произошло задолго до того, как во Франции и Англии вначале утвердилась рента трудом, а затем сменилась издольщиной.

    В земледельческом обществе с издольной арендой проявляются ремесленники и мастеровые. Некоторые из них, разбогатев, начинают нанимать работников. Так возникает класс капиталистов, отличный от класса рабочих и класса земледельцев. Этот класс иногда появляется и в сельском хозяйстве и берет в свои руки земледелие. Таких капиталистов обычно называют фермерами. Ренту, которую они платят земледельцам, можно назвать вторичной, или фермерской.

    В целом же при капитализме центр тяжести перемещается с земледелия на промышленность. Основная масса населения капиталистического общества не занимается земледельческим трудом. Капитал выступает как мощный двигатель производительных сил. Рост капитализма приводит к появлению и широкому использованию машин. Но и капитализм является преходящей формой общественного производства и общественного устройства. На смену ему рано или поздно придет новый строй, при котором рабочие станут собственниками средств производства.

    3.12. СНОВА Л. СЕН-СИМОН

    В работах Т. Годскина и Р. Джонса излагаются определенные концепции общественного развития. Но эти концепции не являются философско-историческими. Они не дают картины всемирной истории. И во многом это связано с тем, что ни Т. Годскин, ни Р. Джонс не клали в основу своих построений принятую почти всеми историками периодизацию истории классового, или цивилизованного, общества — деление ее на эпохи Древнего Востока, античную, средневековую и новую. Отсюда крайняя абстрактность их теоретических конструкций. В этом отношении от них выгодно отличалась концепция А. Сен-Симона, которая бесспорно была философско-исторической.

    Как мы уже видели, она содержала в себе определенную стадиальную типологию социоисторических организмов. Один тип — организмы античные, основанные на рабстве. Другой — организмы феодальные, основанные на крепостничестве. Третий тип — социоисторический организмы, в которую главную роль играет промышленность, индустрия. Ученики Сен-Симона сняли известную непоследовательность своего учителя. Они подчеркнули, что организмы последнего типа, индустриальные, базировались на еще одной форме эксплуатации человека — наемном труде.

    А. Сен-Симон не только выделил три сменяющие друг друга типа общества, но и попытался раскрыть силу, действие которой определило эту смену. По Сен-Симону, переход от одной общественной системе к другой был обусловлен развитием разума, но не отдельных людей, а человечества в целом. Важнейшим законом всемирной истории А. Сен-Симон считал закон прогресса человеческого разума.

    Каждая общественная система до известного момента отвечает состоянию человеческого знания, цивилизации. В ее рамках человечество может развиваться. И сама она способна совершенствоваться. Но затем человечество ее перерастает. В результате между основой этой системы и состоянием знаний происходит разрыв и наступает период критики, разрушения системы. За этим следует период построения новой системы, отвечающей уровню знаний, достижениям цивилизации.

    Говоря о разуме, А. Сен-Симон имел в виду отнюдь не мышление, а то, что сейчас принято именовать общественным сознанием. И поэтому развитие разума он не сводил лишь к росту знаний, как это делали Вольтер и Ж. А. Кондорсе. Он включал туда и эволюцию религии, причем, по его мнению, именно религии долгое время принадлежала ведущая роль.

    Общественное сознание, не существуя без сознания отдельных людей, в то же время не представляет собой простой суммы индивидуальных сознаний. По отношению к сознаниям отдельных людей оно выступает как нечто от них независящее и в этом смысле объективное. Именно это «объективное» сознание и выступало у А. Сен-Симона в качестве силы, приводящей общество в движение.

    А. Сен-Симон признает существование в истории человечества первобытной эпохи. Но на ней он специально не останавливается, так же как и на связанном с ней идолопоклонстве. Крупнейшим шагом в развитии человечества было возникновение политеизма, а вместе с ним и рабства.

    В отличие от просветителей XVIII в., которые нередко характеризовали рабство как позор человечества, А. Сен-Симон считает появление рабства прогрессом. Пленных теперь перестали безжалостно истреблять. Но самое главное — рабство позволило выделиться из общей массы особой группы людей, которые, освободившись от физического труда, смогли уделить больше времени занятию умственным трудом. Тем самым были созданы благоприятные условия для совершенствования человеческого разума, а тем самым и для прогресса человечества вообще.

    Политеизм не сразу вытеснил идолопоклонство. Эту религиозно-философскую систему вначале усвоили только немногие, которые объединились в особую замкнутую касту жрецов. В народе же они продолжали поддерживать фетишизм. Такое резкое деление на мыслителей и рядовых верующих характерно, например, для Египта. Лишь позднее — у древних греков — политеизм стал всеобщим достоянием. В политеистической религии греков не было места деспотизму. Олимпийские боги собирались и совместно решали все дела. Результатом подражания порядкам, сложившимся на Олимпе, были республиканские конституции греческих городов-государств.

    Возникновение общественной системы, основанной на политеизме, было прогрессом. Но все же она была во многом несовершенной. Значительную часть населения древнего мира составляли рабы, которые находились в полной зависимости от своих господ. От воли последних зависела жизнь и смерть людей, которые им принадлежали. Как светская, так и духовная власть передавалась в пределах класса патрициев. Возвышение плебеев было совершенно невозможно. Отсюда антагонизм между этими классами и, как следствие, борьба между ними. Хотя в древнем мире возникла духовная власть, власть ученых, она была подчинена государственной власти. В области науки достижения древних не были слишком высоки. Нужен был новый шаг.

    Он выразился в переходе от политеизма к монотеизму, у истоков которого стоял Сократ. Переход носил крайне болезненный характер и сопровождался глубоким кризисом, который охватил весь древний мир. Окончательно утвердился принцип единобожия с возникновением и распространением христианства. Основная идея этой религии — братство людей. Она была претворена в жизнь в той форме, которая отвечала нравственному и умственному уровню народных масс. Поэтому результатом было не полное освобождение низших слоев общества, а лишь превращение их из рабов в крепостных. Но и это было огромным прогрессом. Бывшие рабы получили возможность обзавестись имуществом и семьей, жить своим домом.

    В отличие от гуманистов Возрождения и мыслителей эпохи Просвещения, А. Сен-Симон не считал средние века провалом в истории. Для него переход от античности к средним векам связан с появлением новой более прогрессивной общественной системы — феодально-богословской. В средневековом обществе в отличие от античного духовная власть занимала господствующее положение. Богословы предавались духовной деятельности. Феодалы были организаторами работ в главной для того времени сфере экономической деятельности — в сельском хозяйстве. Поэтому им принадлежала политическая власть. До XI в. шло разрушение старой, античной системы, XI—XIII вв. — время утверждения феодальной системы. В XIV в. она еще безраздельно господствовала.

    В XV в. начинается становление опытной науки, делаются крупные открытия в этой области. Светские ученые начинают борьбу против богословов, отстаивая право на свободу мысли. Развитие экспериментальной науки привело к возникновению промышленности (индустрии). Выдвинулись руководители промышленных предприятий, возник класс индустриалов. Промышленники вступили в борьбу с феодалами. В термин «класс индустриалов» А. Сен-Симон вкладывает далеко не одно и то же содержание. В одних случаях он имеет в виду только предпринимателей, в других — всех вообще людей, занятых в промышленности, включая наемных рабочих.

    Во Франции в XVIII в. реальная светская власть оказалась в руках промышленников, реальная духовная власть — в руках ученых. Но продолжал сохраняться политический строй, отвечавший тому положению вещей, которое существовало несколько веков назад. Политическая власть по-прежнему продолжала оставаться у дворянства и духовенства. Это сделало неизбежным революцию, которая должна была передать власть промышленникам и ученым. Однако Великая Французская революция оказалась, по мнению А. Сен-Симона, незавершенной. Новая индустриальная система до сих пор еще не создана. Решение этой задачи — дело будущего.

    В чем-то А. Сен-Симон стоял выше ряда рассмотренных выше мыслителей, в частности Т. Годскина и Р. Джонса, в чем-то им уступал. В его трудах немало высказываний об огромной роли производства, отношений собственности. Но самое главное — им впервые была создана такая, имеющая всемирное значение стадиальная типология социоисторических организмов, в которой стадиальные типы общества были выделены по признаку сходства и различия их экономических систем. А эта с необходимостью предполагало и выделение основных типов собственности, основных экономических систем. Вряд ли можно сомневаться, что, создавая схему, в которой фигурировали три последовательно сменившие друг друга экономические системы: рабовладельческая, феодальная и капиталистическая, А. Сен-Симон, исходил из рассмотренной выше работы А.Р.Ж. Тюрго «Размышления о создании и распределения богатств». Но в этой работе речь шла не об основных экономических, тем более общественных, системах, а лишь о «способах обработки земли», причем их выделялось пять и первым значилась «обработка земли наемными людьми».

    А. Сен-Симон одним из первых обратил особое внимание на общественные классы и классовую борьбу. Именно из его идей исходили в своих трудах французские историки эпохи Реставрация. Основоположник этой школы О. Тьерри в 1813—1817 гг. был секретарем и учеником А. Сен-Симона.

    Но все это не было сведено великим мыслителем в стройную систему. Ему чуждо бы представление о том, что именно развитие производства было основой исторической эволюции общества. И по мере развития исторической и экономической наук он все больше от них отставал. В его учении на первый план все в большей степени выходил разум. Учение о трех стадиальных типах общества дополнялось и оттеснялось на второй план высказанной еще А.Р.Ж. Тюрго идеей трех фазисов развития мышления: теологического, метафизического и позитивного.

    И если О. Тьерри заимствовал у А. Сен-Симона идею классов и классовой борьбы, то сменивший его в 1818 в роли секретаря Огюст Конт (1798 — 1857) воспринял у своего учителя концепцию трех ступеней эволюции мышления, которою возвел в абсолют. Он излагал ее во многих работах, в частности в «Курсе положительной философии» (1830 — 1842; русск. перевод: Т. 1. М., 1899; Избранные главы // Западноевропейская социология XIX века. Тексты. М., 1996.) и «Духе позитивной философии» (1844; русск. перевод: СПб., 1910; Избранные главы // Западно-европейская социология XIX века. Тексты. М., 1996.).

    Исходный пункт своей социальной философии О. Конт предельно четко сформулировал в «Курсе положительной философии». «Читателям этой книги, — писал он, — я не считал бы нужным доказывать, что идеи управляют и переворачивают мир, или, другими словами, что весь социальный механизм действительно основывается на убеждениях».120 Конт О. Курс положительной философии // Западно-европейская социология XIX века. М., 1996. С. 109О. Конт не только не продвинулся дальше своего учителя, но во многом воспринял худшее у него. Его социальная философия явно отставала от уровня, достигнутого к тому времени общественными науками.

    А между тем к 40-м годам XIX в. возникла настоятельная необходимость в синтезе всех достижений философской, исторической и экономической науки того времени. Эта задача была решена К. Марксом и Ф. Энгельсом, создавшими материалистическое понимание истории.

    3.13. МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ ИСТОРИИ И ПРОБЛЕМА ОСНОВЫ ОБЩЕСТВА И ДВИЖУЩИХ СИЛ ИСТОРИИ

    3.13.1. Был ли К. Маркс экономистом и знатоком капиталистической экономики?

    К. Маркс был одним из величайших теоретиков политической экономии. Эту бесспорную истину пытались в перестроечное и постсоветское время опровергнуть люди, ненависть которых к Марксу была столь велика, что совершенно лишила их остатков разума. «Нельзя не отметить как недоразумение тот факт, — писал публицист Виктор Сергеевич Бондарев, — что до сих пор советские люди считают Маркса экономистом, хотя к экономике «Капитал» имеет косвенное отношение. На самом деле это — местами изысканное философское произведение, содержащее ряд концепций-гипотез. В нем нет статистических выкладок, эмпирических данных. Да и зачем философу статистика? Он творит по своим правилам согласно имеющимся традициям».121 Бондарев В. Последняя страсть вождя // Горизонт. 1991. № 10. С. 29.

    На ниве поношения Маркса как экономиста особенно усердно потрудился некто Евгений Михайлович Майбурд — автор трех статей в «Независимой газете», которые прямо-таки поражают гармоничным сочетанием глупости, невероятного невежества и какой-то просто патологической ненависти к Марксу.122 См.: НГ. 05.05.199, 28.02.1992, 07.04.1992.«Чтобы сделать привлекательным «призрак коммунизма», — заканчивает он последнюю статью, — потребовалось сотворить ужасающий призрак капитализма. Маркс выдумал его — описанный там «капиталистический способ производства». Поэтому «Капитал» — не научная монография, это чудовищно гипертрофированная поджигательская листовка».123 Майбурд Е. Фиктивный «Капитал» // НГ. 07.04.1992.Все это повторяется Е.М. Майбурдом в книге «Введение в историю экономической мысли. От пророков до профессоров» (М., 1996).

    Мысли эти не оригинальны. Примерно то же самое, но в более корректной форме, излагал К. Поппер в «Письме моим русским читателям», предпосланным русскому переводу его сочинения «Открытое общество и его враги» (1945; 1966; русск. перевод: Т. 1—2. М., 1992). «Слово «капитализм», — читаем мы в нем, — получило широкую известность и всеобщее признание благодаря Марксу и марксизму... Важно, однако, то, что капитализм в том смысле, в каком Маркс употреблял этот термин, нигде и никогда не существовал на нашей планете Земля — он реален не больше, чем дантовский Ад... «Капитализм» в марксовом понимании представляет собой неудачную теоретическую конструкцию. Это всего лишь химера, умственный мираж».124 Поппер К. Открытое общество и его враги. T.1. M., 1992. С. 11, 14.

    Из этих слов совершенно ясно, что К. Поппер плохо знаком с историей экономической мысли и вообще с экономической литературой. Термин «капитализм» был создай и введен в научный оборот вовсе не марксистами. Впервые употребил его, по-видимому, французский утопист и историк Луи Блан (1811 —1882), а широкое распространение это слово приобрело после появления книги немецкого экономиста, социолога и историка Вернера Зомбарта (1863 — 1941) «Современный капитализм» (1902; русск. полн. перевод: Т. 1. Вып. 1 — 2. М., 1903; Т. 2. 1905). Сам К. Маркс слово «капитализм» в своих работах никогда не употреблял.125 Об истории термина «капитализм» см.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. Т. 2. Игры обмена. М, 1988. С. 228-230.Но все это мелочи.

    Самое же удивительное состоит в том, что почтеннейший философ совершенно забыл о том, что содержится в основном тексте его же собственной работы. А писал он о том, что «попытка Маркса использовать то, что можно назвать «логикой классовой ситуации», для объяснения функционирования институтов системы промышленного производства, несмотря на определенные допущенные им преувеличения и приуменьшения значения некоторых важных аспектов этой ситуации, представляется мне превосходной. Она действительно превосходна — по крайней мере, как социологический анализ той стадии развития системы промышленного производства, с которой Маркс в основном имел дело: существовавшей почти столетие назад системы «не ограниченного законодательно капитализма» (unrestrainedcapitalism), как я буду ее называть в дальнейшем».126 Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 2. М., 1992. С. 137.

    Все это сказано на 137 странице второго тома. А вот что пишет по поводу данной Марксом характеристики либерализма и демократии как прикрытия диктатуры буржуазии К. Поппер на странице 142: «Дело в том, что Маркс жил, особенно в свои молодые годы, в период наиболее бесстыдной и жестокой эксплуатации. И эту бесстыдную эксплуатацию цинично защищали лицемерные апологеты, апеллировавшие к принципу человеческой свободы, к праву человека определять свою собственную судьбу и свободно заключать любой договор, который он сочтет благоприятным для своих интересов. Используя лозунг «равная и свободная конкуренция для всех», не ограниченный, или не регулируемый, законодательно капитализм успешно препятствовал принятию какого-либо законодательства о труде до 1833 г. и еще в течение многих лет его практическому осуществлению. Следствием этого была жизнь рабочих в таком глубоком отчаянии и такой страшной нищете, которые вряд ли можно представить наши дни. Особенно велики были страдания женщин и детей».127 Там же. С. 142.

    Приведя несколько ужасающих примеров из «Капитала», К. Поппер заключает: «Таковы были условия жизни рабочего класса даже в 1863 г., когда Маркс писал «Капитал». Его пылкий протест против этих преступлений, к которым тогда относились терпимо и иногда даже защищали не только профессиональные экономисты, но и представители церкви, навсегда обеспечат ему место среди освободителей человечества».128 Там же. С. 143.И в последующем он снова и снова подчеркивает, что «нарисованная Марксом жуткая картина экономики его времени очень точна», и что «его горячий протест против ада (курсив мой. — Ю.С.) не ограниченного законодательно капитализма «был абсолютно справедлив».129 Там же. С. 214-215.

    И совершенно понятно, почему К. Поппер в основном тексте названного труда признает огромный вклад К. Маркса в развитие науки об обществе. «...Его труды, — пишет К. Поппер, — не пропали даром. Он на многое открыл нам глаза и обострил наше зрение. Возвращение к домарксистской общественной науке уже немыслимо. Все современные исследователи проблем социальной философии обязаны Марксу, даже если они этого не осознают. Это особенно верно для тех, кто не согласен с его теориями, как, например, я».130 Там же. С. 98.

    Более конкретно высказался по этому вопросу уже известный нам британский социолог К. Кумар. Говоря о том, что ни одна из современных социологических концепций не может справиться с проблемой социальных изменений, он добавляет к этому: «Исключением, конечно, является марксизм. Марксизм есть наиболее мощная теория революции и социальной трансформации... Маркс дал не знающее соперников исследование генезиса современного общества. Его работы о возникновении и развитии капитализма — лучшая часть его трудов, и они лучше всего, чтобы было предложено по этой теме кем бы то ни было. В «Grundrisse»131 Имеются в виду семь рукописей К. Маркса, впервые полностью опубликованные на языке оригинала под названием «Grundrisse der Kritik der politischen Oekonomie (Rohenrwurf) » в 1939-1941 rr. Русск. перевод: Экономические рукописи 1857-1859 годов (Первоначальный вариант «Капитала») Ч. 1-2 // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. 1-2.и «Капитале», в разных статьях о европейской политике и обществе Маркс предложил исчерпывающую социологию буржуазного капиталистического общества, которая все еще остается непревзойденной и которой до сих пор живет современная социология».132 Kumar К. The Rise of Modern Society. Aspects of the Social and Political Development of the West. Oxford, New York, 1988. P. 103-104.

    Для полноты картины приведем высказывание о марксизме в целом 3. Бжезинского. Последний — ярый антикоммунист, но этот антикоммунизм не лишил его (в отличии от многих наших доморощенных антикоммунистов) способности мыслить здраво и объективно. «Марксизм, — писал он, — представляет собой новый, исключительно важный этап в становлении человеческого мировоззрения. Марксизм означает победу активно относящегося к внешнему миру человека над пассивным, созерцательным человеком и в то же время победу разума над верой... Марксизм ставит на первое место систематическое и строго научное изучение действительности, также как и руководство действием, вытекающим из этого изучения».133 Brzezinski Z. Between Two Ages. America's Role in the Technotronic Era. New York, 1971. P. 73.

    Все нормальные современные экономисты, в том числе и те, что придерживаются взглядов, далеких от марксизма, смотрят на Маркса как на величайшего специалиста в области политической экономии капитализма. «Маркс, — писал, например, один из крупнейших экономистов XX в. Василий Васильевич Леонтьев (1906 — 1999) в статье «Современное значение экономической теории К. Маркса», — был великим знатоком природы капиталистической системы... Если, перед тем как попытаться дать какое-либо объяснение экономического развития, некто захочет узнать, что в действительности представляют собой прибыль, заработная плата, капиталистическое предприятие, он может получить в трех томах «Капитала» более реалистическую и качественную информацию из первоисточника, чем та, которую он мог бы найти в десяти последовательных выпусках «Цензов США», в дюжине учебников по современной экономике и даже, осмелюсь сказать, в собрании сочинений Торстена Веблена».134 Леонтьев В. Современное значение экономической теории К. Маркса // В. Леонтьев. Экономические эссе. Теории, исследования, факты и политика. М., 1990. С.

    3.13.2. Открытие социальной материи

    К. Маркс прекрасно знал современное ему капиталистическое общество. Ему, как и другим экономистам, было совершенно ясно, что капиталистические экономические рыночные отношения существуют независимо от сознания и воли людей, живущих в системе этих отношений, и определяют их сознание и волю. Капиталистический рынок есть не что иное, как общественная форма, в которой идет производство. Капитализм представляет собой прежде всего определенную систему общественного производства и тем самым определенный тип общества.

    В средние века такой системы общественного производства не было. Но производство существовало. Люди и в это время создавали общественный продукт. Но по-другому. Если при капитализме основным создателем общественного продукта был наемный рабочий, то в средние века — зависимый от феодала крестьянин. В средние века тоже существовали экономические отношения, но иные, чем при капитализме, — отношения феодальные. И эти феодальные отношения были столь же объективными, как и капиталистические, и тоже определяли сознание и волю людей, живущих в системе этих отношений. Иначе говоря, здесь мы также сталкиваемся с определенной системой общественного производства, но качественно иной, чем капиталистическая. И эта экономическая система определяла тип общества.

    В античную эпоху основным производителем был не наемный рабочий, и не феодально-зависимый крестьянин, а раб. Система рабовладельческих экономических отношения была общественной формой, в которой в ту эпоху шло производство. И эта качественно отличная и от капиталистической, и от феодальной система общественного производства определяла тип общества.

    Таким образом, для каждой из трех всемирно-исторических эпох — античной, средневековой и новой прежде всего было характерно существование определенной экономической системы: для первой — рабовладельческой системы, для второй — феодальной, для третьей — капиталистической. Смена экономических систем лежала в основе смены типов общества и тем самым исторических эпох.

    К. Маркс не ограничился констатацией этого факта. Им было сделано важное обобщение. Человек качественно отличается от всех животных. И это различие прежде всего состоит в том, что животное только приспособляется к среде, присваивает при помощи органов своего тела вещи, порожденные природой, а человека преобразует среду, создает вещи, которых в природе не существуют. Основной признак человек — производство.

    И это производство всегда происходит в определенной общественной форме, которую образует система экономических отношений определенного типа. Существует несколько качественно отличных типов экономических (производственных) отношений. Соответственно существует несколько качественно отличных видов общественного производства. Эти виды К. Маркс назвал способами производства.

    К тому времени, когда возник марксизм, науке были достаточно хорошо известны три таких способа производства: рабовладельческий, феодальный и капиталистический. В добавление к ним К. Марксом частично сразу, частично позднее были также названы из числа существовавших и существующих способов производства — первобытный (первобытно-коммунистический) и азиатский, а из тех, что еще не существовали, но с неизбежностью, по его мнению, возникнут — коммунистический способ производства.

    Но самый важный из вопросов, вставших перед К. Марксом, состоял в том, почему в ту или иную эпоху существует именно этот, а не другой способ производства, и почему в историческом развитии одни способы производства сменяются другими, что лежит в основе смены способов производства. Это был тот роковой вопрос, который, правда, не в такой, а в иных формах вставал перед его предшественниками и на который они не смогли дать ответа. Помочь здесь не могли ни ссылка на природу человека, ни на его разум.

    К. Маркс и Ф. Энгельс жили в XIX в. В Европе в то время сосуществовали капиталистические и некапиталистические социоисторический организмы. На их глазах в Европе развертывался промышленный переворот и происходили революции. Везде, куда проникала машинная индустрия, рушились феодальные и иные докапиталистические отношения. Феодальные социоисторические организмы превращались в капиталистические.

    На этой основе были сделаны широкие обобщения. Каждая система экономических отношений была общественной формой, в которой шел процесс создания общественного продукта. Общественный продукт создавался определенной силой, которую составляли работники, вооруженные средствами труда. Эти люди вместе со средствами труда, которые они приводили в движение, составляли производительные силы общества. И бросалось в глаза, что в разные эпохи разными были не только системы экономических отношений, но и производительные силы общества.

    Одной производительной силой были люди, вооруженные деревянными копьями, иной — люди, которые создавали нужные им вещи с помощью бронзовых орудий, и совсем другой — люди, которые использовали в своей производственной деятельности машины, приводимые в действие паром. Разные стадии производства отличались друг от друга не только типами экономических отношений, но и уровнем развития производительных сил.

    И отсюда был сделан вывод о зависимости типа существующих в обществе экономических отношений от уровня развития его производительных. Уровень производительных сил общества определяет существующую в нем систему экономических (производственных) отношений. Изменение производительных сил общества рано или поздно ведет к тому, что одна система экономических отношений сменяется качественно иной их системой. А вместе с тем меняется и тип общества.

    К выводу о том, что система экономических отношений определяет сознание и волю людей, в явной или неявной форме пришли многие мыслители еще до Маркса. Но никто из них не мог объяснить, почему эти отношения являются именно такими, а не иными. Ссылка на природу человека ничего не давала. А любая попытка найти какие-либо иные факторы почти всегда с неизбежностью заставляла вращаться в порочном кругу. И этот круг всегда разрывался так, что при этом экономические отношения оказывались в зависимости от сознания, т.е. теряли свою объективность.

    К. Маркс впервые нашел объективную, не зависящую от сознания и воли людей основу экономических отношений — уровень развития производительных сил. И тем самым они впервые выступили у него как отношения объективные и только объективные, как отношения, определяющие сознание и волю людей и в то же время ни прямо, ни косвенно не зависящие от их сознания и воли.

    Философы давно уже пользовались словом «бытие». И оно имело в их устах два разных смысла. Один — все существующее без исключения, включая и сознание. Второй — только существующее вне сознания. В применении к природе существование вне сознания было по существу равнозначно существованию независимо от сознания. Поэтому в работах домарксистских материалистов бытие во втором смысле означало существование одновременно и вне, и независимо от сознания, или иначе, объективное существование. Бытие в таком смысле было первичным по отношению к сознанию, т.е. определяло сознание.

    Исходя из этой традиции, К. Маркс и назвал систему социально-экономических отношений общественным бытием. Называя ее так, он стремился подчеркнуть, что эта система существует объективно, т.е. независимо о сознания и воли людей, и определяет их сознание и волю.

    Однако в последующем стало ясно, что термин «общественное бытие» в данном контексте был не самым подходящим. Все дело в том, что социально-экономические отношения были не единственно существующими социальными отношениями. Наряду с ними существовали и иные. И эти иные общественные отношения не просто существовали, а существовали вне сознания и в этом смысле тоже были бытием, причем отнюдь не в самом первом значении этого слова.

    Но существуя вне сознания, они в то же время зависели от него. Эти отношения создавались людьми, которые в своей деятельности руководствовались сознанием и волей. Эти отношения были производными от воли людей, т.е. волевыми. Волевые общественные отношения вместе с их узлами, которые именуются институтами, учреждениями и т.п., образовывали определенную систему.

    Таким образом, если понимать под бытием просто существующее вне сознания, то в обществе (в отличие от природы) существует два качественно отличных вида бытия. Первый вид — существующее вне и независимо от сознания и воли, т.е. объективно существующее. Именно этот вид реальности имел в виду К. Маркс, говоря об общественном бытии. Второй вид — существующее вне сознания и воли людей, но зависящее от сознания и воли. И во избежание путаницы необходимы разные термины для обозначения этих двух видов социальной реальности.

    Первый вид я буду называть социальной материей. Такого термина у основоположников материалистического понимания истории нет, но они неоднократно характеризовали социально-экономические отношения как связи не просто объективные, но материальные. Второй вид социальной реальности я буду именовать социальной постройкой (конструкцией).

    Между социальной материей и социальной конструкцией существуют определенные отношения. Социальная материя, т.е. система социально-экономических отношений, определяет взгляды и представления людей об обществе, их волю и их действия, а тем самым и все прочие общественные отношения, т.е. социальную конструкцию. Последняя производна от социальной материи. Посредствующим звеном между социальной материей и социальной конструкцией является общественное сознание. Но последний термин нуждается в уточнении.

    Словосочетание «общественное сознание» имеет два несколько отличных значения. Первое — совокупность всех представлений людей о мире, включая их знания о природе. Это общественное сознание в широком смысле. Физика, конечно, представляет собой отражение только природы, но никак не общества. Однако сама она, безусловно, — общественное явление. И в этом смысле физика относится к общественному сознанию в широком смысле.

    Второе значение словосочетания «общественное сознание» — представления людей исключительно лишь об общественных явлениях. Это общественное сознание в узком смысле. В последующем изложении во избежание путаницы я буду употреблять термин «общественное сознание» только в широком смысле. Для обозначения совокупности представлений людей об обществе я буду использовать термин «социарное сознание», а их взглядов на природу — «натурарное сознание». Конечно, грань между социарным и натурарным сознание относительна, но она тем не менее существует. Вполне понятно, что волевые общественные отношения являются производными не от общественного сознания в широком смысле, а лишь от социарного сознания, а тем самым от социальной материи.

    Основоположникам материалистического понимания истории было важно подчеркнуть определяющую роль социальной материи по отношению и к социарному сознанию, и социальной конструкции. Когда они рассматривали исключительно лишь отношения социальной материи и социарного сознания, то использовали термины «общественное бытие» и «общественное сознание». Они здесь просто подчеркивали, что общественное бытие первично по отношению к общественному сознанию, и представляет собой объективный источник общественных идей.

    Когда же речь у них заходила об отношении социальной материи к социарному сознанию и социальной конструкции, вместе взятым, то становилось ясным, что термин «общественное бытие» здесь не работает. Ведь социальная конструкция представляла собой не что иное, как особый вид социальной реальности. Отношение социальной материи и социальной постройки было отношением двух видов социальной реальности, из которых один был фундаментом для другого.

    Поэтому неизбежным было появление еще двух новых понятий — базиса и надстройки. По отношению к социарному сознанию и социальной конструкции, вместе взятым, социальная материя выступала как их базис, а тем самым и как фундамент всего общества, они же вместе взятые как надстройка над этим базисом.

    Все эти открытия вместе взятые означали не что иное, как такой разрыв того порочного круга, в коем вращались все домарксистские материалисты и вообще все мыслители, пытавшиеся найти материальные факторы истории, который вел не к социоисторическому идеализму, а к социоисторическому материализму.

    Напомню, что у домарксистских материалистов получалось, что общественная среда (т.е. социальная реальность) определяла общественное мнение (т.е. социарное сознание), а последняя, в свою очередь, определяла общественную среду. К. Маркс в том, что мыслители прошлых лет называли общественной средой, выделил два качественно отличных компонента. Один из них — система социально-экономических отношений, которая не зависит от социарного сознания и определяет его. Другой компонент — система волевых отношений (социальная конструкция), которая зависит от социарного сознания, определяется им. И все стало на свое место.

    Как только был открыт объективный источник общественных идей (социарного сознания) — социальная материя, материализм был достроен до верху, до конца. Он стал теперь материализмом во взглядах не только на природу, но и на общество. Материализм Маркса есть материалистическое понимание не только природы, но и общества, а тем самым и истории. Уже этим он качественно отличается от всех остальных видов материализма.

    Словосочетание «материалистическое понимание истории» в литературе иногда применяется для обозначения не только марксистской концепции исторического процесса, но различного рода концепций, в которых решающая роль отводится не сознанию, а тем или иным материальным, чаще всего природным, факторам (биологическим, географическим, экологическим и т.п.).135 См., например: Бернгейм Э. Введение в историческую науку. СПб., 1908. С.10-11; Kohl P.L. Materialist Approaches in Prehistory // ARA. Vol. 10. Palo Alto, 1981.«В частности, — писал известный английский философ Бертран Рассел (1872 —1970), — философским материализмом не предполагается, что экономические взгляды являются основным в политике. Взгляды Бокля, например, согласно которым климат — один из решающих факторов, равно совместимы с материализмом. Это относится и к взглядам Фрейда, который во всем обнаруживает секс. Существует бесчисленное множество способов рассмотрения истории, которые являются материалистическими в философском смысле слова, не будучи при этом экономическими и не подпадая под формулу Маркса».136 Рассел Б. Практика и теория большевизма. М., 1991. С. 68.

    «Нельзя забывать, — вторит ему, например, российский историк Е.Б. Черняк, — и того, что исторический материализм лишь одна из разновидностей материалистического истолкования истории, выводы из которых порой прямо противоположны марксистскому видению процесса развития общества в новое и новейшее время. Отвергая марксизм, многие историки, не только отечественные, но и зарубежные, сознательно или неосознанно, даже считая себя сторонниками иных философско-исторических идей, на практике придерживаются материалистического понимания истории».137 Черняк Е.Б. Цивилиография. Наука о цивилизации. М., 1996. С. 5.

    Думаю, что такая точка зрения неверна. На мой взгляд, подлинное материалистическое понимание истории немыслимо без признания существования социальной материи, которую могут образовывать только социально-экономические, производственные отношения. Поэтому единственным материалистическим видением истории является марксистское ее понимание.

    Завершая список исходных понятий исторического материализма, нельзя не упомянуть категории «общественно-экономическая формация». Я не буду на ней специально останавливаться, ибо она детально рассмотрена в целом ряде подразделов второй части книги (2.4.2; 2.4.42.4.9). Эта категория с необходимостью вытекает из всех предшествующих. Если базис общества — система социально-экономических отношений, то совершенно естественна классификации социоисторических организмов по типу господствующих в них производственных связей. Общественно-экономическая формация есть социально-экономический тип общества, при этом такой, который одновременно представляет собой стадию всемирно-исторического развития.

    3.13.3. Постановка и решение проблемы источника развития производительных сил общества в работах Г.В. Плеханова, П.Б. Струве, A.A. Богданова, П.П. Маслова, К. Каутского, Н.И. Бухарина

    Согласно историческому материализму, в основе развития общества, а тем самым его истории, лежит эволюция производства. Развитие производства представляет собой единство эволюции производительных сил и производственных отношений. Ведущим в этом единстве является развитие производительных сил. Прогресс производительных сил лежит в основе развития социально-экономических отношений и смены их типов, а тем самым смены способов производства и соответственно общественно-экономических формаций/

    Поэтому важнейшая проблема исторического материализма — это вопрос о том, почему производительные силы развиваются, что является источником их прогресса. Одни сторонники рассматриваемого понимания истории вообще никак не отвечали на этот вопрос. Так, например, поступил известный немецкий историк, социолог и этнограф Генрих Кунов (1862 — 1936) в своей работе «Марксова теория исторического процесса, общества и государства» (Т. 1 — 2. 1920—1921; русск. перевод второго тома: М.-Л., 1930). Другие писали, что производительные силы — конечная движущая сила исторического процесса или что производительные силы — самый подвижный элемент производства.138 Вольфсон С.Я. Диалектический материализм. Ч. 1-3. 7-е изд. Минск, 1929. С. 252. По существу, это был уход от ответа.

    Точка зрения, которая господствовала в философской литературе науке в последние десятилетия советской власти, была достаточно четко сформулирована в выступлении на «круглом столе», имевшем место в 1980 г., известным специалистом по историческому материализму Юрием Константиновичем Плетниковым. «Центральное место в теории производительных сил, — сказал он, — занимает проблема источников их развития. В принципе, эта проблема решается в научной литературе вполне убедительно и корректно. Обоснованно делается вывод: источники развития производительных сил коренятся в диалектических противоречиях общественного способа производства, обнаруживающих себя во взаимодействии производительных сил и производственных отношений».139 Плетников Ю.К. О соотношении предмета труда и производительных сил. Проблема источников развития производительных сил // ВФ. 1981. № 4. С. 102.Подобные или сходные формулировки встречались в марксистской литературе и в более раннее время.140 См. Бернштейн Ал. Производительные силы как основная категория марксовой теории исторического материализма // BKA. Кн. 1. 1927. С. 228.И многих они совершенно не устраивали, ибо носили крайне абстрактный характер. Всегда шли поиски более конкретного решения вопроса.

    Были марксисты, которые искали источники развития производительных сил за пределами производства. К числу их относится, в частности, Г.В. Плеханов. Он видел источник развития производительных сил в свойствах географической среды. «Итак, — писал Г.В. Плеханов, подводя итог своим рассуждениям, — свойства географической среды обуславливают собой развитие производительных сил, развитие же производительных сил обуславливает собой развитие экономических, а вслед за ними и всех других общественных отношений».141 Плеханов Г.В. Основные вопросы марксизма // Избр. философ. произв. в 5-ти т. Т. 3. М., 1957. С. 153.Концепция Г.В. Плеханова была не однофакторной, а иерархофакторной. По существу, Г.В. Плеханов пытался соединить исторический материализм с географическим детерминизмом. В результате у него получился своеобразный экономо-географический детерминизм.

    Этот гибрид существенно отличался от классического географического детерминизма. В последнем главной фигурой был человек. Считалось, например, что климат определяет психические особенности людей, живущих в том или ином обществе, тем самым — общественное мнение и через него — общественную среду, прежде всего политический строй.

    У Г.В. Плеханова на первом плане находится общество как целостное образование, не только подвергающееся влиянию со стороны среды, но и в свою очередь воздействующее на нее. Каким образом географическая среда действует на общество, зависит не только от того, какова среда, но и от того, каково общество. «Влияние географической среды на общественного человека, — подчеркивал Г.В. Плеханов, — представляет собой переменную величину. Обуславливаемое свойствами этой среды развитие производительных сил увеличивает власть человека над природой и тем самым ставит его в новое отношение к окружающей его географической среде; нынешние англичане реагируют на эту среду не так, как реагировали на нее племена, населявшие Англию во время Юлия Цезаря. Этим окончательно устраняется то возражение, что характер населения данной местности может существенно измениться несмотря на то, что ее географические свойства остаются неизменными».142 Там же. С. 158-159.

