Глава десятая

КАВКАЗСКАЯ КНЯЖНА И ПРОЧИЕ

Сначала - о заговорах, если можно так выразиться, «внутренних», то есть задуманных гвардией здесь же, в Петербурге, я бы даже сказал, в тесном семейном и дружеском кругу.

После неудачного предприятия Мировича года три было совершенно тихо, никто на императрицу не злоумышлял.

Ну, а потом - началось…

В 1767 г. определенно что-то произошло. Достоверных данных нет до сегодняшнего дня, но долго, подозрительно долго ходили слухи, что во время поездки Екатерины в Москву там на нее было совершено покушение. Быть может, и правда. В характере Екатерины как раз было бы скрыть понадежнее все детали, подробности и обстоятельства. Умные правители так и поступают - чтобы меньше было болтовни. Глупые, наоборот, поднимают шум на всю прилегающую Вселенную. Вот, скажем, некий идеалист по фамилии Дамьен совершил покушение на жизнь Людовика XV - точнее, чуточку поцарапал его перочинным ножичком не в целях смертоубийства, а демонстрации ради. Чтобы таким образом, изволите ли видеть, сообщить его обожаемому величеству: страна на пороге пропасти, финансы в кризисе, министры дураки и короля обманывают…

Дамьена торжественно и принародно раздернули на куски четверкой лошадей посреди Гревской площади - а попутно самым подробным образом рассказали стране о нем, его мотивах и его показаниях на следствии. Страна на пороге пропасти, финансы в кризисе, министры дураки и короля обманывают - лишний раз прозвучало на всю Францию…

В том же шестьдесят седьмом году капитан кавалергардского полка Панов и еще несколько гвардейских офицеров начали вести меж собой крайне крамольные разговоры: мол, великому князю Павлу Петровичу исполнилось тринадцать лет, по законам Российской империи он вошел в совершеннолетие… а потому не положить ли конец «бабьему царству»? Самым решительным образом, как уже не раз поступала гвардия?

Всех их быстрехонько сослали кого в Сибирь, кого на Камчатку - тогдашний край света, далее которого никакой Макар со своими телятами уже не доберется.

1769 г. Восемнадцатилетний офицер из нарвского гарнизона Опочинин, поддержанный корнетом Батюшковым, начал всем рассказывать, что он - сын Елизаветы и «англицкого короля» (с которым Елизавета в жизни не виделась). А потому Екатерину следует заарестовать и посадить в крепость, Орловых перебить без жалости, всех пятерых, чтобы не маячили и не воображали из себя - а на трон возвести Павла Петровича. Впрочем, Опочинин тут же мечтательно уточнял, что здоровье у великого князя слабое, того и гляди, помрет скоро, и тогда уж императором будет он сам.

Поначалу его слушали, не выдавая, но потом Опочинин нарвался на батальонного лекаря Лебедева, который, как истинный интеллигент, тут же сообщил куда следует. Обоих офицеров моментально арестовали. На допросах они валили вину друг на друга - Опочинин клялся, что это Батюшков его уверил в «царском» происхождении, Батюшков отпирался, и оба утверждали, будто «все спьяну», прекрасно зная, что на Руси именно этот аргумент сплошь и рядом служит смягчающим обстоятельством.

То ли и судьи так же думали, то ли постарался настоящий отец Опочинина (не англицкий король, а русский генерал-майор), но юные обормоты отделались, по меркам того столетия, довольно легко: смертную казнь Екатерина заменила Батюшкову пятилетней каторгой, а Опочинину - и вовсе ссылкой в Иртышский гарнизон.

Лично меня такой мягкий приговор крайне удивляет. Потому что в протоколах допросов попадаются такие показания, которые непременно должны были заставить Екатерину насторожиться. Опочинин: «Настоящая государыня не императрица, а управительница». Батюшков: «Вот-де, когда цесаревич вырастет, то, верно, спросит, куда батюшку-то его девали, и так-де Бог Орловым за это заплатит…»

Опасные были словеса… Но - обошлось.

В 1772 г., накануне восемнадцатилетия Павла в гвардии вновь начались совершенно предосудительные разговоры. Солдат Исаков рассказал солдату Жихареву, что Гришка Орлов хочет извести наследника Павла Петровича и сам сесть на царство. Жихарев побежал с этакой новостью к солдату Карпову, тот - к капралу Оловенникову. Оловенников пересказал все подпоручику Селе-хову, но, в отличие от предыдущих, не просто разнес сплетню, а еще и предложил немедленно составить план действий, как возвести на трон Павла, пока Гришка его не погубил.

Все вышеперечисленные, не теряя времени даром, тут же стали планировать переворот. В этой непринужденности не было ничего от клиники или тупоумия: в конце-то концов, в Российской империи примерно такая же горстка гвардейцев свергала и Бирона, и Анну Леопольдовну…

Екатерину решено было бестрепетно прикончить - а если Павел Петрович проявит чистоплюйство и не захочет занимать добытый подобным образом трон, то и его зарезать к чертовой матери, а в государи выбрать, «кого солдаты захотят». Впрочем, разошедшийся капрал Оловенников предложил в развитие идеи не связываться с волеизъявлением масс (что они понимают в высокой политике?), а назначить самодержцем всероссийским его самого. За поддержку он обещал сообщнику, солдату Подгорцеву, чин фельдцехмейстера, то есть командующего всей российской артиллерией, его брату - пост генерал-прокурора, а солдату Карпову - звание генерал-адъютанта. Однако Подгорнев с таким раскладом не согласился и выдвинул уже свою кандидатуру в императоры, вполне логично заявив капралу: «Если тебе можно, отчего мне нельзя?» Какое-то время шумно препирались, кому же все-таки быть царем, но к согласию так и не пришли. Чтобы не погрязнуть в бесконечных спорах, решили выбрать в цари того самого князя Щербатова, как человека честного, умного и доброго (князь от такой чести, надо полагать, с инфарктом бы свалился).

Заговор ширился, на полном серьезе стали разрабатывать план похищения наследника. Как обычно случается, когда вовлекают много народу, нашлись доносчики…

Всех замешанных выдрали кнутом и сослали в Сибирь.

А по необъятным просторам Российской империи к тому времени уже шастали многочисленные «чудесно спасшиеся Петры Федоровичи»! В немалых количествах.

Дело в том, что в смерть Петра упорно не верили. За свое короткое полугодовое царствование он успел сделать много толкового и доброго - и возбудил еще больше надежд. Не только среди простонародья, но и в кругах столичных дворян ходили слухи, что Петр все же жив, что похоронили неизвестно чье тело, совершенно постороннее, а настоящий император то ли сумел бежать за границу, то ил содержится в Шлиссельбургской крепости, то ли сидит в уединенном каземате в Риге.

И появились самозванцы, самые разные типажи. Некий пропившийся капитан Оренбургского гарнизона начал было признаваться окружающим: «Хочу сказаться государем Петром Федоровичем, может, какой дурак и поверит», - но, поразмыслив, от столь опасной затеи все же отказался.

Зато гораздо больше решительности проявил беглый солдат Гаврила Кремнев. Сначала он, выдавая себя за капитана, ездил с двумя сообщниками по Воронежской губернии и мутил народ, утверждая, будто прислан огласить указы об отмене подушных податей и набора в солдаты. Потом решил не мелочиться и провозгласил себя Петром. Одного своего «оруженосца» произвел в «генералы Румянцевы», другого - в «генералы Пушкины», собрал небольшую ватагу, но был изловлен. Естественно, драли кнутом, клеймили, загнали в вечную каторгу. Так же поступили с объявившем себя Петром армянином Асланбековым, беглыми солдатами Евдокимовым и Чернышевым, казаком Каменыциковым, дерзнувшими тоже утверждать, будто они - Петры.

Таких «императоров» набралось десятка два. А то и гораздо больше. Время от времени объявлялись Иоанны Антоновичи, а однажды мелькнул даже… Алексей Петрович, да не один, а в компании с Петром II. Право слово, эпидемия какая-то…

Самое интересное, что и за границей объявились «Петры Федоровичи», целых три. Двое из них промелькнули по страницам истории бледными тенями, не оставив ни малейшего следа, а вот третий, некто Степан Малый, оказался гораздо активнее: его даже выбрали правителем Черногории. История известная и откровенно сюрреалистическая: какое-то время русские представители в Черногории не делали ни малейших попыток самозванца изобличить - поскольку на русский трон он не претендовал, а России важно было утвердить свое влияние на Балканах, потеснив турок. «Петру Федоровичу» даже вручили в подарок от императрицы русский военный мундир. Потом, правда, арестовали - что интересно, при полном нейтралитете черногорских «поданных». Под арестом Степан и умер - а чуть позже появился уже его двойник-самозванец…

Ну, а потом объявился Пугачев.

События, известные, как «Пугачевский бунт», до сих пор остаются во многом непроясненными и крайне загадочными. Они ничем не напоминают мятеж Разина. Разинская ватага, собственно говоря, была всего-навсего лишенной всякой идеологии и программ гигантской разбойничьей шайкой. Поначалу Разин ходил разбойничать в Персию, но потом его оттуда вышибли, и он, поднакопив силенок, стал промышлять уже в России. Какое-то время, пользуясь слабостью гарнизонов, громил и грабил города, но, как только послали регулярные воинские части, Разину пришел конец.

Так вот, у Пугачева, в отличие от предшественника, имелась и программа, и идеология, и даже система управления…

Изучая те скудные сведении, что доступны (а доступно отчего-то крайне мало), невозможно отделаться от впечатления, что Емельянов Пугачевых было два. Перед нами - два совершенно разных человека. Один - ничем не примечательный, не блиставший ни умом, ни талантами рядовой казак, неграмотный дезертир, в котором окружающие не отметили ровным счетом ничего выдающегося, достойного внимания. Второй - предводитель восстания - оказался толковым организатором, превратившим в самые сжатые сроки свое воинство в прекрасно организованную армию.

Уже через месяц после того, как Пугачев «объявился», начала действовать Военная коллегия, форменным образом возникшая на пустом месте. Она занималась прежде всего комплектованием полков и снабжением войск продовольствием, обмундирование и вооружением, а также ведала административными делами на контролируемой повстанцами территории, финансами, распределением изъятого имущества, разбирала жалобы пострадавших от «неорганизованных» бесчинств. Это было крупное, работоспособное и эффективное учреждение. Как такое ухитрился устроить простой неграмотный казак, остается загадкой. Смешно было бы объяснять этот успех стараниями его есаулов-самородков. Чудеса, конечно, случаются, и самородки встречаются, но не перебор ли с чудесами?