    Другой ответ на вопрос об источнике развития производительных сил давал русский экономист, философ, историк, публицист Петр Беригардович Струве (1870 — 1944), который на заре своей научной деятельности был главным представителем и теоретиком т.н. легального марксизма. В работе «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России» (Вып. 1. СПб., 1894) он в неявной, а затем в статье «Проблема роста производительных сил в теории социального развития» (1909) в явной форме выдвинул положение о том, что в основе развития производительных сил лежит рост народонаселения. «Рост населения, — писал П.Б. Струве, — есть фактор столь же материальный, сколько и рост производительных сил, но несомненно по существу более первичный, и поэтому в учете первичных моментов его следует, рассуждая отвлеченно, поставить раньше, чем рост производительных сил. Рост производительных сил есть как бы процесс приспособления к тому положению, которое для той или иной человеческой группы создается ростом населения. Таким образом — как это не представляется на первый взгляд странным в виду известного крайне отрицательного отношения Маркса к Мальтусу и его учению — в основу экономического материализма в смысле Маркса должна быть положена та же мысль, которая является основой и для учения Мальтуса».143 Струве П. Проблема роста производительных сил в теории социального развития // Сборник статей, посвященных В.О. Ключевскому... М., 1909. С. 472.

    По существу, такого же взгляда придерживался А.А.Богданов, который считал себя приверженцем марксизма, а тем самым и материалистического понимания истории. В книге «Краткий курс экономической науки» (М., 1906) он утверждал, что источником развития производительных сил, по крайней мере, первобытного общества был рост населения, который рано или поздно приводил к абсолютному перенаселению.

    «Абсолютное перенаселение, — писал он, — влечет за собой голод, болезни, усиленную смертность — целую массу страданий. Сила страданий понемногу побеждает тупую неподвижность обычая, и прогресс техники становится возможным. Голод заставляет преодолеть отвращение ко всему новому, и начинают развиваться зародыши новых способов борьбы за жизнь, как те, которые уже раньше были известны, но не находили общего применения, так и те, которые открываются вновь... Улучшение техники только временно облегчает те страдания, которые возрастают вследствие абсолютного перенаселения. Новые приемы общественного труда, в свою очередь, оказываются недостаточными, когда население увеличится еще более; и вновь сила голода заставляет людей сделать шаг по пути развития».144 Богданов А. Краткий курс экономической науки. М., 1906. С. 33

    Если Г.В. Плеханов пытался скрестить исторический материализм с географическими детерминизмом, то A.A. Богданов — с демографическим детерминизмом. У него получился своеобразный экономо-демографический детерминизм, концепция не однофакторная, а иерархофакторная. И он был далеко не одинок среди людей, считавших себя марксистами.145 См.: Горев Б.И. Очерки исторического материализма. Харьков. 1925. С. 97; Ефимов А. Производительные силы и диалектика их развития // BKA. Кн. 22. 1927. С. 183-184.

    Известный экономист Петр Павлович Маслов (1867 —1946), будущий академик, в работе «Аграрный вопрос в России (условия развития крестьянского хозяйства в России» (СПб., 1903, 1905 и др.) писал: «...Мы должны принять в основу анализа основной фактор, который определяет хозяйственную деятельность человека при всех условиях. Таким фактором в производстве является, как мы увидим, стремление к развитию производительных сил. Развитие производительных сил является одним из частных проявлений стремления человека к экономии своей энергии. Это стремление присуще всем стадиям хозяйственного развития общества».146 Маслов П.П. Аграрный вопрос в России (Условия развития крестьянского хозяйства в России). СПб., 1905. С. 29.Эта точка зрения имела сторонников.147 См.: Трахтенберг О. Беседы с учителем по историческому материализму. М., 1931. С. 78.Но она практически ничего не объясняет.

    Известный политический деятель, социолог и философ Виктор Михайлович Чернов (1873 — 1952) в работе «Экономический материализм под защитой критического реализма» объяснял развитие производительных сил, которое он сводил к совершенствованию техники производства, развитием научного знания. Развитие знания — первично, развитие техники — вторично.148 Чернов В.М. Экономический материализм под защитой критического реализма //. В.М. Чернов. Философские и социологические этюды. М., 1907. С. 73.

    Иногда в качестве источника развития производительных сил называли рост потребностей. Но рост потребностей сам требует объяснения. И нетрудно понять, что он прежде всего вызван развитием производства. Производство, создавая новые ранее не существовавшие предметы, тем самым создает и потребность в них: потребность в одежде, жилище, телевизорах и т.п. И такая, первоначально чисто биологическая, потребность, как пищевая, в результате развития производства приобретает новый облик: необходимо не просто мясо, а приготовленное мясо, нужными становится хлеб, чай, сладости и т.п.

    Нередко утверждают, что человеку от природы присуще стремление иметь все больше и больше предметов. Он никогда не удовлетворяется тем, что обладает. И этот постоянно возобновляющийся разрыв между тем, что человек имеет, и тем, что он хочет иметь, побуждает его производить все больше и больше, а тем самым и развивать производительные силы.

    В действительности, когда такой разрыв существует, его корни вовсе не в природе человека, а в существующих экономических отношениях. Он, например, возникает в обществе с рыночной экономикой. Рынок предлагает людям огромное количество разнообразных товаров. Но запас денежных знаков у каждого рядового потребителя всегда ограничен. Именно этот разрыв между рыночными предложениями и кошельком покупателя и осознается как вечно присущий человеку разрыв между тем, что он имеет, и тем, что ему хотелось бы иметь.

    Н.И. Бухарин в книге «Теория исторического материализма» (М., 1921 и др. изд.) отделался от проблемы источника развития общества самыми общими фразами. «Выше, — писал он, — мы разобрали вопрос о равновесии между обществом и природой. Мы видели, что это равновесие постоянно нарушается и постоянно восстанавливается, что здесь налицо противоречие, которое постоянно преодолевается и вновь возникает, вновь преодолевается, и что в этом заложена основная причина общественного развития или общественного упадка».149 Бухарин Н.И. Теория исторического материализма. 3-е изд. М.-Пг., [1924]. С. 139. См. также С. 113.

    Не лучше обстоит дело и в статье «К постановке проблемы теории исторического материализма», в которой Н.И. Бухарин пытался парировать прямой упрек профессора Э. Бранденбурга в том, что марксисты не дают никакого ответа на вопрос о причинах развития производительных сил. «Ответ на этот вопрос, — читаем мы, — ответ, который я считаю единственно правильным, таков: производительные силы определяют общественное развитие потому, что они выражают собой отношение между обществом как определенной реальной совокупностью, и его средой... А соотношение между средой и системой есть величина, определяющая, в конечном счете, движение любой системы. Это есть один из общих законов диалектики движущейся формы... Так, и только так, может быть решен основной вопрос теории исторического материализма».150 Там же. С. 364.

    К. Каутский в своем обобщающем труде «Материалистическое понимание истории» (Т. 1—2. 1927—1929; русск. перевод второго тома «Государство и развитие человечества»: М.-Л., 1931) в ряде мест склонялся ко взгляду, что в основе развития производительных сил лежит процесс познания природы. В конечном счете он создал своеобразную концепцию развития человечества, в которой проявилась присущая ему тенденция к биологизации социальных явлений. «Я думаю, — писал он, — что общий закон которому подчинено как человеческое развитие, так и развитие животного и растительного царств, состоит в том, что всякое изменение как обществ, так и видов может быть сведено к окружающей среде. Где эта среда остается неизменной, там остаются неизменными и населяющие его организмы и организации. Новые форм организмов и общественных организаций появляются лишь в результате приспособления к изменяющейся среде».151 Каутский К. Материалистическое понимание истории. Т. 2. Государство и развитие человечества. М.-Л., 1931. С. 630.

    Но в отличие от животных человек сознательно создает искусственные органы — орудия труда и организации, которые становятся новыми элементами окружающей среды. В результате среда меняется, что делает необходимым изменение общества. К. Каутский следующим образом формулирует всеобщий закон человеческого развития: «создание новых учреждений для разрешения вновь возникающих проблем, каковые учреждения не только служат для разрешения этих проблем, но и скрывают в себе новые проблемы, которые делают необходимым создание в интересах общества новых учреждений и т.п.».152 Там же. С. 634.

    3.13.4. Источник развития производительных сил при капитализме

    В применении, по крайней мере, к капитализму, проблему источника развития производительных сил вполне можно решить, не выходя за пределы производства. Этот источник совершенно ясен: стремление капиталиста извлечь максимально возможную прибыль. Капиталистическое производства есть производство ради прибыли. И стремление к извлечению прибавочной стоимости вытекает вовсе не из какой-то вечной природы человека. Оно порождается существующей системой экономических отношений. По существу, это показали экономисты еще до Маркса. Последний лишь глубоко разработал и обосновал этот взгляд. Таким образом, в применении к капиталистическому обществу источник развития производительных сил заключен в существующих экономических, производственных отношениях. Именно экономические отношения при капитализме стимулируют прогресс производительных сил.

    3.13.5. Проблема некапиталистических экономических систем и ее решения

    Политэкономия возникла как наука о капиталистических и только капиталистических экономических отношениях. Никаких других экономических отношений она долгое время не знала. Как мы уже видели, первым, кто обратился к изучению иных, кроме капиталистических, экономических отношений был Р. Джонс. К. Маркс и Ф. Энгельс прекрасно понимали, что кроме капиталистической системы экономических отношений существуют и другие системы, качественно отличные от буржуазной, и что они тоже нуждаются в исследовании. Помимо теории капиталистической экономики должны существовать теории и иных экономик.

    Ф. Энгельс впервые ввел разграничение между наукой о капиталистической экономике — политэкономией в узком смысле слова — и наукой обо всех вообще экономических системах — политэкономией в широком смысле. Политэкономия в узком смысле является частью политэкономии в широком смысле наряду с другими ее частями, для обозначения которых Ф. Энгельс также употреблял термин «политическая экономия», сопровождаемый названием экономической системы, являющейся объектом исследования.

    «Политическая экономия, в самом широком смысле, — писал Ф.Энгельс, — есть наука о законах, управляющих производством и обменом материальных жизненных благ в человеческом обществе».153 Энгельс Ф. Анти-Дюринг // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 20. С. 150.И тут же он подчеркивал, что политическую экономию в широком смысле нельзя понимать как одну, единую универсальную экономическую теорию, как теорию экономики вообще. Она неизбежно должна включать в свой состав столько теорий, сколько имеется особых систем общественного производства.

    «Условия, при которых люди производят продукты и обмениваются ими, — писал Ф. Энгельс, — изменяются от страны к стране, а в каждой стране, в свою очередь, — от поколения к поколению. Политическая экономия не может быть поэтому одной и той же для всех стран и всех исторических эпох... Кто пожелал бы подвести под одни и те же законы политическую экономию Огненной Земли и политическую экономию современной Англии, — тот, очевидно, не дал бы ничего, кроме самых банальных общих мест. Таким образом, политическая экономия по своему существу — историческая наука. Она имеет дело с историческими, т.е. постоянно изменяющимся материалом, она исследует прежде всего особые законы каждой отдельной ступени развития производства и обмена, и лишь в конце этого исследования она может установить немногие, совершенно общие законы, применимые к производству и обмену вообще».154 Там же. С. 150-151.

    Введя понятие политэкономии в широком смысле, Ф. Энгельс одновременно указывал, что такой науки пока не существует. «Однако политическая экономия как наука об условиях и формах, при которых происходит производство и обмен в различных человеческих обществах и при которых, соответственно этому, в каждом данном обществе совершается распределение продуктов, — политическая экономия в этом широком смысле еще только должна быть создана. То, что дает нам до сих пор экономическая наука, ограничивается почти исключительно генезисом и развитием капиталистического способа производства...».155 Энгельс Ф. Анти-Дюринг // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 20. С. 153-154.Это было сказано в 1877 г.

    За годы, прошедшие с тех пор, в мире произошли колоссальные изменения. Но они меньше всего затронули положение дел в рассматриваемой области, несмотря на то, что представление об историческом характере экономики получило некоторое распространение и за пределами марксистской экономической науке. Исторический подход к экономике был свойствен представителям новой (молодой) исторической школы в политэкономии, в частности Карлу Вильгельму Бюхеру (1847 — 1930), и целому ряду других экономистов. Однако, хотя отдельные попытки и предпринимались, никому из экономистов не удалось до сих пор создать теории ни одной докапиталистической экономической системы.

    В результате в западной экономической науке и до сих пор продолжают существовать отчасти в прямом, отчасти в завуалированном виде те взгляды, которые были охарактеризованы в конце подраздела, посвященного А. Смиту и Д. Рикардо (3.9.4). По-прежнему многие западные экономисты (и не только экономисты) убеждены, что рыночные капиталистические отношения, а тем самым и их законы являются единственно естественными и, соответственно, вечными, а все прочие отношения порождены насилием и искусственны. Отсюда нередко делается вывод, что только капиталистические отношения являются экономическими, а все прочие — неэкономическими. С такой точки зрения единственной экономической теорией может быть только теория капиталистической экономики.

    С последним тезисом в определенной степени были согласны и некоторые из марксистов. Так, например, Н.И. Бухарин в работе «Экономика переходного периода» (М., 1920; послед. изд.: Избранные произведения. М., 1990) доказывал, что политическая экономия есть наука исключительно лишь о товарном хозяйстве и поэтому «конец капиталистически-товарного общества будет и концом политической экономии».156 Бухарин Н.И. Экономика переходного периода // Избранные произведения. М., 1990. С. 83.

    Решительно высказал свое несогласие с такой точкой зрения В.И. Ленин в «Замечаниях на книгу Н.И. Бухарина «Экономика переходного периода»» (Ленинский сборник. XI. М.-Л., 1929). И Н.И. Бухарин был не одинок, что наглядно показала дискуссия об исторических границах предмета политической экономии, происходившая в начале 1925 г. (См.: Что такое политическая экономия? (Доклад И.И. Скорцова-Степанов. Прения) // BKA. Кн. И. М., 1925). И.И. Скворцова-Степанова, отстаивавшего взгляд, согласно которому политическая экономия есть наука обо всех способах производства, поддержали тогда A.A. Богданов и известный историк академик Михаил Николаевич Покровский (1868 — 1932). Против этого тезиса, помимо Н.И. Бухарина, выступило значительное число виднейших экономистов: Шолом Моисеевич Двойлацкий (1893 — 1937), Александр Феликсович Кон (1897 — 1941), Лев Натанович Крицман (1890 — 1937), Валериан Валерианович Осинский (наст. фам. — Оболенский) (1887 — 1938), Евгений Алексеевич Пребраженский (1886 — 1937).

    Правда, в ходе дискуссии Н.И. Бухарин несколько уточнил свою точку зрения. Он не отрицал, что, кроме товаро-денежной, прежде всего капиталистической, экономики, существует и иная экономика — натуральная и что последняя может стать объектом теоретического изучения. Однако при этом он подчеркивал, что натуральная экономика столь резко отлична от капиталистической, что теория этой экономики, если она будет создана, не может быть названа теоретической экономией, не будет представлять собой политическую экономию. Политическая экономия есть теория только капиталистического хозяйства.157 Бухарин Н.И. Выступление на дискуссии // BKA. Кн. 11. 1925. С. 297-298.

    По внешности совсем иного взгляда придерживаются сторонники неоклассического направления в экономической науке, оформившегося в последней трети XIX в. в трудах Уильяма Стэнли Джевонса (1835—1882), Карла Менгера (1840—1921), Альфреда Маршалла (1841—1924), Джона Бейнса Кларка (1847—1938) и др. В основу его легла теория предельной полезности. Это течение именуют также субъективной школой в экономике, маржинализмом (от франц. marginal — предельный), формальной экономической теорией, или просто формальной экономикой.

    Признавая факт создания маржинализма на основе обобщения данных, относящихся к капитализму, сторонники этой концепции в то же время утверждают, что она является не специальной теорией капиталистической экономики, а теорией экономики вообще, универсальной экономической теорией, в одинаковой степени применимой к любой экономической системе.

    И внешне маржинализм действительно выступает как универсальная теория, не несущая в себе ничего специфически капиталистического. Исходный пункт его — не понятия товара, товарообмена и рынка, как в теориях классической политэкономии, а положение об ограниченности числа благ (вещей, услуг) и необходимости их экономного использования. Но это только внешне. В действительности же маржинализм представляет собой своеобразное, крайне абстрактное выражение капиталистических и никаких иных экономических отношений.158 Подробно об этом см.: Семенов Ю.И. Теоретические проблемы «экономической антропологии» // Этнологические исследования за рубежом. М., 1973. С. 31-36.

    Маржиналисты прямо не отрицают существование и иных, кроме капиталистической, экономических систем. Но когда формальные экономисты настаивают на том, что их теория универсальна, то тем самым они отрицают качественное различие между экономическими системами, сводят его к различиям в степени, к количественному различию. А так так их теория выражает реалии лишь капиталистической экономики, то тем самым они практически сводят все экономики в конечном счете к капиталистической.

    В период перестройки и после него взгляды западных экономистов по рассматриваемому вопросу были подхвачены и стали упорно пропагандироваться и навязываться нашему обществу не только журналистами, всевозможного рода публицистами, но и специалистами в области экономики. Причем пропагандироваться ими стали не утонченные взгляды маржиналистов, а самые примитивные. Одни утверждали, что никакой экономики, кроме рыночной, капиталистической, вообще быть не может. Другие допускали существование наряду с естественной капиталистической системой систем искусственных, неестественных. Третьи умудрялись сочетать первую точку зрения со второй.

    Выше (3.9.4) уже была рассмотрена концепция Л.М. Тимофеева, вызванная к жизни потребностью оправдать коррупцию и выставить коррупционеров в роли благодетелей. Коррупцию в России оправдывают далеко не все, но все три перечисленные выше точки зрения имеют у нас массу сторонников.

    Вот, например, что писал доктор экономических наук (ныне — член-корр. РАН) Николай Петрович Шмелев еще в 1989 г.: «...Законы природы и законы экономики — это одно и тоже... Либо сила, либо рубль — иного выбора в экономике не было и нет от века, от Адама и до наших дней. Не мы первые (и не мы последние), кто пытался сделать ставку на силу... Люди жили до нас и будут жить после нас. И неужели мы еще недостаточно убедились, что стимулы к добросовестному, творческому труду везде, во всем мире, одинаковы, будь то Америка, или Япония, или Европа, или Соломоновы острова? Да-да — одинаковы!».159 Шмелев Н.П. Либо сила, либо рубль // Знамя. 1989. № 1. С. 129-130.

    Исходя из такого убеждения, Н.П. Шмелев устраивает головомойку египетским фараонам, которые вместе того, чтобы следовать законам рынка, силой принуждали людей строить совершенно нерентабельные пирамиды. И Рим просуществовал всего каких-то 12 веков лишь потому, что вместо рубля сделал ставку на силу. Остается при этом совершенно непонятным, какая же сила заставила пренебречь рублем Адама и Еву, т.е. первобытных людей.

    Сходных мнений придерживается и другое светило нашей экономической науки — академик Николай Яковлевич Петраков. На первых страницах книги «Русская рулетка. Экономический эксперимент ценой 150 миллионов жизней» (М., 1998) он категорически утверждает, что рынок органически присущ экономике, что экономика без рынка невозможна.160 Петраков Н.Я. Русская рулетка. М., 1998. С. 7-9.Снова возвращаясь к этому вопросу, он пишет: «Выше мы уже имели основания поверить в неизбежность рынка как формы существования экономики. Рынок невозможно отменить, закрыть, уничтожить, как невозможно отменить заход и восход Солнца, пока существуют Земля и Солнце».161 Там же. С. 36.

    Но одновременно мы узнаем, что рынок возник не сразу, что «он представляет собой одно из важнейших достижений цивилизации».162 Там же. С. 43. См. также С. 7.Далее сообщается, что «тот или иной строй экономических отношений отличается от другого (например, первобытно-общинный от рабовладельческого, феодальный от буржуазного) мотивацией поведения участников хозяйственного процесса. Это — основополагающий момент».163 Там же. С. 50.Но ведь если экономика может быть только рыночной, то никаких других мотивов хозяйственной деятельности, кроме рыночных, быть не должно. Именно из этого исходил Н.П. Шмелев, когда утверждал, что стимулы к труду везде одинаковы. Он, по крайней мере, в этом был последователен, чего не скажешь о Н.Я. Петракове, который, кстати, в другой своей работе писал о наличии у человека «естественного, органически соответствующего природе человека импульса» к продолжению производственной деятельности.164 Петраков Н. От экономических фетишей к логике свободной экономики // Хайек Ф.А. Дорога к рабству. М., 1992. С. 6.

    Таким образом, у Н.Я. Петракова в «Русской рулетке» получается, что, с одной стороны, экономика может быть только рыночной и ни какой иной, а с другой — могут существовать и существуют качественно различные экономики: первобытно-общинная, рабовладельческая, феодальная, буржуазная, в которых действуют разные мотивы хозяйственной деятельности.

    Буржуазная экономика — бесспорно рыночная, в ней действуют рыночные стимулы. В других экономиках действуют иные, выходит, нерыночные мотивы. Значит, они являются нерыночными экономиками. И, наконец, Н.Я. Петраков прямо признает, что в СССР не было рынка, что советская экономика был нерыночной, безрыночной.165 Петраков Н. Русская рулетка. С. 194-195 и др.Выходит, что восход и заход солнца можно все же отменить.

    Стремясь обосновать взгляд на рыночную экономику как единственно могущую существовать, Н.Я. Петраков заявляет, что в противном случае пришлось бы допустить, что рынок есть «историческая случайность или промежуточная форма экономических отношений».166 Там же. С. 8.Но рынок — явно не случайность и не промежуточная форма экономических отношений. Отсюда вывод, что рынок — всеобщ и вечен.

    Но ведь возможен и еще один ответ: рыночная экономика —закономерно возникшая историческая стадия в развитии человеческой экономики. И только такой ответ согласуется с фактическим материалом. Как уже отмечалось, нельзя смешивать экономику с рынком и рыночную экономику. Рынок возник довольно давно, а рыночная экономика, а таковой является только капиталистическая, появилась всего лишь пять, самое большое шесть веков тому назад, причем долгое время она существовала лишь в одной ограниченной области земного шара. А капиталистической экономики предшествовало несколько качественно отличных от нее экономических систем. И некоторые из них к настоящему времени довольно детально изучены. В частности, это относится к первобытной экономике.

    3.13.6. Экономическая этнология (экономическая антропология)

    В 20-е годы XX в. в рамках этнологии (социальной антропологии) возникла и оформилась научная дисциплина, специальным объектом исследования которой стали экономические отношения первобытного (собственно первобытного и предклассового) общества. На Западе она получила название экономической антропологии (economicanthropology), в нашей науке — экономической этнологии или этнографии.

    Как это ни странно, но в нашей стране, в которой, казалось бы, господствующим было материалистической понимание истории, экономической этнологии внимания почти что не уделялось. На Западе же экономическая антропология стала усиленно развиваться.

    Можно назвать труды, которые были вехами в развитии этой дисциплины: «Аргонавты Западного Тихоокеанья» (1922; готовится русск. перевод) Бронислава Каспара Малиновского; «Экономика ифугао» (1922) Роя Франклина Бартона (1883 — 1947); «Первобытная полинезийская экономика» (1939) Раймонда Ферса; «Экономическая антропология. Экономическая жизнь примитивных народов» (1940, 1952, 1965) Мелвилла Джина Херсковица; «Черная Византия. Королевство Нупе в Нигерии» (1942) Зигфрида Фридерика Наделя (1903 — 1956); «Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени» (1944; русск. перевод: СПб., 2002) Карла Поланьи; работы Джорджа Дальтона, составившие книгу «Экономическая антропология и развитие. Очерки примитивной и крестьянской экономики» (1971); «Общество Соломонового острова. Родство и лидерство среди сиуаи Бугенвиля» (1955) Дугласа Оливера; «От камня к стали. Экономические последствия технологической перемены на Новой Гвинее» (1962) Ричарда Франка Солсбери; «Экономика папуасов капауку» (1963) Леопольда Ярослава Посипсила; «Экономика тив» (1968) Пола Бояннана и Лауры Бояннан; «Экономика каменного века» (1972; русск. перевод: М., 1999) Маршалла Салинза; «Кунг Сан. Мужчины, женщины и труд в охотничье-собирательском обществе» (1979) Ричарда Боршая Ли.

    За время существования экономической антропологии, и особенно в 60 —70 годы, когда эта дисциплина пережила подлинный бум, был накоплен поистине гигантский фактический материал, который настоятельно потребовал теоретического осмысления и обобщения. В результате в западной экономической этнологии возникли два основных идейных течения, между которыми развернулась упорная борьба.

    Сторонники первого из них исходили из того, что различие между капиталистической и первобытной экономиками носит не качественный, а лишь количественный характер, и поэтому как к той, так и к другой в одинаковой степени применима формальная экономическая теория, или маржинализм. Они получили название формалистов.

    Их противники — субстантивисты (К. Поланьи, Дж. Далтон, М. Салинз и др.) — настаивали на коренном, качественном отличии первобытной экономики от капиталистической. Убедительно показав, что маржинализм является концепцией исключительно лишь капиталистической экономики, они настаивали на необходимости созданий особой теории первобытной экономики.

    В отличие от других названных выше исследователей, Карл Поланьи (1886-1964) был не этнографом, а экономистом и историком экономики. Он подверг резкой критике выдвинутое А. Смитом положение о природной склонности человека к обмену и погоне за выгодой как совершенно ошибочное. Знание истории экономики позволило К. Поланьи сделать вывод не только о существовании в истории человечества экономических систем, качественно отличных от капиталистической, но и четко сформулировать положение о том, что рыночная экономика является кратким, преходящим этапом в развитии человеческой экономики. «В то время как история и этнография, -писал он, — знают различные виды экономик, большинство из которых включат в себя и институт рынка, они не знают ни одной экономики, кроме нашей, которая бы хотя в какой-то степени контролировалась бы и регулировалась бы рынками».167 Polanyi К. The Great Transformation: The Political and Economic Origins of our Time. New York, Toronto, 1944. P. 44.

    Он обрушился на присущий большинству, если не всем экономистам, «обветшалый рыночный менталитет», заставляющий их везде искать рыночную экономику, видеть ее там, где ее заведомо не было и быть не могло, и не признавать существования иных, нерыночных экономик.168 См.: Polanyi K. The Great Transformation.; Idem. Our Obsolete Market Mentality // Primitive, Archaic and Modern Economies. Essays of K. Polanyi. New York, 1968.В какой-то степени К. Поланьи даже перегнул палку. Если многие экономисты рассматривали капиталистическую экономику как естественные, а прочие как искусственные, то К. Поланьи склонялся к прямо противоположной точке зрения. Он писал, что возникновение саморегулирующегося рынка, столь характерного для классического капитализма, — есть результат не внутреннего развития, а искусственного стимулирования.169 Polanyi К. The Great Transformation... P. 57.По мнению К. Поланьи, свободная, сама себя регулирующая рыночная экономика не может существовать слишком долгое время, ибо она опасна для человечества. «Такой институт, — писал он, — не может существовать сколько-нибудь длительное время, не уничтожая человеческой и естественной субстанции общества; он физически разрушает человека и превращает все его окружающее в пустыню».170 Ibid. P. 3.

    В ходе дискуссии, пик которой пришелся на 60-е годы, была убедительно показана полная бесплодность и практическая бесполезность формалистского подхода к первобытной экономике. Но и субстантивистам, несмотря на все их усилия, не удалось создать теорию первобытной экономики.- В результате на рубеже 60-х и 70-х годов западная экономическая антропология оказалась в состоянии глубокого теоретического кризиса. Материал продолжал накапливаться, а никакой теории создать не удавалось.171 Подробно об этом см.: Семенов Ю.И. Указ. раб.

    Мое исследование первобытной экономики началось в 70-х годах. В 1973 г. появилась работа «Теоретические проблемы «экономической антропологии»172 Там же., в которой я впервые познакомил нашу научною общественность с основными достижениями этой дисциплины. Итогом двадцатилетней работы в этой области был труд «Экономическая этнология. Первобытное и раннее предклассовое общество» (Ч. 1—3. М. 1993), в котором была изложена целостная система категорий, воспроизводящая не только статику, но и динамику социально-экономической структуры первобытно-коммунистического и первобытно-престижного общества. Были выявлены как основные стадии эволюции доклассовой экономики, так и закономерности перехода от одного такого этапа к другому. Была прослежена объективная логика развития экономики от стадии безраздельного господства первобытного коммунизма до зарождения политарного («азиатского») способа производства, с которым человечество вступило в эпоху цивилизации.

    3.13.7. Значение теории первобытной экономики для материалистического понимания истории вообще, для решения проблемы источника развития производительных сил в частности

    То обстоятельство, что теория экономики возникла первоначально как теория исключительно капиталистической экономической системы, во многом препятствовало пониманию все прочих экономик. Слишком велик был соблазн строить их концептуальную картину, исходя из всего того, что было известно о капиталистической экономике.

    В действительности же докапиталистические экономические системы столь разительно отличались от капиталистической, что многие ученые вообще отказывались считать их экономическими. Широкое распространение получила точка зрения, согласно которой лишь при капитализме существуют специфические экономические отношения, образующие в обществе особую систему со своими особыми законами, в других же общества особых экономических отношений нет, их роль выполняют моральные, религиозные, политические, правовые и иные неэкономические отношения. Такого взгляда придерживались, в частности, все субстантивисты (К. Поланьи, Дж. Дальтон, М. Салинз и др.), хотя и не проводили его до конца последовательно.173 Primitive, Archaic and Modern Economies. Essays of Karl Polanyi. Ed. by G. Dalton. New York, 1968. P.7, 9, 23, 30, 35, 65, 66, 84 etc; Dalton G. Introduction // Primitive, Archaic and Modern Economies. Essays of Karl Polanyi. Ed. by G. Dalton. New York, 1968. P. XVII; Idem. The Development of Subsistance and Peasant Economies in Africa // International Social Science Journal. 1964. Vol. 16. № 3. P. 81; Idem. Theoretical Issues in Economic Anthropology // CA. 1969. Vol. 10. № 1. P. 73 etc.; Sahlins M. Stone Age Economics. Chicago and New York, 1972. P. 76, 101, 185-186 etc.

    И основания для такой точки зрения были. Суть в том, что только при капитализме экономические отношения, выступая как отношения рыночные, прямо, непосредственно определяют волю людей, их поведение прежде всего в экономической сфере, но не только в ней (см. 3.9.1). Именно это имеется в виду, когда говорится о господстве при капитализме экономического принуждения.

    Иначе обстояло дело в докапиталистических обществах. В них экономические отношения, будучи столь же объективными, материальными, как и капиталистические, определяли волю людей, а тем самым их поведение не прямо, непосредственно, а через посредство морали, обычного права, права, политики и других неэкономических общественных явлений. Это и создавало иллюзию отсутствия в этих обществах экономических отношений. Они были скрыты под покровом волевых (моральных, правовых, политических) имущественных отношений.174 Подробно об этом см.: Семенов Ю.И. Экономическая этнология. Первобытное и раннее предклассовое общество. Ч. 1. М., 1993. С. 62-99.Чаще всего именно это имеется в виду, когда говорят о господстве в этих обществах внеэкономического принуждения в сфере экономики.

    Создание первой в истории науки теории одной из некапиталистических экономик, причем такой экономической системы, из которой в конечном счете выросли все остальные докапиталистические системы экономических отношений, открывает путь к пониманию всех этих докапиталистических экономик. Но, на мой взгляд, самое важно заключается в том, что эта теория позволяет преодолеть, если можно так сказать, «капитализмоцентризм» созданной К.Марксом и Ф. Энгельсом теории исторического процесса. Конечно, основоположники историко-материалистического подхода к обществу и его истории понимали, что кроме капиталистической экономической системы, существуют и иные, качественно отличные от нее. Но политэкономия капитализма была в то время единственно существующей, и они были вынуждены в своих общетеоретических построениях вольно или невольно исходить из нее.

    При обращении к эпохам, когда, как они прекрасно понимали, капитализма не было и заведомо быть не могло, их «капитализмоцентризм» проявлялся в явном преувеличении роли товарного обращения — в «товароцентризме». Так, например, переход от первобытного общества к классовому они во многом связывали с возникновением товарообмена и товарного производства, с действием закона стоимости, ведущего к обогащению одних и обнищанию других. Именно в превращении продукта в товар Ф. Энгельс видел «зародыш всего последующего переворота».175 Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 21. С. 113И понять его можно. Никакого другого экономического механизма социального расслоения, кроме связанного с действием закона стоимости, он не знал и знать в то время не мог.176 Подробнее см.: Семенов Ю.И. Переход от первобытного общества к классовому...

    «Капиталоцентризм» изначального материалистического понимания истории был одной из причин, которая привела определенное число ученых к выводу, что эта концепция применима лишь к капиталистическому обществу, но не пригодна для понимания всех остальных. Такой точки зрения придерживались, в частности, К. Поланьи и Дж. Дальтон.177 Polanyi К. Our Obsolete Market Mentality... P. 61, 70-71; Dalton G. Introduction // Primitive, Archaic and Modern Economies. Essays of Karl Polanyi. Ed. by G. Dalton. New York, 1968. P. XVII.

    Создание целостной теории первобытной экономики позволяет преодолеть «капитализмоцентризм» марксова понимания движения истории и глубже разработать материалистическое понимание истории, в частности, лучше разобраться в вопросе об источнике развития производительных сил человеческого общества.

    Созданная сейчас теория первобытной экономики делает совершенно ясным, что и в первобытном обществе источником развития производительных сил были экономические, производственные отношения. Теперь на основе материалов, относящихся к первобытной и капиталистической экономикам, можно сделать в достаточной степени аргументированный вывод, что на всех стадиях развития человеческого общества существовал один и в то же время разные источники развития производительных сил. Один источник, ибо при всех способах производства стимулом развития производительных сил были социально-экономические отношения, и разные источники, ибо разным способам производства были присущи качественно отличные системы социально-экономических отношений. На всех этапах развития человеческой экономики единственными стимулами развития производительных сил были производственные отношения, но так как эти отношения на разных этапах были разными, то, соответственно и стимулы развития производительных сил были неодинаковыми.

    В самом общем виде положение о том, что производственные отношения представляют собой «формы развития» производительных сил, было сформулировано К. Марксом в «Предисловии» «К критике политической экономии».178 См. Маркс К. К критике политической экономии // К. Маркс и Ф. Энгельс Соч. Изд. 2-е. Т. 13. С. 6-7.Отсюда оно перекочевало почти во все работы и учебные пособия по историческому материализму. Но, повторяя его, многие марксисты его просто не понимали, что можно было наглядно видеть на примере Г.В. Плеханова и A.A. Богданова, искавших источники развития производительных сил за пределами производства.

    3.13.8. Проблема взаимоотношения между производительными силами и производственными отношениями

    Во все учебные пособия по историческому материализму перекочевало из «Предисловия» «К критике политической экономики» и положение о том, что рано или поздно производственные отношения того или иного определенного типа из «форм развития производительных сил... превращаются в их оковы», что влечет за собой революцию, в результате эти отношения исчезают, а на смену им приходят новые, которые обеспечивают дальнейший прогресс производства. И это положение тоже было не очень хорошо понято. Да и само оно было сформулирована крайне абстрактно и, как уже указывалось (2.4.7), давало основание трактовать смену общественно-экономических формаций как всегда происходящую внутри социально-исторического организма.

    На самом деле все обстояло гораздо сложнее. Верно, что производственные отношения, возникнув, обеспечивают рост производительных сил. Действительно, на протяжении всей докапиталистической эпохи развития человечества производственные отношения того или иного типа рано или поздно переставали стимулировать развитие производительных сил. Возникала поэтому необходимость в производственных отношениях нового, более высокого типа, которые обеспечили бы дальнейший прогресс производительных сил.

    Но ошибочно было бы делать вывод о неизбежности революции, которая приведет к смене старых производственных отношений новыми. В развитии первобытного общества, например, таких революций не было. Старые производственные отношения постепенно отмирали и шаг за шагом замещались столь же постепенно возникавшими новыми. Здесь действительно новые производительные силы не только требовали новых производственных отношений, но и порождали их.

    Однако в более поздних обществах рост производительных сил совершенно не обязательно вел к возникновению новых производственных отношений. Более того, случалось, что, когда экономические отношения переставали стимулировать рост производительных сил, наступал резкий упадок последних, что в принципе исключало появление новых, более прогрессивных производственных связей. Но даже когда такого упадка не происходило, общество все равно могло оказаться в тупике. Старые производственные связи исчерпали свои прогрессивные возможности, а новые возникнуть в нем не могли. Для человечества в целом выход состоял в том, что экономические отношения более высокого типа начинали формироваться не в этом социоисторическом организме, а в совершенно иных социорах, к которым и переходила ведущая роль в мировой истории (см. 2.13.4).