Любопытно, что первые манифесты «государя императора» вовсе не провозглашали поголовное истребление дворянства. Пугачев лишь обещал «отобрать» у помещиков земли и крестьян, но взамен… «платить большое жалованье». Лишь гораздо позже, во время крупных неудач, «государь» велел вырезать дворян поголовно.

А если учесть, что при Пугачеве находилось немало якобы «пленных» офицеров, служивших тем не менее верой и правдой… В том числе прототип пушкинского Швабрина - сын того самого Шванвича, что полоснул саблей Орлова, Алексей Шванвич. И бывший депутат Комиссии по составлению Уложения Тимофей Падуров. И еще многие. При штабе и в войсках Пугачева оказалось немало ссыльных польских конфедератов, были там и какие-то загадочные французы - а в составе армии повстанцев сражались отряды поволжских немцев-колонистов, приглашенных Екатериной в Россию.

Связи Пугачева тянулись и за границу. До сих пор неизвестно, чем он, собственно, занимался во время своего пребывания в Польше. Есть глухие упоминания о его контактах с мощной общиной староверов, обитавших в местности под названием Ветка на территории Жечи Посполитой. А впоследствии у Пугачева неведомо откуда обнаружилось подлинное голштинское знамя - одно из четырех, когда-то принадлежавших голтшинской гвардии Петра III. Подозревали как раз староверов.

Что интересно, пугачевская артиллерия была… лучше той, которой располагали правительственные войска. Генерал Кар, самонадеянно решивший шапками закидать «толпу мужичья», но сам в два счета моментально разбитый этой толпой (а ведь у него была тысяча триста опытных солдат!), доносил настоящей Военной коллегии: «Артиллериею своею чрезвычайно вредят, отбивать же ее атакою пехоты весьма трудно, да почти и нельзя, потому что они всегда стреляют из нее, имея для отводу готовых лошадей, и как скоро приближаться пехота станет, то они, отвезя ее лошадьми дальше на другую гору, опять стрелять начинают, что весьма проворно делают и стреляют не так, как бы от мужиков ожидать должно было».

Иногда это объясняют тем, что у пушек-де стояли опытные в стрельбе «мастеровые уральских заводов» - но в том-то и соль, что сражение с Каром происходило до того, как Пугачев достиг Урала! Во время осады Оренбурга (опять-таки до похода на Урал) пугачевцы навесным огнем, что опять-таки требует немалого мастерства, громили дома в центре города - и по сохранившимся подробным описаниям историки делают вывод, что действовали опытные артиллеристы. Снова самородки?

Кстати, рота гренадер, двигавшаяся на соединение с Каром, по собственному почину сдалась, едва завидев не такие уж и превосходящие силы пугачевцев. И отряд полковника Чернышева преспокойным образом сдался…

Вот тогда-то Кар и совершил странный поступок, которому историки до сих пор не находят объяснения - помчался в Петербург. Получив от президента Военной коллегии графа Чернышева предписание вернуться назад, он продолжал путь. В конце концов его задержали в Москве и тут же уволили со службы, объявив «трусом», дезертиром. Однако он был старым служакой и прежде в трусости не замечен. Быть может, он стремился сообщить императрице нечто важное касаемо «бунта», выходившее за пределы официальной версии? Трудно сказать. Но тогда же возникли упорные слухи, что «Петра» втайне поддерживают некие важные лица из Петербурга…

Прибывший к месту действия из Петербурга Владимирский гренадерский полк пришлось поставить под бдительный тайный надзор - оказалось, что «меж рядовыми солдатами существует заговор положить во время сражения перед бунтовщиками ружья».

И если бы только солдаты… В Саратове при приближении «Петра Федоровича» ему навстречу вышли с развернутыми знаменами и местный пехотный гарнизон, и артиллерийская команда со всеми офицерами во главе и самим начальником гарнизона в чине секунд-майора. Любопытно поведение офицеров - ясно, что они нисколько не верили официальной версии, будто самозванец истребляет поголовно всех офицеров, попавших ему в руки. В Самаре при приближении пугачевцев горожане вышли навстречу под предводительством духовенства, певшего благодарственные молебны, и начальника гарнизона капитана Балахонцева. В Заинске на сторону Пугачева моментально перешли местный воинский начальник капитан Мертвецов, его ближайший помощник подпрапорщик Буткевич, все духовенство - а за ними, понятно, и жители.

А человек, в свое время находившийся в центре событий - майор Рунич, член особой следственной комиссии - отчего-то в своих мемуарах, написанных уже при Николае I, связывал бунт Пугачева с «известиями о ссылке в Сибирь некоторых лейб-гвардии офицеров»…

Духовенство «государю» присягало практически поголовно. После подавления восстания в Петербурге сгоряча решили было расстричь всех примкнувших к самозванцу священников - но оказалось, что тогда без духовенства окажутся целые губернии, поскольку примкнули, за редчайшими исключениями, чуть ли не все. Во главе крестных ходов к Пугачеву выходили и архимандриты крупных монастырей. Против казанского архиепископа Вениамина существовали серьезные и обширные улики касаемо его тайной связи с Пугачевым - но дело решили замять.

Священники в немалых духовных чинах, многочисленные офицеры, поляки, немцы, французы, заграничные староверы, квалифицированные артиллеристы, разветвленный аппарат Военной коллегии, стройная система управления… Что-то это решительно не похоже на устроенный неграмотным казаком бунт. Не похоже, и точка. Перед нами, рубите мне голову, что-то совершенно другое - то ли заговор, объединивший наряду с казаками и крестьянами всех недовольных Екатериной, то ли предприятие, руководимое (или по крайней мере консультируемое) из-за границы…

Вольтер, кстати, отчего-то считал Пугачева турецким агентом. Возможно, ниточки тянутся в Польшу и во Францию: связи поляков с казачеством насчитывают не одно столетие и далеко не всегда были исключительно враждебными, а Французы еще с середины XVII столетия поддерживали с казаками регулярные связи, и их разведчики на юге России были замечены не раз. Документально подтвержденный факт: в первые годы освоения русскими Крыма на черноморских верфях русская контрразведка сцапала французских агентов, пытавшихся поджечь строящиеся корабли. Наконец, старообрядческие «эмигрантские центры», располагавшие разветвленной агентурной сетью в России…

(Кстати, вопреки пестовавшейся в советские времена версии о союзе восставших с «уральским пролетариатом» достоверно известно, что треть уральских заводов оказала пугачевцам самое яростное сопротивление…)

Выводы? К сожалению, чтобы их сделать, информации недостаточно. Практически все исторические труды, посвященные пугачевскому бунту, изобилуют общими местами, о многом умалчивают, перепевают одно и то же. Огромное количество документов попросту не введено, как принято выражаться, в научный оборот. А ведь документов должно остаться немало! Невозможно представить, чтобы Следственная комиссия и Тайная экспедиция не допрашивали самым подробным и тщательным образом служивших у самозванца офицеров, поляков, немцев, казацких атаманов. И эти обширные архивы наверняка где-то пялятся - ведь прекрасно сохранилась масса документов тайной полиции дое-катерининских времен, сохранилось следственное дело Степана Разина… Но пугачевские дала почему-то никто не спешит опубликовать - хотя давным-давно опубликованы и материалы по Разину и самые пустяковые протоколы полиции времен Елизаветы… Вот поневоле и закрадываются подозрения, что у событий было «второе дно», нам пока что неведомое. Лично я категорически не верю в «самородков» - не тот случай.

В конце концов, нет точной уверенности, что казак станицы Зимовейской Емельян Пугачев и человек, выдававший себя за Петра III - одно и то же лицо. Екатерина старательно подчеркивала «официальную» версию, которой мы пользуемся до сих пор - но она могла так поступать и из высоких государственных соображений, чтобы не усложнять ситуацию в непростые времена.

Между прочим, в пугачевской практике имелось очевиднейшее противоречие: с одной стороны - манифесты, объявляющие простому народу всяческие вольности и привилегии, с другой - деятельность пугачевской Военной коллегии, полностью противоречившая декларируемым намерениям «поверстать всю страну в вольные казаки». Разрыв теории и практики налицо. Без малейшей натяжки можно предположить, что Пугачев попросту намеревался сменить лишь элиту, не трогая саму систему…

Так кто же он был, кто за ним стоял, и что за скелеты до сих пор скрыты в пыльных шкафах? Очень хочется верить, что когда-нибудь мы это узнаем…

А когда Пугачев еще пребывал на свободе, во главе своего мутного воинства, где всякой твари нашлось по паре, в Европах объявилась его родная сестра. По крайне мере, она сама так уверяла. И таинственно намекала. Что Пугачев-то и не донской казак вовсе, а кое-кто познатнее…

Речь идет о знаменитой самозванке и авантюристке, которую в отечественной литературе до сих пор кое-кто называет «княжной Таракановой» и верит, что бедняжка утонула в своей камере во время петербургского наводнении. Благо существует - и красуется в Третьяковке - нарисованная еще в 1864 г. картина Флорицкого: бурный поток хлещет в зарешеченное окошко, вон и крысы тюремные уже плавают пузом вверх, девушка с распущенными красиво волосами прижалась к стене…

А пятнадцать лет назад был снят художественных телефильм под названием «Царская охота». Фильм великолепный, актеры отличные. Вот только к исторической правде он не имеет ни малейшего отношения. Во-первых, совершенно осталась за кадром долгая, целеустремленная деятельность «княжны» по облапошиванию на приличные суммы простодушных лохов. «Княжна» показана исключительно в нерабочей, так сказать, обстановке - милая, обаятельная, романтичная девчушка, которую зачем-то с особым цинизмом обманул негодяй Алехан Орлов. Девочка в него всерьез врезалась по самые уши, а он ее коварнейшим образом обманул, завлек на корабль, арестовал и увез на расправу в Россию. По фильму получается - исключительно за то, что эта наивная резвушка, желая пошалить, всего-то навсего назвала себя незаконной дочкой Елизаветы.

Во-вторых, авторы фильма вытащили на свет Божий - и подробно проиллюстрировали - старую байку про то, что Орлов якобы нарядил одного из своих матросов священником, и тот, поганец, парочку обвенчал, мастерски имитируя настоящий обряд.