    Еще К. Каутский в «Материалистическом понимании истории» указывал, что марксово положение о социальной революции неприменимо в точном смысле его слов ни к истории первобытного общества, ни к истории Древнего Востока и античности. «То, — писал он, — что Маркс в 1859 г. считал всеобщим законом общественного развития, в настоящее время, строго говоря, представляется лишь как закон такого развития с периода появления промышленного капитализма».179 Каутский К. Указ. раб. С. 619.

    Действительно, формулируя свою идею о смене старых социально-экономических отношений новыми в ходе революции, К. Маркс прежде всего исходил из опыта смены западноевропейского феодализма капитализмом. Но и здесь было известное расхождение между формулировкой и реальностью. Буржуазные революции действительно имели своим результатом уничтожение феодальных отношений, хотя говорить об этом можно лишь с определенными оговорками: остатки этих отношений могли сохраняться еще очень долго. Но главное: буржуазные отношения возникли вовсе не в ходе и не в результате революции. Они появились задолго до революции и последняя лишь обеспечила их превращение в господствующие.

    Конечно, К. Маркс это прекрасно понимал. И все его сторонники, когда говорили о смене в результате революции феодальных отношений капиталистическими, всегда имели ввиду вовсе не возникновение капиталистического уклада производства, а его победу. Но когда эта формулировка применялась в самом общем виде, то ее нередко пронимали буквально, что далеко не способствовало пониманию истории.

    Возвращаясь к вопросу об источнике развития производительных сил, подчеркну, что таким источником являются социально-экономические отношения до тех пор, пока они отвечают уровню и характеру этих сил. В свою очередь, если не в пределах отдельных социоисторических организмах, то в масштабах человеческого общества в целом, развитие производительных сил делает не только возможным, но в конечном счете и неизбежным появление новых социально-экономических отношений, который обеспечивают дальнейший прогресс производительных сил.

    Таким образом, источник развития общественного производства заключен в самом производстве. Общественное производство есть саморазвивающаяся система. Развиваясь по своим собственным объективным законам, общественное производство определяет развитие общества. В результате история человечества представляет собой, как выражался К. Маркс, естественно-исторический процесс, происходящий независимо от сознания и воли людей, что отнюдь не исключает огромной роли и сознания, и воли людей в этом развитии.

    Как мы уже видели, одно из основных положений материалистического понимания истории — тезис о том, что тип производственных отношений определяется уровнем и характером производительных сил. Это положение нередко оспаривается со ссылкой на те или иные факты истории. Так, например, общество майя классического периода (I тысячелетие н.э.) было бесспорно классовым. Но майя той эпохи совсем не знали металлических орудий, даже медных. А с другой стороны, многие народы Африки южнее Сахары еще в середине I тысячелетия до н.э. освоили плавку железа. И тем не менее они и к XIX в. не смогли продвинуться далее стадии предклассового общества.

    Люди, приводящие эти доводы, исходили из того, что уровень развития производительных сил есть прежде всего уровень развития техники производства. Такая точка зрения была господствующей в историческом материализме. Она получила, например, четкое выражение в уже упоминавшейся книге Н.И. Бухарина «Теория исторического материализма». «...Исторический способ производства, т.е. форма общества, — читаем мы в ней, — определяется развитием производительных сил, т.е. развитием техники».180 Бухарин Н.И. Теория исторического материализма... С. 133.А в другом месте автором прямо ставится знак равенства между степенью развития производительных сил и степенью развития техники.181 Там же. С. 131.

    И основание для отождествления развития производительных сил общества с прогрессом техники дали сами основоположники материалистического понимания истории. «Такую же важность, — писал К. Маркс, — какое строение останков костей имеет для изучения организации исчезнувших животных видов, останки средств труда имеют для изучения общественно-экономических формаций. Экономические эпохи различаются не тем, что производится, а тем, как производится, какими средствами труда. Средства труда не только мерило развития человеческой производительной силы, но и показатель тех общественных отношений, при которых совершается труд».182 Маркс К. Капитал. Т. 1 // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 23. С. 191.

    «Приобретая новые производительные силы, — пояснял К. Маркс, — люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, способа обеспечения своей жизни, — они изменяют все свои общественные отношения. Ручная мельница дает нам общество с сюзереном во главе, паровая мельница — общество с промышленным капиталистом».183 Маркс К. Нищета философии // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 4.. С. 133.«Орудия дикаря, — вторил ему Ф. Энгельс, — обусловливают его общество совершенно в той же мере, как новейшие орудия — капиталистическое общества».184 Энгельс Ф. Письмо К. Каутскому, 26 июня 1884 г. // Там же. Т. 36. С. 146.

    И понять К. Маркса и Ф. Энгельса можно. Они жили в эпоху капитализма, когда рост производительных сил обеспечивался главным образом за счет прогресса техники производства. И то, что было характерным для капитализма, они переносили на всю историю человечества. В действительности же существуют и иные — кроме повышения производительности труда и прогресса техники — способы повышения уровня развития производительных сил. И если принять их во внимание, то выяснится, что приведенные выше факты ни в малейшей степени не опровергают положение о зависимости типа производственных от уровня развития производительных сил.185 См.: Семенов Ю.И. Об особенностях развития производительных сил докапиталистических классовых обществ // ФН. 1985. № 5; Он же. Введение во всемирную историю. Вып. 3. История цивилизованного общества (XXX в. до н.э. — XX в. н.э.). М. 2001.

    3.13.9. Исторический материализм и проблема свободы и необходимости в истории

    Таким образом, с возникновением материалистического понимания истории был решен вопрос, который в наиболее отчетливом виде встал перед французскими материалистами XVIII в., — вопрос об объективном источнике общественных идей, приводящих людей в движение, т.е. об объективном в обществе, социальной материи. Французские материалисты не смогли даже приблизиться к его решению.

    Важный шаг по пути к решению этой проблемы был сделан Г. Гегелем, который пришел к выводу, что у общества существует какая-то основа, которая, существуя независимо от сознания и воли людей, определяет их сознание и волю, а тем самым и их действия. Эта объективная основа общества не остается неизменной. Развиваясь независимо от воли и сознания людей, она определяет ход человеческой истории. Но реальную природу этой саморазвивающейся основы общества, этой объективной силы, действующей в истории, раскрыть Г.Гегель оказался не в состоянии. Он назвал ее абсолютным духом, что ровным счетом ничего не объясняло.

    И вся последующая поступательная история философско-исторической, исторической и вообще обществоведческой мысли заключалась в выявлении реальной природы и реальных механизмов работы обнаруженного, но не вскрытого Г. Гегелем «черного ящика». Окончательно в тайны этого «черного ящика» проникли только К. Маркс и Ф. Энгельс.

    Они выяснили, что в основе движения человеческой истории лежит саморазвитие общественного производства. Существуя и развиваясь независимо от сознания и воли людей, общественное производство определяет их сознание и волю, их действия, а тем самым весь ход мировой истории. Материалистическое понимание истории — единственное, в котором история человечества выступает как объективный процесс, развивающийся по объективным же, имманентно присущим ему законам.

    Наличие объективной предопределенности хода истории, однако, не исключает человеческой свободы. Все дело в том, что эта предопределенность носит не абсолютный, а относительный характер. Марксистский материализм включает в себя детерминизм. Но этот детерминизм, в отличие от того, которого придерживались Т. Гоббс, П. Гольбах и который получил детальную разработку в работе выдающегося французского естествоиспытателя Пьера Симона Лапласа (1749 — 1827) «Опыт философии теории вероятностей» (1814; русск. перевод: М., 1908), был не абсолютным («лапласовским»), а относительным, диалектическим.186 Подробнее см.: Семенов Ю.И. Детерминизм абсолютный (лапласовский) и детерминизм диалектический // Философские вопросы современной физики. М., 1969.

    Марксисты, как и Г. Гегель, придерживаются диалектики. Поэтому для них предопределенность не только не исключает, но наоборот, предполагает неопределенность. Необходимость, т.е. то, чего не может не быть, способна проявляться только в случайностях, т.е. в том, что может быть, а может и не быть. Единство необходимого и случайного, предопределенного и неопределенного находит свое проявление в вероятности. Действительность всегда таит в себе не одну, а несколько возможностей, из которых может реализоваться лишь одна. Превращение одних возможностей в действительность более вероятно, других — менее вероятно, причем степень вероятности реализации той или иной возможности может со временем меняться.

    В ходе исторического развития важнейшим условием возрастания или уменьшения вероятности реализации той или иной возможности и, наконец, ее реализации является деятельность людей. Поэтому предопределенная в главном и основном история в деталях и частностях никогда не предопределена. В этом смысле люди всегда свободны, но эта их свобода всегда ограничена определенными объективными рамками, которые не одинаковы в разные эпохи.

    Как в решении вопроса о случайности и необходимости, так и в решении проблемы свободы и необходимости в истории исторический материализм близок к Г. Гегелю с тем лишь различием, что заменяет требования саморазвивающегося абсолютного духа объективными потребностями развития общественного производства, которые одновременно являются объективными потребностями общества и тем самым составляющих его людей.

    3.14. ИНЫЕ (КРОМЕ МАРКСИСТСКОЙ) СОВРЕМЕННЫЕ КОНЦЕПЦИИ ОСНОВ ОБЩЕСТВА И ДВИЖУЩИХ СИЛ ИСТОРИИ

    3.14.1. Экономический детерминизм, экономический материализм и вообще экономический подход к истории (от Дж. Миллара, Р. Джонса и Дж. Роджерса до Э. Лабрусса и У. Ростоу)

    Материалистическое понимание истории нередко называли и называют в немарксистской литературе экономическим пониманием истории187 См., например: Зелигман Э. Экономическое понимание истории. СПб., б.г.; Он же. Экономическое объяснение истории. Киев, 1906., экономическим материализмом, и, наконец, экономическим детерминизмом. Когда-то марксисты и сами не отказывались от использования этих терминов. Достаточно сослаться хотя бы на работу известного приверженца марксизма Поля Лафарга (1842 — 1911), носящую название «Экономический детерминизм Карла Маркса» (1909; русск. перевод: Соч. Т. 3. М.-Л., 1931), книгу русского, затем советского историка, считавшего себя марксистом, М.Н. Покровского «Экономический материализм» (Пб., 1920) и, наконец, ранний труд будущего видного советского специалиста по отечественной истории академика Милицы Васильевны Нечкиной (1899 — 1985) «Русская история в освещении экономического материализма» (Казань, 1922).

    Но в настоящее время сторонники материалистического понимания истории от названных терминов и прежде всего словосочетания «экономический детерминизм» обычно открещиваются. И тому есть причины.

    Прежде всего, нужно принять во внимание то, что взгляд на экономику как на важнейший и даже определяющий фактор развития общества возник еще до появления марксизма. По-видимому, одним из первых, если не первым был английский мыслитель, видный деятель революции Джеймс Гаррингтон (1611 — 1677). В работе «Республика Океания» (1656) он отстаивал мысль, что в основе политического строя страны лежат отношения собственности на деньги, вещи и землю. Решающими он считал отношения поземельной собственности, распределение земельных владений. «...Где существует неравное распределение земли, — писал он, — должно существовать неравенство силы, а где существует неравенство силы, там не может быть республики... Где существует равенство земельных владений, должно быть равенство силы, а где существует равенство силы, там не может быть монархии».188 Harrington J. The Commonwealth of Oceana and other works. London, 1887. P. 61, 64.

    По существу, идея решающей роли экономики лежала в основе рассмотренной ранее концепции четырех стадий развития человечества: охотничье-собирательской, скотоводческой, земледельческой и торгово-промышленной. Выше уже были приведены высказывания В. де Мирабо и У. Робертсона (2.3.5). Добавим к ним еще одно.

    Уже известный нам Дж. Миллар, показав в работе «Происхождение различия рангов в обществе» (1771; 1781) всю несостоятельность географического детерминизма, сразу же вслед за этим писал: «Цель настоящего исследования — прояснить историю человечества в нескольких важных пунктах. Это предпринято путем указания на наиболее очевидное и общее усовершенствование, которое постепенно проистекает из состояния общества, и на последующее его влияние на нравы, законы и формы правления народа».189 Millar J. The Origin of the Distinction of Ranks... P. 14.Говоря об очевидном и общем совершенствовании, Дж. Миллар имел в виду развитие и смену форм хозяйства.

    Поэтому ничуть не удивительно, что известный британский исследователь Рональд Мик в работе «Социальная наука и неблагородный дикарь» (1976) охарактеризовал концепцию четырех стадий в том ее варианте, в котором она была изложена в труде Дж. Миллара, как настоящее материалистическое понимание истории.190 Meek R. L. Social Science and Ignoble Savage. Cambridge etc., 1976. P. 161.В этом с Р. Миком вряд ли можно согласиться. Но Дж. Миллара, по-видимому, вполне можно отнести к числу первых представителей экономического детерминизма.

    Другим таким представителем был Г. Рейналь, к труду которого «Философская и политическая история учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях» я уже неоднократно обращался (2.3.6; 3.8.1.) Во всем этом труде достаточно отчетливо проявляется тенденция объяснять все социальные, политические и идеологические перемены в конечном счете влиянием видоизменяющихся форм обмена и распределения. Автор неоднократно подчеркивает, что смена одних общественных форм другими происходит спонтанно, стихийно, вопреки и независимо от воли и сознания людей, ставящих свои частные ограниченные цели.

    Экономический подъем итальянских городских республик был непосредственной причиной Ренессанса. Возникновение суконных мануфактур и ткацких фабрик обусловило рост политического могущества Голландии. Технический прогресс способствовал развитию естественных наук, прежде всего физики, и математики, и привел к распространению просвещения и знаний. «Как только Европа покрылась мануфактурами, — пишет Г. Рейналь, — течение мыслей и чувств человека, кажется, переменило свой наклон».191 Цит.: Попов-Ленский И.А. Антуан Барнав и материалистическое понимание истории. М.-Л., 1924. С. 179.

    Экономический детерминизм, во многом приближающийся к марксову пониманию истории, несомненно, присутствует в рассмотренных выше трудах английского экономиста Ричарда Джонса (3.11.2).

    К мысли о том, что экономика играет важнейшую роль в истории, пришли во второй половины XIX в. многие историки. Это направление, которое принято называть историко-экономическим, или просто экономическим («экономизмом»), получило самое широкое распространение в исторической науке Германии, Франции, Великобритании, России. Более того, на рубеже XIX и XX веков оно стало ведущим, что признавали как его поборники, так и его противники.

    Так, известный русский историк и историософ Н.И. Кареев в статье, опубликованной в 1890 г., спорил с «тем убеждением, все более и более утверждающимся среди историков, что главнейшие исторические явления имеют свою основную подкладку в экономических отношениях общественного тела, определяющих собой отношения и политические, и частно-правовые...».192 Кареев Н.И. К вопросу о свободе воли с точки зрения исторического процесса // Вопросы философии и психологии. 1890. Кн. 4. С. 120.

    В 1903 г. известный историк, будущий академик, Евгений Викторович Тарле (1875 — 1955), в статье «Чем объясняется современный интерес к экономической истории» писал: «Никто не будет спорить, что в настоящее время ни одной стороной исторического процесса так не интересуются, как именно историей социально-хозяйственной. Притом интерес этот как в весьма широких (особенно в Германии) слоях читающего общества, так и среди ученого мира. Можно сказать, что последние 30 — 35 лет создали почти не существовавшую прежде отрасль исторической науки — хозяйственную историю: можно сказать также, что, кроме социально-экономической истории, никакая другая особенно не интересует последнее время большинство не специалистов».193 Тарле Е.В. Чем объясняется современный интерес к экономической истории // Вестник и библиотека самообразования. 1903. № 17. Стлб. 739.

    Взгляды сторонников экономического подхода к истории были весьма разнообразными. Прежде всего, среди них не было единства в том, что понимать под экономикой. Как известно, слово «экономика» имеет несколько значений. В самом широком смысле под экономикой понимают общественное производство, как оно существует в том или ином социоисторическом организме в целом, в единстве всех его сторон и моментов, включая технику и технологию разных отраслей хозяйства, их взаимосвязь и взаимоотношения, уровень производительности и формы организации труда, и, наконец, общественные отношения по производству. Именно такой смысл нередко вкладывают в это слово, когда говорят об экономике той или иной страны.

    В более узком смысле под экономикой понимают организацию, структуру или состояние той или иной отрасли производства или вообще формы хозяйственной деятельности. Именно такой смысл вкладывают в данный термин, когда говорят об экономике сельского хозяйства, экономике транспорта и т.п. И, наконец, под экономикой можно понимать существующую в обществе систему социально-экономических, производственных отношений.

    Сторонники упомянутой выше четырехчленной схемы периодизации истории человеческого общества имели в виду прежде всего формы хозяйства. С каждой такой формой они связывали определенные отношения собственности и структуры власти. Дальше они не шли. Поэтому, когда перед ними возникал вопрос о причинах смены форм хозяйства, то многие из них склонялись к демографическому детерминизму. Р. Джонс, говоря о том, что экономика определяет форму общества, имел в виду прежде всего систему социально-экономических отношений. Но ответить на вопросы, почему в обществе существуют именно такие, а не иные экономические отношения, и почему происходит смена систем социально-экономических отношений, он не смог. Сторонники историко-экономического направления в большинстве случаев под экономикой, если не теоретически, то практически понимали прежде всего систему социально-экономических отношений. В ней они искали ответы на мучившие их вопросы.

    Одни из них прямо заявляли о том, что экономический фактор является определяющим в истории. Их с полным правом можно назвать экономическими детерминистами. К числу их прежде всего относятся английский историк Джеймс Торольд Роджерс (1823 — 1890), перу которого принадлежат такие выдающиеся работы, как «История земледелия и цен в Англии» (Т. 1—8. 1866—1888), «История труда и заработной платы в Англии с XIII по XIX в.» (1884; русск. перевод: СПб, 1899), «Экономическая интерпретация истории» (1888), «Индустриальная и коммерческая история Англии» (1891).

    «Труды, подобные предпринятому мною, — писал он в предисловии к первому тому «Истории земледелия и цен в Англии», — весьма существенны для экономической интерпретации истории, которое, я смело берусь утверждать это, имеет первостепенное значение для понимания прошедшего, все равно, идет ли речь о юридических древностях, дипломатических интригах или военных походах. Немного можно насчитать таких событий в истории, на которые не был бы пролит яркий свет с помощью фактов, составляющих предмет изучения одних лишь экономистов».194 Rogers J. E. T. A History of Agriculture and Prices in England. Vol. 1. Oxford, 1866. P. VI.

    Таких же взглядов придерживался его соотечественник Уильям Джеймс Эшли (1860 — 1927), среди трудов которого особо выделяется «Экономическая история Англии в связи с экономической теорией» (1886; русск. перевод: М., 1887). Но подчеркивая огромную роль экономики, эти ученые так и не смогли создать сколько-нибудь стройной концепции исторического развития. Не смогли этого сделать и те историки, которые прямо называли себя «экономическими материалистами».

    Другие сторонники историко-экономического направления, практически исходя в своих исследованиях из положения о примате экономики, в то же время никогда его не прямо не провозглашали и не обосновывали. Наоборот, некоторые из них даже объявляли себя приверженцами плюралистического, т.е. многофакторного, подхода к истории, который выражался в признании существования нескольких одинаково важных факторов исторического развития. Поэтому от них еще труднее, чем от первых, можно ожидать создания сколько-нибудь последовательной концепции исторического развития.

    Среди них прежде всего следует назвать известного русского историка, этнографа и социолога Максима Максимовича Ковалевского (1851 — 1916). Взгляды его всегда были довольно противоречивыми и к тому же претерпевали известные изменения. Практически в своих многочисленных трудах он исходил из того, что система социально-экономических отношений представляет собой фундамент общества. И в некоторых работах он и прямо это утверждал.

    «Историку, который пожелал бы картину внутреннего быта той или другой страны в ту или иную эпоху ее существования, — писал он в книге «Общественный строй Англии в конце средних веков» (М., 1880), — необходимо остановиться прежде всего на вопросе о распределении в ней недвижимой собственности. Эта последняя всегда являлась и доселе является одним из материальных фундаментов всякого господства, общественного и политического; от сосредоточения ее в руках того или иного сословия зависело и зависит распадение общества на влиятельные и невлиятельные классы... Если и в наши дни поземельное владение является необходимым условием власти, то тем более так было в XV в....». 195 Ковалевский М. Общественный строй Англии в конце средних веков. М., 1880. С. 1.

    И в то же время он выступал против исторического монизма (монофакторализма), т.е. выделения одного из факторов истории как определяющего, решающего. А когда он пытался объяснить эволюцию экономической структуры общества, то приходил к демографическому детерминизму. «Продолжительные изыскания, — писал он, — привели меня к тому заключению, что главным фактором всех изменений экономического строя является не что иное, как рост населения».196 Ковалевский М.М. Развитие народного хозяйства в Западной Европе. СПб., 1899. С. 2.В этом отношении его взгляды ничем не отличались от точки зрения A.A. Богданова.

    Однако сколько-нибудь четкой грани между названными двумя группами сторонников историко-экономического направления провести невозможно. И у первых встречаются элементы полифакторного подхода, причем иногда не декларативного, а реального, а среди вторых были такие, у которых полифакторализм носил во многом декларативный характер.

    Однако все они без исключения отстаивали положение о важнейшей роли в истории экономического фактора. Кроме указанных выше исследователей, крупнейшими сторонниками историко-экономического направления были во Франции — Анри Сэ (1864-1936), в Австро-Венгрии — Карл Теодор Инама-Штернегг (1843-1908), в Германии — Густав Шмоллер (1838 — 1917), Карл Вильгельм Бюхер (1847 — 1930) и Карл Лампрехт (1856-1915).

    Широко было представлено историко-экономическое направление в русской исторической науке. В какой-то степени его предтечей в России был замечательный мыслитель Николай Гаврилович Чернышевский (1828—1889), из под пера которого вышло несколько прекрасных историко-публицистических работ: «Борьба партий во Франции при Людовике XVIII и Карле X» (1858), «Кавеньяк» (1858), «Июльская монархия» (1860), и др. (Избр. философ. соч. Т. 2-3. М., 1950-1951).

    Н.Г. Чернышевский руководствовался в своем подходе к событиям новой истории Западной Европы концепцией классов и классовой борьбы, созданной французскими историками эпохи Реставрации. Последовательно проводя эту линию, он пришел к выводу об огромной и даже решающей роли экономического фактора в истории. В «Примечаниях к переводу «Введения в историю XIX века» Г. Гервинуса» Н.Г. Чернышевский, приведя мысль Т. Бокля о том, что «история движется развитием знания», сопроводил ее следующим замечанием: «Если дополним это верное понятие политико-экономическим принципом, по которому и умственное развитие, как политическое и всякое другое, зависит от обстоятельств экономической жизни, то получим полную истину: развитие двигалось успехами знания, которые преимущественно обуславливались развитием трудовой жизни и средств материального существования».197 Чернышевский Н.Г. Примечания к переводу «Введения в историю XIX века» Г. Гервинуса // Полн. собр. соч. Т. 10. М, 1953. С. 441.

    Известный историк общественной мысли Юрий Михайлович Стеклов (наст. фам. — Нахамкис) (1873 — 1941) в своей монографии «Н.Г. Чернышевский. Его жизнь и деятельность. 1828-1889» (СПб., 1909; Т. 1-2. М.-Л., 1928) утверждал даже, что этот выдающийся мыслитель самостоятельно открыл материалистическое понимание истории. «Чернышевский, — писал он, — смотрел на историю глазами строгого объективиста. Он видел в ней диалектический процесс, процесс развития путем противоречий, путем скачков, которые сами являются результатом постепенных количественных изменений. Действующими лицами в истории являются общественные классы, борьба которых обуславливается экономическими причинами. В основе исторического процесса лежит экономический фактор, определяющий политические и юридические отношения, а также идеологию общества. Можно ли отрицать, что эта точка зрения близка к историческому материализму Маркса и Энгельса. От системы основателей современного научного социализма мировоззрение Чернышевского отличается лишь отсутствием систематизации и определенности некоторых терминов».198 Стеклов Ю.М. Н.Г. Чернышевский. Его жизнь и деятельность. 1928-1889. Т. 1. М.-Л., 1928. С. 425-426.С Ю.М. Стекловым вряд ли можно согласиться. Н.Г. Чернышевский не создал материалистического понимания истории. Но к экономическому детерминизму он действительно был близок.

    Кроме уже упомянутого выше М.М. Ковалевского, к историко-экономическому направлению в России принадлежали (по крайней мере, в течение определенного периода своей творческой деятельности) — Иван Васильевич Лучицкий (1845 — 1918), Павел Гаврилович Виноградов (1854 — 1925), Иван Михайлович Гревс (1860 — 1941), Дмитрий Моисеевич Петрушевский (1863—1942), Владимир Константинович Пискорский (1867—1910), Митрофан Викторович Довнар-Запольский (1867 — 1934), Александр Николаевич Савин (1873 — 1923), уже упоминавшийся выше Е.В. Тарле и многие другие специалисты по всеобщей и отечественной истории.

    Характеризуя экономическое направление в западной исторической науке, И.В. Лучицкий писал: «Благодаря ему, на первый план выдвинуто изучение важнейшего из факторов жизни: экономического фактора, и вполне ясно поставлено, как главная задача изучения, выяснение во всех деталях процесса экономических изменений, происходивших в жизни как отдельных народов, так и всей Европы, но процесса не самого лишь в себе (как то было раньше), а в связи с остальными явлениями и факторами жизни. Какое влияние оказывали экономические явления на ход событий, какое взаимодействие существовало между экономическими факторами и тем калейдоскопом событий и фактов, который составляет содержание того, что называют обыкновенно историей, — вот в чем деятели этого нового движения в историко-экономической науке видят главное условие для создания научной истории».199 Лучицкий И. Джемс Сорольд Роджерс // Юридический вестник. 1891. Т. 7. Кн. вторая (сентябрь). С. 172.

    И сам И.В. Лучицкий полностью разделял подобный взгляд. Возражая в одной из своих статей французскому математику и философу А.О. Курно, придававшему важнейшее значение открытию Америки самому по себе, И.В. Лучицкий писал: «Между тем чисто фактическое изучение этого периода показало бы ему, что развитие это (в новое время) исходило существенном образом из развития индустриального элемента, за которым следовало развитие эстетическое, и что собственно научное началось лишь в XVI веке, являясь результатом развития предварительно указанных двух элементов».200 Л-кий И. Обзор литературы по философии истории за 1872 год // Знание.1873. № 9. С. 88.

    «Сознание простого факта — влияния производственных форм на исторический процесс, — говорил М.В. Довнар-Запольский, — составляет важный поворот в направление исторической мысли... В настоящее время было бы ошибкой полагать, что формула исторического процесса, как она вылилась в учении Маркса, Энгельса и их последователей, является вполне обоснованной, подобно гегелевской философии для своего времени, Это обоснование пока не сделано удовлетворительно. Следовательно, конечная формула прогресса еще ждет своего разрешения. Теперь ясно одно: важное и даже преобладающее значение экономического фактора в истории и формула исторического процесса на нем, без сомнения, будет обоснована».201 Довнар-Запольский М.В. Исторический процесс русского народа в русской исторической науке. М., 1906. С. 30-31.

    Отстаивая важную или даже решающую роль экономики, часть сторонников историко-экономического направления одновременно выступала с критикой марксистского материалистического понимания истории. Для некоторых из них этот был способ отвести от себя обвинение в сочувствии марксистским идеям преобразования общества. Другие сторонники «экономизма» в конце концов пришли к пониманию огромной ценности исторического материализма.

    Е.В. Тарле в уже упоминавшейся выше статье дал высокую оценку марксову материалистическому пониманию истории. «Как философская система, — писал он, — исторический материализм далеко не всегда, может быть (при состоянии нынешних исторических знаний), проведен со всей последовательностью и доказательностью, но, как метод, он дал и продолжает давать весьма плодотворные результаты... ученые же, даже не разделяющие материалистического воззрения, приучились отчасти под влиянием этого течения с особым вниманием относиться к пренебрегавшейся ими до тех пор хозяйственной истории».202 Тарле Е.В. Указ. раб. Стлб. 741.А во вводной части курса по всеобщей истории, опубликованной под названием «Всеобщая история (Очерк развития философии истории) » (СПб., 1908; послед. изд.: Из литературного наследия академика Е.В. Тарле. М., 1981.) выдающийся историк довольно решительно защищал материалистическое понимание истории от различного рода обвинений.203 См. Тарле Е.В. Всеобщая история (Очерк развития философии истории). СПб., 1908. С. 90-102.

    Как ни оценивать взгляды отдельных представителей историко-экономического направление, которое возникнув в второй половине XIX в., продолжало существовать и в XX в., совершенно ясно, что, по крайней мере, часть их считала экономику определяющим, решающим фактором истории.

    Таким образом, если относить к экономическому детерминизму любую концепцию, считающую экономику определяющим фактором в развитии общества, то материалистическое понимание истории выступит всего лишь как одно из его направлений.

    Но все же главная причина отказа если не всех, то значительной части марксистов от термина «экономический детерминизм», заключается в том, что экономический детерминизм нередко стал истолковываться как учение, которое рассматривает экономику в качестве единственного фактора истории, причем такого, который автоматически и полностью, до мельчайших деталей определяет все остальные стороны жизни общества, лишая их даже тени самостоятельности. Для обозначения такого понимания общества и истории, кроме приведенного выше словосочетания, применяется также и термин «экономический материализм», а еще чаще — «вульгарный социологизм».

    Если не все, то многие «вульгарные социологисты» и считали себя, и объявляли себя марксистами. Но их взгляды не были марксистскими даже тогда, когда они клялись именем Маркса. Некоторые из них пытались без остатка вывести все явления духовной жизни общества даже не из социально-экономических отношений, а из организационно-трудовых, а то и просто уровня развития техники производства.

    Подобные интерпретации исторического материализма появились еще при жизни К. Маркса. По свидетельству Ф. Энгельса, великий мыслитель, ознакомившись с такого рода «марксизмом», сказал однажды П. Лафаргу: «Ясно одно, что я не марксист».204 Энгельс Ф. Письмо Э. Бернштейну, 2-3 ноября 1882 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 35. С. 234.И к этому вопросу Ф.Энгельс обращался неоднократно. «Вообще для многих писателей Германии, — писал он в письме Конраду Шмидту 5 августа 1890 г., — слово «материалистический» является простой фразой, которой называют, что угодно, не давая себе труда заняться дальнейшим изучением, т.е. приклеивают этот ярлычок и считают, что эти вопрос решен. Однако наше понимание истории есть прежде всего руководство к изучению, а не рычаг для конструирования на манер гегельянства. Всю историю нужно изучать заново, надо исследовать в деталях условия существования различных общественных формаций, прежде чем попытаться вывести из них соответствующие им политические, частноправовые, эстетические, философские и религиозные и т.п. воззрения».205 Энгельс Ф. Письмо К. Шмидту, 5 августа 1890 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 37. С. 371.Детально эту проблемы он рассматривает в письме к Йозефу Блоху 21 — 22 сентября 1890 г. Ограничусь здесь приведением лишь небольшого отрывка из него: «Я определяю Ваше первое основное положение так: согласно материалистическому пониманию истории в историческом процессе определяющим моментом в конечном счете является производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, но Маркс большего никогда не утверждали. Если кто-нибудь искажает это положение в том смысле, что экономический момент является будто единственно определяющим моментом, то он превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную бессмысленную фразу».206 Энгельс Ф. Письмо И. Блоху, 21-22 сентября 1890 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 37. С. 394.Снова возвращается он к данной проблеме в письмах Конраду Шмидту 27 октября 1990 г. (Соч. Изд. 2-е. Т.37), Августу Бебелю 16 марта 1892 г. (Т. 38), Ф. Мерингу 14 июля 1893 г. (Т. 39), В. Боргиусу 25 января 1894 г. (Т. 39).

    Вульгарный социологизм получил распространение и в России. Одним из первых вступил на этот путь уже известный нам A.A. Богданов. Такого рода подход достаточно четко проявился в его статье «Авторитарное мышление» (Богданов А. Из психологии общества. СПб., 1906) и в работе «Эмпириомонизм» (Кн. 3. СПб., 1906). Отправляясь от идей A.A. Богданова, считавший себя марксистом Владимир Михайлович Шулятиков (1872 — 1912) написал книгу «Оправдание капитализма в западноевропейской философии. От Декарта до Э. Маха» (М., 1908). Она была жестоко раскритикована В.И Лениным. «Вся книга, — писал последний, — пример безмерного опошления материализма... Карикатура на материализм в истории. А жаль, ибо есть стремление к материализму».207 Ленин В.И. Философские тетради // Полн. собр. соч. Т. 29. С. 74.Во многом вульгарно-социологический характер носили труды известного русского историка Николая Александровича Рожкова (1868 — 1927) «Обзор русской истории с социологической точки зрения» (Ч. 1—2. СПб., 1902 — 1905) и «Русская история в сравнительно-историческом освещении» (Т. 1 —12. Л.-М., 1918 — 1926).

    Вульгарный социологизм проявился не только в философии и историологии, но и в литературоведении. Примером могут послужить работы Василия Афанасьевича Кельтуялы (1867 —1942) «Курс истории русской литературы» (Кн. 1—2. СПб., 1906 — 1911; 2-е доп. изд. Ч. 1. Кн. 1. СПб., 1913), «Историко-материалистическое изучение литературного произведения» (Л., 1926), «Метод истории литературы» (Л., 1928); Владимира Максимовича Фриче (1870 — 1929) «Очерк развития западно-европейской литературы» (М. 1922 и др. изд.), «Социология искусства» (М.-Л., 1926); Валерьяна Федоровича Переверзева (1882 — 1968) «Творчество Гоголя» (М., 1914 и др. изд.), «Необходимые предпосылки марксистского литературоведения» (Литературоведение. Сб. статей. М., 1928.), «Проблемы марксистского литературоведения» (Литература и марксизм. 1929. № 2) и др. В области лингвистики вульгарный социологизм нашел свое выражение в «новом учении о языке», созданном академиком Николаем Яковлевичем Марром (1864 — 1934). Чтобы в этом убедиться, не нужно просматривать все пять томов его сочинений (Избранные работы. Т. 1—5. Л., 1933 — 1937), достаточно ознакомиться с книгой «Вопросы языка в освещении яфтической теории. Избранные отрывки из работ акад. Н.Я. Марра» (Библиотека ГАИМК. № 9. Л., 1933)

    Марксизм никогда не считал экономику единственным фактором истории. Для него несомненным было, что в истории действуют многие факторы, среди которых экономический в конечном счете является определяющим. Материалистическое полимание истории никогда не отрицало, хотя и относительной, но тем не менее огромной самостоятельности духовной, политической и иных сфер общественной жизни. Если толковать экономический детерминизм столь примитивно, как это нередко делают, то материалистическое понимание истории к нему не может быть отнесено, как и многие другие концепции, в которых экономика рассматривается в качестве главного фактора общественного развития.

    Кстати, именно такое примитивное понимание экономического детерминизма, а тем самым и материалистического понимания истории и было одной из причин критики марксизма со стороны ряда сторонников историко-экономического направления. Так, например, В.К. Пискорский, сказав во вводной лекции к курсу всеобщей истории, прочитанной в 1906 г., что «ни одна теория не оказала таких огромных услуг исторической науке, как учение о том, что не сознание людей определяет их бытие, а напротив, их общественное бытие определяет их сознание, что во всякую эпоху господствующая форма производства и обмена служит основанием для социального, политического и умственного развития»208 См.: Пискорский В.К. О предмете, методах и задачах науки всеобщейистории. Казань, 1906. С. 10., в то же время упрекнул материалистическое понимание истории за недооценку роли идей и нравственных мотивов.209 Там же. С. 11.

    Столь же противоречиво и отношение к историческому материализму другого крупного историка — Д.М. Петрушевского. С одной стороны, он дает ему самую высокую оценку. «Таким образом, — писал он в 1907 г., — и привлечение к историческому исследованию с чисто социологическими целями материальной стороны исторического процесса (экономических и социальных отношений), и постановка вопроса о генезисе идей как продукта общественного процесса, попытка... вскрыть под идеями, как под символами, интересы составляющих общество социальных групп — это здоровая неумирающая сторона марксистского движения, это крупная заслуга так называемого исторического, или экономического материализма. Это была настоящая социологическая программа, открывавшая широкие научные перспективы, и как общую методологическую программу ее следует и понимать, и в этом смысле материалистическая доктрина еще долго будет служить богатым источником плодотворных импульсов для исследования общественной эволюции...».210 Петрушевский Д. Очерки из истории средневекового общества и государства. М., 1907. С. 12.С другой же стороны, Д.М. Петрушевский буквально тут же обвиняет исторический материализм в стремлении свести все многообразие общественных явлений к одной лишь экономике.211 Там же. С. 10-12.

    И как бы отвечая этим двум ученым, Е.В. Тарле в своих лекциях 1908 г., убедительно показав всю несостоятельность выдвигаемых против исторического материализма возражений, заключил: «Такого рода девять десятых тех недоразумений, девять десятых тех укоров, которые этой доктрине выставляются».212 Тарле Е.В. Всеобщая истории... С. 100.