Так вот, это все чушь собачья. Самозванка никогда себя не называла княжной Таракановой, и никто из окружающих ее так не называл. В наводнение она не утонула - а умерла от чахотки, которой хворала давно, еще порхая по Европе в поисках доверчивых богатых простаков. Никакой матрос священником не наряжался, и никто, пусть даже для виду, авантюристку с Орловым не венчал. Наконец, ни о какой ее романтической влюбленности в Алехана и речи быть не может. Перед нами - холодная, расчетливая, циничная аферистка, ни разу не замеченная в романтичности чувств…

Обычно толковые самозванцы, вообще авантюристы стараются бумаг после себя не оставлять, вообще не обрастать канцелярией. Наша «героиня» оказалась исключением - она тщательно хранила весь свой архив, огромный, целиком попавший в руки российских следователей и сохранившийся до сего времени. К нему присовокуплена обширная переписка «Таракановой», материалы ее допросов, и так далее. Мало сыщется аферистов, чей жизненный путь (по крайней мере, с определенной поры) так обширно и недвусмысленно документирован, как это произошло с «княжной»…

Но давайте по порядку.

В 1772 г. в веселом, шумном и богатом городе Париже, куда все мало-мальски серьезные пройдохи слетались, как мухи на мед, объявилась молодая очаровательная особа. Возраст ее ни - как не удавалось установить точно: одни считали, что ей не более двадцати, другие подозревали, что все тридцать. Касаемо имени царил еще более впечатляющий разнобой: незнакомка именовала себя то «госпожой Франк», то «фрейлейн Шёлль», то «мадемуазель Тремуйль». А для разнообразия порой утверждала, что она - персидская принцесса Али, русская «госпожа Азова» (в данном случае это была не фамилия, а, как объясняла красавица, русский дворянский титул, происходящий от города Азова). Но более всего предпочитала называться «черкесская княжна Волдомира».

В Париже - вот провинция! - все эти штучки прекрасно прокатывали. Народ там обитал незатейливый, представления не имевший, что в Персии «Али» - исключительно мужское имя, что черноморский город Азов сроду не был дворянской собственностью, от которой можно было бы производить титул, что имени «Волдомира» ни у русских, ни у черкесов отродясь не бывало…

С «княжной» прибыла и небольшая свита: немецкий купеческий сын Вантоэрс, скрывавшийся и от законной супруги, и от кредиторов. В Париже «княжна» придумала ему новое имечко, покрасивее: барон Эмбс. Имелся еще приехавший из Лондона мистер Шенк, как полагают серьезные исследователи - бывший любовник красотки.

Это гоп-компания быстро свела знакомство и с парижскими богачами, и с польским «политэмигрантом», бывшим великим гетманом литовским Михаилом Огиньским, автором того самого знаменитого «Полонеза».

На Западе тогда обосновалось немалое количество польских шляхтичей, участников Барской конфедерации, разнесенной в пух и прах русскими войсками. За иными впечатлительными романтиками остается полное право считать эту публику светлыми рыцарями и борцами за свободу, но есть и другие точки зрения. Во-первых, шляхта подняла в Баре мятеж главным образом из-за того, что Екатерина II ультимативно потребовало от Польши, чтобы православные подданные польской короны, украинцы и белорусы, получили такие же права, как католики, и не подвергались впредь откровенной дискриминации по религиозному признаку. Ну, а панам ляхам как раз хотелось и далее «прессовать» православных, как людей второго сорта…

Во-вторых, в первую очередь наши буйные паны дрались за те самые собственные необозримые привилегии, что как раз и поставили польское государство на грань исчезновения. Чтобы и впредь торговать крепостными, как горшками, оставаться неподсудными, что бы ни вытворяли, мятежи против властей устраивать на законном основании… В свои ряды эти «борцы за свободу» принимали исключительно лиц благородного происхождения, из-за чего и проиграли: простой народ, самый что ни на есть польский и католический, равнодушно отнесся к очередной шляхетской забаве…

В-третьих, существуют и чисто польские источники, рисующие конфедератом в несколько ином свете, например, вышедшая в 1844 г. книга ксендза Пстроконского: «Всякий бездельник, всякий резник, сапожник, ремесленник, лакей, дурак, сделавшись товарищем [4], офицером, ротмистром, полковником, хотел иметь подчиненными самых лучших людей, обирал, грабил, тянул с деревни налоги, не так, как абсолютный монарх, а как деспот, как тиран: еще и до сих пор он носит на себе печать бесчеловечности до такой степени, что по физиономии многих из этих пьяниц, какого-нибудь бесчестного пьянчужки узнаешь, что он был конфедератом и угрожает, что еще им и будет».

После поражения изрядное число благородной шляхты сумело утечь за границу и болталось по Европе, существуя впроголодь (поначалу конфедератам, преследуя собственные политические цели, ради пущего ослабления России помогали и Париж, и Стамбул, и Вена, но, присмотревшись поближе и сообразив, что народец крайне несерьезный и вложенных в него денег ни за что не отработает, помогать перестали). Одним из таких были и Огиньский. В карманах у него посвистывал ветерок, а потому поиметь с него «княжне», казалось бы, было нечего. Не спешите…

«Персидская принцесса», будучи при деньгах после какой-то очередной удачной аферы, сама подкинула монет Огиньскому, но отнюдь не из благородства чувств. Дело в том, что бывший гетман (нечто вроде командующего военным округом, военного министра и главного кадровика в одном лице), убегая и Польши, прихватил с собой малую печать военной канцелярии. Вот «персиянка» и уговорила его выписать «барону Эмбсу» патент на чин капитана литовской армии. В восемнадцатом веке такие бумажки прибавляли авторитета и уважения в обществе - невзирая даже не то, что беглец-эмигрант, строго говоря, уже не имел никакого права кого-то производить в офицеры. Но как отказать очаровательной девушке, которая не только деньгами ссужает, но и откровенно намекает, что готова переспать?

В общем, Огиньский патент выдал. Однако «барону» это помогло, как мертвому припарка: в Париже объявились назойливые кредиторы, прекрасно знавшие, что никакой это не барон - и в два счета упрятали «капитана» в долговую тюрьму.

Компашка его, однако, выкупила, поскольку «княжна», стреляя глазками и сделав вырез поглубже, сумела обаять очередного старого дурака, французского аристократа де Марине, и тот подкинул денег. Однако в Париже становилось как-то неуютно, и все подались в германские земли, прихватив с собой и де Марине - авось еще на что-нибудь пригодится.

А заодно взяли в странствия еще двух французов, Поцета и Маская, по живости характера и симпатии к «персиянке» охотно последовавших за авантюристкой. Тем более что и денежки у обоих водились, и с моральным обликом обстояло не лучшим образом.

Во Франкфурте-на-Майне навалилось катастрофическое невезение. Так и осталось неизвестным, что они там все вместе наворотили, но «барона» упрятали в тюрьму, куда всерьез собирались засунуть и троих оставшихся. А «персидскую княжну», как весьма подозрительную личность, отчего-то выселили из гостиницы и в другие уже не пускали.

Быть может, ее попросту опознали?

Дело в том, что в 1770 г. из тюрьмы в Брюсселе освободили раньше срока и от греха подальше выслали за границу некую восемнадцатилетнюю самозванку, которая довольно долго выдавала себя за побочную дочь австрийского императора Франциска I. Показывала купцам и дворянам в Бордо вроде бы подлинные «письма папеньки» и под этим соусом выманивала немного денег у простаков. В конце концов, когда в Австрии прослышали об этакой «родственнице», императрица Мария-Терезия попросила французов что-нибудь предпринять. Те и предприняли - изловили, увезли в Брюссель и посадили. Но выпустили, впрочем, по-тихому, чтобы не раздувать скандала вокруг приличных людей…

Почерк этой особы крайне похож на ухватки «персиянки». Неизвестно, была ли это одна и та же женщина, но совпадение многозначительное: после выхода из брюссельской тюрьмы «дочь императора» бесследно исчезает, и навсегда, а в Париже вскоре нарисовалась «черкесская княжна Волдомир», пользовавшаяся в точности такими же ухватками…

В общем, во Франкфурте категорически не климатило. И тут нашей красавице подвернулся сиятельный господин, в отличие от нее самой имевший длинный ряд вполне законных титулов: Филипп Фердинанд, граф Лимбурга, владетель Штирума и совладелец графства Оберштейн. Вдобавок он (чисто на бумаге) считался князем Северной Фризии и Вагрии, наследником Гельдерна и графства Зутфен, Пиннеберг, господином Виш, Боркелоэ, Гемена и прочая, и прочая, и прочая.

Все эти Лимбурги, Штирумы и Оберштейны являли особою очередные крохотулечки размеров пару гектаров - но все же были самыми настоящими (правда, Северная Фризия и прочая, и прочая… давным-давно находились в чужих руках, откуда их выцарапать не представлялось возможным. Но граф все равно эти титулы солидности ради присовокуплял к реальным). И ухитрялся вести более-менее сытную жизнь: драл налоги с подданных, содержал крохотную армию, а для пополнения казны придумал изящный финт: учредил аж три новых ордена с пышными названиями «Орден Льва голштинско-лимбургского», «Орден соединенного родовитого дворянства и четырех царей», «Крест азиатского ордена, основанного султаном Али». И за приличные деньги этими орденами награждал честолюбивых дураков.

В общем, как-то крутился человек. Голодным спать не ложился. С одним из его приближенных «персиянка» познакомилась в Париже - и вот теперь это сработало. Граф увидел «персидскую княжну Али» - и влюбился, как простой мальчуган. Особа как-никак, говоря современным языком, была весьма сексапильная -да вдобавок настоящая экзотическая принцесса из далекой таинственной Персии! Сама сказала!

Хотя персидским красавицам, судя по тамошней литературе, положено быть скромными и застенчивыми, наша «персиянка» без особых церемоний пригласила графа в постель - и очаровала окончательно. Он моментально успокоил франкфуртских кредиторов деньгами и помянутыми орденами, вызволил из тюрьмы сообщников «принцессы», а ее саму увез в один из своих замков, окружил всей возможной роскошью и почувствовал себя на седьмом небе.

«Принцесса» (отчего-то именовавшаяся теперь Элеонорой) графа ублажала со всем усердием - но в промежутках меж теми эпизодами, которых несовершеннолетним смотреть не рекомендуется. Стала уговаривать упорно и навязчиво: пупсик, отдай мне твой Оберштейн! Ну что тебе стоит? Ты такой милый! А уж я со всей душой… а хочешь, вот так? А можешь даже…

Губа у нее была не дура: Оберштейн, хоть и размером с гулькин нос, давал право на взаправдашний графский титул. Однако, как ни млел граф, Оберштена за просто так, даром, все же не отдавал - жаба давила.

Тогда «принцесса» стала уверять, что она графство честным образом выкупит. Не сегодня-завтра ее дядя, персидский принц, пришлет ей кучу персидских денег, и она аккуратнейшим образом расплатится.