    Традиции историко-экономического направления развивали и развивают многие современные западные исследователи, не принадлежащие к числу марксистов. Среди них прежде всего следует отметить бельгийского историка Анри Пиренна (1862 — 1935), вначале русского, а затем американского историка Михаила Ивановича Ростовцева (1870 — 1952), американского экономиста и социолога Эдвина Роберта Андерсона Селигмена (1861 —1938), американского историка Чарльза Остина Бирда (1874 — 1948), английских историков и экономистов Ричарда Генри Тоуни (1880—1962), Джона Дугласа Хоурда Коула (1889-1959), Михаила Постана (1898/9-1981), французского социолога и экономиста Франсуа Симиана (1873 — 1935), французских историков Альбера Матьеза (1874 — 1932), Жоржа Лефевра (1874 — 1959), Эрнеста Камилла Лабрусса (1895-1989), Жана Бувье.

    В русле этого направления работали основоположники исторической школы «Анналов» Марк Блок и Люсьен Февр. В своей рецензии на книгу «Дипломатическая история Европы (1871 —1914) »Л. Февр, отвечая авторам, которые объявляли историческим материализмом любую попытку обращаться к экономическим факторам писал: «Праведное небо, при чем же тут «исторический материализм»?.. Мир есть Мир. Вы скажете, что до войны 1914 года он был не совсем таким, каким стал в период между 1920 и 1940 годами. Согласен, но ведь и в эпоху «вооруженного перемирия» он стал уже не тем, чем был в промежутке между 1848 и 1871 годами. Так в чем же причина всех этих перемен? В политике? В морали? Нет! Причина в экономике. Это самоочевидно ».213 Февр Л. История или политика? // Л. Февр. Бои за историю. М., 1991. С. 61.

    В какой-то степени к историко-экономическому направлению были близки уже упоминавшихся выше Ф. Бродель и И. Валлерстайн, хотя первый объявлял себя сторонником полифакторного подхода.

    Понимание важности изучения социально-экономических отношений проникло в XX в этнографию (социальную антропологию), что, как уже говорилось, выразилось в появлении в рамках этой науки особой дисциплины — экономической этнологии (антропологии), объектом исследования которой со временем стала экономика не только первобытного общества (primitive economy), но и крестьянских общин классового общества (peasanteconomy).214 См.: Семенов Ю.И. Общая теория традиционной крестьянской экономики (крестьянско-общинного способа производства) // Власть земли. Традиционная экономика крестьянства России XIX века — начало XX век. Т. 1. М. 2002.

    Экономический подход к истории заметен и в уже упоминавшейся работе У. Ростоу «Стадии экономического роста. Некоммунистический манифест» (1960). Некоторые авторы даже прямо именуют его «либеральным экономическим детерминистом».215 Black C.E. The Dynamics of Modernization: A Study in Comparative History. New York etc., 1966. P. 191.И для этого есть определенные основания. Сопоставляя свою концепции истории с марксистской, У. Ростоу пишет: «Обе системы признают факт, что экономические изменения ведут за собой социальные, политические и культурные последствия... Обе теории признают реальность групповых и классовых интересов в политических и социальных отношениях».216 Ростоу B. B. Стадии экономического роста. Нью-Йорк, 1961. С. 210.

    Однако он тут же добавляет, что его «теория стадий роста отбрасывает мысль, что экономика, как отрасль жизни, и экономические выгоды, как мотивы деятельности человека, всегда являются доминирующими».217 Там же.И в последующем, трактуя экономический детерминизм вообще, марксистское понимания истории прежде всего, как учение, согласно которому люди руководствуются исключительно лишь мотивами личной экономической выгоды, У. Ростоу всячески открещивается от экономического детерминизма. Много места он тратит на доказательство того, что у людей, кроме соображений личной материальной выгоды, существует множество самых различных мотивов деятельности.

    Но все это не имеет отношения к делу. Марксисты никогда и нигде не утверждали, что люди в своей деятельности руководствуются исключительно лишь стремлением извлечь максимальную экономическую выгоду и никогда и нигде не отрицали существования у людей самым различных мотивов поведения. Они прекрасно понимали, что мотив личной экономической выгоды действует, а тем более выходит на первый план лишь в обществах определенного типа, да и то лишь среди части их населения. В первобытном обществе на раннем этапе его развития мотива экономической выгоды не было и заведомо быть не могло, что ни в малейшей степени не ставит под сомнение тезис об определяющей роли экономики.

    Важно другое. «Конечно, — пишет У. Ростоу, — изменения в экономике влекут за собой политические и социальные последствия, но сами эти экономические перемены рассматриваются в книге как следствие политических и социальных, а также узко понятых экономических сил. Что же касается мотивов поведения человека, то многие из важнейших экономических сдвигов рассматриваются нами как следствие внеэкономических мотивов и стремлений людей».218 Ростоу В.В. Там же. С. 13.

    Так У. Ростоу приходит к полифакторной концепции общественного развития и оказывается в порочному кругу: экономика определяет характер иных факторов, а эти неэкономическое факторы определяют экономику. Попытка вырваться из этого круга приводит его к выдвижению на первое место идеальных факторов: ход исторического развития зависит от того, какую из возможных линий поведения выберут люди, какое решение на этот счет они примут. А раз так, то не существует никаких «неизбежно следующих друг за другом исторических стадий».219 Там же. С. 212.В результате он подрывает свою же собственную концепцию исторических стадий экономического роста, а тем самым и стадий развития общества.

    3.14.2. Географический детерминизм и иные, близкие к нему концепции (Т. Бокль, Э. Жюйар, Л.И. Мечников, Ф. Ратцель, Э. Семпл, X. Маккиндер, А. Мэхэн, А.Л. Чижевский и др.)

    Получивший после работ Ш. Монтескье широкое распространение географический детерминизм имел значительно число сторонников в XIX в. Из них можно упомянуть Генри Томаса Бокля (1821 —1862) с его необычайно популярной в свое время «Историей цивилизации в Англии» (1857 — 1861; русск. переводы: Т. 1—2. СПб. 1862-1865; 1896; 1906; Т. 1. М., 2000; Т. 2. 2002 и др.). Согласно его взглядам, важнейшие факторы развития общества — климат, пища, почва и ландшафт (картина природы).

    Плодородная почва, обеспечивая избыток пищи, ведет к перенаселению, нищете работников и чудовищному богатству властителей. Ландшафт действует на «накопление и распределение умственного капитала».220 Бокль История цивилизации в Англии. СПб., 1896. С. 45.Существуют ландшафты, которые возбуждают воображение, и ландшафты, способствующие развитию логической деятельности ума. К их числу относятся природные условия Европы.

    Поэтому для понимания истории Европы нужно главное внимание уделять не физическим факторам, а умственному развитию. Умственный фактор в этом случае истинный двигатель. «...Умственное начало, — пишет Т. Бокль, — начало проявлять такую деятельность и такую способность все охватывать, которая совершенно достаточно объясняет необыкновенные успехи, сделанные Европой в продолжение нескольких столетий».221 Там же. С. 71.Так Т. Бокль в поисках движущих сил истории от географического детерминизму переходит к концепции решающей роли человеческого разума.и эклектически соединяет Монтескье с Сен-Симоном.

    Во Франции уже в XX в. была предпринята попытка слить историю с географией и тем создать «геоисторию». Один из видных представителей этого направления — Этьен Жюйар рассматривал географическую среду как фактор, определяющий психологию людей, их поведение, их отношение к труду, а тем самым и экономический строй общества.

    Классический географический детерминизм послужил исходным пунктом для целого ряда весьма своеобразных концепций, в которых на первое место выдвинулся не отдельный человек, испытывающий влияние среды, а совокупность людей: население определенной территории, народ, наконец, общество как целостное образование, взаимодействующее с природой.

    Сдвиг в этом направлении заметен у Льва Ильича Мечникова (1831 — 1888), изложившего свои взгляды на всемирную историю в труде «Цивилизация и великие исторические реки (Географическая теория прогресса и социального развития) » (1-е изд. на французском языке, 1889; русск. изд.: СПб., 1898; М., 1924; 1995). Автор формулирует закон «трех фазисов исторического развития». Первые цивилизации возникли в долинах крупных рек: египетская, как выражался Геродот, была «даром» Нила, ассиро-вавилонская возникла на берегах Тигра и Евфрата, китайская — в бассейнах Хуанхэ и Янцзы, индийская — Инда и Ганга. Это были древние века, или речная эпоха.

    «По прошествии многих веков, — пишет Л.И. Мечников, — поток цивилизации спустился по берегам рек к морю и распространился по его побережью. Так наступила вторая эпоха в истории развития цивилизации, которую можно назвать морской эпохой, или Средиземноморской, так как цивилизация охватила главным образом берега этого внутреннего морского бассейна, расположенного между Африкой, Азией и Европой».222 Мечников Л. Цивилизация и великие исторические реки. М., 1924. С. 133-134.Средние века, или средиземноморский период, охватывал двадцать пять веков — время с основания Карфагена до Карла Великого.

    В результате одного из самых величайших событий в истории человечества, каким было открытие Нового Света X. Колумбом, было быстрое падение средиземноморских наций и государств и соответственно быстрый рост стран, расположенных на побережье Атлантики (Португалии, Испании, Франции, Англии и Нидерландов). Центры цивилизаций переместились с берегов Средиземного моря на берега Атлантического океана и начался новая, третья и последняя эпоха всемирной истории — новое время, или период океанический.

    К сожалению, Л.И. Мечников ничего не сказал ни о причинах возникновения первых цивилизаций, ни о силах, которые определили переход от одного великого периода в развитии цивилизованного человечества к другому.

    Попытку детального обоснования географического детерминизма предпринял итальянский философ и социолог Гуго Маттеуцци в книге «Факторы эволюции народов» (1900).

    У Г.В. Плеханова, создавшего своеобразный гибрид исторического материализма и географического детерминизма, в качестве решающей силы исторического развития стала рассматриваться не географическая среда сама по себе, а взаимодействие между ней и обществом. Подобный же взгляд был изложен, например, в книге Джона Фрэнсиса Хоррабина «Очерк историко-экономической географии мира» (М.-Л., 1930).

    Высказанная Г.В. Плехановым мысль о том, что азиатский способ производства обязан своим возникновением особенностям географической среды была детально разработана в труде Карла Августа Виттфогеля (1896-1988) «Восточный деспотизм. Сравнительное исследование тоталитарной власти» (1957). Эту идею разделял и видный советский экономист академик Евгений Самуилович Варга (1879—1964), что видно из его статьи «Об азиатском способе производства» (Е.С. Варга. Очерки по проблемам политэкономии капитализма. М., 1964).

    Еще одну попытку соединения материалистического понимания истории с географическим детерминизмом предпринял историк, академик Леонид Васильевич Милов в книге «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса» (М., 1998). Автор считает, что особенности географической среды, влияя на характер трудового процесса и объем общественного продукта, определяли не только темпы развития России, но и своеобразие ее социально-экономического и политического строя и специфику ее исторической эволюции.

    В последующем от географического детерминизма отпочковался т.н. экологический детерминизм или инвайронментализм (энвайронментализм), который будет рассмотрен особо (4.14.5)

    В работах немецкого этнографа Фридриха Ратцеля (1844 —1904), в частности в его книге «Земля и жизнь. Сравнительное землеведение» (русск. переводы: Т. 1—2. СПб., 1905 —1909 и др.) имеются высказывания, которые мало чем отличаются от тех, что встречались в трудах Ж. Бодена и Ш. Монтескье. Он отмечает «влияние природы на тело и дух отдельных индивидуумов, а через них и на целые народы». 223 Ратцель Ф. Земля и жизнь. Сравнительное землеведение. Т. 2. СПб., 1906. С. 661.Народы севера и юга в силу различия климатических условий имеют разный характер, что и определяло в истории победу первых над вторыми. Климат влияет и на социальный строй. Условия тропиков порождают рабство и другие подобные формы зависимости.

    Но наряду с этим Ф. Ратцель все большее внимание уделяет влиянию особенностей и положения территории, которую занимает тот или иной народ, государство, общество, на их взаимоотношения с другими народами, государствами, обществами. «Всякая жизнь государства, — писал он, — имеет корни в земле. Земля руководит судьбой народов со слепой жестокостью. Народ должен жить на земле, которую он получил от судьбы, на ней он должен умереть, и ее закону он должен подчиняться».224 Ратцель Ф. Земля, общество и государство // Землеведение. 1907. Кн. 3-4. С. 233.«История показывает нам осязаемо, — утверждал автор, — до какой степени земля является действительной базой политики».225 Там же. С. 232.

    Тем самым Ф. Ратцель положил начало своеобразному ответвлению географического детерминизма — геополитике — концепции, объясняющей политику, а тем самым и историю тех или иных стран их географическим положением. Взгляды Ф. Ратцеля по этому вопросу наиболее полно были изложены в работах «Антропогеография» (Т. 1—2. 1882—1891), «Политическая география» (1897) и «Море, источник могущества пародов» (1900). Сам Ф. Ратцель словом «геополитика» не пользовался. Этот термин был введен шведом Юханом Рудольфом Челленом (1864 — 1922) — автором работ «Великая держава» (1914), вышедшей на немецком языке, и «Государство как форма жизни» (1916), опубликованной вначале в Швеции, а через год в Германии.

    В конце XIX— начале XX в. много внимания обоснованию географического детерминизма уделила американская исследовательница Эллен Черчилл Семпл (1863 — 1932) в работах «Американская история и ее географические условия» (1903; 1933), «Влияние географической среды. На основе системы антропогеографии Ратцеля» (1911; 1937) и «География Средиземноморья, ее отношение к древней истории» (1931). Сама

    Э. Семпл объявляла себя последовательницей Ратцеля. Однако она считала, что принципы антропогеографии Ратцеля не образуют единой целостной системы, одни из них разработаны, а другие — нет. Кроме того, у него нет достаточного их обоснования. Свою задачу Э. Семпл видела в создании последовательной и обоснованной концепции географического детерминизма, которая к тому же носила бы эволюционный характер.

    И действительно, книга Э. Семпл «Влияние географической среды» содержит наиболее детально разработанную теорию географического детерминизма. Она выделяет классы воздействий географической среды на человека и общество, отличает прямое и косвенное влияние географической среды и т.п. Э. Семпл принимает идеи геополитики, но все же ее работы носят более общий характер.

    Другие последователи Ф. Ратцеля целиком занялись одной лишь геополитикой. В работе англичанина Хэлфорда Джорджа Маккиндера (1861 —1947) «Географическая ось истории» (1904; русск. перевод: Элементы. Евразийское обозрение. № 7. 1996) была предпринята попытка нарисовать с позиций геополитики картину мировой истории. В ней получила достаточно отчетливое выражение мысль о том, что суть мировой истории заключается в борьбе между морскими и континентальными народами и державами. Идея борьбы теллургократии (сухопутного могущества) и талассократии (морского могущества), «Земли» и «Моря» нашла выражение в работах американца Альфреда Тейяра Мэхэна (1840— 1914) «Влияние морской силы на историю. 1660-1783» (русск. переводы: СПб., 1896; М.-Л., 1941; СПб., 1995; М., 2002) и «Влияние морской силы на Французскую революцию и империю» (русск. перевод: т. 1 —2. М.-Л., 1940; М., 2002).

    В последующем эта идея была подхвачена и разработана многими другими адептами геополитики: французом Видалем де ля Бланшем (1845 —1818), приверженцами немецкого фашизма (нацизма) Карлом Хаусхофером (1869 — 1946) и Карлом Шмиттом (1888-1985), американцами Никласом Спайкменом (1893—1943) и Дональдом Майнингом. Перу К. Хаусхофера принадлежит много работ, среди которых «Границы в их географическом и политическом значении» (1927), «Панидеи в геополитике» (1931), «Статус-кво и обновление мира» (1939), «Континентальный блок» (1941) (русск. переводы:. Хаусхофер К. О геополитике. Работы разных лет. М., 2001). Взгляды К. Шмитта были четко изложены в статье «Планетарная напряженность между Востоком и Западом и противостояние Земли и Моря» (1959; русск. перевод: Элементы. Евразийское обозрение. № 8. 1996)

    В России идеи геополитики разрабатывались Григорием Николаевичем Трубецким (1874 — 1930) в книге «Россия как великая держава» (СПб., 1910); Евгением Николаевичем Трубецким (1863 — 1920) в работе «Национальный вопрос, Константинополь и София» (М., 1915; послед. изд.: Трубецкой E.H. Смысл жизни. М., 1994), Вениамином Петровичем Семеновым-Тян-Шанским (1870 — 1942) в труде «О могущественном территориальном владении применительно к России» (Пг., 1915; послед. изд.: // Рождение нации. М., 1996).В последующем эту эстафету подхватили евразийцы (С.Н. Трубецкой, П.Н. Савицкий и др.)

    В СССР геополитика была под запретом. В настоящее время в России у нее немало приверженцев. Достаточно упомянуть книги Константина Эдуардовича Сорокина «Геополитика современности и геостратегия России» (М., 1996), Александра Гельевича Дугина «Основы геополитики. Геополитическое будущее России» (М., 1997) и Камалудина Серажудиновича Гаджиева «Геополитика» (1997) и «Введение в геополитику» (1998).

    Идеи геополитики разделяет и пропагандирует Геннадий Алексеевич Зюганов. В книге «Держава» (М., 1994) он следующим образом излагает основные положение геополитики: «На протяжении всей истории человечества в основе государственного строительства лежат два альтернативных, непрерывно соперничающих подхода к освоению земной поверхности. Они могут быть обозначены как подход «континентальный», сухопутно-экспансионистский, характерный для материковых государств, и подход «морской», основывающий экономическую экономическое процветание и государственную мощь метрополии на эксплуатации заморских территорий, что делает принципиально важным господство на водных коммуникациях».226 Зюганов Г.А. Держава. 2-е изд., дораб. и доп. М., 1994. С.63.

    Эти положения, Г.А. Зюганов повторяет и в книгах «Уроки жизни» (М., 1997) и «География победы. Основы российской геополитики» (М., 1997). Он считает их верными и, исходя из них, пытается набросать дальнейшие пути развития России. Идеям геополитики не чужд и Владимир Вольфович Жириновский, о чем свидетельствует его объемистая книга «Геополитика и русский вопрос» (М., 1998).

    Сейчас у нас все чаще и чаще геополитику трактуют как особую научную дисциплину, имеющую свой собственный объект исследования, что ошибочно. Геополитика не наука, а концептуальное направление, представляющее собой своеобразную разновидность географического детерминизма. И это течение столь же несостоятельно, как и любые другие варианты географизма. Геополитика выросла из абсолютизации, раздувание одного весьма реального момента — необходимости учета при выработке и внешней и внутренней политики того или иного государства наряду с другими факторами и его географического положения, его места в региональной и всемирной системах геосоциоров.

    К географическому детерминизму уходят истоки концептуальных построений, в которых в качестве решающих факторов исторического процесса выступают космические явления, например, изменения солнечной активности. В России такие идеи развивал Александр Леонидович Чижевский (1897 — 1964) в книге «Физические факторы исторического процесса» (Калуга, 1924) и недавно опубликованной обширной работе «Земля в объятиях Солнца» (Чижевский А.Л. Космический пульс жизни. М., 1995). В предисловии к последней книге данная точка зрения именуется космическим детерминизмом. Несмотря на явную абсурдность это концепции, у нас то и дело появляются статьи, рекламирующие ее как величайший вклад в историческую науку.227 См, например: Беликов Д. Солнце в небе — к ледникам // Век. 2000. № 41.Идея космического детерминизма разрабатывается в книге Владимира Николаевича Сидоренко и Ирины Владимировны Сидоренко «Эссе на тему: Феномены проявления солнечной активности и золотой пропорции в истории России» (2-е изд. М., 2001).

    3.14.3. Демографический детерминизм (Л. Гумплович, А. Кост, Э. Дюркгейм, Д.И. Менделеев, A.A. Богданов, Р. Карнейро, О. Дуглас, Дж. Матрас, Дж. Саймон, Л. Шевалье, Н.И. Моисеев и др.)

    Популярным в XIX и XX вв. продолжал оставаться и демографический детерминизм. К демографическому фактору обращался, например, Л. Гумплович. В плодовитости людей он видел причину грабительских набегов, войн, покорения одних народов другими, а тем самым и возникновения общественных классов и государства. С расцветом общества и увеличением благосостояния его членов начинается «забота о достижении будущего благосостояния потомства путем ограничения естественного размножения народа».228 Гумплович Л. Основы социологии. СПб., 1899. С. 347.Рост населения останавливается, затем наступает его убыль. Все это порождает экономическую слабость и политический упадок, что делает общество легкой добычей тех народов, которые в силу природной плодовитости растут.

    Демографический детерминизм разрабатывался в работах французских социологов Адольфа Коста (1842 — 1901) «Принципы объективной социологии» (1899) и «Опыт народов и предложения, на нем основанные» (1900) и Анри Секретана (1853 — 1916) «Население и нравы». А. Кост утверждал, что рост численности и плотности населения полностью определяет все изменения, происходящие в сфере и политики, и экономики, и права, и религии, и технический знаний. Он зашел в своем увлечении столь далеко, что это вызвало возражения со стороны других, более считающихся с фактами, поборников демографического детерминизма.

    Отдал дань этому направлению Э. Дюркгейм. В работе «О разделении общественного труда» (1893) он видел главную причину перехода общества от механической солидарности к органической, прежде всего в росте плотности населения, а тем самым — плотности общества и увеличении его объема. «Мы не говорим, — пишет Э. Дюркгейм, — что возрастание и уплотнение обществ допускают все большее разделение труда, но утверждаем, что они обуславливают его необходимость. Это не орудие, посредством которого осуществляется разделение труда; это — определяющая причина его».229 Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод в социологии. М., 1991. С. 245.

    В России идеи демографического детерминизма отстаивал Дмитрий Иванович Менделеев (1834-1907) в работах «Заветные мысли» (Ч. 1-3. СПб., 1903-1905; М., 1995; 2 и 9 главы опубликованы: Менделеев Д.Н. К познанию России. М., 2000) и «К познанию России» (СПб., 1906; М., 2002). «...Человечество взятое в целом, — писал он, —...проникнуто инстинктивным стремлением к сохранению и развитию человеческого потомства...».230 Менделеев Д. К познанию России. 5-е изд. СПб., 1907. С. 64.Именно эта «любовь к потомству» и «привела к разделению труда и к тем неравенствам, которые неизвестны в диком животном или начальном патриархальном быте (хотя в нем уже видны на то начатки) и ведет к разделению жителей по их экономическому положению на разные классы...».231 Там же. С. 64-65.Д.И. Менделеев был противником марксизма. Но к демографическому детерминизму склонялись, как мы уже видели, и некоторые российский ученые, считавшие себя марксистами (A.A. Богданов).

    Эта концепция имеет массу сторонников и в наши дни. Она существует сейчас как самостоятельно, так и в качестве момента направления, именуемого экологическим детерминизмом (инвайронментализмом).

    Идеи демографического детерминизма развивал в работе «Подсечно-огневое земледелие среди киукуру и его значение для культурного развития в бассейне Амазонки» (1961) известный американский этнограф Роберт Карнейро. Рост населения в условиях, когда площадь земли, пригодной к обработки, ограничена, ведет к переходу к более интенсивным методам хозяйства, к соперничеству между племенами и войнам. Войны имеют своим следствием подчинение одних племен другими и возникновение данничества. В последующем подчиненные племена инкорпорируются в состав общества завоевателей. Возникают вождества.

    Идет процесс увеличения политических единиц. Как племена, так и вождества объединяются в союзы или конфедерации. Победоносные вождества возрастают в размерах и в конце концов возникают крупные завоевательные государства. Внутри этих новых обществ возникает знать. Пленников превращают в рабов. «Инкорпорация рабов в завоевательное государство завершает стратификацию общества на четыре главных класса: вождей (или королей), знать, коммонеров (рядовых общинников — Ю.С.) и рабов».232 Carneiro R.L. Slash-and-Burn Cultivation Among the Kiukuru and its Implications For Cultural Development in the Amazon Basin // Native Southamericans. Ethnology of Least Known Continent. Ed. by P.J. Lyon. Boston, 1964. P. 87.

    Сами за себя говорят названия работ датского экономиста Эстер Босеруп «Условия агрикультурного роста. Экономика аграрных изменений под давлением народонаселения» (1965) и американского этнолога Марка Натана Коэна «Пищевой кризис в преистории. Перенаселение и возникновение земледелия» (1977).

    Социолог и демограф О.Д. Дункан в работе «Социальная организация и экосистема» (1964) вводит понятие экологической экспансии. Она начинается с роста населения. Это требует увеличения количества энергии и материалов, извлекаемых обществом из внешней среды, что в свою очередь предполагает выработку новых форм организации человеческих коллективных усилий в этой области. Конечный результат — переход общества с одной стадии эволюционного развития на другую, более высокую. Как уже указывалось (2.8.4), таких стадий в концепции О.Д. Дугласа семь: от этапа бродячих групп охотников и собирателей до уровня индустриальных государственных обществ.

    Американский социолог и демограф Дж. Матрас в книгах «Народонаселение и общества» (1973) и «Введение в народонаселение: Социологический подход» (1977) настаивает на том, что в обществах любого типа рост населения влечет за собой социальные структурные изменения: дифференциацию и разделение труда, экспансию социальных границ и принятие инноваций, что имеет следствие переход с одной стадии социальной эволюцию на другую. Таких этапов в схеме Дж. Матрас, как мы уже видели (2.8.4), восемь.

    Другой американский социолог и демограф Джулиан Линкольн Саймон в работах «Экономика роста народонаселения» (1977) и «Теория народонаселения и экономического роста» (1986) выдвигает концепцию «народонаселенческого толчка» (population-push). Суть ее состоит в том, что рост населения и связанное с ним увеличение потребностей и нужд делает необходимым более интенсивный труд, что вызывает к жизни множество изобретений, прогресс техники и увеличение производительности. Эту концепцию Дж. Саймон пытается обосновать как фактами из истории Древней Греции, Рима, средневековой Европы, так и данными современности.

    Популярен демографический детерминизм и у части историков. Как писал французский историк Луи Шевалье: «Недостаточно принять во внимание, что демография является одной из составных частей социальной истории, ибо она возрождает ее главный и, как правило, забытый объект население. Демография в качестве привилегированной дисциплины должна, наконец, вступить в полные права... Лидирует демография. Единственная и незаменимая».233 Цит.: Соколова M.H. Современная французская историография. M., 1979. С. 319.Идея решающей роли демографического фактора пронизывает его работу «Трудящиеся и опасные классы Парижа в первой половине XIX века» (1958).

    Идея демографического детерминизма присутствуют в работах академика Никиты Николаевича Моисеева (1917 — 2000) «Мировоззрение современного рационализма. Введение в теорию самоорганизации» (Моисеев Н.И. Расставание с простотой. М., 1998) и «Быть или не быть... человеку» (М., 1999). Автор плохо знает исторические факты, что нисколько не мешает ему претендовать на осмысление всего пути человечества и предсказание его дальнейшей судьбы.

    3.14.4. Технический, или технологический, детерминизм (Л. Уайт, Г. Ленски, О. Тоффлер и др.)

    Мысль о том, что ведущая роль в развитии истории принадлежит технике, высказывалась довольно давно. Но окончательно концепции технического, или технологического, детерминизма оформились лишь во второй половине XX в., что было связано с началом и последующим развитием научно-технической революции.

    В предельно последовательной форме концепция технологического детерминизма была развита и изложена в книге уже знакомого нам известного американского этнолога и культуролога Л.О. Уайта «Эволюция культуры. Развитие цивилизации до падения Рима» (1959).

    Главным для Л. Уайта является понятие культуры. В отличие от других сторонников суперорганической концепции культуры он рассматривает ее не только как духовное, но и как материальное явление. Л. Уайт выделяет в культуре четыре компонента: идеологический, социологический, сентиментальный и технологический. Ведущим среди них является последний. Технологический фактор в общем виде определяет форму и содержание всех остальных. Он детерминирует и социальную систему, и философские взгляды, и общественные чувства. Изменения в технологии вызывают изменения во всех остальных секторах культуры. Технология — базис и движущая сила культурной системы.

    Важнейшим в концепции Л. Уайта является понятие энергии. Культурная система, как и биологический организм, захватывает и «запрягает» энергию с тем, чтобы ее использовать для обеспечения своего существования и развития. Уровень развития культуры определяется тем, сколько энергии она «запрягает» и использует в расчете на душу населения в год.

    Прогресс культуры выражается в увеличении пропорции отношения нечеловеческой энергии к человеческой. Или, то же самое, но лишь в другой форме: прогресс культуры выражается в увеличении числа удовлетворяющих человеческие потребности материальных благ и услуг, созданных единицей человеческого труда. Чем больше материальных благ и услуг создается единицей человеческого труда, тем больше их приходится на душу населения.

    На самом первом этапе человек использовал только энергию своего собственного организма. Он обеспечивал свое существование охотой и собирательством. Это была эра человеческой энергии. Данной технологии соответствовала определенная экономическая, а тем самым и социальная система. Существовала взаимная помощь. Люди были равны и свободны. Все были братьями.

    Крупнейшим переломом в развитии технологии, культуры в целом и общества была аграрная революция. Возникло земледелие и скотоводство. Люди «запрягли» и поставили себе на службу солнечную энергию, воплощенную в нечеловеческую биологическую форму, а именно форму животных и растений. Впервые были поставлены под человеческий контроль силы природы. Результатом этого технологического успеха было превращение племенного (tribal) общества в цивилизованное (civilsociety). Возникла частная собственность на средства производства, общественные классы, государство, города.

    Дальнейшее развитие человеческого общества Л. Уайт сколько-нибудь детально не рассматривает. Из всех последующих технологических сдвигов он упоминает выдвижение на первый план промышленности, изобретение паровой машина и вступление человечество вступило в век пара. В связи с этим он говорит о топливной (fuel) революции. В результате всего этого возникли капитализм и демократия.

    Подчеркивая определяющую роль техники, Л. Уайт в то же ни слова ни говорит о том, почему она развивается. В результате вопрос о движущих силах развития истории остается у него открытым.

    Уже известный нам (2.8.4) американский социолог Г. Ленски в книге «Власть и привилегии. Теория социальной стратификации» (1966), обращаясь к механизму развития общества, выстраивал такую цепочку детерминации: «технология — экономика — политика — распределительная система».234 Lenski G. Power and Privilege. New York, 1966. P. 436.Тем самым он фактически выступал как поборник технологического детерминизма.

    Специально вопрос о технологическом детерминизме рассматривается в его совместной с Дж. Ленски книге «Человеческие общества: Введение в макросоциологию» (1974). Авторы критикуют, с одной стороны, точку зрения, согласно которой технология объясняет почти каждую социокультурную форму, с другой, концепции, преуменьшающие или даже отрицающие важность технологии.

    Собственная их точка зрения изложена следующим образом: «В целом, современная эволюционная теория не принимает детерминистический взгляд на роль технологии: она рассматривает технологию жизнеобеспечения лишь как одну из сил в поле действия сил, которые вместе определяют общую модель социетальных характеристик. Эта позиция может быть коротко выражена в двух пунктах: 1. Технологический прогресс есть главный детерминант этого сочетания всеобщих тенденций — в населении, культуре, социальной структуре, материальных продуктах, который определяет общие контуры человеческой истории. 2. Технология жизнеобеспечения есть наиболее мощная единственная переменная, влияющая на социальные и культурные характеристики общества — не в смысле определения каждой и всякой характеристики, а в смысле определения целостного комплекса этих характеристик».235 Lenski G. and Lenski J. Human Societies: An Introduction in Macrosociology. New York, 1974. P. 103.Это, конечно, не крайний, но тем не менее технологический детерминизм. Технология — не единственный, но главный фактор развития общества.

    На неизбежно встававший вопрос о том, а чем же определяется технология и ее развитие, Г. Ленски отвечает: «Я склонен полагать, что в основе всех или большинства тенденций лежит одна, объясняющая все. Эта тенденция — рост объема информации, которой располагает человечество, особенно той, что необходима ему для воздействия на материальный мир, т.е. технология».236 Lenski G. History and Social Change // American Journal of Sociology. 1976. Vol. 82. № 3. P. 555.В результате технология сводится к сумме знаний и в качестве движущей силы истории выступает человеческий разум.

    Так же обстоит дело почти у всех, если не у всех сторонников концепций как индустриального, так и постиндустриального общества, которых принято считать техническими детерминистами. Все они говорят об огромной или даже решающей роли техники и технологии. Но как только дело доходит до вопроса о том, что лежит в основе их прогресса, то обычный ответ — накопление информации, прогресс знания, прежде всего применительно к новому и новейшему времени, разумеется, научного. Впрочем, многие при этом предпочитают говорить о развитии общества как результате взаимодействия множества факторов.

    В качестве примера можно рассмотреть хотя бы взгляды О. Тоффлера, которого очень многие исследователи характеризуют как технологического детерминиста. Он действительно много пишет о том, что технология представляет собой важнейшую силу социальных изменений. «Эти поразительные экономические факты, — подводит итоги О. Тоффлер всему сказанному им на предшествующих страницах книги «Футуршок» (1970), — приводят нас к тому, что технология является великим, ревущим двигателем перемен».237 Тоффлер А. Футуршок. СПб., 1997. С. 21.

    Но буквально через несколько страниц мы читаем: «...Если технологию можно сравнить с большим двигателем, мощным акселератором, то знания — его топливо».238 Там же. С. 25.А конечный его вывод: «Я решительно отвергаю, что я — технологический или экономический детерминист, и каждому, кто внимательно меня читает, это должно быть ясно. Я не считаю, что какая-то одна-единственная сила приводит в движение систему, будь она технологическая, экономическая, сексуальная, расовая или экологическая».239 Toffler A. Previews and Premises. New York, 1983. P. 208.

    3.14.5. Экологический детерминизм (Дж. Кларк, Дж. Стюард, М. Харрис, Э. Ле Руа Ладюри, Э.С. Кульпин и др.)

    Л. Уайт, выдвигая на первый план технику, рассматривал ее, как и всю культуру в целом, в качестве средства, при помощи которого общество приспосабливается к окружающей его природной среде. Но понятие среды не играло в его концепции сколько-нибудь существенной роли.

    Зато в построениях других исследователей, большей частью тоже из числа этнологов, оно выступило на первый план. Развиваемые ими концепции, будучи генетически связанными с географическим детерминизмом, в то же время в целом ряде аспектов отличались от него. Своеобразным связующим звеном между географическим детерминизмом и этим новым направлением были труды Ф. Ратцеля, прежде всего его работа «Земля и жизнь» (русск. переводы: Т. 1. СПб., 1905; Т. 2. 1909 и др.).

    Разрабатывая понятие внешней среды, все эти ученые исходили из данных экологии, которая, возникнув в качестве науки чисто биологической, в дальнейшем стала включать в себя и такие разделы, как социальная экология. Важнейшим понятием этой науки является категория экологической системы (экосистемы), под которой понимается единый комплекс, состоящий из множества как живых, биотических (организмы и их сообщества), так и косных, абиотических экологических компонентов. Все эти компоненты связаны между собой многообразными связями, включая причинно-следственные, обмен веществ и распределение потока энергии. Экосистемы образуют иерархию, низшими звеньями которой являются биогеоценозы, а высшим — биосфера Земли.

    Исследуя конкретную экосистему, экологи выделяют те или иные живые организмы и их сообщества в качестве центрального объекта, и тогда вся остальная совокупность экологических компонентов (включая все другие организмы и сообщества) выступает по отношению к ним как среда их обитания. Таким образом, среда включает в себя все абиотические экологические компоненты и те из биотических, которые в данном случае не выступают в качестве центрального объекта.

    Все эти понятия экологии были заимствованы частью обществоведов и положены в основу их представлений о развитии общества. В созданных ими концепциях каждый социоисторический организм выступал в качестве компонента той или иной экосистемы, а совокупность всех остальных ее элементов представала как среда его обитания. Если не все, то по крайней мере многие из этих ученых в понятие среды данного социора включали и все остальные социоисторические организмы, принадлежавшие, по их мнению, к данной экосистеме.

    Чтобы существовать, социоисторический организм должен приспособиться к среде, сбалансировать свои отношения со всеми остальными ее компонентами, прежде всего с теми, которые имеют жизненно важное для него и его членов значение. Если равновесие со средой по тем или иным причинам нарушается, то возникает кризис, который ставит под угрозу существование как социора, так и его членов. Чтобы продолжать нормальное существование, члены социоисторического организма должны принять меры к разрешению кризиса, восстановить, причем теперь на новой основе, его баланс со средой. Средство восстановления нарушенного равновесия — изменение культуры, прежде всего техники и технологии, а также и форм хозяйства. Как мы уже видели, в довольно абстрактной форме подобного рода идеи излагались в работах К. Каутского и Н.И. Бухарина (3.13.3).

    Подобного рода концепций существует множество. В одних главный упор делается на среду. Основная их идея заключается в том, что в основе изменения общества лежат изменения окружающей среды, прежде всего природной. Такие концепции характеризуются обычно как экологический детерминизм, средовой детерминизм. Другое название — environmentalism (от англ. environment— среда), что по-русски чаще всего передается как энвайронментализм, хотя правильно было бы — инвайронмептализм.

    В других концепциях природная среда и технология (или природная среда и хозяйство) в целом выступают как во многом равноправные факторы, взаимодействие которых и обеспечивает развитие общества. Еще в ряде концепций в качестве решающей силы выступает технология или даже хозяйство либо экономика в целом. Но всегда при этом и технология, и хозяйство или экономика в целом рассматриваются как способы приспособления к среде.

    Иногда в некоторых концепциях ко всем названным выше факторам добавляется и демографический, и ему тогда нередко отводится ведущая роль. Рост населения требует увеличения количества энергии и ресурсов, поступающих в общество из внешней среды, ведет к нарушению равновесия между ним и средой. Чтобы обеспечить такой приток и восстановить равновесие, необходимо развитие техники, изменение системы хозяйства, а нередко и всей социальной организации. В результате рост населения дает толчок к развитию общества. Пример такого подхода был уже приведен в разделе о демографическом детерминизме — это концепция «экологический экспансии» О. Дугласа.

    Английский археолог Джон Грэм Дуглас Кларк (1907 — 1995) в книге «Доисторическая Европа: Экономический очерк» (1952; русск. перевод: М., 1953) придерживался взгляда, что «экономика всякого общества в любое время неизбежно является продуктом какого-то установившегося соотношения между состоянием культуры и окружающей природой».240 Кларк Дж. Г Д. Доисторическая Европа. Экономический очерк. М., 1953. С. 19.Это равновесие может быть нарушено в результате изменения природных условий, роста населения или культурных перемен. Чтобы его восстановить, необходимы изменения в экономике. Именно так он объясняет переход населения Европы от «доистории» к «истории».

    Провести грань между всеми этими концепциями трудно: они незаметно переходят друг в друга. Поэтому нередко все концепции, в которых в качестве если не единственного, то важного фактора развития общества выступает среда, характеризуют как экологический детерминизм.

    Примером не столько средового, сколько техно-средового детерминизма может послужить концепция уже упоминавшегося выше американского этнолога Дж. Стьюарда, изложенная в его книге «Теория культурных изменений. Методология многолинейной эволюции» (1955). Сам автор отмежевывается и от географического, и от средового (инвайронментального) детерминизма, предпочитая называть свое учение культурной экологией. Другой американский этнолог Марвин Харрис в книге «Подъем антропологической теории. История теорий культуры» (1968) называет свою концепцию техно-экономо-экологическим или демо-техно-экономо-экологическим детерминизмом.

    Идея хозяйственно-экологического детерминизма была заимствована у зарубежных ученых и некоторыми отечественными этнографами. Пример — книга Софьи Александровны Маретиной «Эволюция общественного строя у горных народов Северо-Восточной Индии» (М., 1980). «В Северо-Восточной Индии, — говорится в ней, — хозяйство горных народов как сфера их общественной организации составляет одно из звеньев цепи «среда — хозяйство — социальная структура». Хозяйство в значительной степени определяется возможностями среды и в свою очередь оказывает активное воздействие на последнюю. Нарушение привычного баланса между ними незамедлительно сказывается на всей общественной структуре, которая именно от этой хозяйственной базы получает основной импульс для трансформации».241 Маретина С. А. Эволюция общественного строя у горных народов Северо-Восточной Индии. М., 1980. С. 41.

    Поборниками всех вариантов экологического и техно-экологического детерминизма были чаще всего этнологи, которые имели дело с небольшими по размеру демосоциальными организмами. Поэтому все подобного рода подходы развивались в рамках т.н. экологической (инвайронментальной) антропологии, или этнической экологии.

    Но и историки не остались в стороне. Подход очень близкий к экологическому развивается в работах французского историка Эмманюэля Ле Руа Ладюри «Крестьяне Лангедока» (1966) и «История климата с 1000 года» (1967; русск. перевод: Л., 1971). Попытку использовать своеобразный вариант хозяйственно-экологического детерминизма для объяснения истории геосоциальных организмов мы находим в работах российских востоковедов Э. С. Кульпина «Человек и природа в Китае» (М., 1990), «Социоестественная история: Предмет, метод, концепция» (М., 1992), «Путь России» (М., 1995), «Бифуркация Запад-Восток» (М., 1996) и Дмитрия Борисовича Прусакова «Природа и человек в Древнем Египте» (М., 1999) и др.

    3.14.6. Классический волюнтаризм (Т. Карлейль, П.Л. Лавров, Н.В. Шелгунов, X. Ортега-и-Гассет, К. Поппер, Л. Мизес и др.)

    Взгляд, согласно которому развитие истории определяется разумом и волей отдельных людей, исчезнувший или, точнее, оттесненный на задний план в результате великих потрясений конца XVIII — начала XIX вв. в последующем вновь начал обретать влияние. Одним из крупнейших апологетов исторического волюнтаризма в XIX в. был британский мыслитель Томас Карлейль (1795 — 1881), автор книги «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1841; послед. русск. изд.: Карлейль Т. Теперь и прежде. М., 1994).

    «...Всемирная история, — писал он, — история того, что человек совершил в этом мире, есть, по моему разумению, в сущности, история великих людей, потрудившихся здесь, на Земле... Все, содеянное в этом мире, представляет, в сущности, внешний материальный результат, практическую реализацию и воплощение мыслей, принадлежащих великим людям, посланным в этот мир. История этих последних составляет поистине душу всей мировой истории».242 Карлейль Т. Герои, почитание героев и героическое в истории // Т. Карлейль. Теперь и прежде. М., 1994. С. 6.

    Однако никто из приверженцев волюнтаристического взгляда на историю не мог выдержать его до конца последовательно. Не представлял исключения и Т. Карлейль. В той же самой книге он писал и о том, что великие люди были призваны своим временем, что они осуществляли то, к чему стремилась вся масса людей.243 Там же. С. 6, 15.Тем самым он фактически признавал, что существуют какие-то объективные факторы, обусловливавшие характер эпохи и желания масс людей. Но рассматривать эти факторы он не пожелал, ибо в таком случае его концепция рухнула бы.

    То же противоречие пронизывает работу уже упоминавшегося русского мыслителя П.Л. Лаврова «Исторические письма» (1868 — 1869 — 1891; послед. изд.: Лавров П.Л. Философия и социология. Т. 2. М., 1965). С одной стороны, он пишет, что «...Как ни мал прогресс человечества, но и то, что есть, лежит исключительно на критически мыслящих личностях; без них он безусловно не возможен; без их стремления распространить его он крайне не прочен».244 Лавров П.Л. Исторические письма // Избр. соч. на социально-политические темы. Т. 1. М., 1934. С. 227.С другой стороны, он же вынужден признать, что «культура общества есть среда, данная историей для работы мысли и обусловливающая возможное для этой работы в данную эпоху с такой же неизбежностью, с каковой во всякое время ставит пределы этой работе неизменный закон природы».245 Там же. С. 244.

    В результате он оказывается в своеобразном кругу: культура.обусловливает мысль, а последняя изменяет культуру. «История мысли, обусловленной культурой, в связи с историей культуры, изменяющейся под влиянием мысли, — вот вся история цивилизации», — таков его конечный вывод.246 Там же.

    Но особо противоречивыми в этом отношении являются взгляды русского публициста и общественного деятеля Николая Васильевича Шелгунова (1824 — 1891). В своей статье «Историческая сила критической личности», представляющей отклик на «Исторические письма» П.Л. Лаврова, он, полностью признавая правоту последнего, писал: «Но так как историю ведет лишь умственный элемент человечества, а представителями умственного элемента являются те счастливцы, которые «куплены ценою прогресса», то ясно, что и будущий прогресс ведут они, и личность их является руководящей и двигающей силой».247 Шелгунов Н. В. Историческая сила критической личности // Соч.. 2-е изд. Т. 2. СПб., 1895. С. 414.Это было сказано в 1870 г.

    Но двумя годами раньше Н.В. Шелгунов в работе «Социально-экономический фатализм» утверждал: «Социально-экономический фатализм есть сила роковая: ничто не может устоять против нее: как она вела человечество до сих пор, так поведет она его вперед в будущем».248 Социально-экономический фатализм // Там ж. С. 254.И не следует думать, что за эти два года его взгляды кардинально изменились. Через два года после отклика на книгу П.Л. Лаврова, в котором отстаивался волюнтаризм, появилась его статья «Фатализм исторического процесса». «... Прогресс, — говорилось в ней, — к сожалению, идет не путем сознания. Люди, стоящие во главе так называемых исторических событий, так же мало знают, что им делать, как и покорные люди, которыми они повелевают... Людская бессознательность исключала до сих пор возможность другого прогресса, кроме фаталистического».249 Шелгунов Н. В. Фатализм исторического процесса // Соч. 2-е изд. Т. 1. СПб., 1895. С. 490. 230 История философии. Т. 4. М., 1959. С. 40.

    Таким образом, во взглядах Н.В. Шелгунова причудливо сочетались такие взаимоисключающие представления о ходе истории, как волюнтаризм и фатализм. И, по-видимому, ни тот, ни другой взгляд полностью его не удовлетворяли, в особенности волюнтаристский. Отсюда его метания. Собственно волюнтаризм как его самого, так и П.Л. Лаврова, был обусловлен одной единственной причиной — стремлением обосновать необходимость активной революционной деятельности в условиях, когда не было массового революционного движения.

    Обычно к числу сторонников волюнтаристического взгляда на историю относят и такого видного русского мыслителя, как Николай Константинович Михайловский (1842 — 1904), чаще всего ссылаясь при этом на его работу «Герои и толпа» (1882. Соч. Т. 2. СПб., 1896; Избр. труды по социологии. Т. 2. СПб., 1998). Но ее содержание не дает оснований для такого вывода.

    Как подчеркивает сам Н.К. Михайловский, в этой работе он не рассматривает вопрос о роли личности в истории. В центре внимание его отношение между толпой, массой и человеком, под влиянием которого она находится и за которым следует. И ту проблему он поставил и исследовал за 8 лет до появления книги Габриэля Тарда (1843 —1904) «Законы подражания» (1890), которому обычно отдают приоритет.

    Один из историков философской мысли, стремясь доказать волюнтаризм Н.К. Михайловского, ссылается на одно из мест в другой его работе, где, как этот автор утверждает, говорится, что ставить человека в зависимость от необходимости, закономерности общественного развития «значит унижать его человеческое достоинство, превращать его в машину, которая не ведает, что творит».250 Такая мысль действительно изложена на этой странице данной работы и процитированные слова на самом деле взяты оттуда, но только эта идея принадлежит вовсе не Н.К. Михайловскому. Он просто излагает чужой взгляд, а затем подвергает его критике.251 См. Михайловский Н.К. Аналитический метод в общественных науках // Соч.. Т. 1. СПб. 1896. С. 367.

    Собственные взгляды Н.К. Михайловского на роль личности в истории лучше всего изложены в его статье «Граф Бисмарк» (1871). «История, — писал он, — управляется общими постоянными законами, но не они составляют прямую, непосредственную причину человеческих действий. Человек действует под напором той сети условий, среди которых ему приходится жить, а эта сложная, постоянно в известных пределах колеблющая, постоянно изменяющаяся, то отливающая, то приливающая сеть подчинена общим, простым и постоянным законам. И независимость человека от общих законов истории, и его зависимость от ближайшего сочетания причин — относительны. С одной стороны, есть в истории течения, с которыми человеку, будь он семь пядей во лбу, бороться невозможно. С другой, человек, получив причинный толчок от данной комбинации фактов, становится к ней сам в положение причинного деятеля и может влиять на нее более или менее сильно. Сознательная деятельность человека есть такой же фактор истории, как стихийная сила почвы или климата. Общие, простые и постоянные исторические законы намечают пределы, за которые деятельность личности ни в коем случае преступить не может... Общими законами истории определяется тот порядок, в котором исторические фазисы следуют друг за другом. В этом отношении все тянущие в разные стороны усилия отдельных личностей в среднем выводе и в окончательном результате нейтрализуются. Но не то мы видим в отношении скорости, с которой исторические фазисы идут друг другу на смену. Здесь главным образом и сказывается значение индивидуальной деятельности. Бессильная вырыть новое русло для истории, личность может, однако, при известных условиях временно запрудить историческое течение или ускорить его быстроту... Итак, то обстоятельство, что в истории время от время являются личности, накладывающие свою индивидуальную печать, вовсе не противоречит законосообразности истории: общие законы заведуют порядком исторического движения, личности влияют на его скорость... Для того, чтобы личность могла давать тон истории, набросить свой личный колорит на эпоху, требуется, разумеется, чтобы она сама попала в тон, чтобы было нечто общее между ее задачами и средой, в которой ей приходится действовать».252 Михайловский Н.К. Граф Бисмарк // Соч.. Т.6. СПб., 1897. С. 101-102.

    Волюнтаризма здесь нет. Единственное, в чем можно упрекнуть Н.К. Михайловского, так это в том, что говоря о объективных движущих силах истории, он ни в этой, ни в других своих работах ничего конкретного сказать о них не может. Будучи уверен в их существовании, он ничего о них не знает.

    Отмеченная выше непоследовательность во взглядах характерна не только для Т. Карлейля, П.Л. Лаврова и Н.В. Шелгунова, но и вообще почти для всех мыслителей, которые либо прямо отстаивают волюнтаризм, либо так или иначе склоняются к нему.

    При всей сумбурности и противоречивости взглядов Фридриха Ницше (1844 — 1900) на историю в них отчетливо пробивается струя волюнтаризма. Критикуя взгляд, согласно которому в центре внимания историка должны быть массы и законы их движения, Ф. Ницше в работе «О пользе и вреде истории для жизни» (1874; мн. русск. переводов) писал: «Массы представляются мне достойными внимания только в трех отношениях: прежде всего, как плохие копии великих людей, изготовленные на плохой бумаге со стертых негативов, затем, как противодействие великим людям и, наконец, как орудия великих людей; в остальном же побери их черт и статистика!».253 Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Соч. в 2-х т. Т. 1. М., -1990. С. 219.

    Эклектическая смесь волюнтаризма и провиденциализма обнаруживается в труде итальянского философа, историка и публициста Бенедетто Кроче (1866 — 1952) «Теория и история историографии» (1915; русск. перевод: М., 1998).

    Из мыслителей XX в. к волюнтаристическому пониманию истории склонялся Хосе Ортега-и-Гассет (1883—1955). «В хорошо организованном обществе, — писал он в работе «Восстание масс» (1930), — масса не действует сама по себе. Такова ее роль. Она существует для того, чтобы ее вели, наставляли и представительствовали за нее, пока она не перестанет быть массой или, по крайней мере, не начнет к этому стремиться. Но сама по себе осуществлять это она неспособна. Ей необходимо следовать чему-то высшему, исходящему из избранных меньшинств. Можно сколько угодно спорить, кем должны быть эти избранные, но то, что без них — кем бы они ни были — человечество утратит основу своего существования, сомнению не подлежит, хотя Европа вот уже столетие, подобно страусу, прячет голову под крыло в надежде не видеть очевидного. Это не частный вывод из ряда наблюдений и догадок, а закон социальной «физики», под стать Ньютоновым по своей непреложности».254 Ортега-и-Гассет X. Восстание масс // X. Ортега-и-гассет. Избранные труды. М., 1997. С. 110.И конечно же испанский философ не может, как и большинство поборников волюнтаризма в истории, быть последовательным. Великие люди, по его мнению, чтобы добиться успеха, должны слышать «подземный гул истории».255 Там же. С. 98.

    Согласно точке зрения уже известного нам К. Поппера, заниматься поисками действующих в истории сил могут только сторонники историцизма — направления абсолютно несостоятельного.256 Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993. С.55-56.И сам он этим не занимается. Но полностью обойтись без каких-либо представлений о факторах исторического развития невозможно. И К. Поппер, сам того четко не осознавая, высказывается по этому вопросу.

    Одно из практически предлагаемых им решений — волюнтаризм. К. Поппер возмущен историцизмом, который «близок к вере в социальные и политические чудеса, отрицая за человеческим разумом силу сотворения более разумного мира».257 Там же. С. 60-61.В пику историцистам он провозглашает: «Будущее зависит от нас, и над нами не довлеет никакая историческая необходимость».258 Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1. М., 1992. С. 31.Вот как он характеризует взгляд на историю своего единомышленника. «Он верит, что человек — хозяин своей судьбы и что мы можем влиять на историю или изменять ее соответственно с нашими целями, подобно тому, как мы уже изменили лицо земли. Он не верит, что эти цели навязаны нам условиями или тенденциями истории, но полагает, что они выбираются или даже создаются нами самими, подобно тому, как мы создаем новые идеи, новые произведения искусства, новые дома или новую технику».259 Там же. С. 53-54.

    Но вполне понятно, что волюнтаристическую точку зрения он не может провести до конца последовательно. «...Наши институты и традиции, — пишет К. Поппер в другом месте той же самой работы, — не есть дело Бога или природы, а представляют собой результаты человеческих действий и решений и изменяются под их влиянием. Однако это не означает, что все они сознательно спроектированы и их можно объяснить на основе человеческих потребностей, ожиданий или мотивов. Наоборот, даже те институты, которые возникают как результат сознательных и преднамеренных человеческих действий, оказываются, как правило, непрямыми, непреднамеренными и часто нежелательными побочными следствиями таких действий».260 Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 2. М., 1992. С. 111.И далее К. Поппер подвергает критике один из вариантов волюнтаризма — концепцию заговора.

    Из числа более или менее последовательных сторонников волюнтаризма можно назвать, пожалуй, только Л. фон Мизеса. В своей книге «Теория и история. Интерпретация социально-экономической эволюции» (1957; русск. перевод: М., 2001) он исходит из того, что история складывается из действий индивидов, которые всецело определяются идеями. Сами же идеи — не производимы ни от чего. Они — целиком создание индивидов. Но большинство индивидов являются заурядными людьми. «Они не имеют собственных мыслей; они только воспринимают. Они не создают новых идей; они повторяют то, что слышали и подражают тому, что видели. Если бы мир был населен только такими людьми, то не существовало бы никаких изменений и никакой истории».261 Мизес Л.фон. Теория и история. Интерпретация социально-экономической эволюции. М., 2001. С. 139.Новые идеи создаются отдельными выдающимися людьми — пионерами и лидерами, которым подражает и за которыми идет большинство.

    Но Л. фон Мизес — редкое исключение. В целом же идеи классического волюнтаризма сейчас никто сколько нибудь подробно обосновать даже и пытается. Высказавшись в пользу такого подхода истории, автор обычно на последующих страницах сам себя опровергает. Все современные исследователи, специально обращающиеся к проблеме роли личности в истории, обычно выступают против волюнтаризма. В качестве примера можно привести книгу известного американского философа Сидни Хука (1902 — 1989) «Герой в истории» (1943; 1955; русск. перевод одного раздела: «Если бы» в истории // Thesis. Вып. 5. М., 1994.) с очень характерным подзаголовком «Исследование ограничений и возможностей».

    3.14.7. Конспиративистский вариант волюнтаризма (концепции заговора от С.А. Нилуса до Е.Т. Гайдара)

    Своеобразный вариант исторического волюнтаризма — различного рода представления о причинах исторических событий, которые можно объединить под название конспиративистских, или конспиралогических (от лат. conspiratio— заговор). Суть этих представлений заключается в том, что если не все, то большинство важных исторических событий происходит в результате решений, втайне задуманных и принятых небольшой группой людей.

    На первых порах сторонники такой точки зрения не ставили своей целью создать целостную концепцию исторического развития. Они пытались либо объяснить таким образом те или иные исторические события, либо свалить вину за них на ту или иную группу людей. А иногда целью было просто возбудить ненависть к той или иной или партии, тому или иному движению, той или иной человеческой группе. Разумеется, все это вполне могло совмещаться.

    Трудно сказать, когда именно появилась концепция заговора. Во всяком случае, еще в 1782 г. аббат Ф. Лефранк опубликовал книгу «Тайны революций, разоблаченные при помощи франкмасонства, и заговор против католической церкви». Вскоре после начала революции во Франции профессор Эдинбургского университета Дж. Робинсон в книге «Доказательства заговора против всех религий и правительств Европы» обявил это событие результатом заговора прежде всего масонов. Аббат Огюстен Барриэль, бежавший от революции в Англию, в пятитомном опусе под названием «Записки об истории якобинства» (1800) уверял, что она произошла в результате антихристианского заговора во главе с Вольтером, антимонархического заговора Ш.Л. Монтескье и Ж.-Ж. Руссо и, наконец, заговора против общественного строя, подготовленного орденом масонов и его филиалом орденом иллюминатов.262 См.: Черняк Е.Б. Западноевропейское масонство XVIII века // ВИ. 1981. № 12; Он же. Невидимые империи. Тайные общества строго и нового времени на Западе. М., 1987. С. 127-136.

    Затем подобного рода сочинения пошли потоком. В них результатом заговоров масонов и иллюминатов объявлялись и Реформация, и Английская революция, и, разумеется, Великая Французская революция. Затем появился миф о тайных революционных союзах — карбонариях, бланкистах, анархистах, ставящих своей целью путем зловещих заговоров взорвать основы европейской цивилизации. Этот миф был распространен на деятельность I Интернационала, который, располагая неизвестно откуда взятыми гигантскими суммами денег, готовит в союзе с другими врагами порядка грандиозный взрыв и время от времени назначает восстания в разных странах.

    Вера во всемирный заговор имела самое широкое хождение среди крайних правых кругов многих стран Европы, прежде всего Франции, в течение почти всего XIX в. И в числе его вдохновителей и организаторов все чаще начали называться евреи.

    Именно во Франции были созданы печально знаменитые «Протоколы сионских мудрецов». Они были состряпаны между 1897 и 1899 годами в Париже заведующим заграничной агентурой Департамента полиции МВД России Петром Ивановичем Рачковским (1853—1911) и его сотрудниками. Впервые опубликованы они была в России в начале XX в. Наиболее известным их публикатором был православный писатель-мистик Сергей Александрович Нилус (1862 — 1929). Последний перевел их с французского языка и включил во второе и последующее издание своей книги «Великое в малом и Антихрист как близкая политическая возможность» (1905; 1911) и в книгу «Близ есть, при дверех» (1917).

    Протоколы выдавались за дословную запись 24 тайных встреч глав мирового еврейского заговора, целью которого было разрушение всех государств и создание на их развалинах всемирной еврейской империи во главе с властителем из дома Давидова. Для достижения первой задачи предлагалось умело использовать парламент, либерализм, масонство, а также такие растлевающие учения, как дарвинизм, марксизм, ницшеанство.

    Как следовало из протоколов, именно «сионские мудрецы» стояли за всеми беспорядками в истории, включая Великую Французскую революцию. Ими были организованы все политические убийства и крупные забастовки. Они повышают цены и тем вызывают недовольство масс, разжигают классовую борьбу, спаивают рабочих, распространяют инфекционные заболевания и т.п., вообще создают обстановку хаоса.

    Фальшивка по замыслу создателей была направлена прежде всего против демократического и революционного движения. Его пытались скомпрометировать, выдав за махинации мировых еврейских заговорщиков. Но она была подхвачена главным образом антисемитами.

    В России «Протоколы» первоначально не пользовались большим успехом. Так продолжалось до революции 1917 г. и гражданской войны, когда они начали усиленно пропагандироваться белогвардейцами. Русский офицерский корпус всегда отличался антисемитизмом, в годы же гражданской войны антисемитизм белых офицеров достиг патологического размаха.263 См.: Кенез П. Идеология белого движения // Гражданская война в России: Перекресток мнений. М., 1994. С. 104.Фанатичным поклонником «Протоколов» был, в частности «верховный правитель российского государства» адмирал Александр Васильевич Колчак (1873 — 1920). Именно с подачи русских белогвардейцев известность этой фальшивки стала мировой. «Протоколы» были переведены на многие языки и получили самое широкое распространение, особенно в Германии. В этой стране к 1933 г. они были изданы более 30 раз миллионными тиражами. После прихода Гитлера к власти «Протоколы» были включены в школьные программы.

    В 20 — 30-х годы на Западе появилось множество книг, в которых пропагандировались «Протоколы» и в самых разных вариантах разрабатывались идеи всемирного заговора. Одна из довольно известных — сочинение Несты X. Вебстер «Всемирная революция. Заговор против цивилизации» (1921; русск. перевод: Киев, 2000). Особую популярность эта идея получила в среде белой русской эмиграции. Пример -вышедшая двумя выпусками в 1928 и 1930 гг. и дважды переизданная сейчас у нас книга известного черносотенца Николая Евгеньевича Маркова (1866 — 1945) «Войны темных сил» (М., 1993; 2002).

    В более утонченном варианте всемирный заговор превращается из еврейского в масонский, точнее в еврейскомасонский («жидомасонский»). Фантазии борцов против «жидомасонов» не было предела. Масоны убили Александра I, организовали Крымскую войну, а затем и Первую мировую войну. Русская революция была задумана масонами разных стран, среди которых были лорд Мильнер (представитель интересов Ротшильда), германский банкирский дом Вартбурга, американские банкиры Шифф и Кун, финансировавшие Троцкого, видный германский дипломат (в последующем -министр иностранных дел) Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, которые снабжали деньгами Парвуса и через него Ленина. Согласно этой версии именно под давлением международного масонства германское правительство разрешило проезд Ленина из Швейцарии через Германию в Россию. Более чем забавный вариант заговорщической концепции содержится в недавно опубликованных у нас книгах Энтони Саттона «Как Орден организует войны и революции» (М., 1995) и «Уолл-Стрит и большевицкая революция» (М., 1998).

    Концепцию заговора, применительно к Октябрьской революции 1917 г. в России, отстаивал Л. фон Мизес в сочинении «Запланированный хаос» (1949; русск. перевод: Мизес Л. фон. Бюрократия. Запланированный хаос. Антикапиталистическая ментальность. М., 1993).

    Концепции заговора отдал дань Александр Исаевич Солженицын в книге «Ленин в Цюрихе» (Paris, 1975). В качестве тайного подстрекателя двух русских революций выступает у него уже упоминавшийся Парвус. Именно через него был осуществлен сговор между имперской Германией и русским эмигрантом Ульяновым, в результате которого рухнула старая Россия. Как неоднократно утверждает А.И. Солженицын, будучи реализацией привозного учения, Октябрьская революция была чуждой русскому народу, который в массе своей был против нее. Советская власть смогла восторжествовать вопреки воле народа только потому, что опиралась на штыки иностранцев: латышей, венгров, китайцев и т.п.264 Солженицын А. Публицистика. Т. 1. Ярославль. 1995. С. 70, 77, 119, 329, 339, 389 и др.

    В действительности все обстояло с точностью до наоборот. Октябрьская революция была великим народным движением. Большевики смогли победить в гражданской войне только потому, что пользовались поддержкой подавляющего большинство народа. Это признавали все политики того времени. Дейвид Ллойд Джордж (1863 — 1945) — один из организаторов иностранной интервенции против Советской России — писал: «Когда стало ясно, что их (белых — Ю.С.) стремление к власти обречено на неудачу и что русский народ окончательно отдает свои симпатии большевистскому режиму, наш уход стал неизбежным».265 Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. 6. М., 1938. С. 98.

    А вот к белым отношение было прямо противоположным. «Как сказано, — писал ярый поборник белого дела князь E.H. Трубецкой, — меня поражала та ненависть, которая окружала добровольческую армию во всех местах, где приходилось ее наблюдать: в Киеве, в Одессе, в Крыму, в Новороссийске, в Екатеринодаре».266 Трубецкой E.H. Из прошлого. Томск, 2000. С. 279.А вот что говорил в 1920 г. генерал Петр Николаевич Врангель, ставший к тому временем главнокомандующим белыми вооруженными силами Юга России известному политическому деятелю Василию Витальевичу Шульгину: «Я отлично понимаю, что без помощи русского населения нельзя ничего сделать...Политику завоевания России надо оставить... Ведь я же помню... Мы же чувствовали себя как в завоеванном государстве... Так нельзя... Нельзя же воевать со всем светом...».267 См.: Шульгин В.В. Дни. 1920. М., 1990. С. 463.Белые могли вести войну с красными несколько лет, только опираясь на иностранную поддержку. Но и это им не помогло. Они были наголову разгромлены.

    Заговорщиками и бандитами были, по мнению А.И. Солженицына, не только Ленин и Троцкий. Захват власти тоталитарными бандами имел место в Северном Вьетнаме, Никарагуа, на Кубе, где они оккупировали страны и поработили народы.268 См. Солженицын А. Публицистика. Т. 1. Ярославль, 1995. С. 226, 270, 321-322, 334, 291, 322, 358, 364-365, 389 др.При этом он никак не объясняет, каким же образом шайка, захватившая власть в Северном Вьетнаме, сумела не только полностью разгромить более чем миллионную армию южновьетнамского режима, но и нанести тяжелейшее поражение самой могущественной империалистической державе мира — США. Все это было бы смешно, если бы не было так грустно. Автор статьи «Жить не по лжи» (1974) в указанных и иных работах, появившихся после замечательного «Одного дня Ивана Денисовича», изолгался до предела.

    Во время перестройки и в постсоветский период в стране возникло довольно разношерстное движение, которое именует себя и патриотическим, и националистическим. Я буду называть его просто националистическим. И оно взяло на вооружение все эти конспирологические мифы, причем в большинстве случаев с упором на антисемитизм. «Протоколы сионских мудрецов» были напечатаны в журналах «Кубань» (1991) и «Молодая гвардия» (1993), вышли несколькими отдельными изданиями (1990, 1991, 1993, 1994) и в составе книг С. А. Нилуса (1994, 1996). Сравнительно недавно увидела свет книга доктора экономических наук Олега Анатольевича Платонова «Терновый венец России. Загадка сионских протоколов» (М., 1999), в которой на нескольких сотнях страниц «доказывается» подлинность этой совершенно явной фальшивки.

    Появилась масса и других книг, в которых на все лады перепевается концепция мирового заговора. Этим заговором стала объясняться в частности и перестройка, и крушение Советского Союза. Различие лишь в том, что в одних сочинениях развал СССР приписывается действиям «жидомасонов», в других — западных спецслужб, прежде всего ЦРУ. Впрочем, эти версии не исключают друг друга: ведь эти спецслужбы вполне могли выполнять волю «жидомасонов».

    Желающих подробнее ознакомиться с положением дел в этой весьма далекой от всякой науки сфере, могу отослать к обстоятельной монографии Вардана Эрнестовича Багдасаряна ««Теория заговора» в отечественной историографии второй половины XIX—XX вв.» (М., 1999). Я же беру из этого мутного потока наугад: Иоанн (митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский). «Борьба за Россию» (Саратов, 1993); Он же. «Самодержавие духа. Очерки русского самосознания» (Саратов, 1995); O.A. Платонов «Терновый венец России. Тайная история масонства. 1731 — 1996». (Изд. 2-е испр. и доп. М., 1996); Он же. «Тайная история России. XX век» (М., 1996); В.В. Жириновский «Последний удар по России» (М., 1995; 1998); Юрий Козенков. «Голгофа России. Завоеватели: Краткая хроника преступлений мирового сионизма, масонства и Запада против России. От Петра I до Сталина». М., 2001.

    В названном выше сочинении В.В. Жириновского утверждается, что убийство Александра II, Февральская и Октябрьская революции 1917 г., репрессии 30-годов в СССР, смерть Сталина (он, оказывается, был умерщвлен потомком хазарских ханов Раввином всея Руси Л. Кагановичем и его двоюродным братом полуиудеем Л. Берия), Чернобыльская катастрофа, приход к власти Горбачева, который был потомком иудейского пророка Моисея, решение о роспуске СССР, принятое в Беловежской пуще, и другие события представляют собой не что иное, как реализацию принятого в августе 1871 г. «Верховным советом» из одиннадцати масонов («Величайших светильников мира») под руководством Верховного Первосвященника Всемирного франкмасонства Альберта Пайка (Лиммуда Энсоффа) — программы установления масонского и сионистского господства над всем миром. Как известно, вклад В.В. Жириновского в науку получил высокую оценку. По представлению Специализированного совета социологического факультета МГУ ВАК России присвоил ему ученую степень доктора философских наук.

    Отдал дань концепции заговора и другой доктор философских наук — Г.А. Зюганов. Поставив в одной из статей вопрос о том, кто разрушает Россию, он отмечает, что на этот вопрос обычно дают три ответа. Первый состоит в том, что это делает нынешнее руководство России во главе с Ельциным. Но более проницательные люди указывают, что Ельцина нельзя считать самостоятельной политической фигурой, что «скорее он похож на марионетку, ниточки от которой тянутся за океан».269 См.: Зюганов Г. Русский вопрос // СР. 03.07.1993.Это — второй ответ. Люди, еще более глубоко понимающие, считают, что дело не в самих по себе США. Все дело в «вожделении международной финансовой олигархии, в руках которой политическая, военная и экономическая мощь Америки служит просто-напросто орудием достижения их корыстных клановых интересов и целей. Космополитическая элита зарубежного капитала — вот настоящий дирижер русской смуты».270 Там же.

    «Все три ответа, — пишет Г.А. Зюганов, — несомненно, верны».271 Там же.Но эти три структуры (правящий в России режим, Запад и транснациональный банковско-финансовый капитал) в конечном счете лишь послушные ретрансляторы агрессивной и непримиримо антирусской политики людей, одержимых мыслью создать сверхнациональные органы политического, экономического и военного руководства. «Эта маниакальная идея имеет давнюю историю, тесно связанную с развитием тайных политических обществ, религиозных сект и мистических верований».272 Там же.

    Эту идею Г.А. Зюганов развивает и в последующих работах. Он снова и снова пишет о резкой активизации транснациональных, космополитических сил, стремящихся создать геополитическую форму мирового сверхгосударства, о закулисных вдохновителях глобальной геополитической диверсии против России, о трех этапах организованной ими операции по демонтажу СССР и т.п.273 См.: Зюганов Г.А. Уроки жизни. М., 1997. С.20-21, 40-43 и др. 271 Зюганов Г.А. Россия и современный мир. М., 1995. С. 15. 273 Зюганов Г.А. Уроки жизни... С. 66.

    Выше мы уже видели, что Г.А. Зюганов принимает идеи геополитики. Теперь выясняется, что он не чужд и концепции заговора. Конечно, это — противоречие, но оно присуще построениям самого Г.А. Зюганова. Его взгляды на общество и историю представляют смесь, в которой чего только нет. Он хвалит Н.Я. Данилевского за то, что он «подверг критике главный эволюционистский принцип исторической науки, предполагающий последовательное, прогрессирующее развитие человечества от низших культурных форм к высшим»274, восторгается взглядами К.Н. Леонтьева275, объявляет выдающимся вкладом в общественную науку учение Л.Н. Гумилева 276 Зюганов Г.А. Россия и современный мир... С. 16-17., считает необходимым обратиться к сочинениям русских религиозных философов B.C. Соловьева, H.A. Бердяева, С.Н. Трубецкого, E.H. Трубецкого, П.А. Флоренского и С.Н. Булгакова.277 Там же. С. 15.Единственное, что у него отсутствует, — материалистические полимание истории.

    Справедливости ради следует отметить, что в самых последних своих статьях Г.А. Зюганов дает значительно более объективный анализ положения как в России, так и в мире. О геополитике если и упоминается, то лишь бегло, и практически отсутствует концепция заговора.278 Зюганов Г. Балканский кризис в зеркале российской смуты // СР. 06.04.1999.Однако он по-прежнему продолжает демонстрировать свою явную симпатию православию, стараясь создать что-то очень похожее на «православный марксизм».279 См.: Нам заповедана Россия // СР. 11.3.1999.

    От националистов не отставали и люди, которые рекламировали себя как демократы. Но как показали их и слова, и дела, таковыми они не были. Невозможно назвать демократами людей, которые с восторгом приветствуют разгон и расстрел парламента, с ненавистью и презрением относятся к народу, славят рабство, крепостничество и колониализм, истребление коренного населения Америки, кровавые расправы с рабами, крестьянами и рабочими, обливают грязью А.Н. Радищева, декабристов, В.Г. Белинского, А.И. Герцена и одновременно восхваляют A.A. Аракчеева, К.П. Победоносцева, П.А. Столыпина, осуждают великих русских писателей за то, что они писали об «униженных и оскорбленных» вместе того чтобы воспевать купцов и фабрикантов, преклоняются перед Франко и Пиночетом и страстно желают восстановления самодержавной монархии, оплевывают советских солдат, защищавших родину, и поднимают на щит предателей (Власова, Пеньковского и др.), а также призывают ставить в России памятники фашистским убийцам и насильникам, борются против науки и активно навязывают все виды мракобесия, занимаются пропагандой расизма и рекламой национализма.280 Подробнее об этом см.: Семенов Ю.И. Россия: Что с ней случилось в двадцатом веке // Российский этнограф. Вып. 20. М., 1993; Он же. Россия: Что с ней было, что с ней происходит и что ее ожидает в будущем. М., 1995.Я буду называть их буржуафилами.

    Буржуафилы тоже всячески пропагандируют идею заговора. Как утверждают многие из них, Октябрьская революция была совершена кучкой авантюристов по заданию германского генерального штаба и на немецкие деньги. И говорят это не только журналисты. Концепцию заговора отстаивают люди, имеющие ученые степени и звания.

    Примером может послужить Дмитрий Антонович Волкогонов (1928—1995). Хотя этот человек носил звания доктора философских и доктора исторических наук, профессора и числился членом-корреспондентом РАН, все его сочинения никакого отношения к науке не имеют. Всю свою жизнь он верно служил начальству, действовал по принципу «чего изволите?», или, выражаясь словами А.И. Солженицына, «заказ собачий выполнял». Надо было начальству, славил большевиков и В.И. Ленина, переменилась власть, стал обливать их грязью.