Граф в принципе соглашался, но никаких дарственных все же не подписывал. К тому времени и родственники, и министры ему уже наперебой пытались объяснить суровую истину, заключавшуюся в нехитром вопросе: «Дурень, ты что, не понимаешь, с кем связался?»

Будучи, как вы уже понимаете, не великого ума, Лимбург тем не менее в любимой засомневался. Почувствовав это, «принцесса» однажды заявилась к нему с сокрушительным видом и заявила, что суровый дядя отзывает ее в родную Персию, чтобы там без ее согласия, как это у варваров-персов принято, выдать замуж за какого-то злыдня. Так что прощай, любимый, не суждено нам быть вместе, шариатские законы против…

Лимбург сдуру ляпнул, что он в таком случае моментально отречется от престола в пользу младшего брата и поедет вслед за любимой в Персию, чтобы сберечь ее от навязанного жениха и объяснить дяде-принцу, что в наш просвещенный восемнадцатый век с девушками так поступать не годится даже в Персии.

Можно представить, что наша авантюристка думала про любовничка, когда он этакое плел. Кое-как она графа отговорила от этаких безрассудных замыслов. Тогда он, не в силах перенести грядущую разлуку, возопил: коли так, я на тебе сам женюсь! Станешь графиней Лимбург, и прочая, и прочая…

Вот это было уже совсем другое дело! «Принцесса», для порядка потупившись, согласилась практически мгновенно. И даже на радостях обещала жениху, что пришлет ему энное количество «персидских солдат», чтобы он смог выиграть затянувшийся спор с Пруссией.

К слову сказать, «нарушение Пруссией суверенитета Лимбурга», из-за которого граф долгие годы вел с Фридрихом Великим судебный процесс, заключалось исключительно в том, что однажды некий капитан прусской армии спьяну надавал по физиономии егерю Лимбурга, а кинувшихся было на помощь лимбургских гусар в два счета разогнал то ли саблей, то ли подсвечником.

(Повторяю на всякий случай: я излагаю подлинную историю похождений «княжны» с невымышленными подробностями).

Услышав про персидские полки и живо представив, как он с их помощью в два счета раскатает самого Фридриха, граф окончательно разомлел и стал торопить со свадьбой.

Но тут вновь вмешались зловредные родственники с министрами и стали растолковывать влюбленному пингвину очевидные вещи: Филиппушка, Фердинандушка, родной наш, спать ты можешь с кем попало, дело житейское, век на дворе галантный, но вот насчет законного брака - такие дела с кондачка не решаются. У невесты нужно для порядка документы посмотреть… ага, мамзель, вы и сами пришли! Не соблаговолите ли - тысяча извинений! - нам рассказать. Кто вы такая? И нет ли у вас приличествующей случаю родословной?

Невеста ужасно оскорбилась: то есть как это, кто такая? Ну объясняю же: владетельница города Азова, наследница дома Волдомир. Имущества - немеряно. Вот только оно было взято в казну, не насовсем, правда, на двадцать лет, и они вчера истекли, так что я скоро буду богаче жениха…

На что родственники и министры, вежливо кивая, ответили: это все очень благородно, но документики у вас какие-нибудь найдутся? Ах, скоро пришлют? Вот когда пришлют, тогда и поговорим серьезно, а пока, извините, не будем насчет венца…

Грустновато что-то становилось «княжне» в Лимбурге. В особенности если учесть, что все это время ее «свита» торчала тут же, при дворе. Да не просто торчала, а через графа делала крупные займы (у «принцессы» ни одного приличного платья нету! И туфельки нужны!), торговала от имени графа теми самыми орденами в диких количествах, в общем, развернула широчайшие махинации. Все больше и больше людей начинали скрести в затылках: черт побери, что это за гоп-компанию граф пригрел? И с чего это «персидская княжна» как две капли воды походит на аферистку, недавно наворотившую дел в Берлине, Генте и Лондоне? Воля ваша, но надо бы через полицию кое-что проверить…

Возвышенная и романтичная душа княжны всегда противилась столкновению со столь грубой прозой жизни, каковой безусловно является полиция. А платонически в княжну влюбленный Огиньский писал, что он перебрался в Венецию, где собралось приятное общество - эмигранты-конфедераты, люди знатнейшие…

«Принцесса Али» поняла, что пора собираться в дорогу, пока придирчивая немецкая полиция не накопала, чего не следует.

И как раз именно в это время в германских землях начали оживленно болтать о незаконной дочери Елизаветы и Алексея Разумовского, которая вроде бы инкогнито странствует по Европе, намереваясь предъявить свои права на русский престол.

Эти слухи распустила вовсе не «княжна». Она их услышала далеко не первая.

Но именно ее осенило!

Теперь она уже знала, кем отныне будет…

И, не теряя времени, выложила любовнику-графу свою «подлинную» историю, которую раньше по соображениям высокой политики должна была скрывать. Она и есть та самая дочь императрицы Елизаветы и Разумовского (Правда, русские реалии самозванка знала плохо, как и имена тамошних сановников, а потому объявила, что тайным супругом Елизаветы и ее отцом был именно Кирилл). Но граф о России знал еще меньше и потому в очередной раз поверил, придурок. Очень уж завлекательный план подруга ему предложила: она, мол, спишется с деятелями польской эмиграции, с Фридрихом Великим, подключит Турцию, соберет войско, вторгнется в Россию и махом прогонит узурпаторшу Екатерину. После чего, как легко догадаться, Россию поделят меж Турцией, Польшей, Пруссией… и, ясен, пень, Лимбургом.

Посмотрев на карте Россию и сообразив, насколько она превосходит размерами Лимбург, граф одурел окончательно. Ни о какой проверке документов уже и речи не шло. Выпросив приличную сумму на дорогу, «княжна» отправилась в Венецию, ухитрившись смыться чисто: никто ее не собирался объявлять в розыск, никто пока что не рвался проверять ее документы. В общем, утро вечера мудренее…

В Венеции ее, как родную, принял знаменитый князь Радзи-вилл, в свое время считавшийся некоронованным королем Литвы (т. е. современной Белоруссии). Один из богатейших магнатов королевства, он теперь, увы, был не более чем эмигрантом без особенных средств к существованию. Но весом среди конфедератов пользовался немалым.

«Принцесса Али» отошла в прошлое. Теперь самозванка в открытую называла себя Елизаветой II, без запинки объясняя: матушка, Елизавета I, особым документом передала ей все права на российский престол, а Петру III поручила воспитать девочку должным образом. Однако коварный Петр, желая царствовать сам, безжалостно отправил Лизаньку в Сибирь. Нашелся добрый священник, который ее оттуда увез, и они бежали в «столицу донских казаков», название которой самозванка благоразумно не приводила, поскольку и сама не знала. Там ее посланцы Петра пытались отравить, но как-то обошлось, и девушка бежала в Персию, куда еще во времена шаха Танаса (истории решительно не известного - А. Б.) переселился родственник ее отца, Кирилла Разумовского. Ну, а теперь настала пора вернуть свой престол, захваченный приблудной немкой Катькой Аггальтской…

Эта история имела среди поляков и венецианцев большой успех. Трудно сегодня сказать, насколько верил в нее сам князь Радзивилл, неофициальный глава эмигрантов. По одним воспоминаниям, верил всецело. По другим, не особенно. В любом случае он явно видел великолепный повод для очередной смуты, которую можно устроить в России. Цинично выражаясь с точки зрения большой политики, какая, собственно, разница, настоящая она принцесса или шлюха подзаборная? Главное, можно заварить неплохую кашу, вспомнить хотя бы Лжедмитриев…

По некоторым данным Елизавета (как мы ее отныне и будем называть) не замедлила затащить в постель и Радзивилла. Точных данных нет, но, зная ее привычки, на правду похоже.

Одна беда: почета было много, а вот денег никак не удалось срубить. У поляков у самих карманы были пустые, а венецианские банкиры, с удовольствие слушавшие повествование о мытарствах законной наследницы русского престола, денежек тем не менее не спешили занять. Все, что у них удалось выцарапать - жалкие двести дукатов. Каковые моментально прожрала образовавшаяся вокруг принцессы «свита». Пора было менять дислокацию.

Под именем графини Пиннеберг (реальный титул, на который, конечно же, наша героиня не имела никакого права), она перебралась в принадлежавший Венеции город-порт Рагузу (ныне - хорватский Дубровник). И вновь начала рассказывать свои байки всем и каждому: полякам, горожанам, французским офицерам.

Самое интересное, что теперь, помимо слов, она располагала сразу тремя «документами»: «завещанием Петра Великого», «Завещанием Екатерины I» и «Завещанием Елизаветы». Все три были составлены так, что, предъявляемые один за другим, наилучшим образом удостоверяли ее права на престол.

Все это, разумеется, были фальшивки чистой воды, по сделанным еще сто лет назад предположениям, составленные кем-то из «свиты». Точный автор неизвестен, но вряд ли это имеет значение (эти «завещания» тоже попали в руки русских следователей с архивом «Елизаветы»).

А поблизости, в Ливорно, стояла русская эскадра под командованием Алексея Орлова…

Елизавета написала обширное письмо турецкому султану, где подробно излагала ту же сказочку про ссылку в Сибирь, бегство, отравленный пирог в «столице донских казаков» и прочие персидские приключения. Мало того, байку эту она творчески дополнила и развила: «казак Пугачев», надобно знать его султанскому величеству, на самом деле… тоже сын Елизаветы и Разумовского, ее родной брат, воюющий теперь с узурпаторшей за свои законные права и права сестры. И если султан им с братом поможет, чем только будет в состоянии, они, заняв принадлежащий им по праву престол, установят меж Россией и Турцией самые теплые отношения…

Забегая вперед, скажу, что султан на это письмо так и не ответил, хотя вроде бы его получил. То ли ни капельки не поверил, то ли уже знал то, о чем Елизавета и представления не имела: что Пугачев уже разбит, и дни его шайки сочтены… Соответственно, и турецкого золота «принцесса» так и не дождалась.

Едва отправив письмо в Стамбул, она накатала второе - Алексею Орлову. Объявила, что она - законная наследница русского трона, что «князь Разумовский», командующий частью нашего населения под именем Пугачева», одерживает победу за победой, что она якобы уже заключила договор с турецким султаном. А потому Орлову, если он не дурак и озабочен собственным будущим, следует немедленно к ней присоединиться вместе со всем флотом - а то, не дай бог, опоздает к раздаче милостей и орденов…

К письму она приложила все три подложных завещания, а также манифест, который Орлову следовало немедленно зачитать перед своими моряками. Письма достаточно длинные, и я их поместил в Приложение, а манифест можно и привести прямо здесь.