    Одно из последних его сочинений — объемистый опус под названием «Ленин. Политический портрет» (Кн. 1—2. М, . 1994; 1998) — представляет собой выдающийся образец исторической фальсификации. Автор не ограничивается лишь замалчиванием «неподходящих» фактов и выпячиванием «подходящих», как это сейчас делают очень многие. Он без всякого стеснения создает «нужные» ему «факты». Книга переполнена прямыми измышлениями, различного рода подтасовками и нелепостями. Об этом уже достаточно было сказано в нашей литературе.281 Подробнее об этом см.: Трофимов Ж. Волкогоновский Ленин (критический анализ книги Д. Волкогонова «Ленин»).Ульяновск, 1995; Дедков Н.И. «Как я документально установил» или «смею утверждать». О книге Д.А. Волкогонова «Ленин» // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет. М., 1996; Тетюкин C.B.. Современная отечественная историография РСДРП // ОИ. 1998. № 6. С. 57-58.К слову сказать, сочинение Д.А. Волкогонова о Л.Д. Троцком написано в том же ключе.282 См.: Панцов A.B., Чечевишников А.Л. Исследователь и источник. О книге Д.А. Волкогонова Троцкий // Исторические исследования в России...

    Остановимся лишь на основной идее волкогоновского опуса. Суть его исторической концепции коротко изложена им самим в аннотации к книге: «В XX веке все главные беды России исходят от Ленина и созданной им организации, с предельно жестокой философией».283 Волкогонов Д. Ленин. Книга 1. М., 1994. С. 478. Согласно Волкогонову, Октябрьская революция — результат заговорщической деятельности Ленина и созданной им партии. Если бы Ленина не было, то всемирная история пошла бы совсем по-другому. «По сути, — пишет Д.А. Волкогонов, — Ленин изменил соотношение мировых политических сил, перекроил карту планеты, вызвал к жизни мощное социальное движение на континентах...».284 Там же. С. 125.Таким образом, автор по-прежнему рассматривает Ленина как божество, но только теперь как злое, а не доброе.

    Одновременно, Д.А. Волкогонов всеми силами пытается убедить читателя в том, что Ленин и большевики получили огромные деньги от германского генерального штаба, хотя из самого текста книги видно, что сам он в это совершенно не верит. Но, как говорится, цель оправдывает средства. И Д.А. Волкогонов не одинок. Идею о том, что Октябрьская революция была результатом деятельности группы заговорщиков, отстаивает другой доктор наук — Егор Тимурович Гайдар, который в восторге от сочинений Волкогонова. «Как известно, — говорил он в одном из своих интервью, — хорошо вооруженная банда один раз власть в России уже захватила. И очень надолго. Меня всегда поражало, с какой легкостью эту власть им отдали».285 См.: ЛГ. 28.09.1994.Последний «демократический» шедевр в этой области — книга «Тайна Октябрьского переворота. Ленин и немецко-большевистский заговор» (СПб., 2001).

    Хотя в Советском Союзе материалистическое понимание истории считалось безраздельно господствующим, в действительности с ним меньше всего считались. Во всяком случае конспиративистское объяснение тех или иных событий, особенно неприятных, было обычным явлением. Например, и события 1956 г. в Венгрии, и «Пражская весна» 1968 г., и массовое движение 1980 — 1981 гг. в Польше объявлялись результатом происков западных спецслужб и прежде всего ЦРУ. Чего только стоят названия книг: Я. Берец. «Крах операции «Фокус» (М., 1986); «Необъявленная война против Польши» (М., 1984); В. Трубников. «Крах «Операции Полония» (М., 1985). ЦРУ, конечно, было и остается мощной организацией, но и ему не под силу вызвать широкое социальное движение.

    После крушения СССР многие из тех, что писали подобные сочинения, быстро поменяли объекты обвинения, полностью сохранив при этом прежний подход. Вот образец: «Сальвадор стал последней политической провокацией бывшего Союза в Латинской Америке, последним из советских экспериментов в области «экспорта революции», которыми СССР буквально истерзал латиноамериканский континент».286 Велехов Л. Последняя провокация. Сальвадор: революционный эксперимент закончен // НГ.11.01.1992.Автору, по-видимому, совершенно неведомо, что самым мощным потрясением в Латинской Америке была мексиканская революция 1911 — 1917 гг., к которой Советский Союз явно не мог иметь никакого отношения. Общепризнанно также, что и другое крупнейшее историческое событие в Латинской Америке — победа революции на Кубе в 1959 г. — произошло без какого бы то ни было вмешательства СССР. Вообще революционные движения никогда не происходят по инициативе и в результате вмешательства спецслужб, даже таких могущественных, каким был в свое время КГБ.

    Если вначале конспиративисты просто объясняли заговорами те или иные исторические события или даже целую их серию, то в последние десятилетия появились и целые конспиративистские концепции всемирной истории. Довольно много такого рода работ вышло в США. Одна из них недавно была переведена на русский язык. Это сочинение Ральфа Эпперсона «Невидимая рука» (СПб., 1996; 1999). В нем отстаивается, как это формулирует сам автор: «Взгляд на Историю как на Заговор: исторические события происходит по плану, смысл которого обычно неизвестен народу».287 Эпперсон Р. Невидимая рука. СПб., 1956. С. 9.Результатами заговоров были и Американская революция, и Великая Французская революция, и Гражданская война в США, и Революция 1917 г. в России, и Кубинская революция и вообще все важные события мировой истории. В целом в сочинении Р. Эпперсона ничего нового нет. Это очередная версия того же самого подхода, который проявился в «антижидомасонских» опусах 20—30-х годов на Западе и 80 — 90-х годов в России. Еще одна книга, написанная в точно таком же духе, принадлежит перу русского эмигранта Андрея Константиновича Крыленко (р. 1909). Она называется «Денежная держава. Тайные механизмы истории» (1997; М., 2002).

    Такого рода работ так много, что настоящие историки вынуждены на них реагировать. Выше уже упоминалась работа В.Э. Багдасаряна об отечественных конспиративистах. Американский историк Ричард Хофстадтер в своих работах прямо охарактеризовал все конспиративистские построения как параноидальный стиль. Специалист по Ближнему Востоку Даниел Пайпс написал книгу, специально посвященную критике конспиративизма, — «Заговор: Как процветает и откуда исходит параноидальный стиль» (1997). Обзор таких концепций содержится в статье профессора Пенсильванского университета Джорджа Энтина «Теория заговоров и конспиративистский менталитет» (Новая и новейшая история. 2000. № 1).

    3.14.8. Концепции определяющей роли социально-духовного фактора (Л. Блан, П. Сорокин, К. Ясперс, М. Хайдеггер, Ф. Фукуяма, школа «Анналов» и др.)

    Как мы знаем, Ж.А. Кондорсе, затем А. Сен-Симон, а вслед за ним и О. Конт в качестве движущей силы истории рассматривали разум, но не отдельных людей, а человечества в целом, фактически же общественное (социарное) сознание. И в последующем точка зрения, согласно которой основу общества и двигатель история нужно искать либо в общественном (социарном) сознании в целом, либо в тех или иных его составляющих (отдельных формах общественного сознания или его слоях) имела массу приверженцев.

    Некоторые из сторонников такого подхода специально подчеркивали его отличие от волюнтаристического. Так, например, известный французский публицист и историк Луи Блан (1813 — 1882) в одном из предисловий к первому тому труда «История Великой французской революции» (1847; русск. переводы: СПб., 1871; 1907) писал: «...Личность может играть большую роль в истории только под тем условием, если она есть то, что я желал бы назвать представительным человеком. Сила, которой обладают могучие личности, почерпается ими из самих себя только весьма меньшей частью; большей же частью они почерпают ее из окружающей их среды. Жизнь их есть не что иное, как только сосредоточение коллективной жизни, в которую они погружены. Импульс, который они дают обществу, в сущности не велик в сравнении с импульсом, который они получают от него».288 Блан Л. Предисловие 1868 года // Л. Блан. История Великой французской революции. СПб., 1871. С. 20.Именно господствующие в среде, в обществе мысли определяют ход истории.

    «Три великие принципа, — полагал Л. Блан, — господствуют в истории: авторитет, индивидуализм, братство».289 Блан Л. История Великой французской революции. СПб., 1871. С. 42.Принцип авторитета преобладал в мировой истории до Мартина Лютера. Принцип индивидуализма, провозглашенный М. Лютером, освободившись от религиозного элемента, правит нашим временем. Принцип богатства с неизбежностью возобладает в будущем и посредством гармонии обеспечит свободу.

    Из числа современных мыслителей прямо объявлял себя последователем О. Конта П. Сорокин, который уже был упомянут как приверженец циклизма. «О. Конт, -писал он, — был прав, заявляя, что «идеи управляют миром и вертят им» и что «весь социальный механизм опирается в конце концов на мнения людей».290 Сорокин П. О так называемых факторах социальной эволюции // П. Сорокин. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 527.

    Свою собственную точку зрения П. Сорокин формулирует следующим образом: «Так как сущность социального процесса составляет мысль, мир понятий, то, очевидно, он же и является основным первоначальным фактором социальной эволюции. Все основные виды социального бытия (миропонимание, искусство, практика) обусловлены знанием (наукой) или, что то же, представляют модификацию этого фактора. Все социальные отношения в конце концов обуславливаются мыслью».291 Там же. С. 531.

    Такое понимание основы общества и движущей силы истории легло в основу созданной П. Сорокиным циклической концепции истории, которая детально изложена в его четырехтомном труде «Социальная и культурная динамика» (1937 — 1941; русский перевод сокращенной однотомной версии работы, вышедшей в 1958 г.: М. 2000). В качестве важнейшего выступает у него понятие культурной суперсистемы, объединяющей несколько культурных систем (язык, наука, философия, религия, искусство и т.п.).

    По Сорокину, существует три типа культурных суперсистем. Первый тип — «унифицированная система культуры, основанная на принципе сверхчувственности и сверхразумности Бога как единственной реальности и ценности...».292 Сорокин П. Кризис нашего времени // П. Сорокин. Человек. Цивилизация. Общество. С. 430.Такую систему П. Сорокин именует идеациональной. Основная посылка системы второго типа состоит в том, что «объективная реальность частично сверхчувственна и частично чувственна».293 Там же. С. 431.Это — идеалистическая суперсистема. Система третьего типа — чувственная (сенсорная, сенситивная) основывается и объединяется вокруг принципа: «объективная реальность и смысл ее сенсорны».294 Там же.

    В истории происходит смена этих суперсистем. Греческая культура с VIII по конец VI в. до н.э. была идеациональной, V-IV вв. до н.э. — идеалистической, затем в античном мире начала господствовать чувственная суперсистема. Культура средневековой Западной Европы была идеациональной вплоть до конца XII в. На смену ей пришла идеалистическая культура XIII—XIV вв. Начиная приблизительно с XVI в. восторжествовала чувственная культура. Смена культур лежит в основе эволюции общества.

    Переживаемый сейчас Европой острейший кризис связан с тем, что одна форма культуры и общества (чувственная) исчезает, другая форма лишь появляется. «Это значит, — писал П. Сорокин в 1941 г., — что главный вопрос нашего времени не противостояние демократии и тоталитаризма, свободы и деспотизма, капитализма и коммунизма, пацифизма и милитаризма, интернационализма и национализма... Все эти темы не что иное, как маленькие побочные вопросы — всего лишь побочные продукты главного вопроса: чувственная форма культуры и образ жизни против других форм. Еще менее значительны такие вопросы, как Гитлер против Черчилля или Англия против Германии, Япония против Соединенных Штатов и прочие».295 Там же. С. 432.

    П. Сорокин возражает тем, которые считали, что настоящий кризис есть предсмертная агония западной культуры и общества. Он представляет собой лишь разрушение чувственной формы западной культуры, за которым последует утверждение новой культуры.

    По Сорокину, циклическая смена культурных суперсистем имела место не только в Европе. Он обнаруживает ее в истории египетской, вавилонской, индуистской, китайской и других культур. Единственное, о чем П. Сорокин не говорит ни слова, это об источнике развития культуры, о причинах смены одних культурных суперсистем другими.

    Человеческий разум, прежде всего философский, выступает как решающий фактор истории в труде Карла Ясперса (1883 — 1969) «Истоки истории и ее цель» (1949; русск. перевод: Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991). В противовес О. Шпенглеру, А. Тойнби и другим сторонникам исторического плюрализма К. Ясперс отстаивает идею единства человечества и мирового исторического процесса. В истории человечества он выделяет четыре основных периода: 1) доистории, или прометеевой эпохи (от возникновения людей до конца IV тысячелетия до н.э.); 2) великих культур древности (от конца IV тысячелетия до VIII в. до н.э.); 3) осевого времени (800 — 200 гг. до н.э.) и 4) эпоху науки и техники (с XVI в. по настоящее время).

    Самый важный — период с 800 по 200 гг. до н.э. Время около 500 г. было осью мировой истории. Все, что происходило раньше, было подготовкой осевого времени, все, что случилось позже, — реализацией его достижений. В осевое время произошел гигантский переворот в духовной жизни, а тем самым во всей истории человечества.

    Он выразился в том, что по существу одновременно в Китае возникла философия (Конфуций, Лао-цзы, Мо-цзы и др.), в Индии — Упанишады, буддизм и разнообразные направления философской мысли, в Иране — учение Заратустры, в Палестине выступила целая плеяда пророков (Илия, Исайя, Иеремия, Второисайя), в Греции появились Гомер, философы Парменид, Гераклит, Платон, трагики, Фукидид и Архимед. Иран, Палестину и Грецию К. Ясперс объединяет под названием Запада.

    «Новое, возникшее в эту эпоху, в трех упомянутых культурах, — пишет К. Ясперс, — сводится к тому, что человек осознает бытие в целом, самого себя и свои границы. Перед ним открывается ужас мира и собственная беспомощность. Стоя над пропастью, он ставит радикальные вопросы, требует освобождения и спасения. Осознавая свои границы, он ставит перед собой высшие цели, познает абсолютность в глубинах самосознания и в ясности трансцендентного мира. Все это происходило посредством рефлексии. Сознание осознавало сознание, мышление делало своим объектом мышление. Началась духовная борьба, в ходе который каждый пытался убедить другого, сообщая свои идеи, обоснования, свой опыт. Дискуссии, образование различных партий, расщепление духовной сферы, которая и в противоречивости своих частей сохраняло их взаимообусловленность, — все это породило беспокойство и движение, граничащее с духовным хаосом».296 Ясперс К. Истоки истории и ее цель // К. Ясперс. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 33.

    В результате духовного перелома началось новое движение — единственное, имевшее в истории основополагающее значение. «Вначале осевое время ограничено в пространственном отношении, — говорит К. Ясперс, — но исторически оно становится всеохватывающим. Народы, не воспринявшие идей осевого периода, остаются на уровне «природного» существования, их жизнь неисторична, подобно жизни множества людей на протяжении десятков тысяч и сотен тысяч веков».297 Там же. С. 38.

    Одни из народов, живших вне трех сфер, составлявших осевое время, остались в стороне. Другие же вошли в соприкосновение с тем или иным центром духовного излучения и тем самым в историю. Так произошло с германцами и славянами на Западе, японцами, малайцами и сиамцами на Востоке. Именно духовный переворот, имевший место в осевое время, обеспечил новый исторический прорыв — возникновение науки и техники у германо-романских народов, который положил начало подлинно мировой, глобальной истории человечества.

    Созданная К. Ясперсой концепция осевого времени пользуется сейчас у нас огромной популярностью. Многие философы и даже историки воспринимают ее как величайшее открытие.298 См., например, Манекин Р.В., Шемякин Я.Г., Коротаев A.B., Ионов И.Н., . Дмитриев М.В. Альтернативность истории // Анналы. Научно-публицистический альманах. Донецк, 1992. С. 95-96; Архаическое общество: Узловые проблемы социологии развития. I. М., 1994. С. 15-16 и др.; Алаев Л.Б. Материалистическое понимание истории в обороне // Восток. 1995. № 2. С. 48; История Востока. I. Восток в древности. М., 1997. С. 578-562; Вейнберг И.П. Введение в Танах. Ч. 1. М.-Иерусалим, 2000. С. 24 сл.У них не возникает даже тени сомнения в ее абсолютной истинности. А между тем эта концепция по существу не только ничего не дает для понимания всемирного исторического процесса, но, наоборот, препятствует ему.

    Констатация практической одновременности перечисленных К. Ясперсом исторических свершений не нова. Сам он указывает, что об этом еще в прошлом веке писал Эрнст фон Лазо (1805 — 1861), немецкий мыслитель, занимавшийся проблемами философии истории, Да в последующем этот факт неоднократно отмечался. Можно указать, например, на работу Петра Михайловича Бицилли (1879—1953) «Восток» и «Запад» в истории Старого Света» (1922; послед сокращ. изд.: Евразия. Исторические взгляды русских эмигрантов. М., 1992) и книгу Л.П. Карсавина «Философия истории» (1923). Что же касается одновременности возникновения философии в Греции, Индии и Китае, то об этом сообщалось и сообщается в любом курсе истории этой области человеческой мысли.

    Самому К. Ясперсу принадлежит лишь мысль о принципиальной тождественности этих явлений и об их огромном значении для всего хода мировой истории. Но принять ее вряд ли возможно.

    Прежде всего, следует сказать, что Заратустра и иудейские пророки притянуты тут за волосы. В отношении последних это сделано из-за связи иудаизма с христианством. И, конечно, смешно объединение иранской, иудейской и греческой культур в одну — западную. Оно не выдерживает никакой критики. Сам же К. Ясперс в последующем говорит о подразделении этого Запада на собственно Запад и Восток, а в одном из мест даже о поляризации Европы на Запад и Восток, хотя ни Иран, ни Иудея никак не могут быть отнесены к Европе, даже Восточной.299 Ясперс К. Указ. раб. С. 55, 95 и др.

    Остаются Китай, Индия, Греция и, разумеется, тесно связанный с последней Рим. Но между философской мыслью Греции, с одной стороны, и философскими учениями Китая и Индии, имеет место существенно различие. Философская мысль Эллады с самого начала была светской, философия в Китае и Индии зародилась в недрах религии, точнее, богословия и так никогда полностью и не секуляризировалась.

    В Греции возникла наука, в Китае и Индии, как ранее в Древнем Египте и Вавилонии, развитие не пошло дальше преднауки. В Греции философская мысли на протяжении первых трех веков (от Фалеса до Аристотеля) претерпела стремительное и блистательное развитии. В Китае и Индии первые несколько веков она развивалось мучительно медленно, а затем стала топтаться на месте, что продолжалось почти до XX в.

    Это качественно отличие древнегреческой философской мысли от китайской и индийской вынужден признать и К. Ясперс, когда перед ним встает вопрос о том, почему наука и техника возникли в одной только Западной Европе, почему в Китае и Индии осевой духовный переворот не породил нового прорыва. В качестве специфики Греции он указывает на политическую свободу, которая больше не возникла нигде, и на до конца последовательную рациональность, резко отличную от восточного мышления. Такой рациональности тоже нигде больше не существовало.300 Ясперс К. Указ. раб. С. 85-86.

    Стремясь примирить свою концепцию с исторической реальностью, К. Ясперс на каждом шагу противоречит сам себе. С одной стороны, он, говоря о специфике Запада, пытается поставить рядом иудеев и греков, а с другой, признает, что основу Западного мира заложили одни лишь греки.301 Там же. С. 86, 89 и др.С одной стороны он пишет, что Китай и Индия после осевого времени вплоть до 1500 г. развивались, в принципе, совершенно так же, как и Европа, что около 1400 г. жизнь Европы, Индии и Китая протекала примерно на одном уровне цивилизации, а с другой, утверждает, что после осевого времени эти три линии стали все больше и больше расходиться, что Европа в течение тысячелетий решительно совершала свой путь и принесла в мир радикальность, неведомую в такой степени ни Индии, ни Китаю.302 Там же. С. 42, 79, 82, 96.

    Но суть дела вовсе, конечно, не в специфике древнегреческой философии. Вопреки утверждению К. Ясперса о том, что во все трех областях осевого времени в результате духового переворота возникло одно и то же социальное устройство303 Там же. С. 35., в Греции, а затем в Риме возник совершенно иной общественный строй, чем на Востоке, включая сюда не только Китай и Индию, но также Иран и Иудею. Именно бытие этого строя подготовило и сделало возможным появление качественно отличного от восточного общества средневекового западноевропейского общества, в недрах которого вызрели предпосылки капитализма, а тем самым науки и техники. В свою очередь появление античного общества было подготовлено тремя тысячами лет развития египетской и месопотамской цивилизаций (древних культур).

    По существу, концепция осевого времени мешает понять главное, основное, что произошло в первом тысячелетии до н.э. А этим главным было появление второй классовой общественно-экономической формации — античной и тем самым смена одной мировой эпохи — эры Древнего Востока новой — эрой античности.

    Интересно отметить, что в труде К. Ясперса рядом с основным, «осевым» пониманием истории, присутствует и другое. Говоря об истории Западного мира, он выделяет три эпохи: 1) три тысячи лет Вавилона и Египта (до середины I тысячелетия до н.э.), 2) тысячелетие осевого времени (середина I тысячелетия до н.э. — середина I тысячелетия н.э.) — истории персов, иудеев, греков и римлян (в других местах труда в качестве основоположников Запада выступают одни только греки) и после перерыва в 500 лет начинается 3) новая западная история романо-германских народов (с X в. по наше время).304 Там же. С. 81-82.

    В другом месте К. Ясперс пишет о том, что Греция отправлялась от чуждого ей прошлого восточных народов, а народы севера в свою очередь — от, по существу, чуждой им культуры Средиземноморья.305 Там же. С. 83.Тем самым он практически почти буквально повторяет глобально-стадиальную концепцию истории в том ее варианте, который присутствовал в работах Ж. Бодена.

    Как решающая сила исторического развития выступает философия в трудах Мартина Хайдеггера (1889 — 1976), прежде всего в книгах «Проселочная дорога» (1952), «Что такое философия?» (1956), «На пути к языку» (1959).

    Как считает M. Хайдеггер, до возникновения философии в древней Греции существовало нераздельное единство человека и бытия. Мир не был расколот на субъект и объект. Философы впервые поставили вопрос о том, что есть бытие. В результате мир для них раскололся на субъект и объект, тотальность бытия была подменена предметным миром — сущим. Теперь человек вместо того, чтобы рассматривать себя как ничтожную малость в безбрежном океане бытия, начал понимать себя как господина, творца действительности и тем самым впал в опаснейшую иллюзию. Так философы на две тысячи с половиной лет предрешили судьбу всего западного мира. Уже в поэме Парменида была заложена возможность будущей науки, в ней в некотором роде взорвалась атомная бомба.

    «...Запад и Европа, и только лишь они, были во внутренней сущности хода истории по своему происхождению «философичны». Это удостоверяется подъемом и господством наук. Вследствие того что они проистекли из сокровенного западноевропейского курса истории, который был философским, они были способны к сегодняшнему дню наложить специфический отпечаток на историю человечества по всей земле».306 Heidegger M. What is Philosophy? New Haven, Conn., 1956. P. 31-33.

    «Метафизическое» отношение к миру, породившее подавляющее человека отчуждение, в эпоху нового времени вылилось во всевластие науки и техники, растущий нигилизм и обезбожение. Научное сознание заменяет действительность «картиной мира», которую оно стремится покорить. Для него характерно «эксплуататорско-объективистское» отношение к миру. Удел человека, живущего в конце «метафизической эпохи», существование в десакрализованном и бессмысленном мире, подчиненном научно-техническому манипулированию. Выход из положения состоит, по Хайдеггеру, в отказе от «предметного» овладения бытием и возрождении чувства сакральности мира.

    Идеи, которые развивались в работах К. Ясперса и М. Хайдеггера, имеют свою предысторию. Еще немецкий писатель и философ Новалис (наст. имя и фам. — Фридрих фон Харденберг) (1772 — 1801) выделял прошлое, когда человек был слит с природой, и настоящее, характеризующееся разрывом внутреннего единства человека и природы. С позиций романтизма он критиковал «царство разума», т.е. буржуазной культуры, науки и техники. Сходные мотивы звучат и в работах другого немецкого романтика — уже знакомого нам Ф. Шлегеля.

    По существу, в качестве главной, но негативной силы исторического развития предстает человеческий разум в совместном труде мыслителей Франкфуртской школы — Макса Хоркхаймера (1895 — 1973) и Теодора Адорно (1903 — 1969) «Диалектика просвещения» (1944; 1947; 1967; русск. перевод: М.-СПб., 1997). Основной их тезис — «репрессивность разума», который с каждым своим шагом по пути рационализации мира и просвещения все в большей степени подавляет жизненные основы человеческого существования. Опасность представляют даже самые гуманные идеи, когда они переносятся философией истории в саму историю в качестве действующих сил.

    «Таким образом, — пишут авторы, — христианство, идеализм и материализм, содержащие истину, наряду с тем все же несут ответственность за те мошенничества, которые во имя их совершаются. В качестве провозвестников силы — будь то даже сила добра — они превратились в способствующие укреплению организации исторические силы и в качестве таковых сыграли свою кровавую роль в действительной истории человеческого рода: роль инструментов организации. Так как история в качестве коррелята унифицированной теории, в качестве конструкта оказывается не благом, но как раз кошмаром, мышление становится воистину негативным элементом».307 Хоркхаймер М., Адорно Т.В. Диалектика просвещения. Философские фрагменты. М.-СПб, 1997. С. 274-275.

    Взгляд на общественное (социарное) сознание как на основу общества и ведущую силу исторического развития отстаивается в нашумевшей, но в теоретическом отношении совершенно пустой статье американского социолога Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории?» (1989; русск. перевод: ВФ. 1990. № 3; Философия истории. Антология. М., 1995), а затем в его книге «Конец истории и последний человек» (1992).

    «Я же, наоборот, считаю, — пишет, критикуя марксизм, Ф. Фукуяма, — что и экономика и политика предполагают автономное предшествующее им состояние сознания, благодаря которому они только и возможны».308 Фукияма Ф. Конец истории? // Философия истории. Антология. М., 1995. С. 297.Как указывает Ф. Фукуяма, сознание не обязательно должно быть достаточно продуманным и выступать в облике политических учений. Оно может принимать форму религии или простых культурных или моральных обычаев. «Но в конце концов эта сфера сознания с необходимостью воплощается в материальном мире, даже — творит этот материальный мир по своему образу и подобию. Сознание — причина, а не следствие, оно не может развиваться независимо от материального мира; поэтому реальной подоплекой окружающей нас событийной путаницы служит идеология».309 Там же. С. 294.

    В союзники Ф. Фукуяма привлекает Макса Вебера с его работой «Протестантская этики и дух капитализма» (1905; русск. перевод: Избранные произведения. М., 1990). «Центральная тема работы M. Вебера, — пишет он, — доказать вопреки Марксу, что материальный способ производства — не «базис», а наоборот, «надстройка», имеющая корни в религии и культуре».310 Там же. С. 295.

    Такая трактовка труда М. Вебера широко распространена как в западной, так и в нашей литературе последних лет. М. Веберу приписывается взгляд на Реформацию и протестантизм как на причину появления капиталистического духа, а тем самым и капитализма.311 См., например: Штомпка П. Социология социальных изменений. М., 1997. С. 296-300; Зарубина H.H. Социокультурные факторы хозяйственного развития: М. Вебер и современные теории модернизации. СПб., 1998; Nisbet R. Developmentalism: A Critical Analysis // Theoretical Sociology. Ed. by J.C. McKinney and E.A. Tirykian. New York, 1970. P. 200 и др.

    А между тем сам М. Вебер писал, что, не выводя Реформацию из экономических сдвигов, «вместе с тем мы ни в коей степени не склонны защищать столь нелепый доктринерский тезис, будто «капиталистический дух» (в том смысле, в котором мы временно употребляем это понятие) мог возникнуть только в результате влияния определенных сторон Реформации, будто капитализм как хозяйственная система является продуктом Реформации. Уже одно то, что ряд важных форм капиталистического предпринимательства, как известно, значительно старше Реформации, показывает полную несостоятельность подобной точки зрения».312 Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Избранные произведения. М. 1990. С. 106.В последующих изданиях свой работы М. Вебер в примечании к этим словам добавил: «Невзирая на данные и последующие (оставшиеся без изменений) достаточно ясные, с моей точки зрения, замечания, мне странным образом постоянно приписывают именно этот тезис».313 Там же. С. 135.

    Один из слоев общественного сознания оказался в центре внимания значительного числа историков, принадлежащих к «третьему поколению» школе «Анналов», или «Новой исторической науке». Как говорит наш страстный поклонник этого направления — А.Я. Гуревич, данных историков привело к этому «стремление возможно полнее и глубже раскрыть движущие силы экономики и общества».314 Гуревич А.Я. Проблема ментальностей в современной историографии // Всеобщая история: дискуссии, новые подходы. Вып. 1. М., 1989. С. 79.

    Этот новый объект исторического исследования получил название ментальностей. «Ментальности (mentalités), — писал А.Я. Гуревич, — термин, которым «новая историческая наука», наиболее влиятельное направление современной зарубежной историографии, обозначает главный предмет своего анализа: социально-психологические установки, автоматизмы и привычки сознания, способы видения мира, представления людей, принадлежащих к той или иной социально-культурной общности. В то время как всякого рода теории, доктрины и идеологические конструкции организованы в законченные и продуманные системы, ментальности диффузны, разлиты в культуре и обыденном сознании. По большой части они не осознаются самими людьми, обладающими этим видением мира, проявляясь в их поведении и высказываниях как бы помимо их намерений и воли».315 Там же. С. 75.

    «До недавнего времени, — утверждает А.Я. Гуревич, — историки не обращали внимания на ментальности, воображая, будто духовная жизнь исчерпывается философскими, религиозными, политическими, эстетическими доктринами и что содержание идей мыслителей и теоретиков якобы можно распространить на все общество».316 Гуревич А.Я. Жак Ле Гофф и «новая историческая наука» во Франции // Ж. Ле Гофф. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992. С. 356.

    Как указывает он, впервые к изучению ментальности обратились в 30 —40-е годы М. Блок и Л. Февр, но по настоящему оно развернулось лишь с 60-х годов. «Исследование ментальностей, — подчеркивает А.Я. Гуревич, — большое завоевание «Новой исторической науки», открывшей новое измерение истории, пути к постижению сознания «молчаливого большинства» общества, тех людей, которые образуют его основу, но которые, по сути дела, были исключены из истории».317 Там же. С. 356.В советской исторической науке этим совсем не занимались, чему препятствовал исторический материализм с его ориентацией исключительно лишь на экономику.

    Прежде всего, следует отметить, что тот слой общественного сознания, который был окрещен представителями школы «Анналов» ментальностями, давно уже был известен ученым под названием общественной психологии. И сторонники исторического материализма не только не игнорировали его существования, но специально обращали на него внимания. Указание на качественное отличие общественной психологии от идеологии, т.е. от философских, политических и т.п. доктрин вошло во все учебники по историческому материализму, не исключая появившихся еще в сталинскую эпоху.

    «Общественная психология, — указывалось в одном из них, — это совокупность чувств, настроений, переживаний, мыслей, иллюзий, привычек, навыков, черт характера людей данного класса или общества, стихийно возникающих в сознании людей в связи с непосредственными условиями материальной жизни».318 Исторический материализм. М., 1951. С. 562.

    «Сферу общественной психологии, — говорится в другом учебнике, — образуют мысли, представления, чувства, настроения, непосредственно возникающие у людей в процессе их жизни, отражающие положение этих людей в обществе и побуждающие их на определенные общественные действия... Общественная психология отражает положение и интересы класса еще смутно и неоформленно, скорее стихийно, чем сознательно... Сила старых навыков, привычек, взглядов, когда эти взгляды, привычки охватывают миллионы людей, исключительно велика... В общественной психологии в непосредственном единстве даны политические, нравственные, эстетические и другие взгляды без их четкой дифференциации, общественная психология есть сумму всех этих взглядов, тесно переплетенных друг с другом и не всегда осознаваемых».319 Чесноков Д.И. Исторический материализм. М., 1964. С. 294-295.

    «В отличие от идеологии, представляющей собой систему идей и в этом смысле нечто целостное, — читаем в третьем, — общественная психология включает в себя целую совокупность духовных образований, мыслей, чувств потребностей, настроений, иллюзий, нравов, представлений и т.д. Специальное изучение этих многообразных образований имеет принципиальное значение, поскольку понять историю как историю масс нельзя, не учитывая психологию массовых движений».320 Келле В.Ж., Ковальзон М.Я. Исторический материализм. М., 1969. С. 293.

    Выделение общественной психологии (=ментальностей) имеет в марксистской мысли давнюю традицию. Огромное внимание уделял ей видный итальянский марксист Антонио Лабриола (1843—1904) в своей работе «Исторический материализм» (1896; русск. переводы: Л., 1925; А. Лабриола. Очерки материалистического понимания истории. М., 1960) и Г.В. Плеханов. В целях экономии места приведем лишь отрывок из весьма обширной рецензии последнего на книгу А. Лабриолы.

    «Чтобы понять историю научной мысли или искусства в данной стране, недостаточно знать ее экономию, — излагает Г.В. Плеханов мысли автора рассматриваемой работы, полностью солидаризируясь с ними. — Надо от экономии уметь перейти к общественной психологии, без внимательного изучения и понимания которой невозможно материалистическое объяснение истории идеологий... Историческая наука не может ограничиться одной экономической анатомией общества, она имеет в виду всю совокупность явлений, прямо или косвенно обусловленных общественной экономией, до работы воображения включительно. Нет ни одного исторического факта, который своим происхождением не был бы обязан общественной экономии; но не менее верно и то, что нет ни одного исторического факта, которому не предшествовало бы, которого не сопровождало бы и за которым не следовало бы известное состояние сознания. Отсюда — огромная важность общественной психологии. Если с нею необходимо считаться уже в истории права и политических учреждений, то без нее нельзя сделать ни шагу в истории литературы, искусства, философии и проч.».321 Плеханов Г.В. О материалистическом понимании истории // Избр. философ. произв. в 5-ти т. Т. 2. М., 1956. С. 247-248.

    Обращение представителей школы «Анналов» к исследованию общественной психологии можно только приветствовать, однако никакого ключа к пониманию сущности исторического процесса оно не дает и дать не может. Объясняя все ментальностями, они в то же время уклоняются от ответа на вопрос об источнике, основе ментальностей. И, разумеется, ничего они не могут сказать о движущих силах истории. Это вынужден признать и А.Я. Гуревич. «Возвращаясь к Школе «Анналов», — пишет он, — нужно признать, что в центре внимания ее представителей находятся не изменения, не развитие, но стабильные состояния, структуры (экономические, социальные, ментальные). Синхрония, а не диахрония, заполняет современное видение истории».322 Гуревич А.Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993. С. 282.История без изменений, без развития, т.е. история без истории — вот последнее слово этого направления западной историологии.

    Еще одна, довольно аморфная и расплывчатая концепция основы общества и движущих сил социальной эволюции возникла в результате попыток раскрыть качественное отличие человека от животных. Было ясно, что тут ничем не может помочь анализ морфофизиологической организации человека. Отличие физической организации человека от физической организации животных, конечно, значительно. Но не только не меньшим, а иногда существенно большим может быть различие между физической организацией животных разных видов. Вряд ли могут быть сомнения в том, что, например, шимпанзе по своей морфофизиологической организацией значительно больше отличается от наука, чем от человека.

    Иная картина получается при сравнении поведения животных и поведения людей. Разумеется, животные разных видов ведут себя далеко не одинаково. Однако сходство и различие в поведении животных, относящихся к разным видам, имеет одно объяснение. Животное есть биологический организм. Его поведение представляет собой одну из форм функционирования его организма. Это обусловлено тем, что структура организма детерминирует потребности животных, стимулы их поведения, иначе инстинкты: пищевой, половой, самосохранения и др.

    В зависимости от строения организма пищевой инстинкт может проявиться как потребность в мясе или как потребность в траве. Структурой организма определяется и способ реализации той или иной потребности. Одни хищники преследуют дичь, другие — подстерегают ее в засаде. Поведение животных наследственно предопределено, генетически запрограммировано.

    Данное утверждение отнюдь не равносильно положению, будто все акты, из которых складывается поведение животных, представляют собой безусловные рефлексы. Если бы поведение животных было безусловно-рефлекторным, то оно не смогло бы обеспечить их существование в сложной и меняющейся среде. Поэтому поведение животных, исключая, может быть, самых низших, неизбежно в той или иной степени должно было быть индивидуально приобретенным, или условно-рефлекторным. У высших млекопитающих почти все конкретные акты поведения составляют по существу действия индивидуально приобретенные. Это не значит, что в их поведении вообще нет актов, которые можно было бы характеризовать как наследственные. Однако в отличие от низших животных такие акты не играют здесь сколько-нибудь существенной роли.

    Поведение высших млекопитающих по своей форме почти целиком является индивидуально приобретенным. Вместе с тем оно представляет собой не что иное, как проявление наследственного содержания. Индивидуальные вариации поведения возможны лишь в определенных пределах. По своей сути они становятся средством удовлетворения тех основных потребностей, которые обусловлены строением организма.

    Поэтому поведение всех животных, принадлежащих к одному виду, в своей сущности одинаково, так же как одинаковы в своей сущности их организмы. Поведение животного есть биологическое и только биологическое явление. Его можно объяснить целиком и полностью, не выходя за рамки биологии.