«Божией милостью, Мы, Елизавета II, княжна всея России, объявляем всем верным нашим подданным, что они могут высказаться только за Нас, или против Нас. Мы имеем больше прав, чем узурпаторы государства, и в скором времени объявим завещание умершей императрицы Елизаветы. Не желающие Нам принять присягу будут казнены по освященным, установленным самим народом, возобновленным Петром I, повелителем всей России, законам».

Лихо, не правда ли? Разумеется, Алехан манифест перед матросами читать и не подумал, и «княжне всея России» не ответил ни словечка - но в Петербург, понятно, обо всем сообщил…

«Елизавета» этими поступками сама выкопала себе могилу. Пока она примитивно дурила головы германским и итальянским дурочкам, вымогая деньги, пусть даже и под именем «дочери Елизаветы», на нее смотрели сквозь пальцы. Но теперь, когда она без всяких шуток во всеуслышанье претендовала на русский трон… Шутки кончились. Ни один нормальный человек теперь не успокоился бы, пока она оставалась на свободе…

Какое-то время она продолжала блистать в Рагузе. Местные ей верили вполне. Однажды в Рагузе проездом оказался русский майор, которого пригласили бить челом «законной наследнице». Вояка не только не стал кланяться неведомо с какого дуба упавшей самозванке, но во всеуслышание назвал ее «лгуньей и негодницей». После чего ему форменным образом пришлось из Рагуза бежать, потому что его собирались пристукнуть за непочтение к «Елизавете». Такой был общественный настрой…

Но вот деньги, денежки! Никто их просто так не хотел давать. Даже князь Радзивилл, бывший друг (а может, и любовник) начал «принцессу откровенно избегать. Французский консул в открытую втолковывал конфедератам: с кем связались, бессмысленные? Гоните вы к чертовой матери эту аферистку!

Даже негр-слуга, прихваченный еще из Германии, сбежал со скандалом, потому что ему не платили. Шляхтич Доманский, набравшись смелости, подступил к «принцессе» с требованием сказать правду: настоящая она, или голову дурит? Елизавета, глядя на него глазами невинной лани, заверила, что она, конечно же, настоящая, это злые люди на нее клевещут - а может, узурпатор-шей Екатериной подкуплены… И пошла по проторенному пути: увлекла шляхтича в спаленку. Когда он оттуда вышел, то в подлинности принцессы уже не сомневался. Правда, горожане, совсем недавно горячо верившие в персидскую галиматью, мнение свое поменяли самым решительным образом и над претенденткой на русскую корону насмехались уже открыто.

Пора было уносить ноги. И Елизавета засобиралась в Рим. Ей в голову пришла новая великолепная идея: а не перейти ли «православной княжне» в католичество? Проистекающими от этого выгодами вполне можно заинтересовать папский престол…

Тут пришло письмо от истосковавшегося Лимбурга, тоже сообразившего, с кем он связался. Граф всячески ругал подругу за авантюры, про которые сплетничает уже вся Европа - но великодушно соглашался ее принять в Лимбурге, если она пообещает бросить все эти глупости насчет Персии, брата-Пугачева и русского трона. Крепенько, должно быть, вскружила ему голову эта стервочка…

Но она, должно быть, уже не могла остановиться и после эффектного появления в роли «русской княжны» вернуться в крохотную германскую державочку…

И поехала в Рим. В сопровождении нескольких шляхтичей (известный историк профессор Лунинский, сто лет назад изучавший эту историю, считал, что напоследок она у одного из этих панов выманила доверенные ему конфедератами денежки).

Прибыли в Вечный Город - причем в довольно неподходящее время: скончался папа, должны были выбирать нового, плелись интриги, составлялись партии, вопрос был сложный, имевший международное значение, заинтересованные иностранные послы втихомолку развили бурную деятельность, весь Рим только этим и озабочен… Какая тут, к дьяволу, русская принцесса, да еще сомнительная?

Елизавета сняла дом, где и поселилась все оравой: слуги, возлюбленный Доманский, ксендз Ханецкий, некто Вансович, за какие-то провинности выгнанный из ордена иезуитов. И еще один колоритный тип, конфедерат Чарноцкий, который по Риму разгуливал в польском национальном костюме, с саблей на боку, растопырив усищи. Любившие зрелища римляне за ним толпой бегали, перекликаясь:

– Дывысь, Джузеппе, яка диковина! Бачишь?

– Бачу, Карло, а як же!

Но за это зрелище денег не платили, а деньги требовались по зарезу. Елизавета от тоски решилась на вовсе уж глупую авантюру: послала в ломбард в виде залога некий запечатанный ящик, присягнув своим честным словом, что там лежат немаленькие ценности. Как можно не поверить на слово дочери русской императрицы?! Однако недоверчивые владельцы ломбарда объяснили посланцу, что они и папе римскому на слово не поверят, такой уж у них специфический бизнес. Так что открывайте, а там посмотрим. Посланец, превосходно знавший, что в ящике нет ничего, кроме хлама, пообещал, что зайдет попозже, и тихонько смысла вместе с ящиком…

Деньги добывали, где придется - у одного выманят, у другого… Рим вообще-то слезам не верит, но там тоже достаточно простаков. Для пущего удобства Елизавета то и дело меняла фамилию, перед каждым потенциальным кредитором: то она русская царевна, то снова «черкесская княжна Волдомир»… Наконец вздумала назваться Елизаветой Радзивилл, родной сестрой князя - но тут же нашлись люди, прекрасно знавшие, что не было сроду у князя никакой сестры, ни Елизаветы, ни, скажем, Голендухи…

Пошла к английскому послу, выложила ему старую сказочку - ссылка в Сибирь, бегство, Персия, претензии - попросила взаймы семь тысяч золотом или, на крайний случай, паспорт на имя добропорядочной немки, а то и рекомендательные письма к английским послам в Вене и Стамбуле. Англичанин вежливо выслушал, не показывая лицом своих подлинных мыслей, но ничего ей не дал, да вдобавок отписал Алексею Орлову, что за птица тут объявилась, и что мелет. Орлов, не медля, сообщил в Петербург. А Петербург уже давненько, еще после первых донесений, начал охоту за этой пташкой. Агенты русской разведки уже шныряли по Рагузе, пытаясь выведать что-то через конфедератов (достоверно известно, что один из них бесследно пропал, и до сего дня следов не отыскано). Орлов уже получил от императрицы письмо с инструкциями: попробовать заманить самозванку на борт русского корабля. Если не получится, потребовать у городских властей выдать «Елизавету», а если откажутся - без церемоний обстрелять Рагузу с кораблей. Дело обстояло уж совсем серьезно, если приходили такие инструкции…

Елизавета тем временем настойчиво искала дорожки на самый верх, и в конце концов ухитрилась выйти на контакт ч влиятельным в папской курии кардиналом Альбани, которому и переслала письмо со всеми прежними выдумками.

Кардинал, человек серьезный, разумеется и не подумал встречаться с неведомо откуда взявшейся «царевной», но послал своего секретаря аббата Роккатани - пусть посмотрит, что за персона объявилась, в конце концов, искусство большой политики в том и заключается, чтобы извлекать выгоду решительно из всего…

Аббат пришел, долго слушал рассказы о бегстве из Сибири и трех завещаниях - и к окончательному выводу так и не пришел. Времена стояли бурные и причудливые, случались самые разные, абсолютно достоверные приключения. Вдобавок некий католический монах, бывший офицер российской армии, начал уверять, будто часто видывал эту особу в Зимнем дворце. Может, она и не дочь Елизаветы, но он точно помнит, что тогда была княгиней Ольденбургской, женой одного из троюродных братьев Петра III.

В общем, у аббата мозги пошли набекрень, он и верил, и не верил… Елизавета ему старательно вкручивала, будто флот Орлова уже на ее стороне, а в Киеве ждут шесть тысяч гусар. О конфедератах она уже отзывалась в самых скверных выражениях (должно быть, мстя за скупость и охлаждение к ней князя Радзивилла(, зато открытым текстом объявляла: если Рим ей поможет, она, - мамой клянется! - введет в России вместо православия католицизм.

Об этих переговорах и загадочной царевне прослышала вся римская аристократия. Кружили самые дурацкие пересуды. Живший там в то время принц Оранский начал всем рассказывать, что загадочная Елизавета - дочь турецкого султана. Ему, мол, один монах рассказал, человек солидный, врать не будет…

Кардинал и его секретарь-аббат, временами подкидывали Елизавете небольшие деньги на жизнь, а сами тем временем установили за ней надежное наблюдение - и изучали все три «завещания», которые самозванка им дала в копиях.

В конце концов, все тщательно изучив, обдумав и взвесив, пришли к выводу, что имеют дело все же с авантюристкой. И отправили к ней доверенного человека, маркиза Античи. Тот ничего не стал говорить прямо, а, как настоящий дипломат, вежливо стал внушать: мол, девушка, вы такая молодая и красивая, к чему вам эти политические дрязги и опасные для здоровья заговоры? Поезжайте куда-нибудь в провинцию, живите тихо и скромно, коровку заведите, молочко пейте…

Маркиз так настойчиво гнул свою линию, тихонечко и предельно вежливо, что до Елизаветы в конце концов дошло: ничерта ей тут не обломится… Снова все рухнуло! А банкирам и прочим кредиторам она уже должна черт-те сколько… Что делать и куда подаваться?

И тут на пороге у нее возник русский майор Христенек, представился по всем правилам и стал таинственно намекать, что его послал сам граф Орлов, который наконец-то понял, что имеет дело с натуральнейшей принцессой…

Елизавета, не такая уж доверчивая, поначалу не верила в этакое счастье. Но ее к тому времени умело обложили со всех сторон. Английский посол Гамильтон уговаривал вернуться в Рагузу - согласно тайной договоренности с Орловым. Другой англичанин, сэр Джон Дик, английский консул в Ливорно, был по совместительству еще и поверенным в делах Петербурга, кавалером русских орденов, как о нем отзывались сами русские, «негодяй первого сорта». Впрочем, за это и ценили - разведка свои кадры вербует не в институте благородных девиц… Короче говоря, доверенные люди Дика, не открывая, на кого работают, стали Елизавете внушать ту же мысль: в Риме ловить больше нечего, пора уезжать. А поскольку кое-кто из этих лиц был как раз кредитором «принцессы», то их доводы звучали особенно убедительно…

И ведь уговорили! Благо кредиторы Елизавету уже ловили прямо на улице, хватали за рукав и невежливо интересовались, вернут им деньги, или в полицию идти…

И она решилась. Майор заплатил все ее долги - шестнадцать тысяч золотых (любила девушка пожить красиво!) И ксендз, и бывший иезуит куда-то исчезли (первого из них к тому времени всерьез подозревали в сотрудничестве с русской разведкой). Елизавета отправилась из Рима в Пизу в сопровождении влюбленного Доманского, бравого усача Черноцкого и нескольких слуг.

В Пизе ее жизнь какое-то время напоминала волшебную сказку - Орлов снял богато обставленный дом, оплачивал все текущие расходы, каждый день приезжал с визитом, возил «царевну» по городу, показывая разные достопримечательности вроде знаменитой тамошней башни. Сопровождавшие его флотские офицеры обращались с Елизаветой совсем почтением, разве что на колени не падали.

Все, что меж ними происходило, истории неизвестно, хотя иные утверждают, что в одной постели они все же оказались. Зато точно известно, что Орлов объяснялся в страстной любви, клялся в верности и предлагал сочетаться законным браком.

Ясно, что Алехан ее в конце концов уболтал… В один прекрасных день пригласил «покататься на корабле» - и к адмиральскому кораблю «Исидор» шлюпка подвезла всю честную компанию: и Елизавету, и обоих шляхтичей, и прислугу. Все было обставлено пышно: играла музыка, матросики орали Елизавете «Ура» в тысячи глоток, гремели пушки, маневрировали фрегаты…

А ближе к вечеру адмирал Орлов незаметно куда-то исчез, и появившийся ему на смену гвардии капитан Литвинов, окруженный вооруженными матросами, объявил самым простецким образом: все арестованы, стоять и не рыпаться!

В дни моей юности это называлось: «Картина Репина „Приплыли“». И ведь действительно приплыли, отбегалась…

В особняке уже вовсю шуровали люди Орлова, захватили весь богатый архив и прихватили остатки «свиты», остававшейся на берегу. Корабли развернули паруса и поплыли с добычей в Россию. Какое-то время, ради игры, самозванку уверяли, что Орлова тоже арестовали, поддерживая эту версию, сам Орлов ей отправил письмо, якобы из-под ареста…

Раскаяния за свой поступок Алехан не испытывал ни малейшего - его подробнейший отчет императрице написан веселым, легким, остроумным слогом, и, как всегда водилось в таких делах, Балафре свои заслуги ставил крайне высоко, долго расписывал, какое это было опасное предприятие, как его могли в два счета пристукнуть бешеные конфедераты…

А собственно, господа мои, с какого перепугу он должен был испытывать раскаяние?! Я согласен, что в истории с убийством Петра III Алехан выглядел крайне неприглядно, но тут совсем другой случай. По сути, обычная контрразведывательная операция, потребовавшая притворства и лжи. На том разведка и стоит испокон веков, и стоять будет. В конце концов, Орлов не благонравную наивную девицу похитил из родительского дома, чтобы продать в гарем, а поставил ловушку на откровенную авантюристку, чья деятельность самым недвусмысленным образом шла во вред России. Какие тут раскаяния могут быть?!

В Петербурге «царевну» определили в Петропавловскую крепость, следствие поручили князю Голицыну. Елизавета начала и ему вкручивать свои сказочки, уже чуточку измененные: она, мол, до девяти лет жила и воспитывалась в Германии, а потом трое загадочных мужчин повезли было в Петербург, но вместе Петербурга завезли на персидскую границу, где старая нянька ей проговорилась, что все делается по велению Петра III. Оттуда какой-то добросердечный крестьянин-татарин увез обоих аж в Багдад, а там девочку усыновил персидский богач Али…

И так далее, и тому подобное. Голицын, страдальчески морщась, в два счета разбивал эту брехню. Елизавета похватилась, что знает персидский и арабский - тогда князь ее попросил написать что-нибудь на листочке. И пошел с листочком в Академию наук, где ему специалисты по данным языкам моментально объяснили, что это всего-навсего бессмысленные каракули…

Тогда Голицын начал расспрашивать уже про более близкие к текущему дню дела, начиная с Парижа. Елизавета отпиралась вяло и неискусно: мол, никаких писем не писала, никаких манифестов к флоту не составляла… А это что? - хладнокровно спрашивал Голицын, предъявляя подлинник манифеста. Это? Ну, это так просто, шуточки такие… Почему выдавала себя за дочь Елизаветы? А мне люди так сказали, я и поверила. Какие люди? Не помню, дело было давно…

Примерно так она изворачивалась - а потом просила императрицу о личной встрече, уверяя, будто все вышло из-за того, что ее оклеветали враги. Но она надеется, что императрица во всем разберется, врагов накажет, а ее освободит…

Шляхтичи тоже ушли в глухую несознанку. Один твердил, что знать ничего не знает, ни в каких интригах не замешан, и за самозванкой таскался исключительно из любви к путешествиям. Второй клялся, что дела меж ним и «принцессой» были исключительно постельные, и никакой политикой он не занимался.

Поскольку в России времена стояли новые, никого из троицы не пытали. Екатерина вообще-то говорила, что намеревается законопатить «принцессу» в крепость навечно, но та через несколько месяцев умерла от застарелой чахотки, которой питерский климат и Петропавловская крепость определенно способствовали.

Потом недоброжелатели Екатерины, как водится, твердили, что бедную «княжну» удушили по приказу императрицы, но в это совершенно не верится: из материалов следственного дела видно, что Екатерина чертовски хотела узнать, кто же это все-таки, откуда родом, какой нации и веры?

Ответов на эти вопросы мы никогда уже не получи. Косвенные данные не помогают. Русского «принцесса» не знала - и польского тоже. Говорила только по-французски и по-немецки. К религии - православной, католической, протестантской - относилась совершенно равнодушно. Умирая, она, правда, попросила для исповеди православного священника, но даже в последние минуты врала, как нанятая: что якобы имела в личном владении то самое графство Оберштейн в Германии, что три завещания и манифест к флоту ей кто-то злокозненный «подбросил», а она по простоте душевной эти бумажки переписывала и рассылала, не ведая, что творит…

И умерла. Ее похоронили внутри крепости, в Алексеевском равелине. Осталась совершеннейшая неизвестность - ее жизнь ранее появления в Париже попросту не прослеживалась, хоть ты тресни. Английский посол Гуннинг сообщал Екатерине, что самозванка, по его данным - дочь ресторатора из чешской Праги. Но никаких убедительных доказательств не представил. Сэр Джон Дик уверял, что она - дочь булочника из Нюрнберга. Но и тут - ни малейших доказательств.

Так что происхождение «принцессы» навсегда останется тайной.

А все легенды о ней, которые до сих пор временами появляются без ссылок на источники, происходят из книги француза Кастера, русофоба и писаки крайне недобросовестного. Именно он и сочинил, что самозванка утонула при наводнении, что Орлов с ней якобы обвенчался с помощью маскарадного попа (причем настолько плохо знал реальную историю, что уверял, будто эта комедия состоялась… в Риме(. Наконец, Кастера недрогнувшей рукой написал, будто детей у Елизаветы с Разумовским было аж трое, что «принцесса» получила фамилию «княжна Тараканова» от слободы Таракановки, где родился Разумовский…

Француз и представления не имел, что Разумовский родился в Лемешах Черниговской губернии - а «Таракановки» нет ни в означенной губернии, ни вообще на Украине, потому что в украинском языке никогда не было слова «таракан». Таракан по-украински - «каралюх»…

Именно от Кастера, чья книга - пасквиль на Екатерину II - вышла в Париже в 1793 г., и пошли сказки насчет «Таракановой», гибели в волнах наводнения, а также побасенка насчет мнимого венчания…

Впрочем, его современники были не лучше. Француз Гельбих пытался доказать, что вся эта история - чистая правда, но «принцесса» дочь не Разумовского, а Шувалова. Некто Горани, чья книга вышла в Париже в тот же год, что и «труд» Кастера, всерьез уверял, что «княжна» и не тонула, и от чахотки не умирала - просто-напросто в камеру пришли русские палачи-варвары (в красных рубахах! Бородатые!) и захлестали ее кнутами насмерть…

Да, напоследок. Что интересно, после смерти «княжны» обоих шляхтичей по личному приказу Екатерины освободили, дали по сто рублей на дорогу и велели убираться из России к чертовой матери, предупредив, чтобы помалкивали, иначе под землей найдут и языки отрежут. А если вздумают вернуться в Россию, попадут на виселицу. Этой шушеры Екатерина явно нисколечко не опасалась.

Обрадованные шляхтичи, отделавшиеся лишь несколькими месяцами отсидки, взяли деньги и моментально испарились из Петербурга. Следом отправили слуг, выдав им уже по пятьдесят рублей, кроме горничной - эта оказалась дворянкой, а потому получила целых сто пятьдесят.

На том и кончилась реальная история оставшейся неизвестной самозванки. Вот только время от времени всплывают побасенки, сочиненные еще Кастера…

А после казни Пугачева и смерти «Елизаветы» у Екатерины объявились еще два нешуточных врага. Причем оба они не поднимали мятежей, не выдвигали претензий на трон, не объявляли себя «чудесно спасшимися императорами» или «незаконными детьми Елизаветы». Они вообще ничего не делали - только виртуозили пером над бумагой. Но тем не менее одного из них, Радищева, Екатерина всерьез именовала «бунтовщиком хуже Пугачева». В советские времена обоих полагалось безудержно восхвалять, как людей невероятно прогрессивных.

Посмотрим, как с ними обстояло…

Радищева, как многие должны помнить, Екатерина отправила на десять лет в ссылку - за книгу «Путешествие из Петербурга в Москву», согласно советским энциклопедиям, «рисующую картину крепостного угнетения».

Это правда, но не вся. Вообще-то бытовала и другая точка зрения: что Радищев сгустил краски и отдельные случаи изобразил как нечто типичное, повседневную практику. Но дело даже не в этом…

Вот Радищев подробно живописует случившееся в одном из сел трагическое происшествие: трое лоботрясов, помещичьих сынков, затащили в амбар молодую крестьянку-крепостную, которая в этот день выходила замуж, и изнасиловали. Прибежал жених и колом проломил голову одному из насильников. Помещик, их отец, велел жениха сечь. Сбежавшиеся крестьяне - практически вся деревня - убили и отца-помещика, и трех сыновей.