    Иначе обстоит дело с человеком. Все люди, живущие на Земле в течение последних нескольких десятков тысяч лет, относятся к одному и тому же биологическому виду — Homo sapiens. Этот факт общепризнан. Но столь же несомненно существование значительных различий между поведением людей, входящих в состав различных социоисторических организмов — конкретных, отдельных обществ.

    В связи с этим необходимо сделать одно важное уточнение. Говоря о поведении животных, я имею в виду всю их внешнюю деятельность, включая как их действия по отношению к вещам и животным других видов, так и взаимодействие между особями одного вида. Но если применительно к животным такой подход вполне оправдан, то применительно к человеку он неприемлем. Во всем дальнейшем изложении под поведением людей я буду подразумевать лишь их действия, точнее, поступки по отношению друг к другу. В поведении, понимаемом в таком смысле, наиболее отчетливо проявляются те самые различия, о которых идет речь.

    Суть дела, следовательно, не просто в наличии индивидуальных вариаций поведения людей. Не является совершенно одинаковым и поведение особей, относящихся к одному и тому же виду животных. Но поведение таких животных одинаково по своей сущности. О поведении же людей сказать нечто подобное нельзя.

    Одинаково, в сущности, лишь поведение людей одного и того же общества, а если общество имеет классовую структуру, то одного и того же класса. Нельзя забывать и то, что различия в поведении людей, входящих в состав разных социальных образований, не сводятся к различиям лишь в форме поведения. Их поведение может различаться и по содержанию. У людей, принадлежащих к разным обществам, классам и другим социальным группам, могут быть различные мотивы, стремления, намерения, желания. Не остается неизменным в процессе развития и поведение членов одного и того же социального образования. Оно меняется и по форме, и по содержанию.

    Ни различия в поведении членов разных обществ, ни фундаментальную общность поведения членов одного общества (по крайней мере, представителей классов данного классового общества) невозможно объяснить особенностями структуры организма людей. Поведение людей генетически не запрограммировано, как поведение животных, включая высших. Но отсюда отнюдь не следует, будто поведение людей вообще не запрограммировано и не обусловлено.

    Наоборот, совершенно отчетливо бросается в глаза и его запрограммированность, и его обусловленность. Люди в одном и том же обществе ведут себя в сущности одинаково потому, что руководствуются одной и той же программой. Различие поведения людей в разных обществах объясняется существованием в них различных программ.

    В каждом из этих обществ программа поведения передается от одних людей к другим, от одного поколения к другому. Однако передается совершенно иным способом, чем генетическая программа. Последняя записана в молекулах ДНК и транслируется через зародышевые клетки. Программа, определяющая поведение людей, передается, минуя механизм биологической наследственности. Средствами ее передачи становится пример, показ, язык (членораздельная речь). Эту программу, представляющую собой концентрированный общезначимый опыт предшествующих поколений, обществоведы обычно именуют культурой. В таком понимание культура выступает как чисто идеальное, духовное явление и по существу совпадает с понятием общественного (социарного) сознания, но рассматриваемого не вообще, а в определенном ракурсе, под определенным углом.

    Понятием культуры обществоведы пользуются давно. Однако вплоть до сравнительно недавнего времени они редко сопоставляли культуру с передачей генетической программы. Иначе подходили к этому биологи. Они, как правило, обращали внимание на передачу опыта через посредство примера и языка, сравнивая ее с биологической наследственностью.

    Одни из них писали о двух процессах наследственности у человека.323 См.: Морган Т.Г. Экспериментальные основы эволюции. М.-Л., 1936.Другие предлагали употреблять термин «наследственность» для обозначения исключительно лишь передачи информации через половые клетки, а передачу информации иным путем называть «преемственностью».324 См.: Давиденков С.Н. Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии. Л., 1947.Встречаются в трудах генетиков и такие термины, как «генетическая программа» и «социальная программа», «биологическое наследование» и «социальное наследование», а также «социальная преемственность».325 Дубинин Н.П. Философские и социологические аспекты генетики человека. // ВФ. 1971. № 1. С. 36-39; Эфроимсон В. Родословная альтруизма. // НМ. 1971. № 10. С. 193.

    Но чаще всего все же употребляется термин «культура». Именно в культуре ищет большинство западных исследователей-обществоведов основу человеческого поведения. Сущность поведения человека, подчеркивают многие из них, определяется культурой, а не структурой его организма.326 Kroeber A. L, The Supcrorganic // A. L. Kroeber The Nature of Culture. Chicago, 1952; L.A. White. The Evolution of Culture. New York etc, 1959. P. 12-17.Сэтимсвязана нередковстречающаясявихработаххарактеристика культурыкаксуперорганического, надбиологическогоявления.327 Kroeber A.L. Ор. cit.; White L.A. Ор. cit.; Kaplan D. The Superorganic: Science or Metaphysics? // AA. 1965. Vol. 67. № 4.Таким образом, сущность отличия человека от животных они видят в том, что первый обладает культурой, а последние ее не имеют.

    Казалось бы, проблема решена. Однако в действительности налицо лишь видимость ее решения, не более. Чтобы убедиться в этом, достаточно поставить вопрос об источнике и основе программы поведения человека. Ответ, казалось бы, прост: так как культура представляет собой общезначимый опыт человеческой деятельности, то ее источником и основой является сама практическая деятельность. Именно в практике приобретается людьми опыт. Но сама деятельность определяется, во-первых, программой, в которой выражается старый опыт, и, во-вторых, новым опытом, который вносит изменения в программу. Получается так, что программа определяется практикой, а практика — программой. Образуется замкнутый круг.

    Применительно к материально-производственной деятельности людей подобный круг разрывается довольно легко. Материально-производственная деятельность представляет собой взаимодействие человека с природой, которая существует независимо от сознания и воли людей, с материальными вещами. В процессе материального производства человек изменяет вещи, придает им иную форму. Добиться этого он может только одним путем: действовать не как угодно, а вполне определенным образом.

    Образ действия человека детерминирован в конечном счете объективными свойствами тех вещей, с которыми человек оперирует. Именно в процессе взаимодействия с объективным миром выявляется, какие действия человека являются правильными, обеспечивающими достижения желаемого результата, а какие ошибочными, обрекающими на неудачу.

    Программа материально-производственной деятельности вырабатывается сознанием людей на основе практики взаимодействия с внешним миром и полученных в ходе этого взаимодействия знаний о свойствах материальных вещей и возможностях их использования. В конечном счете источником этой программы является объективный внешний мир. Сознание человека способно правильно направлять человеческую деятельность по преобразованию объективного мира потому, что оно более или менее адекватно отражает этот мир.

    Сложнее обстоит дело с поведением людей, т.е. с их действиями по отношению друг к другу. Ясно, что тот или иной образ поведения определяется существующей программой поведения. На вопрос о том, чем определяется сама эта программа, можно, конечно, как и в случае с материально-производственной деятельностью, сослаться на практики самого поведения, в ходе которой выясняется, как человеку нужно вести, а как нельзя, какие поступки людей правильны, а какие — ошибочны.

    Но если в ходе материально-производственной деятельности критерий, отделяющий правильные действия от ошибочных, — это особенности объективных вещей, с которыми человек имеет дело, то в случае поведения человека получается, что таким критерием является соответствие или несоответствие его поступков существующей программе поведения. Правильны те поступки, которые соответствуют правилам, нормам, содержащимся в программе, ошибочны — расходящиеся с этими нормами.

    В случае с материально-производственной деятельностью человека за неправильные действия наказывает природа, в случае с поведением — другие члены общества, которые руководствуются программой, которая определяет, как поступать можно и должно, а как — нельзя.

    В рамках рассматриваемой концепции, которую можно назвать культурным детерминизмом, неизбежен вывод, что у программы поведения нет не зависящей от сознания, объективной основы. В результате сама программа, т.е. общественное сознание, выступает как единственная основа деятельности людей, а тем самым и человеческой истории. Порочный круг разрывается при таком подходе, но ценой признания сознания за первичное, определяющее по отношению к поведению. Это — типичный социоисторический идеализм.

    Таков конечный итог, к которому неизбежно должны прийти все, кто разделяет взгляд, согласно которому суть отличия человека от животного заключается в наличии у него культуры. И если к нему не приходят прямо, то это говорит лишь о явной непоследовательности. Изменить идеалистический характер концепции не могут и утверждения о том, что культура не зависит от человека, что культура управляет человеком и т.п. Согласно такой точке зрения, именно развитие культуры, т.е. общественного (социарного) сознания лежит в основе эволюции общества. Но ответа на вопрос, почему развивается та часть культуры, которая определяет поведение людей, а тем самым и ход истории, сторонники этой точки зрения не дают.

    Кстати сказать, взгляд на культуру как нечто существующее и развивающееся независимо от человека, не нов. Как мы уже знаем (1.4.2), его в свое время отстаивал Л. Фробениус, который тоже ничего не мог сказать о реальном источнике ее развития.

    3.14.9. Биологические и социально-биологические концепции (Э. Уилсон, Ж. Дюби, И.П. Павлов, 3. Фрейд, В. Райх и др.)

    Выявление идеалистической природы последней из рассмотренных выше концепций стало одной из причин возникновения в последние десятилетия среди западных ученых весьма своеобразного течения. Сторонники его не могли примириться с фактическим отрицанием материальной основы человеческого поведения. Как совершенно справедливо отмечали они, в суперорганической теории культуры все нормы человеческого поведения выступают по существу в качестве «свободных продуктов человеческого воображения».328 Fox R. Primate Kin and Human Kinship. // Biosocial Anthropology. London, 1975. P. 9.

    Стремясь преодолеть подобную интерпретацию программы социального поведения, они начали искать и «нашли» ее материальный базис в биологии человека, в его наследственной основе, в его генотипе. По их мнению, и анатомическая организация человека, и в своих основных чертах социальное поведение человека запрограммированы генетически. Они-то (генетически запрограммированные анатомическая и поведенческая системы) и являются единым базисом человеческой социальной организации.329 Tiger L., Fox R. The Zoological Perspective in Social Science // Man. 1966. Vol. I. № 1. P. 76.Корни социальной организации уходят в их интерпретации к биологической организации человека. Поэтому отличие человека от других видов животных имеет точно такой же характер, как отличие любого животного вида от остальных видов.

    С такой точки зрения проблема соотношения природы и культуры представляется надуманной и фальшивой, ибо «культура есть просто специфически видовое поведение одного особенного примата и должна быть объяснена теми же самыми принципами, что и развитое поведение любого примата».330 Fox R. Ор. cit. P. 9.Основной вывод, к которому приходят сторонники данной концепции, заключается в том, что изучение человеческого социального поведения становится одной из областей сравнительной зоологии животного поведения и является в широком смысле объектом того же самого рода анализа и объяснения. «Никакой другой специальной теории, кроме дарвиновской, не нужно, чтобы объяснить развитие и постоянство более общих черт человеческой социальной организации». 331 Tiger L., Fox R. Ор. cit. P. 76.

    Так утверждают сторонники «этологии человека». Им вторят последователи «социобиологии», представляя ее в виде систематического изучения «всех форм социального поведения, одинаково как у животных, так и у человека».332 Wilson A. Sociobiology: a New Approach to Understanding the Basis of Human Nature // New Scientist. 1976. Vol. 70, № 1000, P. 342.Свою задачу применительно к человеку они видят в том, чтобы поместить социальную науку в биологические рамки.333 Ibid.Они убеждены, что социобиология может помочь понять человеческое поведение и его фундаментальные правила.334 Ibid. P. 345.В частности, по их мнению, эта дисциплина открывает путь к пониманию морали вообще, альтруизма в особенности. «Я полагаю, — пишет основоположник социобиологии Эдвард Осборн Уилсон, — что глубоко лежащая эмоция альтруизма, которая мощно выражает себя потенциально во всех человеческих обществах, есть следствие генетического вклада».335 Ibid. P. 343.

    Таким образом, стремление преодолеть идеализм в понимании отличия человека от животного, которое господствует у одной части западных исследователей, привело другую их часть к отрицанию существования качественной грани между человеком, с одной стороны, и животными — с другой, т.е. к биологизации человека и одновременно социализации животных. В настоящее время социобиология перестала быть чисто западным явлением. Она получила распространение и в нашей стране. В частности, нашими социобиологами было сделано выдающееся открытие — они нашли демократию у... обезьян.336 См.: Бутовская М.Л., Плюснин Ю.М.. Принципы организации пространственного поведения у человека и высших приматов (сравнительный анализ) // Современная антропология и генетика и проблема рас у человека. Сборник статей. М., 1995.

    Взгляды, близкие к социобиологическим, развивал у нас крупный генетик Владимир Павлович Эфроимсон (1908—1989) в работах «Родословная альтруизма» (НМ. 1961. № 10) и «Генетика этики и эстетики» (СПб., 1995).

    Подход, сходный с социобиологическим, наблюдается и в исторической науке. Крупный французский историк Жорж Дюби (1919 — 1996) в своей работе «Общество XI—XII веков в районе Макона» (1971) пытался обосновать взгляд, согласно которому в глубинной основе общественного строя средних веков лежали такие биологические факторы, как законы генетики, наследуемого кода, записанного самой природой в ДНК. В специальном номере «Анналов» с подзаголовком «Антропология Франции» (1976, № 4) в целом ряде статьей приводятся различного рода данные, которые, по мысли авторов, должны свидетельствовать о том, что социальное поведение человека диктуется наследственностью, генетическим кодом. В труде французских историков «За историю питания» (1970) человек выступает как биологический индивид, связанный с другими такими же индивидами, поведение которых обусловлено неким туманным «биологическим потенциалом».337 См.: Соколова М.Н. Современная французская историография. М., 1979. С. 67-77, 292-295.

    Этология человека и социобиология, разумеется, не первые биологические концепции общества. Биологический подход к обществу мы наблюдали у Дж. Таунсенда, обращавшего особое внимание на борьбу за существование, в которой побеждают сильнейшие. После появления «Происхождения видов путем естественного отбора» (1859) Чарльза Дарвина возникло множество концепций общества, которые объединяют под названием социал-дарвинизма. Одним из убежденных поборников социал-дарвинизма был итальянский социолог Микеле Анджело Ваккаро (р. 1854) — автор книг «Борьба за существование и ее последствия для человечества» (1886), «О жизни народов в связи с борьбой за существование» (1886), «Проблемы мира и будущего мирового устройства» (1917). Такого рода концепции продолжают возникать и сейчас. В качестве примера можно привести работу Роберта Байджлоу «Воины рассвета. Человеческая эволюция к миру» (1969), в которой естественный отбор, проявляющийся прежде всего в войнах, насилии, резне, истреблении, объявляется движущей силой истории.

    Попытки объяснения истории с позиций биологии предпринимали многие естествоиспытатели. Остановлюсь лишь на одной из них, предпринятой великим русским физиологом Иваном Петровичем Павловым (1849 —1836). Как-то в беседе с A.M. Горьким ученый заметил: «Вот мы с вами поспорили. Одно и то же вещество нашего мозга воспринимает впечатления и реагирует на них различно и даже непримиримо различно. Я ищу причину этого в биологической — органической химии, вы — в какой-то химии социальной. Мне такая незнакома...».338 Горький A. M. Из воспоминаний о И.П. Павлове // Собр. соч. в 30-ти т. Т. 17. М., 1952. С. 469.

    И.П. Павлов, создавший теорию высшей нервной деятельности животных, в которой поведение животных выступало как условно-рефлекторное, не сомневался в том, что условно-рефлекторный характер носит и поведение человека. Тем самым он сводил человека к организму, т.е. считал его чисто биологическим существом. Отсюда и глубокое убеждение, что поведение человека, так же как и поведение животных, может быть полностью, без остатка объяснено таким разделом естествознанием как созданная им физиология высшей нервной деятельности.

    «...Теперь я, — писал он в 1922 г. во введении к «Двадцатилетнему опыту объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных», — глубоко, бесповоротно и неискоренимо убежден, что здесь главнейшим образом, на этом пути окончательное торжество человеческого ума над последней и верховной задачей его — познать механизмы и законы человеческой натуры, откуда только и может произойти истинное, полное и прочное человеческое счастье... Только последняя наука, точная наука о самом человеке — а вернейший подход к ней со стороны всемогущего естествознания — выведет его из теперешнего мрака и очистит его от теперешнего позора в сфере межлюдских отношений».339 Павлов И.П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных. Сборник статей, докладов, лекций и статей. 7-е изд. М., 1951. С. 9-10.

    Но провозглашая все это, И.П. Павлов в то же время не мог не видеть, что действия человека невозможно объяснить, исходя лишь из обычных животных инстинктов (по его терминологии — безусловных рефлексов) : пищевого, полового и инстинкта самосохранения. Поэтому он придумывает новый безусловный рефлекс — рефлекс цели, который в наиболее яркой форме проявляется в коллекционерстве.

    «Вся жизнь, — писал он, — все ее улучшения, вся ее культура делается рефлексом цели, делается только людьми, стремящимися к той или иной поставленной ими себе в жизни цели. Ведь коллекционировать можно все, пустяки, как и все важное и великое в жизни: удобства в жизни (практики), хорошие законы (государственные люди), познания (образованные люди), научные открытия (ученые люди), добродетели (высокие люди) и т.д.».340 Павлов И.П. Рефлекс цели // Там же. С. 199-200.А затем он изобретает для объяснения поступков человека еще два прирожденных рефлекса: рефлекс свободы и рефлекс рабства.341 Павлов И.П. Рефлекс свободы // Там же. С. 219-222.

    Кроме биологических, существуют и различного рода концепции, которые можно охарактеризовать как социально-биологические. К числу их прежде всего относится направление, начало которому положили работы Зигмунда Фрейда (1856 — 1939), среди которых обществу специально посвящены «Тотем и табу» (1912; русск. переводы: Фрейд 3. «Я» и «Оно». Труды разных лет. Кн. 1. Тбилиси, 1991; Фрейд 3. Я и Оно. М.-Харьков, 1998; СПб., 1997) и «Человек Моисей и монотеистическая религия» (русск. перевод: Фрейд 3. Психоанализ. Религия. Культура. М., 1992). Изложить взгляды 3. Фрейда на общество и историю не так просто, ибо они претерпевали определенные изменения и довольно противоречивы.

    Основная его мысль состоит в том, что если первобытные люди полностью удовлетворяли свои инстинкты, прежде всего половой, то с созданием цивилизации им пришлось отказаться от этого, ограничив и подавив свои сексуальные стремления.

    Подавленная половая энергия была трансформирована (сублимирована) в несексуальную психическую энергию, которая и была использована для строительства цивилизации. Чем выше уровень цивилизации, тем больше сексуальной энергии должен человек сублимировать и соответственно подавлять свое либидо (сексуальное стремление). Результат чрезмерного подавления (фрустрации) своих инстинктов — растущая склонность к неврозам.

    И поэтому, хотя историческое развитие — позитивное явление (если учитывать только созданные цивилизацией продукты), но оно же с неизбежностью влечет за собой неудовлетворенность цивилизацией.

    Начало цивилизации рисуется 3. Фрейдом следующим образом. Существовала первобытная орда во главе с отцом, который пользовался всеми женщинами, не допускал к ним сыновей и изгонял их. В конце концов сыновья объединились, убили отца и съели его. Затем их охватило чувство вины. Они раскаялись и отказались от плода победы — доступа к женщинам орды. Так возникла первая моральная норма — табу, или запрет инцеста. Одновременно дается и другое объяснение этого табу: он был введен для того, чтобы предотвратить борьбу между братьями из-за женщин орды и тем обеспечить в ней мир.

    По Фрейду, ребенок в своем развитии проходит тот же путь. В возрасте пяти-шести лет мальчик испытывает сексуальное тяготение к матери и сильнейшую ревность к отцу. Он подавляет в себе это желание из-за угрозы кастрации. Чтобы освободиться от постоянного страха, ребенок усваивает табу на кровосмешение и тем сам закладывает основу для формирования Супер-Эго. Этот комплекс, который 3. Фрейд именует эдиповым, занимает в его учении центральное место.

    Согласно Фрейду, личность человека включает три компонента: Ид (Оно), Эго (Я) и Супер-Эго (Сверх-Я). «Оно» представляет собой совокупность инстинктивных стремлений, это — неорганизованная, но единая сила, выступающая в качестве движущей силы личности. Так как большая часть этих желаний не допускается в сознание, то «Оно» практически совпадает с бессознательным.

    «Я» совершает рационально оценку реальной ситуаций с целью наметить такую программу поведения, которая обеспечит выживание человека. «Я» решает, какие действия человек может позволить себе в данной ситуации, а какие нет, какие инстинктивные желания он может удовлетворить без риска погибнуть, а какие нужно подавить. «Я» можно считать выражением сознания.

    Но «Я» лишь отчасти может контролировать слепые силы «Оно». «Я» не является хозяином в собственном доме, а одновременно служит «трем господам»: «Оно», внешнему миру и «Сверх-Я», которое представляет усвоенные вначале отцовские, а затем все вообще общественные требования и нормы. Эти «три господина» постоянно угрожают «Я» и держат его в состоянии напряжения и страха. Для обозначения действия сил и тенденций, фильтрующих бессознательные импульсы и препятствующих их проникновение в сознание, 3. Фрейд применяет слово «цензура». Цензура действует в зоне перехода от бессознательного к сознательному. Все отклоненное цензурой вытесняется из сознания в подсознание.

    Согласно Фрейду, сознание занимает сравнительно небольшое место в психической жизни. Оно всегда находится под влиянием психических процессов, которые протекают бессознательно и поэтому недоступны для сознательного контроля. Поэтому огромное значение для понимания поведения людей, жизни общества и исторических событий имеет изучение бессознательного и особенно эдипова комплекса. С позиций психоанализа 3. Фрейд пытался объяснить все, включая литературное творчество. Так, например, у него есть работа «Достоевский и отцеубийство» (русск. перевод: 3. Фрейд. »Я» и «Оно». Труды разных лет. Кн. 2. Тбилиси, 1991).

    У 3. Фрейда всегда была масса последователей. Одни из них были ортодоксами, другие — реформаторами и ревизионистами. К числу самых ярких ревизионистов относится Вильгельм Райх (1897 — 1957), который рассматривал проблемы общества и его истории в работах «Психология масс и фашизм» (1933, 1934, 1942; русск. перевод: СПб., 1997) и «Сексуальная революция» (1936; русск. перевод: СПб. М., 1997). В. Райх пытался соединить фрейдизм с марксизмом. Он — основоположник фрейдомарксизма. Свою социологию в отличие от фрейдовской — психоаналитической — он именовал сексуально-энергетической.

    Он считал, что при оценке человеческих реакций мы имеем дело с тремя разными слоями «биопсихической структуры». Для поверхностного уровня личности среднего человека характерны сдержанность, вежливость, сострадание, ответственность, добросовестность. Этот слой опирается на второй, промежуточный, который состоит исключительно из импульсов жестокости, садизма, сладострастия, жадности и зависти. Именно это, утверждает В. Райх, Фрейд называл бессознательным. По Райху же, эта совокупность влечений, будучи бессознательной, т.е. антисоциальной, представляет собой не первичное, биологическое явление, а вторичное. «Вторичные влечения» есть результат подавления первичных биологических влечений.

    За вторым слоем обнаруживается третий, самый глубокий — биологическая основа. «В этой основе, — говорит В. Райх, — при благоприятных условиях человек, как правило, представляет собой искреннее, трудолюбивое, склонное к сотрудничеству, любящее и, при наличии достаточной мотивации, рационально ненавидящее существо».342 Райх В. Психология масс и фашизм. СПб., 1997. С. 10.

    В отличие от 3. Фрейда В. Райх считает, что подавление и вытеснение секса восходит не к истокам развития культуры, а к началу разделение общества на классы. Оно диктуется интересами возникающего господствующего класса. «В результате морального сдерживания естественной сексуальности ребенка, — пишет В. Райх, — которая на последнем этапе приводит к существенному ослаблению его генитальной сексуальности, у ребенка развивается пугливость, робость, страх перед авторитетом, покорность, «доброта» и «послушание» в авторитарном смысле этих слов. Такое сдерживание парализует действие мятежных сил в человеке, так как каждый жизненный порыв теперь обременен страхом; поскольку секс стал запретной темой, критическая способность и мысль человека также становятся запретными. Короче говоря, задача морали заключается в формировании покорных личностей, которые, несмотря на нищету и унижение, должны соответствовать требованиям авторитарного строя».343 Там же. С. 55.

    Возникшая таким образом структура личности детерминирует все, что совершается в обществе. «Все происходящее в общественной жизни — активно или пассивно, намеренно или ненамеренно, — утверждает В. Райх, — определяется психологической структурой масс».344 Там же. С. 311.

    С таких позиций он объясняет и фашизм. «В его сущности, — читаем мы у него, — воплощаются не поверхностный и глубинный слои, а, как правило, второй, промежуточный характерологический слой вторичных влечений».345 Там же. С. 12.«С точки зрения характера человека, — конкретизирует дальше В. Райх, — «фашизм» представляет собой основное, эмоциональное отношение «подавленного» в человеке к нашей авторитарной, машинной цивилизации и ее механистически мистическому понимании жизни».346 Там же. С. 12.

    Из всего этого делается вывод, что для обеспечения лучшего будущего человечества нужна сексуальная революция, т.е. снятие всех ограничений в отношениях между полами, прекращение подавления половых влечений людей. По существу, та же самая идея обосновывается в книге известного философа, представителя Франкфуртской школы Герберта Маркузе (1898—1979) «Эрос и цивилизация. Философское исследование учения Фрейда» (1956; русск. перевод: Киев, 1995).

    В заключение упомяну еще одну концепции, которая в общем и целом тоже может быть отнесена к числу биологических. Суть ее заключается в том, что психика, а тем самым деятельность людей, включая и общественную, в известной степени определяется качеством пищи. Такая идея, высказанная еще Ж. Ламетри в работе «Человек-машина» (Избранные сочинения. М.-Л., 1927. С. 185 —186) развивалась в последующем т.н. «вульгарными» материалистами» — Карлом Фогтом (1817 — 1895) и Якобом Молешоттом (1822 — 1893). Как писал последний в работе «Физиологические эскизы» (русск. перевод: М., 1865) : «Нельзя отрицать, что превосходство англичан и голландцев перед туземцами из колоний зависит от превосходства их мозга, которое обуславливается превосходством крови, зависящем от пищи».347 Молешотт Я. Физиологические эскизы. М., 1865. С. 7.В той же книге он связывает распространение на юге Европы католицизма, а на севере протестантизма с употреблением в первом регионе кофе, а во втором — чая. «Точные наблюдения показали, — писал Я. Молешотт, — что чай изощряет ум, между тем как кофе окрыляет воображение».348 Там же. С. 77.С распространением чая и кофе он связывает и рост образованности, начавшийся в XVIII в.

    Подобного рода взгляды сочувственно излагались выдающимся русским мыслителем, публицистом и литературным критиком Дмитрием Ивановичем Писаревым (1840 — 1868) в статьях «Физиологические эскизы Молешотта» (1861; Соч. Ч. 6. Пб., 1866) и «Процесс жизни» (1861; Там же). Успехи в умственном и общественном развитии Европы он, например, связывал с разнообразием пищи вообще, с равновесием между мясной и растительной пищей в частности. У европейца нет дикости, которая характерна для охотников, питающихся в основном мясом, и сонливости, присущей индусам, пищу которых составляют коренья и овощи. У европейца «мозг тянет из крови столько фосфора, сколько понадобится; работа мысли идет широким махом, возникают философские системы и художественные произведения, слагаются социальные теории и практические усовершенствования, является вера в силы человеческие и человеческое достоинство...».349 Писарев Д.И. Физиологические эскизы Молешотта // Соч.. Ч. 6. Пб., 1866. С. 33.

    В рецензии на книгу Я. Молешотта «Учение о пище» (русск. перевод: СПб., 1863) пропагандировал такого рода взглядов и уже знакомый нам В. А. Зайцев (Избр. соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1934). В самое последнее время отзвуки такого рода взглядов можно найти в сочинении Теренса Макенны «Пища богов» (русск. перевод: М., 1995).

    3.14.10. Провиденциализм и русская религиозная философия конца XIX — начала XX вв.

    Как ни странно, но и в XX в. продолжал существовать провиденциализм. Он в частности отстаивался представителями русской религиозной философии конца XIX — начала XX вв. Так как эту философию сейчас всячески превозносят, то имеет смысл остановиться на ней.

    Привычным штампом сейчас стали слова о русском культурном ренессансе вообще и русском философском ренессансе в частности, имевшем место в конце XIX— начале XX века. Их повторяют все, кому не лень, совершенно не вдумываясь в их значение. Это стало символом веры, но не предметом знания. А между тем задуматься над смыслом этих сакральных формул стоило бы.

    Слово «ренессанс» в переводе на русский язык означает возрождение. О возрождении какого-либо явления можно говорить лишь в том случае, когда оно когда-то существовало, а затем погибло. Применение слова «ренессанс» для характеристики того, что происходило в Западной Европе в XIV-XVI вв. понятно. Гуманисты были убеждены, что в результате их усилий была возрождена погибшая, забытая античная культура. А какая же культура была возрождена в конце XIX — первой половины XX века в России? Русская? Но она никогда не погибала. Но если не было гибели, то не могло быть и возрождения. Иначе говоря, все разговоры о русском культурном ренессансе конца XIX — начала XX веков — пустая фраза, не имеющая реального содержания. Эти пустые, но с рвением повторяемые слова были направлены на достижение определенной цели.

    Чтобы понять эту цель, перейдем от «русского культурного ренессанса» вообще, к «русскому философскому ренессансу». Конечно, никакой гибели философии в России тоже никогда не было. Как уже указывалось, философия у нас не возникла, а была привнесена с Запада (2.5.3). О более или менее самостоятельной философской мысли в России можно говорить лишь начиная с XIX в.

    Была в XIX в. в России и религиозная философия, но она с самого начала находилась на обочине, была в основном казенной, православной. Из лиц, не принадлежавших к числу преподавателей духовных учебных заведений, к ней обращались лишь единицы. Начиная примерно с середины XIX в. среди русской интеллигенции восторжествовали идеи материализма и материалистически понимаемого позитивизма. Попытки религиозных философов, например Памфила Даниловича Юркевича (1826—1874), переломить эти настроения были встречены ядовитыми насмешками.

    Так продолжалось почти до конца XIX в., когда религиозные веяния охватили определенную часть русской интеллигенции. На этой волне возникла новая, иная, чем раньше, русская религиозная философия. Конечно, ни о каком «возрождение русской философии» говорить не приходится. Но возрождение интереса определенной части образованных русских людей к религиозной философии действительно имело место. Это явление не получило слишком большого распространения. Шума было много, но результаты — ничтожны. Большинство интеллигентов продолжало придерживаться прежних взглядов и не собиралось от них отказываться. Религиозные философы в России и их последователи составляли ничтожную и мало влиятельную секту.

    Но, разумеется, количественный критерий в истории не всегда применим. Гуманистов в Италии XIV в. было не слишком много, что нисколько не исключает их огромного влияния на культуру не только этой страны, но и всей Западной Европы, а в конечном счете и мира.

    Чтобы понять значение новой русской религиозной философии, прежде всего нужно вскрыть причины, ее породившие. Суть дела в том, что в России в конце XIX — начале XX века назревала великая народная революция, которой предстояло смести старый отживший общественный строй. То, что старая Россия обречена на гибель, в той или иной форме осознавали многие, причем не только политики. Предчувствием надвигающегося урагана принизана русская поэзия конца XIX — начала XX вв. В частности, такой «профетический» характер носят многие стихотворения основоположника новой русской религиозной философии Владимира Сергеевича Соловьева (1853-1900), и прежде всего «Панмонголизм» (1894), в котором гибель старой России по аналогии с падением Западной Римской империи и крахом Византии рисуется как результат внутреннего разложения и вторжения иных народов. Первый Рим был сокрушен варварами, второй Рим — османами, а третий Рим — станет жертвой нашествия желтой расы.

    B.C. Соловьев был не одинок. Сходную картину рисует В.Я. Брюсов в «Грядущих гуннах». Можно вспомнить Александра Александровича Блока (1880 — 1921), предсказывавшего «неслыханные перемены, невиданные мятежи», и Максимилиана Александровича Волошина (1877 — 1932) с его «Ангелом мщения».

    Та часть русской интеллигенции, которая жила общими нуждами с народом, приветствовала грядущую революцию. Но тот ее слой, который был тесно связан с русской буржуазией, (не говоря уж о тех ее представителях, что выражали интересы дворянства) революции панически боялся. Пусть не очень осознанно, но ощущая, что никакая естественная социальная сила не способна предотвратить надвигающуюся бурю, эти люди вынуждены были заняться поисками иных сил, возложить свою надежду на иной мир. Так они пришли к религии. Но понимая, что православие в его традиционной форме мало чем может помочь, они занялись созданием религиозно-философских систем.

    Превращение их в сторонников религии шло бок о бок с эволюцией их политических взглядов. Уже в первые годы XX в. русские религиозные философы выступили как ярые противники революции. Уже тогда в их работах отчетливо проявился страх перед народом. Революция 1905 — 1907 гг. окончательно превратила их в прямых реакционеров. Страх перед народом дополнился ненавистью к нему.

    Все это нашло отчетливое выражение в знаменитых «Вехах» (1909). Об этой книге написано много. Бессчетны попытки выдать ее авторов за благороднейших людей, озабоченных лишь судьбами родины. Но действительные мотивы, двигавшие ими, как нельзя лучше раскрыты A.A. Блоком в написанном им в разгар революции стихотворении «Сытые»:

    Так — негодует все, что сыто,

    Тоскует сытость важных чрев:

    Ведь опрокинуто корыто,

    Встревожен их прогнивший хлев!.350 Блок А. Стихотворения и поэмы. М., 1969. С. 55.

    Основная идея «Вех» до предела ясно была выражена в одном из высказываний Михаила Осиповича Гершензона (1869 — 1925) : «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».351 Гершензон М.О. Творческое самосознание // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 90.И русские религиозные философы стеной встали на защиту российского самодержавия, стали его верными слугами. Это признают и нынешние их поклонники.

    Вот, например, что пишет об идейной и политической эволюции одного из видных русских философов Николая Сергеевича Булгакова (1871 — 1944) автор предисловия к сборнику его работ: «К 1905 г. философский идеализм Булгакова уже успел получить религиозную окраску. В мировоззрение же его на смену революционизму пришел либерализм... Начиная с 1907 г. происходит и отказ от либерализма, уступающего место консерватизму, охранительству. С.Н. Булгакову... удалось, казалось бы, невозможное: он отказался от своих прежних идеалов, обратился к тому, что отвергал. Его ненависть к царю сменилась любовью к нему, нетерпимость по отношению к К.П. Победоносцеву и правым иерархам церкви — полным приятием их мыслей и дел. И хотя мыслитель словесно не обозначил этот вектор, он достаточно очевиден».352 Акулинин В.Н. С.Н. Булгаков: Вехи жизни и творчества // С.Н. Булгаков. Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 6.

    И С.Н. Булгаков был не одинок. В своей ненависти к противникам самодержавия некоторые из русских религиозных философов сумели перещеголять даже сам царизм. Так, например, Василий Васильевич Розанов (1856—1919) написал, а Павел Александрович Флоренский (1882 — 1937) с величайшем готовностью поместил в редактируемом им «Богословском вестнике» статью, в которой критиковалось намерение правительства по случаю трехсотлетия дома Романовых объявить амнистию эмигрантам.353 Розанов В. Впечатления мирянина. II. Не нужно давать амнистию эмигрантам // Богословский вестник. 1913. Март. Том первый. С. 644-650.Статья преисполнена такой преданностью самодержавию и ненавистью ко всем его критикам, органически сочетающейся с антисемитизмом, что вполне могла бы стать программной для «Союза русского народа».

    Чтобы покончить с «Вехами», остановимся еще на одном связанном с ними мифе. Принято считать эту книгу профетической. «Пророческая глубина «Вех», — писал, например, А.И. Солженицын, — не нашла... сочувствия читающей России, не повлияла на развитие русской ситуации, не предупредила гибельных последствий».354 Солженицын А. Образованщина // А. Солженицын. Публицистика. Т. 1. Ярославль. 1995. С. 87.Это потом повторялось сотни раз.

    Однако все это сплошная неправда. Никакого пророчества ни в одной из статей этого сборника при всем желании найти невозможно. Там нет ни слова о грядущей революции. Авторы действительно резко отрицательно отзывались о русской революции, но речь везде шла исключительно лишь о прошедшей революции — 1905 —1907 гг., но отнюдь не о будущей. Зато когда произошла Октябрьская рабоче-крестьянская революция 1917 г., в новом сборнике «Из глубины» (1918) участвовавшие в нем веховцы задним числом объявили себя пророками.355 Струве П.Б. Предисловие издателя // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 209.И им поверили. Проверять не стали.

    Не будем говорить об отношении русских религиозных философов к Октябрьской рабоче-крестьянской революции и советской власти, которое проявилось и в сборнике «Из глубины», и в других их сочинениях. Но важно подчеркнуть, что они всегда были ярыми противниками демократии.