История, что и говорить, омерзительнейшая. Однако Радищев на ее основе разворачивает целую философию, согласно которой «всякий гражданин» вправе прибегнуть к немедленному самосуду, согласно «законам природы». «Если закон или не в силах его заступить, или того не хочет, или власть его не может мгновенное в предстоящей беде дать вспомоществование, тогда пользуется гражданин природным правом защищения, сохранности, благосостояния». Всякий, «имея достаточно сил», вправе тут же «отмстить обиду, ему содеянную».

Вот за этакие философские идеи Радищева в первую голову и притянули к ответу! А вовсе не за «протест против крепостничества».

Идея, в самом деле, страшненькая. Прежде всего оттого, что декларирует: право на самосуд выше закона. Никто не спорит, трое молодых барчуков - твари последние. Но дает ли это право «возмущенному народу» тут же убивать и их отца, который, со всех точек зрения, не совершил ничего, караемого бы смертной казнью? Крепко сомневаюсь…

История человечества дает массу примеров кровавого бардака, который моментально воцарялся, едва - из самых лучших побуждений! - начинали вместо закона руководствоваться «природным правом защищения». То бишь - примитивным линчеванием на манер Дикого Запада. Подчеркнем особо: линчевание процветало как раз оттого, что на тех территориях не имелось ни законов, ни власти. Как только появлялась власть, юстиция, официальные учреждении, те самые несгибаемые шерифы начинали самую ожесточенную борьбу с линчевателями, невзирая на мотивы таковых.

Человеческое общество должно жить по закону, а не по правила, которые каждый устанавливает для себя сам. Наверняка именно из этих побуждений императрица и назвала Радищева бунтовщиком опаснее Пугачева. В самом деле, даже у Пугачева его Военная коллегия четко отделяла «самоуправство» от «законной кары» - и с первым боролась всерьез…

Пропагандируемый Радищевым тезис о праве на самосуд плох в первую очередь тем, что автоматически порождает массовые злоупотребления. В самом деле, где границы «природного права защищения», если «всякий гражданин» вправе устанавливать их себе сам? Как быть с ложными обвинениями, корыстными мотивами, которыми какой-нибудь подонок непременно будет маскировать свои действия, не имеющие ничего общего с восстановлением справедливости? Закон для того и необходим, чтобы соблюдать порядок и по мере возможности изживать злоупотребления. Самый скверный кодекс законов лучше самой благородной анархии - а именно анархию и пропагандировал Радищев.

Эти нюансы четко понимали уже в раннее средневековье. Первый русский писаный уголовный кодекс, «Русская Правда», составленный еще в одиннадцатом веке, например, дает право хозяину дому убить захваченного в доме грабителя - именно в доме. Если грабитель, вор выбежал на улицу, его следует ловить, задерживать - но категорически запрещено убивать.

Схожие положения встречались и в уголовном праве некоторых итальянских земель в том же средневековье. Обманутый муж имеет право порой убить любовника, застав его со своей женой на месте преступления, в доме (а то и жену отправить на небеса) - но на улице уже убивать нельзя.

Мотивы лежат на поверхности: предупреждение возможных злоупотреблений. Встретил на улице своего врага, проткнул его мечом - а потом тверди с честными глазами, что все дело в ревности и супружеской неверности… Мало ли найдется таких догадливых? Чтобы застраховаться от этаких выдумщиков, под прикрытием закона сводящих счеты, тысячу лет назад четко прописывали юридические формулировки…

Которые, например, содержатся в сегодняшних американских законах, дающих человеку право на самооборону. Если на тебя напали, ты вправе стрелять из законно имеющегося пистолет - без всяких предупредительных, на поражение с первого выстрела. Но тут же подключаются нюансы: если нападавший находился от тебя на расстоянии большем, чем предписывает закон, или уже убегал, а ты пальнул ему в спину - сам сядешь на жесткую скамеечку… И ответишь по всей строгости.

Для восемнадцатого века - как и для нашего, кстати, подобные завиральные идеи, пропагандировавшие отказ от законов и замену его совершеннейшей анархией, были категорически неприемлемы. Вот за них-то Радищева и послали по этапу…

Впрочем, насчет этапа сказано для красного словца. Если кто-то вообразит, будто ссыльный Радищев прозябал где-то у Полярного круга, в одинокой, затерянной среди бескрайних снегов избушке, к которой запросто приходили волки-медведи - глубоко ошибается.

Сохранились подробные воспоминания сына Радищева о том, как все происходило на самом деле.

«В Тобольске Радищев пользовался величайшей свободой, как и все ссыльные. Он был всегда приглашен на обеды, праздники, бывал в театрах».

Это Радищев так пока что едет в ссылку. Первая остановка - как раз Тобольск.

В Тобольске Радищева «всех лучше принимал его губернатор Александр Васильевич Алябьев». Уточним, что у гостеприимного губернатора Радищев задержался аж на семь месяцев.

Следующая остановка - Томск. Тамошний комендант, француз на русской службе де Вильнев, столь же радушно принимал ссыльного почти две недели.

В Иркутске Радищев провел два месяца, опять-таки пользуясь широким гостеприимством тамошнего общества. И вот пришла пора все же ехать к месту ссылки, в Илимск…

Для Радищева иркутский губернатор Пиль приготовил не тесную избушку, а бывший воеводский дом: «В нем было пять комнат, при том кухня, амбар, хлев, сараи, людские избы, погреба, обширный двор и огород на берегу Илима».

Но этот дом показался губернатору все же недостаточно удобным для ссыльного. Губернатор самолично прислал в Илимск плотников и столяров, и те быстро сварганили Радищеву новое «узилище»: «В новом доме было восемь комнат: во-первых, большая спальня с нишами, чайная, большой кабинет, где была библиотека, кладовая, небольшие гостиные и столовая. И две комнаты, где жили два женатых лакея… Дом был тепел, печки огромные».

Библиотеку Радищев вез с собой - как и двух лакеев с их женами. А чуть позже к нему приехала сестра его покойной жены с двумя его младшими детьми - и ссыльный очень быстро вступил с ней в законный брак. А из Петербурга ссыльному все эти десять лет беспрепятственно шли письма, книги, журналы, научные приборы. Поскольку друг Радищева, занимавший довольно крупны пост, граф Воронцов, все эти годы приятелю покровительствовал и особо преписывал всем губернаторам тех мест, чтобы относились к господину Радищеву со всем возможным почтением.

Такой вот «узник царского режима». Десять лет проживший в комфорте и уюте. Екатерина за эти годы не могла не дознаться, в каких условиях «прозябает» бедняга - но никогда его ни в чем не ограничивала.

Перейдем теперь к Н. И. Новикову. Советский энциклопедический словарь шестидесятых годов характеризует его следующим образом: «Выступал против дворянства, обличал крепостное право, произвол помещиков. Издавал журналы, книги по всем отраслям знания, организовывал типографии. В 1792-1796 гг. находился в заключении в Шлиссельбургской крепости за вольнодумство. Деятельность Новикова сыграла большую роль в развитии русской прогрессивной мысли».

Ну что же, давайте посмотрим в деталях, как развивал Новиков со товарищи прогрессивную мысль, как обличал крепостное право…

Начнем с того, что Новиков был активнейшим членом московского масонского движения. В разговоре о масонах приходится соблюдать всю возможную взвешенность и осторожность, поскольку вокруг них наворочено немало глупейшей ерунды…

Объясняя популярно и упрощенно, масоны были самой доподлинной реальностью - хотя, разумеется, не стоит верить в страшные сказки о некоем «всемирном заговоре», согласно которому масоны стремились извести повсюду королей и разрушить религии. Всемирный заговор - штука сомнительная, тем более в восемнадцатом веке…

Разгадка в том, что не было никакого такого единого «масонства». Под этой вывеской действовали самые разнообразные кружки и общества: от патентованных революционеров иллюминатов до безобидных сборищ в трактирах, куда под масонской вывеской попросту смывались от жен добропорядочные бюргеры, чтобы попить пивка и потискать служанок. Разнобой был фантастический: тут и записные мистики, и попросту своеобразные «профсоюзные собрания» элиты, и кружки идеалистов, всерьез думавших о всеобщем просвещении и смягчении нравов. Одним словом, всякой твари по паре. Поразительная пестрота целей, видов деятельности и устремлений.

Например, организованная по «английскому обряду» масонская ложа «Астрея» И. П. Елагина во все время своего существования занималась исключительно тем, что день и ночь напролет пыталась «разгадать символику масонских ковров» и тайный «второй слой» старинных масонских легенд. Спорили до хрипоты, гипотезы выдвигали, ломали голову, что означает завиток в углу - а потом снова спорили. Одним словом, были чем-то вроде тех безобидных одержимых, что долгими годами ищут заложенные в размерах египетских пирамид «тайные знания» - один усматривает в длине, ежели ее помножить на ширину, расстояние от Земли до неба, а другой из тех же чисел выводит формулу вечного двигателя… В общем, народ был совершенно безобидный.

Масоны-мартинисты, к которым принадлежал Новиков, были посерьезнее - и, прямо скажем, поопаснее…

Жизненную цель они видели в «собственной внутренней духовной работе», «познания Бога через познание натуры и себе самого по стопам христианского вероучения».

Как это сплошь и рядом случается, теория самым решительным образом расходилась с практикой.

Начнем с того, что мартинисты принадлежали к розенкрейцерам, печально известным как раз самой густопсовой мистикой, сплошь и рядом вступавшей в противоречие с христианским учением любой конфессии - не зря их с завидным постоянством преследовали и католические французские короли, и протестантские немецкие князья, и секретные службы православной Российской империи…

Главной своей целью розенкрейцеры считали познание некоей тайной науки, якобы сохраненной со времен Адама некими «посвященными». Сводилась эта «тайная наука» к поискам философского камня, лекарства от всех болезней, превращения металлов в золото и мистическому толкованию Библии (мол, ежели зачеркнуть все буквы «е», прочитать каждую третью строчку каждой пятой главы - познаешь высшую истину. Примерно так. Не зря всякий уважающий себя аферист вроде Калиостро и Сен-Жермена активнейшим образом с розенкрейцерами путался и вовсю применял их теоретические наработки для приумножения содержимого своего кошелька.

На словах члены этой ложи объявляли самые что ни на есть братские, чистые и светлые отношения меж членами. На деле обстояло несколько иначе. «После возвращения И. Е. Шварца из-за границы изменился двух московского масонства… До тех пор толковали только о распространении религиозного чувства. Те немногие, которые оставались еще не совращенными, были удалены, и их презирали. Самые нелепые сказки стали распространяться… Шварц властвовал грубо над целою массою высокоуважаемых братьев».

Шварц - это ученый немец из Трансильвании, давненько живший в Москве из основавший там не одну масонскую ложу. А процитированные строки - воспоминания анонимного автора, тогда же, в XVIII столетии, описавшего то, чему был свидетелем во время пребывания в масонах.

Ну, а для высоких целей требовались и деньги. Их собирали где только возможно. Пудрили мозги тогдашним лохам. Вроде богача П. Татищева, о котором впоследствии сам Шварц выражался следующим образом: «Вот так-то следует ловить лисиц! Дурак Татищев от расточаемой ему похвалы сделался совершенно ручным и дарит 18 тысяч рублей, которые нам надобны через три дня для одной расплаты».

О царившей в розенкрейцерских ложах обстановке. «Сумрачной и далеко не братской была и внутренняя обстановка в ложах, где процветали мелочный контроль, слежка и доносительство. Каждые три месяца - подробнейший отчет о всех делах и внутренних переживаниях. Проверялась и личная корреспонденция братьев».

Стоило Н. М. Карамзину саму чуточку высмеять масонскую мистику, как его стали откровенно травить. Ну, а идеалом в ложе было так называемое «внутреннее христианство» - некий «внутренний духовный поиск», противопоставлявшийся официальной церкви, которую именовали «пережитком».

Тема отдельного разговора - как Новиков и его приятели доили богатого и простодушного Г. М. Походяшина. Он был младшим сыном уральского горнозаводчика, вышел в отставку в чине премьер-майора, женился и поселился в Москве. Где имел несчастье познакомиться с Новиковым и «братьями», которые очень быстро задурили ему голову рассуждениями о прогрессе, совершенствовании, помощи ближнему и всеобщем братстве.

Кое-какие благотворительные акции масоны и в самом деле проводили, например, раздачу хлеба крестьянам во время неурожая. Хлеб покупали на деньги Походящина - но израсходовали всего пятьдесят тысяч рублей, в то время как за пять лет (1786-1791) Походящий им передал полмиллиона. Сумма по тем временам астрономическая. Чтобы ее раздобыть, отставной майор по настоянию «братьев» задешево продал доставшиеся от отца в наследство заводы.

Разница, ясное дело, пошла в карман «братьям». Именно на походяшинские деньги Новиков прикупил себе за 18 тысяч рублей именьице со 110 крестьянами (что совершенно не согласуется со светлым образом «борца против крепостничества»). А потом Походяшина уговорили приобрести у «братьев» типографию и книжный склад, где пылилось на сотни тысяч рублей нераспроданных книг - сплошь мистическая тарабарщина, которую тогдашний читатель (будучи более здрав умом, чем нынешний) ни за что не покупал…

Позже, уже на допросах, приказчик Новикова показал: «Походяшин побужден употреблять на все свое имение, яко он находится в числе их братства и теперь живет в Москве. Его члены сей шайки не выпускают почти из виду и обирают сколько возможность позволяет».

В следственном деле значились и другие потерпевшие - двое князей Трубецких, А. С. Щепотьев, С. И. Плещеев: «Сделавшись жертвами своего легковерия, они потеряли большое состояние и горько раскаивались впоследствии в сделанных глупостях».

Узнаете? Под прикрытием пышных слов о всеобщем благе и просвещении процветает тирания и наушничество, мороча голову богатым простакам «тайными науками», их завлекают в «ложу» и выворачивают карманы по полной программе.

Да это же попросту тоталитарная секта вроде «Аум Синрике» «Белого братства» или кришнаитов! Совершенно те же приемчики, ухватки, методика облапошивания под мистические причитания… Как видим, кое-какие «общества духовного просветления» берут начало еще в восемнадцатом веке - и методы работы с тех времен практически не изменились. На дурака не нужен нож, ему не много подпоешь - и делай с ним, что хошь…

Но власти взялись за «мартинистов» отнюдь не оттого, что они обирали доверчивых простаков. Тогда, как и теперь, привлечь за подобное к ответственности было крайне сложно: не было заявлений от потерпевших, потерпевшие, наоборот, клялись и божились, что добровольно отдали все нажито хорошим людям.

Масоны решили, не размениваясь по мелочам, стать самой настоящей оппозицией и влиять на большую политику…

Историк девятнадцатого столетия: «Когда в руках „больших господ“ остаются лишь „малые дела“, они заполняют досужее время разговорами о том, что не ими делается, как при них бывало и как они поступили бы, если бы их призвали к власти. Таких господ в екатерининской Москве было множество. Их объединяло все: общественное положение, родство, свойство, жизнь не у дел, на покое, в опале. В конце 70-х годов, после Пугачевского восстания, в Москве пошли толки о тайных масонских собраниях, с участие знатных вельмож, недовольных правлением Екатерины П. В следующем десятилетии масоны выступили публично, суд, школу и печать, благотворительность. Правительство и общество насторожилось».

Как видим, под словом «масоны» на сей раз скрывалась всего-навсего великосветская оппозиции, стремившаяся «приобрести значение». Екатерина сообщала в письме к министру иностранных дел графу Безбородко, что собирается выпустить специальный манифест с предостережением народа «от прельщения, выдуманного вне наших пределов под названием разного рода масонских лож и с ними соединенных мартинистских иллюминатов и других мистических ересей, точно клонящихся к разрушению христианского православия и всякого благоустроенного правления, а на место оного возводящих неустройство под видом несбыточного и в естестве не существующего мнимого равенства».

Поначалу Екатерина полагала решить дело чисто литературной полемикой. Она написала сочинение «Тайна противонеле-пого общества», остроумную пародию на масонские ритуалы. Потом сочинила три комедии, тогда же поставленные в театре: «Обманщик», «Обольщенный» и «Шаман сибирский», где опять-таки высмеивала масонов, а заодно и Калиостро. «Добродетель их она считала и лицемерием, самих масонов - или обманутыми простаками, или ловкими мошенниками».

Эффекта от этого не было ни малейшего (как нет его и теперь, потому что «обманутые простаки» все равно будут слепо верить своим «гуру». А «ловким мошенникам» на любые комедии начихать). Екатерина писала: «Перечитав и в печати, и в рукописях все скучные нелепости, которыми занимаются масоны, я с отвращением убедилась, что, как ни смейся над людьми, они не становятся от того ни образованнее, ни благоразумнее».

Становилось ясно, что пора и власть употребить…

К тому времени немец Шварц уже помер (так и не найдя эликсира вечной жизни), и московскими масонами стал руководить Новиков. Тут в «соответствующие органы» стала поступать вовсе уж нехорошая информация, которую никакая власть не оставит без внимания…

Новиков и его «братья» пытались найти дорожку к великому князю Павлу, чтобы завлечь его в ложу. И дело тут было уже не в Новикове, в общем, простом бумагомарателе. Группа отставных аристократов вроде старого ненавистника Екатерины Никиты Панина просто-напросто использовала масонов в качестве инструмента - чтобы подчинить наследника именно себе. Панин чувствовал себя настолько вольготно, что еще в 1784 г. когда до смерти Екатерины оставалось двенадцать лет, стал готовить манифест о восшествии на престол Павла и отослал ему проект, начав письмо так: «Державнейший император Павел Петрович, Самодержец Всероссийский, Государь Всемилостивейший!»

При живой и здоровой Екатерине такое обращение к наследнику выглядело как-то… не вполне вежливо. И не прибавило Екатерине добрых чувств в отношении «масонской шайки».

А тут еще заграничные агенты присылали неприятные отчеты. Московские розенкрейцеры, мистики мохнорылые (как выражался один из литературных героев) существовали не сами по себе, а подчинялись главной розенкрейцеровской ложе в Пруссии, в Берлине. И наследники Фридриха стали прикидывать, не удастся ли им с помощью «московских братьев» оторвать Лифляндию от России и присоединить ее к Пруссии.

Это уже называется не масонством, а использованием агентов влияния… Московские масоны побывали в Берлине, встретились там с главой ордена, поговорили и о Лифляндии, и о том, что следует как можно скорее привлечь к себе Павла Петровича - Екатерина, хотя и сама была немкой, немцев недолюбливала, а вот Павел относился к ним гораздо спокойнее.

Вот тут-то, получив сведения о берлинских посиделках, и начали масонов брать, начиная с Новикова. Обвинения ему предъявили по всем правилам, и вовсе не за «порицание крепостничества» и «вольнодумство». Речь шла о вещах гораздо более конкретных: насаждение непозволительных с православной точки зрения ритуалов и обрядов; подчиненность московских лож Берлинскому центру «мимо законной и Богом учрежденной власти», тайная переписка предосудительного характера с прусскими министрами; попытка привлечь к своей деятельности наследника (которого в документах обтекаемо именовали «известной особой»); издание «противных закону православному книг». А главное, к тому времени все же накопали кое-какие улики по облапошиванию доверчивых богатеев. Так и написано: «Уловляя пронырством свои и ложною как бы набожностию слабодушных людей, корыстовались граблением их имений, в чем он (Новиков - А. Б.) неоспоримыми доказательствами обличен быть может».

Радищев, к слову, тоже немало в свое время хороводился с новиковской компанией. Как видим, на глазах рассыпается сказочка о бедном, невинном идеалисте, пострадавшем за просвещение, вольнодумство и «обличение крепостного права». Перед нами - классический руководитель тоталитарной секты, аферист и политический интриган, вступивший к тому же в подозрительные связи с иностранной державой. Ни в одной стране таких типов пряниками не кормят. Для сравнения: попробуйте представить, как американский судья в наши дни поступил бы с членами мексиканской секты, собравшимися завлечь в свои ряды дочь президента Буша, чтобы таким путем добиться возвращения Мексике Техаса… Заперли бы в камеру и ключ выбросили.

Что за публику Новиков к себе принимал, прекрасно иллюстрирует пример с «братом розенкрейцером» студентом Невзоровым. Когда его посадили, он стал на полном серьезе утверждать, что в Петропавловской крепости «все иезуиты», которые его из-за стены «душат магнетизацией». Перед нами - первый достоверно зафиксированный родоначальник того многочисленного и горластого племени, которое впоследствии «агенты КГБ облучали из соседской квартиры секретным излучением». Ну, что вы хотите - классический выкормыш тоталитарной секты со съехавшей крышей. В восемнадцатом столетии это было еще в новинку. Мистика мохнорылого, не допрашивая более, гуманно перевезли в соответствующую больничку…

И это все о них. Лучше бы и дальше варили философский камень из старых подков, придурки. Сидеть бы не пришлось…





 



Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Вверх