    Один из самых известных русских религиозных философов Николай Александрович Бердяев (1874— 1948) в своих работах всячески клеймил демократию. «Демократия, — писал он, — есть уже выхождение из естественного состояния, распадение единства народа, раздор в нем. Демократия по существу механична, она говорит о том, что народа как целостного организма уже нет. Демократия есть нездоровое состояние народа. В «органические» эпохи истории никаких демократий не бывает и не возникает. Демократия — порождение «критических эпох».356 Бердяев H.A. Философия неравенства: Письма к недругам по социальной философии, // Русское зарубежье. Л., 1990. С. 139.Демократия плоха во всем. «Дух демократизма в свой метафизике, в своей морали, в своей эстетике несет с собой величайшую опасность для аристократического начала человеческой и мировой жизни, для благородного качественного начала».357 Там же. С. 120.

    Подлинная демократия всегда недолговечна. «И это счастье для человечества. Если бы возможна была окончательная демократия, то человечество погибло бы, утонуло бы во тьме. В самой идее народовластия, ничем не ограниченного и ничему высшему не подчиненного, нет никакой правды, нет и правды о человеке, человеческом образе, о его бесконечной духовной природе, на которую недопустимы никакие посягательства».358 Там же. С. 145.

    Насколько H.A. Бердяев ненавидел демократию, настолько он благоговел перед аристократией, а вместе с ней и перед монархией и вообще единоличным правлением. Целые страницы посвящены у него восхвалению прелестей тирании и деспотии. Аристократизм у него, как мы уже видели, органически совмещался с расизмом (1.7.4).

    Видный русский религиозный философ С.Л. Франк в своем сочинении «Духовные основы общества. Введение в социальную философию» также вздыхает по монархии. «В монархической идее царя как «помазанника Божьего», — пишет он, — содержится поэтому глубокая и верная идея, отнюдь не связанная непременно формой династической монархии...».359 Франк С.Л. Духовные основы общества // Русское зарубежье. Л., 1990. С. 412.Ревностно защищает он «и столь единодушно и решительно отвергнутое новым временем начало сословности».360 Там же. С. 413.

    Но если H.A. Бердяев и С. Л. Франк иногда обставляли свои антидемократические филиппики оговорками, то все эти тонкости были чужды Ивану Александровичу Ильину (1882/1883—1954), который был бескомпромиссным поборником самодержавной монархии и махровым националистом.

    Ненависть к советской власти и одновременно к демократическим институтам завела некоторых из религиозных философов так далеко, что они вступили на путь сотрудничества с итальянскими фашистами и нацистами. Пособниками гитлеровцев во время оккупации Франции были русские религиозные философы Дмитрий Сергеевич Мережковский (1866 — 1941) и Борис Петрович Вышеславцев (1877 — 1954). Последний после разгрома фашизма вынужден был, спасаясь от суда, бежать из Франции.361 См. об этом, например: Яновский B.C. Поля Елисейские. СПб., 1993. С. 127-129, 167-168; Вишняк М.В. «Современные записки». Воспоминания редактора. СПб., 1993. С. 161.

    Явившийся результатом ужаса перед надвигающейся революцией переход на позиции религиозной философии с неизбежностью завел людей, который пошли по такому пути, в тупик. Понятие «религиозная философия» таит в себе явное противоречие. Подлинная философия предполагает полную свободу мысли. Только тот способен стать настоящим философом, кто может поставить под сомнение любое положение, для которого нет непререкаемых авторитетов. Религиозный философ на это в принципе не способен. Для него всегда существует набор положений, в правильности которых он не имеет права усомниться. Его мысль всегда заключена в определенные рамки, за которые она не смеет выйти.

    Были времена, когда и в рамках религиозной философии можно было что-то сделать. Речь идет об эпохе средних веков. Первоначально разум был всецело подчинен вере. Существовала теология, и не было никакой философии. По мере своего дальнейшего развития пробуждающийся разум стал ставить и философские проблемы. Переход от теологии к религиозной философии был, несомненно, шагом вперед. Но рано или поздно дальнейшее развертывание философской мысли в этой форме стало абсолютно невозможным. С возрождением науки и ее первыми успехами религиозная оболочка была сброшена и возникла светская философия, которая одна только была способна к подлинному развитию.

    Как уже указывалось, не может быть и речи ни о каком возрождении русской культуры на грани прошлого и нынешнего веков. А вот о возрождение в применении к русской религиозной философии говорить можно. Но только это возрождение не только не имеет ничего общего с Ренессансом XIV—XVI веков, но по своей направленности прямо противоположно ему.

    Слово «Возрождение» в применении к тому, что происходило в Западной Европе в XIV—XVI вв., совершенно не выражает сущность этого явления. Там произошло не возрождение давно ушедшей из жизни античной культуры, а возникновение принципиально новой, качественно отличной от господствовавшей ранее средневековой культуры. Если в центре средневековой культуры был Бог, то в центре новой — человек, если для средневековья было характерно засилье слепой веры, то теперь на первый план выдвигается свободный человеческий разум. Характерным для новой эпохи является борьба против религиозных догм, борьба за право свободно мыслить. Философия и наука освобождаются из-под власти религии.

    В России конца XIX — начала XX веков наблюдалось явление прямо противоположное. Была предпринята попытка в совсем иную эпоху, чем средневековая, в эпоху расцвета науки и светской философии вернуться к религиозной философии, и тем самым не только снова заковать давно уже освобожденную философскую мысль, но и отбросить все ее основные достижения. Это действительно было возрождением в буквальном смысле этого слова — возрождением ушедшего в прошлое средневекового мракобесия с его культом бога и веры.

    Все это нельзя охарактеризовать иначе, как огромный шаг назад, как явный регресс. И вполне понятно, что люди, вставшие на этот путь, обрекли себя на полное творческое бесплодие. Они не были способны решить ни одну из философских проблем, не были способны сделать даже малейший шаг вперед.

    Когда началась перестройка, в изобилии появились вначале обширные статьи, а затем и монографии, в которых пелась хвала этим русским религиозным философам. В них утверждалось, что эти философы являются великими или даже величайшими, замечательными, гениальными мыслителями, которые на весь мир прославили русскую философскую мысль, что ими был внесен неоценимый вклад в сокровищницу мировой культуры, что ими были сделаны величайшие открытия, которые намного продвинули человеческую мысль, что их труды содержат величайшее, неоценимое духовное богатство, без приобщения к которому невозможно никакое дальнейшее развитие, и т.д. и т.п. Единственное, что не сообщалось в этих трудах, что же все-таки открыли русские религиозные философы, в чем же конкретно заключался их вклад в развитие философии. О том, что они гении, утверждалось без конца. Но ни одна из их гениальных идей почему-то никогда и нигде не приводилась.

    И понятно, почему. Это был чистейшей воды блеф. Никаких великих открытий русские религиозные философы не совершили, никакого вклада в развитие мировой философии не внесли, ничем мировой культуры не обогатили. И это вполне естественно. Движение по выбранному ими пути никуда, кроме тупика, привести не могло.

    Ничего нового, оригинального невозможно найти в работах русских религиозных философов, посвященных онтологии, теории познания, этики и т.п. Нередко их сочинения содержат бесконечный набор пустопорожних фраз, лишенных всякого смысла. Не имея ничего за душой, но пытаясь создать видимость новизны, они в разных словесных формах без конца повторяют одно и то же. Работы большинства их представляют собой образцы явной графомании.

    Когда поклонники русской религиозной философии все же пытаются перейти от громких фраз о ее величии и всемирно-историческом значении к показу ее конкретных достижений, то они обычно говорят о постановке этими мыслителями проблемы Софии — Премудрости Божией. Между ними шли споры о том, является ли София четвертой ипостасью божества наряду с тремя другими — богом-отцом, богом-сыном и богом-духом святым или она представляет собой нечто совсем иное. Нетрудно понять, что этот вопрос не имеет к философии ни малейшего отношения. Это — проблема богословия, причем ценность ее ничуть не больше, чем значение обсуждавшегося в средние века крайне актуального вопроса о том, сколько ангелов может поместиться на острие иглы.

    Если средневековые религиозные философы пытались наряду с богословскими проблемами ставить и философские, пытались от богословия идти к философии, то русские религиозные философы двигались в противоположном направлении: от философии к богословию. Первые до поры до времени шли по пути прогресса, вторые -исключительно в одном направлении — назад и только назад. Идеалом для русских религиозных философов были средние века. Это проявлялось как в их философских, так и политических взглядах.

    В средневековую эпоху науки либо совсем не было, либо она была еще в пеленках. Поэтому с ней можно было не очень-то считаться. Иное дело — XX в. Наука к этому времени стала такой величиной, что новым религиозным философам нужно было с ней что-то делать. Встать на путь прямой конфронтации с наукой в новую эпоху было совершенно немыслимо. И вот русскими религиозными философами было объявлено о необходимости синтеза религии, науки и философии. Но все их попытки осуществить этот синтез кончились полной неудачей, что не могут не признать и самые ярые поборники этой философии.

    Василий Васильевич Зеньковский (1881 — 1962) в труде «История русской философии», завершая раздел о творчестве С.Н. Булгакова, писал: «Синтез науки, философии, религии так же не удается Булгакову, как не удался он Соловьеву, — как он вообще не может удасться в линиях метафизики всеединства».362 Зеньковский В.В. История русской философии. Т. 2. Ч. 2. Л., 1991. С. 225-226.Добавим лишь, что этот синтез вообще абсолютно неосуществим. Наука и религия являются антиподами, примирение между которыми полностью исключено.

    И религия несовместима не только с естествознанием, но и с исторической наукой. Творческое бесплодие русских религиозных философов особенно наглядно демонстрирует их философия истории.

    К историософским проблема постоянно обращался основоположник русской религиозной философии B.C. Соловьев. Философии истории специально посвящены прежде всего такие его труды, как «Философские начала цельного знания» (1877; послед. изд.: Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1990), «Чтения о богочеловечестве» (1878—1879; послед. изд.: Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1989), «Три разговора о войне, прогрессе и всемирной истории» (1899; послед. изд.: Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1990).

    Бесспорно, что B.C. Соловьев неплохо знал всемирную историю. Это помогло ему четко поставить вопрос о субъекте истории, о чем было уже сказано (1.1). Таким субъектом он считал человечество в целом. Он был сторонником унитаристского подхода к истории. Но это, пожалуй, и все, что заслуживает у него внимания.

    Собственная его концепция истории мало интересна. Он прежде всего исходит из того, что развитие человечества идет к определенной всеобщей цели. Но если существует цель истории, то кто-то ее поставил. Тем самым B.C. Соловьев приходит к провиденциализму. Но его провиденциализм имеет своеобразный характер. Он нигде прямо не говорит о божественном плане, реализуемым человечеством.

    Он выделяет два момента, или два фазиса, истории, первый из которых представлен восточным миром, а второй — западной цивилизацией. Существует сила, управляющая развитием восточного мира, и еще одна, управляющая развитием западной цивилизации. Характеризовать природу этих двух сил, или двух общих принципов развития, он отказывается. Обе эти силы совершили круг своего проявления и привели народы, им подвластные, к духовной смерти и разложению.

    Возникает необходимость в новой, третьей силе, которая вывела бы человечество из тупика. «...Третья сила, — пишет В.С. Соловьев, — долженствующая дать человеческому развитию его безусловное содержание, может быть только откровением того высшего божественного мира, и те люди, тот народ, через который эта сила имеет проявиться, должен быть только посредником между человечеством и сверхчеловеческой действительностью, свободным сознательным орудием этой последней».363 Соловьев B.C. Философские начала цельного знания // Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1990. С. 172.Нетрудно догадаться, что под этим народом понимается русский. Его деятельность приведет к возникновению совершенного общества, свободной теократии со свободной теософией и свободной теургией. Тем самым произойдет реальное соединение божества с человечеством.

    К концу жизни B.C. Соловьев разуверился и в мессианском предназначении России, и в идее вселенской теократии в целом. Он пришел к выводу, что нет никакой мировой силы, способной соединить в историческом развитии божественное начало с человечеством. Воцарится Антихрист, а затем наступит конец истории. Эти идеи нашли свое выражение в «Трех разговорах» и приложенной к ним «Краткой повести об Антихристе». Повесть была прочитана им в виде публичной лекции, которая встретила мало сочувствия, но зато вызвала массу насмешек.

    Другой русский религиозный философ — H.A. Бердяев, как известно, неоднократно писал, что в центре его внимания всегда была философия истории.364 Бердяев H.A. Смысл истории. М., 1990. С. 3. и др. 365 Там же. С. 27.И что же он сделал в этой области? Откроем его книгу «Смысл истории» (Берлин, 1923; М., 1990; 2002). «История, — читаем мы на одной странице, — есть свершение, имеющие внутренний смысл, некая мистерия, имеющая свое начало и конец, свой центр, свое связанное одно с другим действие, история идет к факту — явлению Христа и идет от факта — явления Христа. Этим определяется глубокий динамизм истории, движение истории к сердцевине мирового процесса и движение от сердцевины этого процесса».365

    «История потому только и есть, — читаем мы на другой странице, — что в сердцевине ее есть Христос. Христос и есть глубочайшая мистическая и метафизическая основа и источник истории, драматической, трагической судьбы ее. К Нему идет и от Него идет Божественное, страстное движение и мировое человеческое страстное движение. Без Христа его не было бы и оно было бы непонятно».366 Бердяев H.A. Смысл истории. М., 1990. С. 46.И это повторяется без конца.

    Доказательства правильности этих положений не приводятся и понятно почему: доказать это невозможно. Ясно только одно, автор является истово верующим христианином. Если бы он был буддистом, то с точно такой же убежденностью писал бы, что история идет к Будде и от Будды. Был бы мусульманином, центральной фигурой истории он сделал бы Мухаммеда. К науке все это не имеет ни малейшего отношения.

    И, конечно, в историософских построениях H.A. Бердяева нет ни грана оригинального. Все основные его идеи содержались еще в труде Августина Аврелия «О граде божьем» (413 —427). Но если эта работа заслуживает внимания как первая, в которой была изложена определенная концепция мировой истории, то уже труд епископа Ж.Б. Боссюэ «Рассуждение о всемирной истории» (1681), в котором излагалась в основном та же концепция, был явным анахронизмом.

    Когда же подобного рода взгляды пропагандируются в начале XX в., то их совершенно невозможно принять всерьез. Возникает впечатление какой-то мистификации. А когда единомышленник H.A. Бердяева С.Н. Булгаков в своем труде «Свет невечерний» (1917; послед. изд.: М., 1994) выводит экономику из первородного греха, то нормальному человеку становится как-то не по себе.367 Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М..1994. С. 304-305 и др.

    Совершенно бессодержательна и ничего не дает для понимания истории книга Льва Платоновича Карсавина (1882 — 1952) «Философия истории» (Берлин, 1923; послед. изд.: СПб., 1993), несмотря на то, что автор ее был не только философом, но и историком-медиевистом. Сейчас любая попытка создать религиозную философию истории с неизбежностью обречена на полный провал.

    Сами русские религиозные философы не могли в глубине души не понимать полную пустоту их построений, не могли не ощущать свою абсолютную творческую импотенцию. И с тем, чтобы скрыть это, выдать себя за великих новаторов, они с самого начала развернули шумную рекламную кампанию. Ведь именно они сами начали говорить о философском ренессансе в России на грани XIX и XX веков, имея в виду появление на исторической арене самих себя и своих трудов. Ну а с тем, чтобы эта самореклама не слишком била в глаза, был сочинен миф о русском культурном ренессансе.

    Использование термина «ренессанс» было во многом безошибочным ходом. Тот Ренессанс, который имел место в Западной Европе в XIV—XVI веках, всегда рассматривался как величайшее событие мировой истории, как гигантский рывок человечества вперед. И приклеивая ярлык ренессанса на свое движение, русские религиозные философы тем самым стремились создать впечатление грандиозности своих свершений.

    Но если уж и приводить исторические параллели с возникновением новой русской религиозной философии, то нужно обратиться не к Западной Европе XIV-XVI вв., а к тому, что происходило в духовной жизни в последние века существования античного мира. А они характеризовались засильем мистики и религии. Если античная философия сразу же возникла как светская философия и долгое время развивалась как таковая, то в эти века идет перерождение и разложение философии. Она все в большей степени становится религиозной, а затем превращается в богословие. Все это было проявлением гниения и упадка античного мира, который завершился в конце концов его крушением.

    Как уже указывалось, Россия на грани прошлого и нынешнего веков была беременна революцией, грозившей разрушить старые порядки. Страх перед грядущим социальным преобразованием породил русскую религиозную философию. Но в отличии от последних веков античного мира, когда духовный кризис принял всеобщий характер, в России к религии и религиозной философии обратилась лишь жалкая кучка интеллектуалов, которые после этого потеряли всякое право называться мыслящими людьми.

    Подводя итоги недолгой истории русской религиозной философии, поэт-эмигрант Арсений Несмелов (наст. фам. —Арсений Иванович Митропольский, 1889 — 1945) писал в стихотворении, посвященном журналу «Русская мысль» — одному из главных печатных органов этого идейного направления:

    В сундуках старух и скупердяев

    Лет пятнадцать книги эти кисли...

    Сочно философствует Бердяев

    О религиозной русской мысли.

    Тон задорный, резкий. Неужели

    Кто-то спорил, резко возражая?

    Критик дерзко пишет о Мужейле,

    Хает повесть «Сны неурожая».

    О, скрижали душ интеллигентских,

    Ветхий спор о выеденных яйцах <...>.368 Несмелов А. «Русская мысль». // А. Несмелов. Без Москвы, без России. Стихотворения. Поэмы, Рассказы. М., 1990. С. 102.

    «Ветхий спор о выеденных яйцах» — вот чем занималась русская религиозная философия. Она была мертворожденной. Некоторое время она существовала как упырь на живом теле философской мысли России. В последние годы были предприняты попытки гальванизировать этот труп. Но нельзя оживить мертвое, тем более такое, которое никогда не было живым.

    В настоящее время у нас не только пропагандируются старые провиденциалистские концепции, но и возникают новые, которые ничем существенным от старых не отличаются. Так, например, посредственный публицист, которого определенная часть нашей прессы почему-то упорно выдает за крупнейшего философа и историка, — Григорий Соломонович Померанц — в своих «Лекциях по философии истории» (М., 1993) пишет: «Я думаю, что в решающий момент эпохи чувствуется та нечеловеческая рука, смысл действий которой мы даже не понимаем».369 Миркина 3. Огонь и пепел; Померанц Г. Лекции по философии истории. М., 1993. С. 231.К числу поборников провиденциализма принадлежит уже известный нам А.Г. Дугин. Вот что сказано в его книге «Конспирология (наука о заговорах, тайных обществах и оккультной войне) » (М., 1993) : «История имеет смысл и цель, ею правят комбинации архетипических принципов, выражающихся в тех или иных идеологических формах, которые, в свою очередь, имеют среди людей своих носителей, иерархически группирующихся вокруг идеологических принципов в соответствии со своим пониманием сущности последних. Эти смысл и цель Истории сопряжены с Божественным планом...».370 Дугин А. Конспирология (наука о заговорах, тайных обществах и оккультной войне). М., 1993. С. 34.

    В последнее время число наших провиденциалистов пополнились. В их ряды вступил уже известный нам Г.А. Зюганов. «Смысл народной жизни, — сказал он на II съезде Народно-патриотического союза России (НПСР), — можно сформулировать как непрерывное познание — научное, религиозное, творческое — направленное на познание тайн Мироздания, в котором России Промыслом выделена особая роль, особая миссия — защищать попранную справедливость, воплощать в несовершенную земную реальность надмирные идеалы Веры и Любви, Милосердия и людского Братства».371 Зюганов Г. Манифест НПСР. Политический доклад второму съезду Народно-патриотического союза России. М., 1998. С. 19.Чуть позднее нашелся еще один поборник провиденциализма, но теперь уже из числа «демократов» — доктор философских наук Павел Семенович Гуревич.372 Гуревич П. Эффект бумеранга // НГ. 12.08.2000.

    Если исходить из содержания, то нет никакого смысла упоминать в числе философско-исторических сочинение книгу Даниила Леонидовича Андреева (1906— 1959) «Роза мира» (М., 1992 и др. изд.). Но автора ее нередко характеризуют в печати как глубочайшего мыслителя, создавшего совершенно новое понимание истории, что некоторых может сбить с толку. В действительности же эта книга представляет собой чистейший бред, причем даже не в переносном, а в буквальном смысле слова.

    3.14.11. Концепции угасающей или пульсирующей силы общественного развития (Ж. Гобино, H.A. Васильев, О. Шпенглер, А. Тойнби, Л.Н. Гумилев и др.)

    Существует целая группа весьма различных концепций, объединенных лишь одним — признанием наличия какой-то особенной угасающей или пульсирующей силы, определяющей ход развития той или иной единицы истории, или, по крайней мере, существенно влияющей на это развитие. Чаще всего такое представление мы находим у сторонников плюрально-циклических концепций, которые связывали расцвет обществ с нарастанием этой силы, а их упадок и гибель с ее угасанием и, наконец, окончательной потерей.

    К числу подобного рода построений, в первую очередь, должна быть отнесена концепция расового детерминизма в том варианте, в котором она была создана Ж. А. де Гобино. Арийцы способны к созданию цивилизаций в силу присущей им от природы особой творческой энергии. В результате смешения с представителями низших рас эта энергия теряется, происходит вырождение и, соответственно, гибель цивилизации.

    О дряхлении, вырождении либо народа в целом, либо одного лишь его господствующего класса как причине упадка государств писали и многие историки, которые не разделяли расистских представлений. Выше (2.6.2.) уже были приведены подобного рода высказывания египтолога Г. Масперо и ассириолога Г. Винклера. Последний писал также и о приходе свежего народа, обладающего еще не растраченной жизненной силой. Эти идеи получили яркое выражение в стихотворении В.Я. Брюсова «Грядущие гунны»:

    Где вы, грядущие гунны,

    Что тучей нависли над миром!

    Слышу ваш топот чугунный

    По еще не открытым Памирам.

    На нас ордой опьянелой

    Рухните с темных становий —

    Оживить одряхлевшее тело

    Волною пылающей крови.373 Брюсов В.Я. Грядущие гунны // Собр. соч. в 7-ми т. Т. 1. М., 1973. С. 433.

    Своеобразная концепция была создана логиком и философом, профессором Казанского университета Николаем Александровичем Васильевым (1880 — 1940). Она была изложена в работе «Вопрос о падении Западной Римской империи и античной культуры в историографической литературе и в истории философии в связи с теорий истощения народов и человечества» (Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. Т. 31. Выпуск 2 — 3. Казань, 1920).

    Как указывает Н. А. Васильев, историки от изучения политических и правовых учреждений перешли к исследованию экономических отношений как фундамента общественного строя. В свою очередь, природа экономического строя детерминируется уровнем развития производительных сил. Но самый важный вопрос состоит в том, чем же определяется развитие самих производительных сил.

    Ответ, по мнению H.A. Васильева, состоит в том, что развитие производительных сил объясняется ростом населения. «Когда народонаселение возрастает, — пишет он, — его производительные силы должны неминуемо возрастать в силу известной биологической необходимости, т.к. иначе это возрастающее население не найдет средств к существованию. Левассер вычислил для различных ступеней культуры (охотничьей, кочевнической, земледельческой и промышленной) предельную плотность населения. Раз эта плотность превзойдена, производительные силы должны непременно развиться, а общество должно перейти на следующую стадию культуры».374 Васильев Н. Вопрос о падении Западной Римской империи и античной культуры в историографической литературе и в истории философии в связи с теорией истощения народов и человечества // Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. Т. 31. Вып. 2-3. 1920. С.195-196. Упоминаемый автором Пьер Эмиль Левассер (1828-1911) — французский экономист и историк.

    Однако на демографическом детерминизме, как ранее на экономическом, H.A. Васильев не задерживается. «Но рост населения, — продолжает он, — есть факт биологический, зависящий от состояния расы».375 Там же. С. 196.По мнению H.A. Васильева, судьба конкретного отдельного общества есть не что иное, как судьба одного определенного народа, одной определенной нации, а каждая такая нация представляет собой особую биологическую породу, особую расу.

    Поэтому на первый план выдвигается «национальная энергия — здоровье и жизнеспособность расы». Причиной упадка обществ является падение национальной энергии, вырождение, истощение народа, которое прежде всего проявляется в сокращении рождаемости и, соответственно, «в отсутствии прироста населения».

    Самая глубокая причина исторического развития, таким образом, заключена в биологии. «История, — пишет он, — сначала была историей войн и правителей, потом она стала политической, потом социальной, потом экономической и, наконец, должна стать биологической. Такая эволюция есть постепенное углубление ее содержания».376 Там же.

    В трудах Л. Фробениуса присутствует представление о творческой силе, не имеющей корней в биологии. Он наделял каждую культуру особой, только ей присущей душой — пайдеумой. Эта душа является творческим началом, лежащим в основе развития культуры.

    Эта идея была подхвачена О. Шпенглером, который утверждал, что каждая выделенная им великая культура обладает собственной великой душой. «Культура, -писал он, — рождается в тот миг, когда из прадушевого состояния вечно-младенческого человечества пробуждается и отслаивается великая душа, некий лик из пучины безликого, нечто ограниченное и преходящее из безграничного и пребывающего. Она расцветает на почве строго отмежеванного ландшафта, к которому она остается привязанной чисто вегетативно. Культура умирает, когда эта душа осуществила уже полную сумму своих возможностей в виде народов, языков, вероучений, искусств, государств, наук и таким образом снова возвратилась в прадушевую стихию... Как только цель достигнута и идея, вся полнота внутренних возможностей, завершена и осуществлена вовне, культура внезапно коченеет, отмирает, ее кровь свертывается, силы надламываются — она становится цивилизацией».377 Шпенглер О. Закат Европы.Т. 1. М., 1993. С. 264.

    Своя концепция движущих сил исторического развития была создана А. Дж. Тойнби. Длительное существование людей на уровне примитивного общества он объясняет мощной сдерживающей силой инерции. И он занят поисками той неизвестной силы с обратным вектором, импульс которой запустил маховик человеческой жизни.378 См.: Тойнби А.Дж. Постижение истории. М., 1991. С. 95.

    Стремясь выявить причину возникновения и роста цивилизаций, он прежде всего обращается к среде, в которой существует общество. Под средой он понимает не только «природную среду», т.е. географические условия, но и «человеческое окружение», т.е. соседние общества. Эта среда ставит перед данным обществом определенные проблемы, бросает ему «вызов». И на этот «вызов» общество должно дать адекватный «ответ». Ответ должен быть таким, чтобы он сделал возможным новый вызов, а тем самым и новый ответ, таящий в себе возможность нового вызова и нового ответа и т.д. Пока это происходит, общество развивается по восходящей линии, происходит рост цивилизации.

    Само общество подразделяется на небольшое число творческих личностей, образующих творческое меньшинство, и пассивную массу остальных его членов. Творческие личности, отличаются тем, что они обладают «творческой энергией» или «созидательным порывом». Идея «творческого порыва» или «жизненного порыва», которым обладают избранные личности, была заимствована А. Тойнби у французского философа Анри Бергсона (1859 — 1941), который обосновывал ее в таких работах, как «Творческая эволюция» (1907; послед. русск. изд.: М., 1998) и «Два источника морали и религии» (1932; русск. перевод: М., 1994).

    Именно творческие личности находят решение проблем, которые ставит перед обществом среда. Творческое меньшинство привлекает на свою сторону нетворческую массу, вдохновляет ее, и в результате общество дает ответ на вызов, который бросает ему среда. Таким образом, возникновение и рост цивилизаций есть «дело рук творческих личностей или творческих меньшинств».379 Там же. С. 259.

    Но рано или поздно творческое меньшинство утрачивает «творческую силу и энергию», а тем самым способность и право быть лидером. Оно теперь не в состоянии обеспечить ответ на вызов, который бросает среда. Происходит надлом цивилизации. Однако лишившись вдохновения и способности управлять через доверие, меньшинство не желает уступить власть. Поэтому оно идет на нарушение общественного договора и начинает прибегать к силе. В результате творческое меньшинство перестает быть творческим и становится правящим меньшинством. Такая политика ведет к еще большему отчуждению большинства общества от правящего меньшинства. Происходит раскол общества на меньшинство, внутренний пролетариат и внешний пролетариат. Цивилизация вступает в фазу распада и, в конце концов, гибнет.

    Своеобразную смесь всех изложенных выше концепций мы находим у Л.Н. Гумилева. Наряду с категориями этноса и суперэтноса важнейшим в его учении является понятие пассионарности. Л.Н. Гумилев в своей работе дает различные определения пассионарности, не всегда друг с другом совпадающие. Пассионарность у него — это и врожденная способность человеческого организма абсорбировать энергию внешней среды и выдавать ее в качестве работы, и избыток биохимической энергии живого вещества, и эффект этого избытка, толкающий людей к действиям, идущим вразрез с инстинктом личного и видового самосохранения, и, наконец, способность и стремление к изменению окружения. Те люди, у которых пассионарный импульс превышает силу импульса инстинкта самосохранения, являются пассионариями. Пассионарность есть биологический признак, передающийся по наследству.

    Пассионарность есть характеристика не только отдельных людей, но и этноса в целом. Л.Н. Гумилев говорит о пассионарной напряженности этноса, измеряемой количеством имеющейся в этнической системе пассионарности, поделенной на количество персон, составляющих этнос. Пассионарная напряженность этноса тем больше, чем большую часть его членов составляют пассионарии. Пассионарии не только сами активны, но заражают пассионарностью людей, находящихся в непосредственной близости от них. Это называется пассионарной индукцией. Нормальные или гармоничные люди, оказавшись рядом с пассионариями, начинают вести себя так, если бы они сами были пассионариями.

    Этногенез начинается после пассионарного толчка, вызванного каким-то таинственным космическим излучением. Результатом воздействия последнего почему-то всегда является возрастание числа пассионариев, которые заражают пассионарностью гармоничных людей. Возникающий этнос до предела насыщен пассионарной энергией, что и обеспечивает его первоначально поступательное развитие. За фазой пассионарного подъема наступает акматическая.

    На последующих фазах происходит растрата пассионарного импульса. Идет гибель пассионариев и их генов, и этнос постепенно утрачивает Пассионарность. Пассионарное оскудение приводит к надлому: развитие этноса идет теперь по нисходящей линии. Следуют фазы инерции, обскурации, мемориальная, реликтовая и, наконец, «переход в никуда» — наступает этап гомеостаза. На этом этногенез завершается. Вывести из этого состояния может только новый пассионарный толчок.

    В конце 60-х годов Л.Н. Гумилев пытался подкрепить свою концепцию пассионарности авторитетом крупнейшего специалиста по радиационной и популяционной генетике Николая Владимировича Тимофеева-Ресовского (1900 —1981). Результат был малоутешительным. Вдова Л.Н. Гумилева вспоминает: «Тимофеев-Ресовский, как мне после рассказал Лев, обозвал его сумасшедшим параноиком, обуреваемым навязчивой идеей доказать существование пассионарности».380 Гумилева Н.В. Документы // Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. Приложение. М, 1994. С. 616-617.

    3.14.12. В заключение: еще о многофакторном подходе к развитию общества

    Как видно из всего сказанного выше, однофакторными (монофакторными) являются почти все концепции, в которых в качестве движущей силы истории выступают идеальные факторы: провидение, воля отдельных людей, разум человечества в целом, общественное сознание в целом или отдельные его компоненты. Из всех концепций, в которых в качестве движущих сил выступают материальные факторы, по-настоящему однофакторной является лишь одна: марксистское материалистическое понимание истории в том его варианте, в котором оно было изложено в работах К. Маркса (но не Г.В. Плеханова и А.А Богданова).

    Все остальные концепции из этого ряда, претендующие на то, чтобы считаться однофакторными, либо в конечном счете приходят к признанию единственной движущей силы истории идеального фактора, чаще всего человеческого разума в целом, либо, по существу, являются многофакторными (полифакторными). Это можно было наглядно видеть на примере и немарксистского экономического детерминизма или иной разновидности экономического подхода к истории, и географического, демографического, технического (технологического) детерминизма. И бесспорно многофакторными концепциями являются почти все варианты экологического детерминизма.

    Остается только сказать несколько слов о том подходе, который прямо именуется многофакторным, или чаще плюралистическим. Суть его состоит в том, что исторический процесс объявляется результатом параллельного и равнозначного воздействия многих факторов: экономического, политического, идейного, психологического, биологического и т.п., из которых ни один не является определяющим, хотя в зависимости от исторических условий один из них может выйти временно на передний план, потеснив остальные.

    Этот подход к истории всегда пользовался и сейчас пользуется наибольшей популярностью в западной общественной науке. Однако мало кто из его приверженцев специально занимался опровержением монофакторных подходов и теоретической разработкой и обоснованием полифакторного. Такую попытку предпринял в свое время уже известный нам Р. Арон. «Нет перводвигателя всего исторического движения, —одним словом, таково заключение нашего исследования», — писал он во «Введении к философии истории».381 Арон Р. Введение в философию истории...С. 437.

    Американский ученый Элсуорт Хантингтон (1876 — 1947) в монографии «Главные движущие силы цивилизации» (1945) не столько опровергал однофакторные подходы, сколько разрабатывал многофакторный. Рассматривая историю как процесс поступательного развития, он искал факторы, определяющие ее прогресс. Э. Хантингтон насчитывал три таких фактора. Один из них — генетическая наследственность. Она понимается им очень широко. При анализе этого фактора огромное значение придается биологическому отбору. Другой фактор — физическая среда, включая ландшафт, растительный и животный мир, климат, погоду, сезонные изменения, питание, плотность населения и др. Третий фактор — культурное наследие. Все эти факторы взаимодействуют друг с другом. Если их сочетание благоприятно, цивилизация испытывает быстрый прогресс, если неблагоприятно — имеет место регресс. Знание комбинированного влияния этих факторов — необходимая предпосылка полного понимания истории.

    Из числа современных философов попытку если не обоснования, то систематического изложения многофакторного подхода к истории предпринял аргентинец (с 1966 г. работающий в Канаде) Марио Бунге в работе «Научный материализм» (1981). По его мнению, в обществе нет единого двигателя. Существуют три основных подсистемы общества: экономическая, политическая и культурная. Изменение в любой из них ведет к изменениям в остальных двух, а тем самым и в обществе в целом.

    В настоящее время многофакторный подход завоевывает все большее число сторонников среди российских историков и социологов. Так, например, в совместном труде Р.В. Манекина, Я.Г. Шемякина, A.B. Коротаева, И.Н. Ионова и М.В. Дмитриева «Альтернативность истории» (Анналы. Научно-публицистический альманах. Донецк, 1992) любая попытка выделить из множества факторов исторического развития один в качестве определяющего объявляется редукционизмом, закрывающим «путь к познанию общества как целостности, во всей его сложности и противоречивости, во всем богатстве составляющих его элементов и связей».382 Манекин Р.В., Шемякин Я.Г., Коротаев A.B., Ионов И.Н., Дмитриев М.В. Указ. соч. 1992. С. 10.Многофакторная концепция истории отстаивается и в работе Андрея Витальевича Коротаева «Факторы социальной эволюции» (М., 1997).

    Политолог Герман Германович Дилигенский подчеркивал, что его понимание движущих сил исторического процесс «расходится с представлением о существовании некоего единого детерминанта или «мотора» истории, будь то техника, экономика или сознание. Нам ближе точка зрения, в соответствии с которой история, по формулировке французского историка П. Вейна, это «сплетение взаимодействий» различных факторов, одни из которых в конкретных ситуациях оказываются сильнее других и выступают таким образом в качестве «стратегических переменных»».383 Дилигенский Г.Г. «Конец истории» или смена цивилизаций // Цивилизации. Вып. 2. М., 1993. С. 61.

    Эту же точку зрения излагает член-корреспондент РАН Андрей Николаевич Сахаров в предисловии к книге «История России. С древнейших времен до конца XVII века» (М., 1996), — первой из трехтомной серии, предназначенной служить учебным пособием для студентов исторических факультетов университетов и педагогических институтов: «Характерной особенностью настоящей «Истории России» является также освобождение ее от какой-то одной навязчивой идеи, которая якобы доминировала в истории страны. В прошлые века это была идея автократической власти, якобы оплодотворявшая страну и народ, или рассуждения о великой роли православия в истории России. В XX в. таковой стала мысль о примате материального, экономического производства и классовой борьбы в мировой истории, в том числе и истории нашего Отечества. Не отрицая значения ни того, ни другого, ни третьего, создатели трехтомника полагают, что на историю страны воздействует гораздо более богатая и разнообразная палитра факторов, нежели скудный набор из двух-трех схематических доминант. Причем эти факторы имеют различное значение в разные периоды истории страны. Наряду с уже отмеченными рассмотрено влияние географического фактора на жизнь страны, ее полиэтничность, региональные особенности, внешнеполитические обстоятельства, колонизационные процессы, личностный фактор, влияние духовных начал на эволюцию общества и ряд других специфических обстоятельств, воздействовавших в тот или иной период особенно активно на исторический путь страны».384 История России. С древнейших времен до конца XVII века. М., 1996. С. 7.

    Ничего хорошего от внедрения в нашу историческую науку многофакторного подхода ждать не приходится. Он не только не позволяет понять ход исторического процесса, но, наоборот, исключает такую возможность.

    * * *

    Теперь, когда вслед за созданием глобально-формационного понимания к истории выявлены ее движущие силы, открывается возможность использовать этот подход для создания целостной картины всемирной истории.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх